Жиркевич Александр Владимирович
Розги

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

  

А. В. Жиркевич

Розги

   Писатели чеховской поры: Избранные произведения писателей 80--90-х годов: В 2-х т.-- М., Худож. лит., 1982. Т. 2.
   Вступит. статья, сост. и коммент. С. В. Букчина.
  

I

   ...Полковой адъютант, поручик Сомов, торопливыми шагами ходил по бараку...
   Вечер постепенно гас, уступая место сумеркам. Поле ржи, тянувшееся к лесу за крайними бараками полкового штаба, отливало теперь свинцом. Все носило на себе следы недавнего ливня: по дорожкам усыхали лужи и ручьи; пахло сыростью, сосновой смолою, освеженными листьями серебристого тополя и резедой. На горизонте улеглась туча, в которой время от времени вспыхивали и потухали зарницы. Воробьи вздорили на черешнях вокруг офицерского клуба. В далеких лугах перекликались коростели. А над лагерем стоял тот особенный шум, которым сопровождается возвращение рот с занятий, казалось, что в воздухе гудели рои шмелей и ос, затронутые в гнездах неосторожным путником.
   Сомов видимо волновался. И было от чего! Ему первый раз в жизни приходилось наказывать нижнего чина, и притом так, что наказание это всецело зависело от одного его, Сомова.
   Это был худощавый блондин, лет двадцати трех, небольшого роста, с одним из тех лиц, которые, при всей правильности их, не обращают на себя внимания.
   Сомов то подходил к окну и стоял там подолгу в раздумье, смотря, как над самой рожью беззвучно проносились ласточки, как суетились вороны, с гамом усаживаясь на ночлег по березам, то опять принимался шагать по бараку...
   Барак был невелик, но уютен, оклеен обоями и не без претензий на изящество. Так, на письменном столе, кроме нескольких фотографий в разнокалиберных рамках, помещались гипсовые статуэтки Гете и Шиллера, а между ними букет незабудок, наполнявший теперь комнату слабым медвяным ароматом. Этажерка у стены пестрела книгами: здесь томы Пушкина разъединялись "Уставом о службе в гарнизоне"; издание "Дешевой библиотеки" было прижато "Наставлением для обучения стрельбе", и над этой смесью книг висела неудачная гравюра с "Бурлаков" Репина.
   Сомов походил еще немного и наконец на что-то решился.
   -- Сергей! -- крикнул он.
   -- Чаво? -- не сразу отозвался голос за перегородкою, и вслед за тем в бараке появился неуклюжий, белобрысый парень с заспанной физиономией и стал у порога.
   Все в его фигуре как-то безнадежно, некрасиво висело: пестрая, сомнительной чистоты рубаха; прямые волосы, остриженные сзади под скобку, а спереди спущенные на лоб гривкой; длинные узловатые руки.
   Это был денщик Сомова, Сергей.
   Войдя в барак, он тоскливо повел глазами по комнате и затем начал следить за своим барином, слегка вытянув худую шею и приоткрыв рот.
   А барин все ходил и ходил.
   "Эк его носит! Эк его носит!!-- читалось во взгляде денщика.-- И чего вдруг загорелось? Дремал себе человек... Так нет же!.. Сергей да Сергей... Эх ты, жисть проклятая!"
   Сергей был по натуре резонер и меланхолик, что не мешало ему в то же время быть язвительным и крайне подвижным в словесных турнирах, которыми постоянно и приятно осложнялось его существование. Перед поступлением на службу он жил у какого-то предводителя, или, как он выражался, "производителя" дворянства, составил поэтому очень высокое мнение о своих служебных способностях и умел, при случае, этой жизнью у "производителя" пустить пыль в глаза свежему человеку. Как денщик полкового адъютанта -- лица, в свою очередь, близко стоящего к командиру полка,-- Сергей пользовался известного рода авторитетом не только в музыкантской команде, подчиненной поручику Сомову, где Сергею говорили "вы", величая его "Сергей Ильичом", но и вообще в полку. Вот почему унтер-офицеры подавали ему руку; это делали и некоторые ротные фельдфебеля из числа "политиков"; кашевар всегда подливал ему за обедом в кашу масла более, чем другим нижним чинам, и Сергей не боялся показать свою власть и прикрикнуть на пришедшего, по его мнению, не вовремя к поручику Сомову с рапортом дежурного по команде, заставив его подождать лишних полчаса под вымышленным предлогом, будто "их благородие почивают" или "заняты".
   Портрет денщика Сергея будет неполон, если не заметить, что Сергей слыл в полку за большого волокиту, и это свойство характера как-то странно связывалось у него с упорными, но безуспешными попытками научиться грамоте. Едва удалось ему, например, дойти до того, чтобы хоть каракулями списывать с книги, как он сейчас же достал от штабных писарей "Письмовник"1, скопировал из него несколько записок любовного содержания и украдкой разбросал их под дверьми знакомых кухарок и горничных; успех превзошел его ожидания...
   Итак, Сергей, войдя в барак, следил за своим барином.
   Через несколько минут тот остановился у открытого окна, по-видимому забыв и о денщике и о том, для чего он его призвал. Наступила тишина. Слышно было, как по стеклу другого, запертого окна жалобно бьется муха и как чей-то робкий тенор, в общем гуле лагерной жизни, выводит: "Не белы снежки во поле, ах да во поле забелелися!.."
   Сергей первый нарушил молчание:
   -- Будет какое приказание аль нет? -- спросил он громко.
   Сомов вздрогнул и с неудовольствием к нему обернулся: он чувствовал, что в словах денщика его, по-видимому самых невинных, была некоторая доля ядовитости. Недаром же Сергей всегда старается показать ему, поручику Сомову, что он еще очень неопытен и молод, что приказания его подчас и глупы, и неясны, и непрактичны. Выражает это Сергей то грубыми, неуместными замечаниями и вопросами, которые бурчит себе под нос -- настолько, впрочем, внятно, чтобы их мог расслышать поручик Сомов,-- то особенным вздергиванием плеч и одновременным с ним поднятием левой брови, а еще чаще -- едва заметным, для непосвященного взора, жестом рук, выражающим и протест, и покорное отчаяние.
   В другое время Сомов наверно сделал бы денщику своему хоть выговор за самый тон вопроса, но на этот раз сдержался и только приказал:
   -- Позови ко мне фельдфебеля!
   -- Хельдхебеля?! -- не торопясь переспросил Сергей. Он постоял несколько секунд на одном месте, видимо желая еще что-то сказать; затем направился к выходу, снова помялся, уже на пороге, будто все-таки намереваясь что-то заявить, и, только проделав все это и разведя с недоумением в стороны кисти рук, скрылся за дверью.
   Сомов остался один.
   Со вчерашнего дня он чувствует, как нечто роковое ворвалось в его жизнь и ведет его, ведет туда, куда лично ему идти не хочется. Вчера утром, в присутствии всей музыкантской команды, он пообещал музыканту Козловскому, состоящему в разряде штрафованных, что накажет его розгами, если тот еще хоть раз самовольно отлучится из лагеря и напьется. Обещание это сорвалось у Сомова неожиданно для него самого: он до сих пор избегал подобной резкой постановки вопроса, зная, что Козловский никогда не выдержит характера. Так и случилось: в тот же вечер нижний чин этот и отлучился без разрешения, и напился. На доклад дежурного о происшествии Сомов сгоряча объявил, что накажет Козловского... И вот он поставлен теперь в необходимость, для поддержания своего авторитета перед нижними чинами, исполнить обещание!..
   И Сомов грустно задумался.
  

II

  
   Через несколько минут его внимание было привлечено доносившимся из-за наружной стены барака разговором.
   Чей-то запыхавшийся голос, похожий на голос фельдфебеля его команды, Сидорова, спрашивает скороговоркой: "Кто зовет, Сергей Ильич?!" Голос Сергея полушепотом отвечает: "Вестимо, наш!" -- "Чего ему?!" -- "А спросите!.. Леший его разберет! (Эти последние слова произнесены с явным ожесточением.) Бегал, бегал по бараку. Делать-то ему нечего!.. Позови, говорит, хельдхебеля!.." -- "Нашел тоже время: на поверку надо становиться!" -- "А вы думали -- он соображает?! Вчера, это, ущемил меня за ухо, да потом и говорит: "Прости меня, братец, прости! (Произнося собственные слова поручика Сомова, Сергей довольно верно подделывается под его голос и придает ему комически плаксивый оттенок.) Прости, говорит, Сергей! Я, брат... того... значит... погорячился". Туда ж, начальство!.. Эх!!"
   Тут Сомов слышит, как Сергей сплевывает, и ему даже кажется, что в самом плевке его денщика звучит известная доля презрения.
   "Опять же, ежели таперича взять в расчет..."
   Голос Сергея на этой фразе понижается, и Сомов не может уже разобрать, что принимает в расчет его денщик. Зато через несколько мгновений до него долетает сдержанное фырканье и чье-то недоверчивое восклицание: "Ну?!"
   -- Люди врут и я вру! -- уже громко отвечает Сергей; затем слышно, как он входит в прихожую барака, шумно срывает с полки самовар и с озлоблением начинает его чистить.
   Пока происходил за стеною только что приведенный разговор, поручик Сомов действительно вспомнил, что вчера он взял за ухо Сергея, возмущенный его дерзкою выходкой по отношению к гостю-товарищу. Теперь, при одном воспоминании об этом происшествии, живой румянец стыда заливает не только щеки его, но лоб и шею. Он хорошо помнит, что, едва улегся первый приступ гнева, ему стало до тоски совестно своего поступка и по уходе товарища он очень недолго боролся с самолюбием, а решил сейчас же позвать денщика и попросить у него прощения. Поручику Сомову казалось тогда, что сам Сергей тронут этим благородным порывом, что у него, Сергея, даже сверкнули на глазах слезы...
   И вдруг -- тот же Сергей...
   Тут размышления поручика Сомова прерваны: в бараке, без предварительного доклада, появляется молодцеватая, крупная и сытая фигура фельдфебеля Сидорова.
   Сидоров делает огромный шаг от двери к середине комнаты, мгновенно вытягивается во весь рост и замирает в строго-почтительной позе; причем грудь его, под волнистой, русой бородою, выпячивается, как диванная подушка, а серые, как бы усталые, хотя и умные глаза его выжидательно останавливаются на поручике Сомове.
   -- Здравствуй, Сидоров!
   -- Здравия желаем, ваше благородие!
   -- Все у вас благополучно?
   -- Все обстоит благополучно, ваше благородие!
   Необходимо заметить, что Сидоров говорит басом, глотая некоторые слога, так что "ваше благородие" у него выходит "ваше бродь", а во время речи он только немного открывает рот, от чего борода на груди его вздрагивает при каждом слове.
   -- Командир полка, Сидоров, заходил сегодня без меня в команду?
   -- Точно так, ваше благородие! командер полка изволили-с приказать мне доложить вашему благородию касательно Петьки...
   Петька был мальчик-сирота, лет семи, найденный давно уже солдатами полузамерзшим в коридоре казарм и теперь призреваемый музыкантской командою.
   -- А что?
   -- На сегодня их высокоблагородие, командер полка, идут это мимо канцелярии с супругой и дочерьми, а Петька нагишом, то есть, с позволения сказать, в чем мать родила, сидит в луже, насупротив полковой канцелярии, и лучинки по воде пущает...
   -- Почему же нагишом?!
   -- Да стал он сбегать в соседний полк и баловаться. Раза два от него и водкой попахивало; известно, солдаты -- всякий народ... Я и снял с него сапоги: ушел без сапог... Думаю себе: разнагишать если совсем, так хоть один день просидит в команде!.. Снял я и рубаху... А он без меня возьми да и убеги из барака -- и прямо в лужу. Тут, как на грех, на всю эту комедь командер полка и набрели-с. "Доложи, говорят, полковому адъютанту, чтобы у меня дикари по лагерю больше не бегали!" Очень изволили осерчать...
   На этом месте Сидоров запинается, энергично и быстро откашливается, в сторону и в рукав шипели, а затем продолжает, но уже менее решительным тоном, как бы подбирая выражения и стараясь не встречаться глазами с поручиком Сомовым.
   -- Вот тоже, ваше благородие... Кабы чего не вышло... с Живковым, с музыкантом!.. Пробил вольному в корчме бутылкой голову... Его и забрали в полицию!
   -- Значит, не все же у тебя благополучно, как ты мне докладывал! -- вспыхнул поручик Сомов.-- Когда же наконец я научу тебя и дежурных, как надо докладывать и рапортовать мне?!
   -- Так точно,-- будто хорошенько не расслышав гневного замечания поручика Сомова, говорит Сидоров,-- засылал я уже нонче к приставу, просил: отпустите, мол, только; уж мы сами разделаемся! (На словах "мы сами" Сидоров делает внушительное ударение и даже сурово окашивает глаза.) Вы бы, ваше благородие, написали приставу аль съездили... Не ровен час -- узнает командер полка -- беда будет!
   -- Хорошо, хорошо, братец, я съезжу...
   -- Опять же, ваше благородие...
   -- Ну, что еще там?!
   -- Да вот с рядовым Тимошиным не знаю, как уж и быть!..
   -- Ну?!
   -- Таскается все к своей полюбовнице -- из лагеря на предместье!.. Мы в команде порешили промеж себя поймать его ночью да спустить крапивы за рубаху. Как ночь, так он и пропал!
   При изложении довольно своеобразного способа, придуманного для обуздания страсти рядового Тимошина, в голосе Сидорова как бы чувствуется некоторая фамильярность; Сидоров хотя и говорит "мы порешили", но, видимо, проект всецело принадлежит ему одному.
   Наступает молчание, так как поручик Сомов не высказывает своего мнения относительно ночных приключений рядового Тимошина.
   -- Послушай, Сидоров,-- наконец произносит он,-- музыкант Козловский опять отлучился из лагеря без спроса, напился пьян и произвел буйство?!
   -- Так точно, ваше благородие.
   -- Я обещал, что накажу его, если он еще раз позволит себе... Ведь он штрафованный?! Я могу... так сказать... и собственной властью... дать ему пятнадцать ударов розгами?! Я непременно его накажу...
   В словах поручика Сомова слышна неуверенность; он нервно кусает ноготь, весь уйдя в это занятие и стараясь не глядеть на фельдфебеля.
   -- Так точно, ваше благородие! -- вдруг просияв и оживляясь, отзывается Сидоров на этот полувопрос.-- Прикажете выпороть?! Подлый, совсем пропащий солдат, как есть без всякой деликатности... Уж я ему прошлый раз, с позволения сказать, наклал-таки в загривок... Да что ему! Бесчувственный какой-то: одно слово -- идол!!
   -- Козловский -- испорченный, нахальный человек!.. Я решил доказать ему... и всем там... что смеяться надо мной опасно: я сдержу слово!.. И не далее, как завтра же... Я непременно его накажу!.. Распорядись там, Сидоров!..
   -- Слушаю-с, не впервые!
   -- Ступай!
   Фельдфебель так же быстро исчезает, как появился.
   -- Постой, постой, Сидоров! -- окликает его поручик Сомов.
   Фигура Сидорова вновь вытягивается у дверей барака.
   -- Послушай, Сидоров,-- начинает робко, заикаясь и как бы заискивая, поручик Сомов.-- Уж не пьет ли Козловский с горя, от нужды... ну, там... с тоски, что ли?! ("Господи! что за чепуху говорю я, да еще нижнему чину!" -- в ту же минуту проносится в его голове.)
   -- Какая, ваше благородие, у него тоска?! По кабаку разве у него тоска! -- деловито возражает Сидоров.-- Лентяй он, гулящий -- тут и вся-то цена ему! Кто на занятие, а он -- в приемный покой, в лазарет... А вернулся в команду -- либо пьян, либо пакость какую ни на есть норовит состроить... Вся команда, ваше благородие, будет рада-радешенька, когда его выдерут!
   -- Видишь ли, Сидоров... Я боюсь... Наказание розгами озлобит его на всех!..
   -- Как-с?! -- очевидно, не поняв этой фразы, переспрашивает Сидоров.
   -- Боюсь я, что после розог Козловский потеряет последний стыд, еще дряннее станет и пойдет на всех вас вымещать свою злобу...
   -- Хорошему солдату, ваше благородие, порка -- в стыд; собаку сколько ни бей -- хуже не будет!
   -- Человек, Сидоров, не собака! -- строго замечает поручик Сомов.
   -- Как прикажете...
   Наступает минута неловкого молч