Жихарева Ксения Михайловна
Трагедия Равальяка

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Текст издания: журнал "Современникъ", кн. VIII, 1913 г.

  

Трагедія Равальяка.

   Въ долине реки Шаранты, на одинокой возвышенности стоитъ городъ Ангулемъ. Пышные массивы зелени покрываютъ весной высокіе склоны и царственнымъ вcнцомъ выдcляются на ясномъ небc. На безпредcльномъ горизонтc четко рисуется фасадъ византійскаго собора. Полуразрушенныя стcны и понынc опоясываютъ старинный городъ, и бcлые камни ихъ, не посcдcвшіе отъ плcсени, а лишь тронутые золотистымъ загаромъ, придаютъ городу восточный колоритъ. Внизу волнистой равниной разстилаются широкіе луга, извилистая рѣка омываетъ заброшенную гавань, шумитъ въ старыхъ шлюзахъ, потомъ свѣтлая лента ея постепенно тускнѣетъ и исчезаетъ подъ темными сводами вѣковыхъ лѣсовъ. Мирная картина невольно приковываетъ взоръ, но главное очарованіе ея -- небо, такое глубокое и свѣтозарное, что въ иные дни земля кажется лишь незначительной деталью, болѣе теплымъ тономъ этой разлитой въ безконечномъ пространствѣ лазури.
   Здѣсь, въ концѣ 1578 года, родился Равальякъ.
   Трагическая и загадочная фигура убійцы короля Генриха IV не разъ мелькаетъ въ мемуарахъ Сюлли, Конде, Бассомпьера, Ришелье, въ сочиненіяхъ, написанныхъ въ защиту и противъ іезуитовъ, въ изслѣдованіяхъ Эзеба Кастеня, Жигона, Флери, Каландро и многихъ другихъ. Въ недавно вышедшей книгѣ, французскіе писатели Жеромъ и Жанъ Таро пытаются раскрыть тайну мрачной души этого цареубійцы-мистика.
  

I.

   Ко времени рожденія Жана Франсуа Равальяка городъ Ангулемъ, населенный священниками и монахами, одинъ сохранялъ преданность католичеству среди приверженной гугенотамъ округи. Два раза уже протестантскія банды приступомъ брали городъ и подвергали его разграбленію. Монастыри, церкви были разрушены, святыни осквернены, и еретики поили лошадей изъ священныхъ сосудовъ и засыпали имъ овесъ въ гробницу графа Жана, дѣда Генриха III. Но жители Ангулема упорно отстаивали свою вѣру.
   Франсуа Равальякъ выросъ въ этой твердынѣ католичества.
   Мать его была благороднаго происхожденія, ревностная католичка. Отецъ -- пьяница, служилъ писцомъ у мера, но, вслѣдствіе заговора ангулемцевъ противъ герцога Эпернона, котораго они заподозрѣли въ желаніи сдать городъ королю Наваррскому, потерялъ мѣсто и жилъ подаяніемъ. Маленькій Франсуа учился грамотѣ у дядей съ материнской стороны, канониковъ Никола и Жана Дюбрейль, и, несомнѣнно, они вселили въ его сердце злобу къ угнетателямъ ихъ религіи. Разсказы о звѣрствахъ гугенотовъ, видъ разрушенныхъ и оскверненныхъ святынь и нищенское голодное существованіе навѣки омрачило его душу.
   Двѣнадцати лѣтъ, служа писцомъ и лакеемъ у адвоката Дюпора, онъ узнаетъ, что на французскій престолъ вступилъ еретикъ, гугенотъ, король Наваррскій. Онъ слышитъ, какъ въ церквахъ проклинаютъ этого короля, родившагося отъ отца и матери -- гугенотовъ, крещенаго въ католичество, потомъ перешедшаго къ гугенотамъ, затѣмъ -- къ католикамъ, и опять къ гугенотамъ, дважды презрѣннаго, ибо дважды онъ былъ католикомъ и дважды оказался ренегатомъ. Слышитъ, какъ съ церковныхъ каѳедръ священники называютъ этого короля злодѣемъ, отдавшимъ страну во власть ворамъ, кровосмѣсителямъ, фальшивомонетчикамъ и атеистамъ, и какъ они молятъ о томъ, чтобы нашелся герой, который бы избавилъ страну отъ этого тирана, какъ въ свое время Юдифь спасла свой народъ отъ неистоваго Олоферна. Не подлежитъ сомнѣнію, что эти дѣтскія впечатлѣнія оставили въ немъ неизгладимый слѣдъ.
   Отъ Дюпора Равальякъ перешелъ на службу къ прокурору и, достаточно ознакомившись съ формами судопроизводства, 18-ти лѣтъ переѣхалъ въ Парижъ, гдѣ занимался судебной практикой, служа посредникомъ между судебными чинами въ Шателе и ходатаями въ своемъ родномъ городѣ. О томъ, какъ онъ провелъ шесть лѣтъ въ столицѣ, не сохранилось свѣдѣній. Извѣстенъ только одинъ эпизодъ, о которомъ онъ самъ разсказывалъ впослѣдствіи на судѣ. Однажды, когда онъ ночевалъ на чердакѣ въ гостиницѣ Четырехъ-Крысъ, онъ услышалъ, какъ товарищъ его Дюбуа, спавшій внизу, застоналъ, потомъ громко крикнулъ три раза: "Credo in Deum, Равальякъ!" И потомъ, замирающимъ голосомъ: "Боже, сжалься надо мной!" Равальякъ хотѣлъ побѣжать къ нему, но проснувшаяся хозяйка удержала его. На утро Дюбуа разсказалъ, что онъ видѣлъ, какъ огромная черная собака вошла въ комнату, подошла къ нему и положила на постель переднія лапы. Обсудивъ это необыкновенное явленіе, друзья рѣшили отслужить обѣдню въ монастырѣ Кордельеровъ, чтобы призвать на Дюбуа "милость Божію и предохранить его отъ видѣній Сатаны, этого врага рода человѣческаго".
   Неизвѣстно, спасла ли эта обѣдня Дюбуа отъ нападеній страшной собаки, но для Равальяка она оказалась безполезной... Всю свою жизнь онъ видѣлъ черную собаку, всю. жизнь его. мучили, мысли, возникавшія въ темныхъ безднахъ его существа, и онъ самъ признается, что "съ этого момента онъ предался размышленію о тайнахъ вѣчнаго Провидѣнія, которыя часто раскрывались ему во снѣ и на яву". Присутствуя на католическихъ богослуженіяхъ, онъ съ необычайной интенсивностью переживалъ чувства экстаза и уничиженія, которыя возбуждаются этими торжественными церемоніями. Онъ возносился надъ толпой вмѣстѣ съ пламенемъ свѣчей, звуками органа и волнами ладана. Онъ улеталъ въ небеса, принималъ участіе въ Божественномъ Совѣтѣ, видѣлъ тамъ горесть Бога и слышалъ Его грозные приговоры.
   Повидимому, его интересовали только эти "грозные приговоры". По крайней мѣрѣ, на судѣ онъ постоянно возвращался къ нимъ. Можетъ быть, это было лишь случайное выраженіе, отголосокъ профессіональной привычки, а, можетъ быть, въ немъ уже и тогда зародилась мысль о божественномъ приговорѣ противъ еретика-короля. Размышленія его сопровождались головной болью и лихорадкой, и аббатъ Гильебо, ангулемскій священникъ, подарилъ ему бархатную ладанку въ формѣ сердца, съ кусочкомъ дерева подлиннаго Животворящаго Креста, которая должна была излечить его отъ лихорадки. Равальякъ освятилъ ладанку въ монастырѣ Капуциновъ и никогда съ ней не разставался.
   Тяготясь своей судейской должностью, Равальякъ бросилъ ее и поступилъ послушникомъ въ монастырь Фельяновъ, отличавшійся необычайно суровымъ уставомъ. Онъ пробылъ въ немъ пять или шесть недѣль, но строгіе посты еще больше возбудили его воображеніе, онъ написалъ статью все о тѣхъ же "Божьихъ приговорахъ", которую показалъ настоятелю, и тотъ, заподозрѣвъ, что онъ страдаетъ галлюцинаціями, отослалъ его изъ монастыря.
   Въ отчаяніи Равальякъ отправился къ іезуитамъ, но и тѣ не приняли его. Ему оставалось только вернуться на родину. Тамъ онъ поселился съ матерью и поступилъ законоучителемъ при церкви св. Андрея. Платили ему плохо, натурой -- саломъ, виномъ, хлѣбомъ. Онъ надѣлалъ долговъ -- всего 39 ливровъ съ небольшимъ -- и его посадили въ тюрьму.
   Въ тюрьмѣ Равальякъ чувствовалъ себя прекрасно: неукротимое воображеніе ломало желѣзныя рѣшетки и уносило его за предѣлы толстыхъ стѣнъ. Онъ снова видѣлъ черную собаку, ощущалъ огонь, запахъ сѣры и ладана, и имѣлъ разныя видѣнія. Однажды ночью онъ почувствовалъ на губахъ что-то, чего не могъ опредѣлить, такъ какъ было темно. Тогда онъ сталъ пѣть молитвы, и ему казалось, что у рта его инструментъ, издающій звуки, подобные звукамъ военныхъ трубъ. Утромъ онъ сѣлъ къ очагу, чтобы раздуть огонь, и при свѣтѣ его вдругъ увидѣлъ "по обѣ стороны своего лица причастныя облатки, а справа около рта -- свитокъ, такой же величины, какъ тотъ, который возноситъ священникъ во время божественной службы". Онъ понялъ тогда, что съ нимъ говорилъ Богъ. Богъ избралъ его исполнителемъ своихъ приговоровъ!
   Онъ не можетъ уже управлять своими мыслями, онъ въ заколдованномъ кругу, и безумная мысль -- убить короля заполняетъ все его существо. Въ памяти его встаютъ безчисленныя писанія, инспирированныя отцомъ Маріаной, на тему о допустимости насильственнаго устраненія тирана. А въ нихъ безъ конца повторялось одно и то же. "Господи, ты запрещаешь убійство, а между тѣмъ святой Августинъ называетъ добрыми католиками тѣхъ, кто истребляетъ еретиковъ. И еще Давидъ сказалъ: "Рано утромъ встану я и изгоню изъ града Божія всѣхъ нечестивцевъ!" Если намъ дозволено защищаться противъ болѣзней и чумы, хотя онѣ, какъ и все, посылаются Тобою, если намъ дозволено защищаться справедливыми карами противъ искушеній и бѣсовъ, вторгающихся въ тѣло человѣческое, то тѣмъ паче должно быть дозволено бороться противъ величайшаго изъ золъ, которое есть Женевское ученіе, установленіе въ королевствѣ развратнаго Вавилона, открытое преслѣдованіе служителей Божіихъ, и противъ виновника всѣхъ этихъ золъ, мнимаго короля французскаго. Можетъ ли быть королемъ тотъ, кто не король, а тиранъ, узурпаторъ, не законный властелинъ, а осквернитель святынь, притѣснитель религіи, еретикъ, отлученный отъ церкви, подводный камень, о который разбивается корабль совѣсти всѣхъ французовъ, чары, околдовывающія ихъ, ядовитая чума, отравляющая ихъ, ангелъ преисподней, заражающій ихъ, зловонная гора, смрадомъ своимъ губящая землю? Можетъ ли быть христіаниномъ и старшимъ сыномъ церкви тотъ, кто не принадлежитъ къ церкви? и благороднымъ членомъ этого божественнаго тѣла тотъ, кто отсѣченъ отъ него, какъ отгнившій и безплодный членъ?.."
   Въ теченіе двухъ или трехъ лѣта несчастный Равальякъ путается въ этихъ тонкостяхъ испанской изворотливости, въ этой человѣкоубійственной казуистикѣ. Онъ приводитъ короля на судъ Всевышняго, слышитъ божественный приговоръ и знаетъ, что Богъ ждетъ мстителя. Онъ вспоминаетъ всѣхъ тѣхъ, кто до него пытался отмстить однимъ ударомъ за обиды, нанесенныя церкви. Ихъ было много, и всѣ они погибли страшной смертью, а король все невредимъ. И Равальякъ спрашиваетъ себя, Богъ ли вложилъ оружіе въ ихъ руки, или же, наоборотъ, это Онъ отвратилъ ихъ удары.
   Въ такомъ настроеніи онъ дожилъ до тридцати лѣтъ. Это былъ высокій, могучій человѣкъ, съ широкими плечами, рыжей бородой, темнорусыми волосами, глубокосидящими глазами и очень широкими ноздрями,-- въ общемъ очень некрасивый.
   Въ этомъ году онъ рѣшилъ отправиться въ Парижъ и предупредить короля, убѣдить его объявить войну сторонникамъ реформатской религіи. Передъ отъѣздомъ, онъ зашилъ въ подкладку платья стихи, сочиненные однимъ сосѣдомъ, которые тотъ влагалъ въ уста преступнику, ведомому на казнь. Эти стихи и нѣсколько грошей, сбереженныхъ изъ платы, получаемой съ учениковъ, составляли весь его багажъ.
  

II.

   Въ то время, какъ мрачный пилигримъ шелъ по большой дорогѣ отъ Ангулема къ Парижу, Его Величество лежалъ въ постели, страдая отъ подагры и отъ любви къ пятнадцатилѣтней красавицѣ, дѣвицѣ Монморанси. Онъ видѣлъ ее въ балетѣ, который ставился у королевы, одѣтую нимфой, и она шаловливо направила въ него стрѣлу. Жестъ этотъ ранилъ короля въ самое сердце.
   Королю было уже около шестидесяти лѣтъ. Но если, какъ онъ говорилъ, житейскія бури и убѣлили его волосы и заставили его преждевременно состариться, онѣ не могли все же охладить пыла его страстей. Передъ глазами его всегда стояла женщина, въ сердцѣ всегда жила любовь. Самая маленькая его любовная записка -- образецъ изящества, нѣжной чувствительности. И при всемъ томъ вѣчно онъ бывалъ обманутъ. Въ любви это былъ безумнѣйшій изъ смертныхъ.
   Лежа въ постели, царственный подагрикъ не безъ горечи думалъ о томъ, что завтра любовь его сдѣлается невѣстой Бассомпьера, тридцатилѣтняго красавца и перваго сердцеѣда во всей Франціи. Кто-то внушилъ ему мысль выдать ее за принца Конде, его племянника, хилаго, тщедушнаго человѣка, помѣшаннаго на охотѣ и, будто бы, равнодушнаго къ женщинамъ. Король ухватился за эту мысль. Продумавъ всю ночь, утромъ послалъ за Бассомпьеромъ, поставилъ его передъ собою на колѣни и, глубоко вздохнувъ, сказалъ:
   -- Бассомпьеръ, я хочу поговорить съ тобой, какъ съ другомъ. Я не только влюбленъ, но совершенно очарованъ мадемуазель де-Монморанси. Если ты женишься на ней, и она полюбитъ тебя, я тебя возненавижу; если она полюбитъ меня,-- ты возненавидишь меня. Пусть лучше это не будетъ причиной разлада нашихъ добрыхъ отношеній, потому что я искренно люблю тебя.
   Онъ опять вздохнулъ и продолжалъ:
   -- Я рѣшилъ выдать ее за своего племянника, принца Конде, и держать ее возлѣ себя. Она будетъ утѣшеніемъ моей грядущей староста. Племяннику моему, который любитъ охоту въ тысячу разъ больше, чѣмъ женщинъ, я дамъ сто тысячъ въ годъ на развлеченія, а отъ нея хочу имѣть только сердечное участіе, не претендуя ни на что большее.
   -- Ваше Величество,-- отвѣтилъ Бассомпьеръ,-- я отказываюсь отъ нея навсегда и желаю, чтобы эта новая любовь принесла вамъ столько радости, сколько утрата ея принесла бы мнѣ скорби, если бы преданность Вашему Величеству не помѣшала мнѣ испытать ее.
   Король поцѣловалъ его, прослезился и обѣщалъ позаботиться о немъ не меньше, чѣмъ о своихъ побочныхъ сыновьяхъ.
   Черезъ нѣсколько недѣль, 17 мая 1609 года, въ замкѣ Шантильи, дѣвица Монморанси была обвѣнчана съ принцемъ Конде.
   Равальякъ былъ въ Парижѣ. Онъ не нарушилъ торжества. Никто не замѣтилъ этой тѣни, бродившей вокругъ Лувра, тщетно пытаясь въ него проникнуть. Наконецъ, отчаявшись встрѣтить монарха, -- втайнѣ, можетъ быть, довольный,-- онъ отправился обратно въ Ангулемъ, не оставивъ за собой никакихъ слѣдовъ, кромѣ слѣдовъ своихъ ногъ въ дорожной пыли.
   А во дворцѣ любовная интрига стараго короля вскорѣ приняла довольно печальный оборотъ. Мужъ неожиданно оказался менѣе снисходительнымъ, чѣмъ разсчитывалъ король, а самъ онъ -- болѣе влюбленнымъ, чѣмъ ему казалось. Въ 60 лѣтъ онъ продѣлывалъ безумства, приличныя лишь 20-тилѣтнему юношѣ. На молодую принцессу при дворѣ была устроена цѣлая облава: родные, друзья, прислуга, самъ отецъ ея всячески содѣйствовали ея сближенію съ исколемъ, и даже королева язвительно говорила, что, кажется, скоро и ей придется приложить руку къ этому дѣлу. Наконецъ, Конде не выдержалъ и однажды утромъ посадилъ жену въ карету, запряженную восьмеркой, и помчался съ ней на сѣверъ, къ границѣ Фландріи.
   Король игралъ въ карты съ де-Креки, Гизомъ, Эпернономъ и Баосомпьеромъ, когда Дельбенъ на ухо сообщилъ ему вѣсть о побѣгѣ принца. Онъ измѣнился въ лицѣ и, наклонившись къ сидѣвшему рядомъ Бассомпьеру, сказалъ:
   -- Бассомпьеръ, другъ мой, я погибъ. Этотъ человѣкъ увозъ свою жену въ лѣсъ!-- И тотчасъ же, прекративъ игру, ушелъ въ комнату королевы. Бассомпьеръ въ мемуарахъ своихъ разсказываетъ, что никогда не видѣлъ человѣка въ такомъ отчаяніи. Друзья предлагали мѣры одну смѣшнѣе и рискованнѣе другой, совѣтовали объявить войну испанцамъ, если они не выдадутъ бѣглецовъ. Но король не хотѣлъ ничего рѣшать безъ Сюлли. Тотъ пришелъ довольно поздно вечеромъ.
   -- Ну, что же,-- сказалъ король, беря его за руку.-- Нашъ молодчикъ улизнулъ и увезъ съ собою все. Что вы на это скажете?
   -- Ваше Величество,-- отвѣтилъ министръ съ обычной своей грубоватой манерой,-- я этимъ нисколько не удивленъ. Если бы вы послушались моего совѣта, вы посадили бы его въ Бастилію, а тамъ я бы ужъ уберегъ его.
   -- Это дѣло прошлое, и о немъ не стоитъ говорить,-- сказалъ король.-- Но что мнѣ дѣлать теперь? Скажите мнѣ ваше мнѣніе.
   -- Ей-ей, не знаю,-- отвѣтилъ тотъ.-- Позвольте мнѣ вернуться въ Арсеналъ, я поужинаю, лягу и за ночь придумаю что-нибудь хорошее, а завтра утромъ скажу вамъ.
   -- Нѣтъ,-- возразилъ король,-- я хочу, чтобы вы сказали сейчасъ.
   -- Ну, такъ надо подумать,-- и, отойдя къ окну, Сюлли сталъ барабанить по стеклу. Потомъ вернулся къ королю, и тотъ спросилъ:
   -- Ну, что же, вы подумали?
   -- Да.
   -- Что же мнѣ дѣлать?
   -- Ничего.
   -- Какъ ничего?
   -- Да, ничего,-- повторилъ Сюлли.
   Но король не согласился съ нимъ и немедленно отправилъ къ эрцгерцогу Альберту въ Брюссель гонца съ требованіемъ выдать бѣглецовъ, а на завтра заявилъ венеціанскому послу, что если эрцгерцогъ не выдастъ принца, то онъ самъ пойдетъ за нимъ съ пятидееятитысячной арміей.
  

III.

   Время близилось къ Рождеству. Повсюду въ странѣ набирали рекрутовъ для подкрѣпленія протестантскимъ союзникамъ короля въ Германіи.
   И это еще болѣе укрѣпляло въ народѣ неизвѣстно откуда взявшееся убѣжденіе, что король готовитъ въ сочельникъ вторую Варфоломеевскую ночь для всѣхъ добрыхъ католиковъ. Какъ только слухъ этотъ дошелъ до Ангулема, Равальякъ съ жадностью ухватился за него, такъ какъ человѣкъ, чѣмъ-нибудь увлеченный, во всемъ ищетъ опоры для своей страсти.
   Онъ ѣдетъ въ Парнягъ, пытается пройти въ Лувръ. Стража его не пропускаетъ. Онъ настаиваетъ. Его ведутъ къ Белленгревиллю, смотрителю дворца, и тотъ говоритъ ему, что король боленъ. Еще два раза пытается онъ дойти до короля. Часовые отводятъ его къ Кастельно.
   -- Этотъ человѣкъ во что бы то ни стало хочетъ видѣть короля. Говоритъ, что долженъ сообщить что-то очень важное, что можетъ передать только лично Его Величеству. Мы обыскали его и ничего не нашли.
   Кастельно обращается къ Ла-Форсу, и тотъ идетъ спросить короля.
   -- Это, навѣрное, какой-нибудь помѣшанный, воображающій себя духовидцемъ,-- сказалъ король.-- Обыскать его хорошенько еще разъ и, если ничего не пай дутъ, прогнать и запретить, подъ страхомъ плетей, приближаться къ Лувру и ко мнѣ.
   -- Ваше Величество, можете приказывать мнѣ, что угодно,-- сказалъ Ла-Форсъ,-- но я полагаю, что этого человѣка слѣдуетъ предать въ руки правосудія.
   Но король такъ настойчиво приказалъ отпустить подозрительнаго посѣтителя, что Ла-Форсу пришлось повиноваться.
   Унылый Равальякъ пошелъ къ священникамъ -- больше некуда было. Долго бродилъ онъ отъ одного къ другому и, придя къ двумъ капуцинамъ, спросилъ ихъ, обязанъ ли исповѣдникъ открыть властямъ, если кто-нибудь на исповѣди признается ему, что намѣревался убить короля. Монахи, удивленные страннымъ вопросомъ, послали его къ знаменитому іезуиту, отцу Обиньи. Равальякъ подкараулилъ его при выходѣ съ обѣдни, разсказалъ о своихъ видѣніяхъ, потомъ вынулъ изъ кармана маленькій зазубренный ножикъ съ выгравированными сердцемъ и крестомъ и сказалъ, что "сердце короля должно бы стремиться къ войнѣ противъ гугенотовъ". Іезуитъ отвѣтилъ, что если ему нужно что-нибудь сказать королю, то онъ долженъ обратиться къ кому-либо изъ придворныхъ, но, судя по его лицу, онъ думаетъ, что едва ли онъ имѣлъ настоящія видѣнія, а скорѣе у него просто разстроенное воображеніе.
   -- Выбросьте это изъ головы, -- посовѣтовалъ добрый отецъ,-- читайте молитвы, ѣшьте жирные супы и возвращайтесь поскорѣе на родину.
   Еще много дней Равальякъ тщетно пытался увидѣть короля и вдругъ случайно встрѣтилъ его на улицѣ. Король ѣхалъ въ каретѣ.
   Ваше Величество, крикнулъ, подбѣгая, Равальякъ,-- именемъ Господа нашего Іисуса Христа и Пресвятой Дѣвы Маріи, заклинаю васъ, выслушайте меня!
   Но придворный лакей оттолкнулъ его палкой.
   Съ этой минуты Равальякъ бродитъ по Парижу, какъ бездомная собака, и, наконецъ,-- въ разгарѣ зимы, -- пѣшкомъ отправляется домой. На первой недѣлѣ поста онъ идетъ къ братьямъ Кордельерамъ и исповѣдуется, что въ мысляхъ совершилъ убійство. Исповѣдникъ не спросилъ его, кого онъ убилъ.
   Равальякъ отстоялъ обѣдню и примирился съ Богомъ.
  

IV.

   А бѣдный король все изнывалъ въ разлукѣ съ предметомъ своей страсти. Охота не развлекала его, красавицы утратили всякую привлекательность. Влюбленный старикъ, впадалъ въ тяжкую меланхолію. Письма его къ де-Берни, посланнику въ Брюсселѣ, полны самой нѣжной заботы объ изгнанницѣ. Это письма не монарха, а страдающаго любовника. "Пишите мнѣ подробно обо всемъ, что о ней говорятъ, какъ ее находятъ".
   Принцесса обворожила всѣхъ и въ Брюсселѣ. Самъ скромный эрцгерцогъ не остался равнодушенъ къ ея чарамъ.
   Между тѣмъ, Брюссель переполнился французскими дворянами. Принцъ Конде ходилъ съ заряженнымъ пистолетомъ, потому что распространился слухъ, будто король подослалъ этихъ людей убить его. Нидерланды уже не казались ему надежнымъ мѣстомъ, онъ мечталъ бѣжать еще дальше отъ Лувра, и взоры его обращались къ Миланской Области и Испаніи.
   Король сходилъ съ ума при мысли, что его красавицу могутъ увезти еще дальше. Аннибалъ д'Эстре, маркизъ де-Кевръ, братъ нѣкогда столь любимой королемъ Габріэллы, поклялся ему отнять принцессу. Съ десятью дворянами онъ отправился въ Брюссель и прибылъ туда въ тотъ моментъ, когда принцъ собирался уѣзжать изъ Брюсселя. Жену свою онъ поручалъ суровой и набожной инфантѣ.
   Узнавъ объ этомъ, Аннибалъ пришелъ въ отчаяніе. Вырвать принцессу изъ толстыхъ стѣнъ испанскаго дворца было бы невозможно.
   Тѣмъ временемъ, мадамъ Берни, наперсница принцессы, и вѣрная служанка Филипоттъ то и дѣло передавали ей пламенныя посланія короля. Онъ описывалъ въ нихъ свою любовь самыми волшебными красками, называлъ блестящіе праздники въ Луврѣ и обѣщалъ, что, если она вернется, онъ сдѣлаетъ ее королевой Франціи.
   Вдали отъ короля, въ чужой странѣ, молоденькая принцесса тоже воспламенилась романтической любовью къ старику, котораго видѣла теперь только сквозь флеръ его влюбленныхъ словъ. Она томилась тоской по Лувру, молила объ освобожденіи. И Аннибалу ничего не стоило заставить ее принять его планъ. Было рѣшено, что въ ночь наканунѣ переѣзда во дворецъ она выйдетъ въ садъ, въ фламандскомъ чепчикѣ, дойдетъ до стѣнъ, окружающихъ садъ, спустится въ канаву и выйдетъ черезъ брешь въ стѣнѣ на откосъ. Тамъ ее будутъ ждать двадцать пять всадниковъ, одинъ изъ нихъ возьметъ ее къ себѣ на коня, и они помчатся къ границѣ.
   Узнавъ объ этомъ планѣ, король пришелъ въ восторгъ и разсказывалъ направо и налѣво, что скоро увидитъ принцессу. Онъ подѣлился своей радостью даже съ королевой. Та не стала медлить и мгновенно отправила въ Брюссель курьера къ принцу Конде. Похищеніе не удалось. Принцъ всю ночь гарцовалъ подъ балкономъ жены съ отрядомъ дворянъ и испанскихъ солдатъ, а на утро перевезъ неутѣшную принцессу во дворецъ къ инфантѣ, а самъ уѣхалъ въ Италію. Бѣдняжка тосковала въ мрачномъ плѣну, пила ледяную воду, чтобъ заболѣть, морила себя голодомъ и обо всемъ писала королю.
   Король неистовствовалъ и окончательно утратилъ всякое чувство приличія. Онъ заставилъ коннетабля Монморанси написать эрцгерцогу, прося возвратить ему дочь и обвиняя зятя въ грубости, Дацсе мать принца поддалась на убѣжденія короля и не прочь была просить эрцгерцога выпустить птичку изъ клѣтки, въ которую ее засадилъ ея же сынъ. И, наконецъ, король обратился къ королевѣ, умоляя выписать принцессу на торжества, по случаю ея коронаціи, которыя до того онъ откладывалъ цѣлыхъ десять лѣтъ. Но ничто не помогало.
   Король худѣлъ, сталъ раздражителенъ, ни въ чемъ не находилъ отрады. Съ годами и славой онъ сталъ миролюбивъ, но теперь не желалъ считаться ни съ чѣмъ, и самъ создавалъ разныя осложненія.
   Испанскому послу, пожелавшему узнать, зачѣмъ онъ держитъ на границѣ 60-тысячную армію, онъ рѣзко сказалъ:
   -- Я вооружаю свои плечи и свою страну, чтобы на меня не папани. И беру шпагу въ руку, чтобы поразить тѣхъ, кто мнѣ досадитъ.
   -- Что же мнѣ передать моему повелителю?-- спросилъ посолъ.
   -- Что хотите,-- еще рѣзче отвѣчалъ король.
   Когда его упрекали, что онъ готовить пожаръ въ Европѣ изъ-за новой Елены, онъ, не обинуясь, говорилъ:
   -- Можетъ быть, но пусть вспомнятъ, что Троя была разрушена изъ-за того, что не отдали Елену.
   Однако, къ Пасхѣ онъ, какъ будто, нѣсколько успокоился. Говѣлъ и причащался съ небывалымъ благоговѣніемъ и набожностью. Духовнику его даже начало казаться, что онъ забылъ о своемъ увлеченіи принцессой.
  

V.

   На первый день Пасхи Равальякъ въ третій разъ отправился въ Парижъ.
   Весь постъ онъ провелъ въ молитвѣ и покаяніи, почти не ѣлъ. Наканунѣ Пасхи онъ былъ вечеромъ у своего родственника Бельяра. Кто-то изъ сосѣдей сказалъ, будто король обѣщалъ поддержку германскимъ государямъ-гугенотамъ, и не сегодня-завтра начнется война. Другой разсказалъ, что посолъ папы заявилъ королю, что папа отлучитъ его отъ церкви, если онъ будетъ упорствовать въ своемъ намѣреніи, король же отвѣтилъ, что его предшественники возвели папъ на престолъ, и если этотъ папа отлучитъ его, то онъ смѣститъ папу. Слова эти поразили Равальяка, какъ громомъ. Разгоряченный мозгъ его мгновенно вспыхнулъ яркимъ пламенемъ, онъ поклялся убить короля, пронзить ему сердце кинжаломъ. А чтобы закрѣпить свое рѣшеніе, тутъ же написалъ на клочкѣ бумаги:
  
   Ne souffre pas qu'on souffre en ta presence
   Au nom de Dieu aucune irrévérence.
  
   Все это совершилось безмолвно, въ тайникахъ его души. Присутствующіе ни о чемъ не догадались, бесѣда продолжалась своимъ чередомъ. Равальякъ ушелъ домой.
   Всю ночь онъ не могъ заснуть. Онъ уже не опрашивалъ себя, слѣдуетъ ли ему убить короля. Его мучилъ только одинъ вопросъ: причащаться ему завтра, въ самый торжественный день года, или нѣтъ? Онъ жаждалъ сподобиться Святыхъ Тайнъ. Но могъ ли онъ исповѣдаться духовнику? И пойметъ ли духовникъ сущность его миссіи? А вдругъ онъ нарушитъ тайну исповѣди и остановитъ его занесенную руку? Онъ плакалъ и молилъ Бога послать ему какое-нибудь знаменіе, чтобы онъ зналъ, что можетъ принять причастіе безъ исповѣди. Часы шли, ничей голосъ не отвѣчалъ ему, и тогда его осѣнила мысль, ярко освѣщающая истинную сущность его характера. Утромъ онъ пошелъ въ церковь съ матерью и, когда она причащалась, сталъ позади нея, надѣясь, что капли благодатной росы, которыя падутъ на нее, можетъ быть, оросятъ и его.
   Послѣ этого онъ покинулъ городъ, сопровождаемый колокольнымъ звономъ. На этотъ разъ онъ совершилъ путь до Парижа въ одну недѣлю.
   Поселился онъ въ предмѣстья Сенъ-Жакъ, у нѣкоего Барбье, въ гостиницѣ Пяти-Полумѣсяцевъ. Въ гостиницу часто приходили солдаты, и только и было разговоровъ, что о королѣ, его любовныхъ похожденіяхъ и о близкой войнѣ. Воображеніе Равальяка распалялось все больше и больше, онъ нигдѣ не находилъ себѣ мѣста. Однажды онъ зашелъ въ другую гостиницу и зачѣмъ-то попросился переночевать. Ему отказали. Онъ продолжалъ стоять въ залѣ, какъ будто не зная, куда пойти, и вдругъ увидѣлъ на столѣ раскрытый ножъ. Три раза уже этотъ человѣкъ приходилъ въ Парижъ съ твердымъ рѣшеніемъ убить короля, а у него не было никакого оружія! Не есть ли этотъ ножъ, лежащій въ комнатѣ, гдѣ на него никто не обращаетъ вниманія, -- откровеніе небесной воли? Не самъ ли Богъ даетъ ему орудіе мести? Онъ протянулъ руку, взялъ ножъ, и впервые вышелъ на улицы Парижа вооруженный.
   Двѣ недѣли бродилъ онъ вокругъ Лувра, снѣдаемый сомнѣніемъ въ томъ, "слѣдуетъ ли считать грѣхомъ желаніе убить короля, и нужно ли въ немъ исповѣдаться?" Но вдругъ въ душѣ его все словно прояснилось, онъ отказался отъ своего намѣренія и отправился обратно въ Ангулемъ.
   Стояли первые майскіе дни, кругомъ все зеленѣло. Равальякъ шелъ по дорогѣ, счастливый, радостный, и мечталъ о томъ, какъ черезъ двѣ недѣли увидитъ бѣлыя стѣны Ангулема, пойдетъ къ знакомому брагу Кордельеру, исповѣдуется въ мысленномъ убійствѣ, и жизнь его мирно потечетъ въ кругу матери и учениковъ.
   Но дѣйствительно ли Богъ повелѣваетъ ему вернуться въ Ангулемъ? Не робость ли заговорила въ немъ? Какъ могъ онъ въ одну минуту забыть всѣ свои размышленія, всѣ приказанія свыше? А если онъ считаетъ себя недостойнымъ, то не самъ ли Богъ избиралъ своихъ служителей среди самыхъ скромныхъ и незначительныхъ людей? Онъ поразилъ Голіафа рукой Давида и покаралъ Олоферна рукой женщины.
   Ножъ, ударявшійся на ходу о его ногу, возбуждалъ въ немъ желаніе вернуться, найти, наконецъ, короля, всадить ему лезвіе въ сердце. Но передъ глазами его вставали страшныя пытки, казнь, все его могучее тѣло возставало противъ смерти. Онъ вынулъ нона, отломилъ кончикъ лезвія и, нѣсколько успокоенный, продолжалъ путь.
   Когда онъ подошелъ къ