Житков Борис Степанович
Дяденька

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 5.42*31  Ваша оценка:


Борис Степанович Житков

Дяденька

  
   Источник текста: Б. Житков. "Джарылгач". Рассказы и повести. Издательство "Детская литература", Ленинград, 1980
   OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 9 июня 2002 года
  
   Дело было давно -- лет тридцать назад.
   Подрос я, и пришло время меня на работу посылать.
   Если в пекарню меня отдать, так мамка боялась, что там простуда: жара да сквозняки. В кузницу -- четырнадцати лет -- еще молодой говорят. А в типографию и слышать не хотела: все наборщики, говорит, пьяницы. И каждый день одни эти разговоры: куда да куда. Хоть обедать не садись. Как будто я в чем виноват!
   Вот раз пришел жилец наш Онисим Андреевич и говорит, что довольно канитель эту тянуть. С самой весны, говорит, языком бьете, а толку никакого. А я его вот раз-два -- и на место поставлю. "Хочешь, -- говорит, -- пароходы строить?"
   Еще бы, кто не хочет! Пароходы-то!
   Мамка опять: в воду там свалится, утонет, и еще что-то будет. А Онисим Андреевич был немного выпивши и заругался. Говорит, чтоб завтра утром к заводу приходил, у него там знакомый есть.
   Всю ночь думал: вот пароходы строим; мачты сейчас ставить, трубу. Главное, думал, трубу -- в ней вся сила. Вот чудак был!
   Утром, чуть свет, -- к заводу.
   Там ходили в контору, туда-сюда; теперь-то я все знаю, а тогда страшно показалось. Двор большой, прямо поле целое, по нему все рельсы, рельсы, и ходят вагончики, а на них краны подъемные. Много их бегает. Подымет цепочкой груз и тащит. Я все на них смотрел и о рельсы спотыкался.
   А дальше, у самой реки, чего-то нагорожено, высоко-высоко, все железным переплетом, как будто дом какой решетчатый. Это самый эллинг-то и есть, где пароходы строятся.
   И оттуда такая трескотня, как будто все время пальба идет из пулеметов, и только слышно: дзяв! дзяв! -- бахает чем-то по железу.
   Пошли туда, а там леса поставлены, вот как дом в пять этажей строят. Леса эти около судна нагорожены. А судно из ржавых листов, толщенных, и листы эти к железным ребрам рабочие крепят. А по лесам на досках все мастеровые, на полках, как мухи. Мне сразу показалось, что все с пистолетами, только пистолеты на толстых веревках. Теперь-то я знаю, что это воздушный молоток, и не на веревке, а это трубка к нему идет, и по ней сжатый воздух гонят от насоса. А в стволе воздухом работает самый молоток: мечется взад и вперед, и если к чему ствол приставить, так бьет шибко, дробно. А тогда мне показалось, что пистолеты.
   По лесам сходни, переходы, напихано с яруса на ярус, а мы все выше, выше лезем; кругом так гудит, в уши бьет, прямо как тебе по голове кто барабанит. Перелезли на самое судно, на железную палубу. И все железо, железо кругом. И такой грохот, что я думал -- не может быть, чтобы это целый день, это, должно, только сейчас так расшумелись. Нельзя этого стука выдержать. Потом оказалось, что все время так.
   Подводят меня к железному столику, вроде тумбочки. Вижу, наверху уголь горит, а между ножками гармоникой мехи, и ручка сбоку. Мне этот, что привел меня, показывает на ручку -- дергай, значит. Я хотел спросить, что потом делать, и голоса своего не слышу: кричу -- и как немой.
   Такой грохот, аж стонет железо.
   Смотрю, тут двое мальчиков стоят и чего-то греют. Закопченные такие, черные. Толкают меня, чтоб я за ручку дергал. Я начал дергать, мехи заработали, уголь горит; они там что-то работают, а кругом такой гром, похоже, что не строят, а ломают со всей силы, и что вот-вот все завалится, и я сам не знаю, на чем стою и куда в случае чего бежать.
   А сам качаю, качаю.
   Вдруг один мальчишка меня щипцами в плечо. Я еще сильнее ручку дергать, а он опять щипцами -- это надо было, чтоб я полегче, а то уголь вон с горна улетает, -- этот столик горном называется. Потом мальчишки вытащили щипцами из огня заклепки -- аж белые -- и потащили куда-то. А я все стараюсь.
   Какой-то дядя проходил -- как толкнет меня в затылок: что-то показывает. Ничего не понять -- грохот: звенит, бахает кругом. Я сильней качать. Он сорвал с меня картуз. Я за картузом и пустил ручку. Он тогда показывает, чтоб потихоньку. Тут мальчишки снова толкают, тычут чем зря, а я ничего не понимаю. Даже слезы. Ну, это я больше от дыма -- очень едкий. Прямо хоть брось. Так я до обеда мучился.
   Вдруг все сразу замолкло, и тихо-тихо стало. Я даже испугался, не будет ли чего сейчас. А мальчишки мне кричат: "Через тебя пять заклепок перепалили!"
   Я тут первый раз услыхал, что у них голос есть. Все пошли вниз, и я за народом.
   Мальчишки ко мне, кричат грубым голосом: "Ты заклепки не перепаливай, дяденьке скажем, клепальщику, он тебя научит. У нас раз -- и готово". И показывают мне дяденьку. Здоровый, страшный такой мне показался, в бороде.
   В столовой все клепальщики отдельно сидят и через стол орут, как с того берега. От этой работы они все на ухо туги, и гам такой стоит, как будто драка идет. А это просто обедают. И, раньше чем соседу сказать, в плечо его -- раз! Смотрю, мой сидит, все лицо в гари, и ржа в бороде от железа. Глядит волком. Вынул бутылку, хотел пробку выбить, потом сразу трах горлышком об угол, отбил, выпил половину и соседу ткнул: пей!
   А я поневоле около мальчишек держусь, один не найду дорогу на работу. Они говорят: "Идем, до гудка надо, чтоб горно развести". Дорогой они кричат: "У нас, знаешь, не в слесарной. У нас разговору нет. Один, -- говорят, -- тоже коники строил. Работали в самом дне, в клетке. Так клепальщик раз его по башке ручником -- и готово. Так его там и бросили. А чего, -- говорят, -- на дурака смотреть!"
   И все мальчишки курят и через каждое слово ругаются.
   Когда я с работы домой пришел, мамка мне говорит, а я ничего не слышу, как будто от соседей: еле-еле.
   Потом, как стал я дальше в завод ходить, сам стал заклепки греть. Это гвоздь такой, только толстый, и тупой, как обрубленный, и шляпка толстая.
   Нагрею заклепку, несу в щипцах дяденьке, кину -- она по железной палубе покатится, он ее подхватит щипцами и в дырку, что сквозь листы. Шляпку припрет колом железным, здоровым, а с другой стороны клепальщик сейчас ее, пока горячая, воздушным молотком, этим пистолетом, -- трах, трах, тах, тах! -- и сплющит; головку с той стороны сделает, и готово. Давай другую, и пошел. Так листы скрепляют.
   Я и курить и ругаться выучился и тоже стал все срыву: трах, бах и долой. Дома мамка раз плакала. Я пришел с работы, она мне скорей умыться, а вода здорово горячая была; я -- хлоп! -- таз перевернул. Сел за стол, как был: даешь борща!.. Дала. Ничего. И не гудела. А если что говорить станет, сейчас шапку -- и за ворота, а то завалюсь спать.
   Раз стал форточку отпирать -- нейдет, разбухла, что ли? Я взял полено -- раз! -- и выставил. Онисим Андреевич заходил, посмотрел. "Клепальщик, -- говорит, -- натуральный". А я и рад.
   Нет, верно, у нас разговор такой: ткнул, пихнул, ударил.
   Не помню, с чего это пошло. Стал на меня вдруг дяденька гудеть. Все ему не так. На работе там разговору никакого не может быть, разве только пинком или тычком, а на дворе он орет: "Я тебе, такой-растакой, морду набью и за ворота! Ковыряешься, -- говорит, -- как жук в навозе. Пойду мастеру скажу, тебя враз с работы долой!" Каждый день у нас так.
   А дальше все хуже; уж и видеть меня не может. Прямо зверем. Жена у него умерла. Я ее, что ли, убил? Чего ты меня-то ешь? И что я больше стараюсь, то хуже. То ему рано заклепку даешь -- гонит, кулаком машет, то опоздал. Заел прямо.
   А работали мы тогда в самом низу, в самом что ни на есть дне. Туда добраться, как под землю: все с палубы на палубу, все железо, все острое, угольники ребром торчат. Лезешь -- темно, как в ящике. Вот с верхней палубы спускаешься по лесенке, а на второй палубе уже темно. И тут же сейчас люк один был такой, что если попадешь, так лететь десять саженей, и прямо на ребра железные. Он только одними рейками и был огорожен. Так, на деревянных стоечках, и рейки-то на живинку гвоздиками пришиты. Как спустишься в темноту, идешь и руку впереди держишь; нащупал рейку около самого этого люка проклятого и сейчас бери влево и иди уж по борту, тут не споткнешься. Так меня и дяденька учил ходить.

 []


   Так вот, работаем мы с ним в самом низу. Он опять меня шпыняет. Даю ему заклепку, он мне ее назад швыряет -- значит, пережжено. Я другую -- он опять. Да что это, думаю, зверем каким? Третью несу. Он поймал заклепку да за мной. А там внизу, что в коробке, дым от горна, как в трубе, все судно гудит, как палят в тебя со всех сторон. Я сам беситься от этого стуку стал. Я ему опять грею, он к горну пришел, надавал мне по шее и сам стал греть. Ух, обозлился я. Нет, верно, заклепки я правильно грел. Вот, думаю, это потому, что я сдачи ему дать не могу, он и разворачивается. И стал думать, что я ему сделаю, когда вырасту. Было б что под рукой, так, кажется, раз...
   А в обед он опять мне кулаком грозит. Орет, глухая тетеря, на весь завод: "Сейчас к мастеру пойду, чтобы тут тобой и не воняло! У меня, -- кричит, -- знаешь: раз, и готово!"
   После обеда мне вперед надо было идти, горно разводить. Я спустился в люк, во вторую палубу, руку впереди держу и иду. Нащупал рейку... и ничего, как будто и не думаю. Взял ее рукой и держу. Вдруг я ее -- раз! -- и готово. Ей-богу, она еле держалась. Оторвал рейку я, одним словом, и в сторону ее, прочь со стоек. Пусть теперь он пойдет, не найдет рейки -- раз! -- и готово. Да я так-то и не думал, а злился только. Стал в темноте, в сторонке, и жду. Вот уж гудок, пошла работа, все судно загудело.

 []


   Вижу, дяденька в просвете люка, что вверху, показался. Потом полез по лесенке, и больше не видно. Темно там, и не слышно ничего -- так грохочет кругом. А я стою и жду, дух зашибло во мне. Сейчас... сейчас... И вдруг захотел крикнуть со всей силы: "Дяденька, дяденька, стой!" Да ведь не слышно, а подскочить не успею все равно, и ноги как примерзли. Я к лесенке наверх и побежал вон с судна. А потом думаю: а вдруг он и прошел, как-нибудь да и прошел? И побежал опять туда, где мы работали. Иду и говорю: "Дай бог, чтобы был, ну, дай, дай бог, чтоб был!" И боюсь идти, а ноги сами так и тащат.
   Наши там, а дяденьки нет. И вот клепальщик показывает рукой: борода -- значит, дяденька-то -- где? Идет, что ли? Я головой помотал и прочь, и бежать, бежать! Думаю, лежит он теперь там, в трюме, разбитый, -- не может быть, чтобы живой. А сам думаю: "Ведь могла же рейка сама упасть, еле ведь держалась. И без меня могла упасть". Бегу, а сам вою. И бегу, где б народу меньше. И кому сказать? Полдвора перебежал и вижу -- по рельсам кран ползет и листы несет, а на кране машинист. Я кричу ему. Не помню уж, что кричал. А он не слушает, смотрит, куда листы положить и чтоб не переехать кого. А я рядом бегу, падаю, и опять бегу, и кричу, и вою.
   Он остановился, опустил листы и потом ко мне: "Чего там?" -- говорит. Я вою -- он ничего понять не может. Слез с крана. Я кричу: "Упал дяденька, -- говорю, -- с палубы в трюм, там лежит!"
   Тогда он в машине что-то сделал. "Сейчас", -- говорит. Тут уж я заревел и хотел бежать. А он кричит: "Стой! Как же найдем без тебя?" Побежал я за ним. Он там к мастеру; все смотрят. Мастер кого-то позвал, чтобы воздух застопорить.
   Сразу все остановилось -- тихо. Вот страшно стало! "Коли стонет или кричит, услышим". Свечку принесли. Я смотрю: как я рейку оторвал, так она там и лежит. "Тут", -- говорю.
   Все собрались кругом. Меня спрашивают: "Ты видел?"
   А я весь трясусь, и зубы трясутся.
   Тут веревку принесли и говорят: "Спуститься надо, сначала посмотреть, есть ли там он".
   А я кричу, как лаю точно: "Я, я, меня спустите!"
   Привязали меня, дали свечку. Я в этот пролет -- как в гроб спускаюсь. Думаю: если он живой, буду его целовать, дяденьку милого моего, лишь бы хоть чуточку живой только. И смотрю все вниз, а что на веревке я, это я и забыл, и что высоко. Свечка мало светит. Я до самого дна дошел, и нет его, нет там дяденьки. Я стал кричать: "Дяденька, а дяденька!" Гудит в железе мой голос. Я на веревке походил туда-сюда -- нет, и не видно, чтоб был.
   Глянул вверх -- чуть светлый круг видно, люк это проклятый. Стали меня подымать. А там уж свет электрический протянули, и полна палуба народу, и все на меня смотрят, а я ничего сказать не могу, как закаменел.
   И вдруг смотрю: стоит среди людей мой дяденька, живой, совсем живой, и все на меня смотрят. Я как брошусь к нему и тут заорал со всего голоса; кричу: "Дяденька, миленький, родненький!" И заревел.

 []


   А он нагнулся, гладит меня и совсем добрый-добрый, гладит меня и орет хрипло: "Чего ты, шут с тобой? Да милый ты мой!" -- и даже на руки поднял.
   А это он тогда минул люк стороной и пошел за инструментом, там и завозился -- оттого его тогда внизу с нашими и не было. Стали работать, хватились, а меня тоже нет. Потом, когда воздух стал, наши подождали-подождали, да и вылезли поглядеть, что случилось, чего это весь завод стоит. А тут я. Ну, вот и все.
  
  
  
  

Оценка: 5.42*31  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru