# Паук

Генрик Збешковский

Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 8.

## Паук


Генриха Збешховского


Ехали проселочной дорогою, полной выбоин, ухабов и ям среди полей, шелестящих серебристым морем ржи. Крошечная бричка подскакивала и немилосердно трясла, обозначая путь свой белым туманом пыли. На краю горизонта, словно распластанный парус, мягко плыло белое, большое облако, направляясь в неведомые дали. И оно отмечало путь свой легкими мазками белого тумана, рассеянного по небесной лазури.

Он внимательно рассматривал окружающее и поглощал взором встающие перед ним картины. Сладостные впечатления вливались в его душу, до краев наполненную каким-то опьяняющим нектаром. Придорожные кусты и деревья стояли недвижные, очарованные тишиною наступающего вечера. И лишь где-то вверху шелестели молодые листочки, порождая еле уловимый шум, как бы таинственный шепот развивающихся по ветвям жизненных соков. Проехали молодой лесок, всего на всего несколько березок с серебристо-белой корою, с необычайно нежными, хрупкими косичками ветвей, они схватились за руки среди лазоревых полей, словно нежная группа бледных тоненьких девочек. Мгновенно налетел предвечерний ветерок. Разметала косички берез, беспокойно зашелестел в серебристых листьях, поднял с дороги клуб пыли, спустился на поверхность ржаной нивы и бесследно исчез в ее далях. Заколебалось недвижное море колосьев, а затем, будто огромная река, поплыло оно с мягким шумом вперед, к зеленым холмам, замыкающим собою далекую линию горизонта. Из недвижных лентами извивающихся ржаных волн неожиданно выглянуло множество лазоревых глазок васильков и лиловых колокольчиков. Они запали ему в душу, словно мимолетный девичий взгляд.

Горячо забилось сердце. Из мраков прошлого выглянул давно забытый бледный образ девушки с васильковыми глазами. Звали ее, разумеется, Зосей. Первая кристально-чистая студенческая любовь. Сколько раз, бывало, бродили они среди этих бесконечных полей, впивая молодыми устами очарование первых восторгов, первого трепета любви. Двенадцать лет... сколько воды утекло... Что сталось с нею? Где она теперь? Какими путями пошла ее жизнь? Воспоминание побледнело и угасло, как задутая ветром свеча... А мысли неудержимым орлиным взмахом понеслись далее. Еще один поворот, и из земли начали выплывать первые домики захолустного городишки. Он удивился, что за двенадцать лет здесь почти ничего не изменилось. Как будто веяние культуры совсем не коснулось этого захудалого угла. Те же самые, кривые, покосившиеся домишки с продырявленными крышами, те же тесные лавчонки. привлекающие взор ярмарочным криком красных платков и деревенских юбок, те же закоулки с вонючей грязью, в которой валялись предоставленные самим себе свиньи. Перед домами, в лужах заплесневелой, вонючей воды гнили всевозможные объедки, яичная скорлупа, шелуха от картофеля, черепки битой посуды, обрывки старого тряпья. Среди всего этого хлама слонялись изможденные, голодные собаки, недоверчиво поглядывая вокруг своими блестящими, злыми глазами.

Целых двенадцать лет он прожил за границею. Просто не верилось тому, что он здесь встретил. Каким великолепным рассадником всевозможных болезней должен быть летом этот городишка, где всевозможные нечистоты выливались прямо на улицу, где единственным дезинфицирующим средством был дождь, ехать пришлось через рынок, который буквально тонул в липкой грязи. Над блестящими лужами гордо прохаживались вороны, перескакивая с ноги на ногу и с любопытством заглядывая в глубину водных зеркал, где отражались лазурные лоскуты неба с серебряными миражами тонущих на дне облаков. Подъехали к единственной в городе гостинице. Это была корчма, с большими темными сенями, по которым преспокойно бродили куры. В одном только месте, в середине, через отверстие на чердаке, падал золотой сверкающий сноп лучей, в котором кружились мелкие, едва заметные пылинки. Казалось, кто-то золотой стрелой пробил на вылет старую корчму. Вверху, над самой крышею неистово чирикали воробьи.

После парижских отелей с их комфортом, роскошью, расфранченной прислугой эта ветхая развалина возбуждала в его душе странное подобие какого-то неизъяснимого обаяния. Он взял комнатку с маленьким, грязным окном, выходящим в сад.

Было весело на душе. Его не смущали ни грязь, ни затхлый воздух, ни пауки по углам, ни близость конюшни, откуда доносилось бряцанье цепей и тяжелый топот скотины. Зато через открытое окно вливался опьяняющий запах цветущего сада, где под вечер звучала мелодичная музыка жужжащих насекомых, зато вдохнул он в себя очарование родного неба, в необъятной лазури которого купались пушистые порозовевшие от заходящего солнца облака. Он быстро переоделся, вымылся холодной колодезной водою и вышел из комнаты улыбающийся, с сердцем, переполненным нежной радости.

Надо было уладить кое-по какие дела. Несколько лет тому назад он унаследовал от бездетной тетки дом и небольшой клочок пахотной земли. Живя постоянно в Париже, он, само собою разумеется, не мог управлять унаследованным имением. Дом уже несколько лет оставался нежилым, земля не обработанной. Наконец он решился приехать на несколько дней на родину, чтобы продать имение, не приносившее ему никакого дохода. Был в суде, в податном присутствии, у адвоката. Но нигде не встретил ни одного знакомого. Одни чужие лица. За двенадцать лет его отсутствия как-то странно перевелись все те, с кем соединяли его когда-то общие интересы, и исчезли бесследно... Одни почиют на маленьком кладбище за городом, среди фруктовых деревьев и щебетанья птиц, другие -- переселились в большие города. Это обстоятельство невольно парализовало его веселость. Душу охватила меланхолия при мысли о бренности всего земного... Повеяли горькие воспоминания о дорогих могилах, которых насчитывал он за свою жизнь уже немало... Поэтому он решил, как можно скорее покончить с продажею, хотя бы даже с убытком для себя. Вопрос сводился к тому, чтобы немедленно найти покупателя. Адвокат указал ему на некоего Бельского, который, как слышно, спекулировал на продаже земли и мог сразу расплатиться наличными деньгами. Однако прощаясь, он сделал следующее предостережение:

-- Только пожалуйста не попадитесь. Это человек чрезвычайно хитрый, со всеми задатками ростовщика. С ним нужно торговаться из-за каждой копейки. Вы найдете его вечером в маленьком ресторанчике -- единственном в нашем городе.

В этот же день вечером он направился в указанное место. Справился о Бельском. Получил ответ, что последний уже там. Вошел в низенькое, темное помещение, где было несколько грязных столиков. За одним из них над кружкою пива дремал единственный посетитель. Вошедший невольно отшатнулся. Чувство невероятной брезгливости охватило все его существо. Перед ним сидел отвратительный горбун, с обрюзгшим лицом и крошечными, подслеповатыми глазами. Не расчесанные космы седых волос ниспадали на выпуклый, лоснящийся лоб. Уродливо искривленные ноги были поджаты под стул. К соседнему столику тоскливо прислонились два костыля. Одет он был в промоченный заплатанный сюртук, из-под которого виднелась грязная рубашка и худая шея. Хищные пальцы, с никогда нечищенными ногтями, нервно двигались по столу. Если бы он встретил этого человека на улице, принял бы его за нищего, которому подают милостыню, невольно отворачивая лицо при виде такого отталкивающего уродства. Однако он превозмог чувство отвращения и, приблизившись к столику, вежливо спросил:

-- Имею удовольствие, говорить с господином Бельским?

Горбун вздрогнул и, не поднимая глаз, произнес сухим надтреснутым голосом:

-- Пожалуйста, чем могу быть полезным?

Посетитель вкратце изложил суть дела. В продолжение всего этого разговора горбун ни разу не взглянул ему в глаза. Взор его был упрямо устремлен вдаль, а пальцы рук по-прежнему нервно двигались по столу. И лишь когда тот окончили., он поднял свои вылинявшие глаза и пытливо взглянул на него, словно хотели, проникнуть на самое дно души. Под влиянием этого взгляда приезжий невольно съежился. Получилось впечатление, гак будто к нему прикоснулось что-то холодное и скользкое. К счастью, Бельский снова опустил глаза и после минутного тягостного молчания сказал тем же дребезжащим, надтреснутым голосом:

-- Да, я знаю эти угодья. Я мог бы приобрести их, если, разумеется, цена не будет слишком высока. Вы понимаете, благодаря увечью я обижен уже самой природою, так что ни на какой риск идти не могу, тем более что я не один, что на мне лежат обязанности...

Он слушал решительно не понимая, в чем тут дело. Бельский же, после минутного размышления, возвышая голос и подчеркивая каждое слово неожиданно произнес:

-- Я женат... и меня трое детей...

-- Вы?..

Это восклицание сорвалось с языка как-то само собою. Он неожиданно умолк, даже не окончив фразы. Лицо горбуна искривилось бледной, язвительной усмешкой:

-- Вас это удивляет?.. В особенности в моем возрасте! Мне 67 лет... Семь лет тому назад я женился на молодой девушке. Правда, -- немного поздно. Однако мы живем примерно. У нас трое детей. Две дочери и сын. Последнему нет еще и года, он родился, когда мне было уже 66 лет.

Очевидно, это было его излюбленной темою. Он оживился, глаза сделались влажными, даже голос утратил свою сухость. Какая-то необузданная гордость наполняла его впалую грудь. Казалось, он оправдывал перед лицом человеческого суда свое бесспорное право на жизнь и на счастье.

-- Жена моя молода и хороша собою. Душа ее -- белоснежный цветок лилии. Она озарила мое серое дотоле прошлое тихой радостью. И я, словно юноша, вступающий в жизнь, с головою окунулся в этот светлый родник счастья. Только вот здоровье у нее не важное. Зато детишки растут молодцами.

Он слушал и ушам своим не верил. Как-то не укладывалось в голове, чтобы молодая, красивая женщина, могла жить с таким калекою. Было здесь что-то извращенное, что противоречило здравому, прекрасному инстинкту жизни. Не хотелось верить всему этому.

Горбун взглянул на часы, беспокойно задвигался и, как бы предчувствуя это недоверие, с недоброй усмешкой сказал:

-- Простите, мне некогда... пожалуйста, приходите завтра после 12-ти ко мне... Поговорим о деле... кстати, познакомитесь с моей женою, увидите детишек... Я буду очень рад.

Взял костыли, тяжело налег на них и, сползя со стула, медленно направился к выходу.

Только теперь предстало перед ним уродство этого человека во всем своем безобразии. Искривленные ноги бессильно волочились по полу, седая голова уходила в плечи, туловище скорчилось и как бы уменьшилось. И только напряженные от усилий руки, хищные, конвульсивно сжимающие костыли, казались непомерно громадными. При скудном освещении маленькой лампы он был похож на чудовищного паука с человеческой головой. Возбуждаемое им отвращение превозмогало даже чувство жалости и сострадания.

В гостиницу возвратился он глубоко взволнованный и возбужденный. Забыл о делах и даже о цели, забросившей его в этот городишко. Все как-то вдруг отошло на задний план. Проникновенным инстинктом писателя он сразу почуял необычайно интересную драму, которая должна была совершаться в темных тайниках неведомой женской души. До поздней ночи ходил по комнате, перебирая в уме всевозможные комбинации. Кто эта женщина? Какие причины побудили ее выйти замуж за урода? Доискивался психологических мотивов, комбинировал, искал объяснения этой непонятной, темной загадке. Разгоряченная фантазия начала создавать красивый, интересный сюжет для драмы. В полночь лег в кровать, но заснуть не мог. Снова зажег лампу и с глазами, устремленными в потолок, продолжал снова нить своих фантазий...

Вдруг взор его привлекла паутина, свитая в сером, слабо освещенном углу комнаты. Тончайшая сеть ее, состоящая из мастерски сплетенных нитей, свежая и только что законченная, чуть-чуть поблескивала в полумраке едва уловимым серебристо-серым отсветом. Но внутри ее притаилась тишина и мертвый покой... и было в них что-то тревожное... Казалось, здесь подстерегала измена, укрытая во мраке мочи. Он смотрел и с затаенным дыханием ждал. Немного спустя, в самом центре паутины, неожиданно задвигалась черная точка. Одновременно с этим тишину ночи прорезал слабый, но мучительный и упорный звук. И было в нем, при всей его слабости, безумное отчаяние, бессильный стон, призыв на помощь. Звук этот как-то сразу разбудил тишину ночи, постепенно рос, ширился, проникал, казалось, в каждый угол, заполнял собою пространство... С затаенным дыханием он наблюдал драму, которая разыгрывалась перед его взором. Бедная, бедная мушка!.. Тебя выдало жужжание... теперь ты не уйдешь от смерти. Твой призыв услышал безжалостный палач темных углов... По невидимой нити, с быстротою молнии взвивается он вверх... Словно черная пулька мелькнул в воздухе... Он уже в сети, уже бежит по ее тончайшим ниточкам... И сейчас он сдавит свою жертву в страстных объятьях, вонзится в ее тело, отравленными ядом когтями, сольется с нею в одно серое пятнышко. Еще несколько отчаянных стонов, а затем тишина, недвижная тишина ночи... Вот оно -- воплощение его мысли. Разыгравшаяся перед его взором картина -- это как бы последнее звено цепи, как бы скорбный финал задуманной им драмы. Но и тут были усилия освободиться, и тут был момент протеста и борьбы... Интересно, как был разыгран у Бельских этот переход к моменту, когда немилосердная сеть поглотила свою жертву навеки? А может быть борьбы вовсе не было? может быть, это был только акт величайшей, мучительнейшей жертвы? Неведомы пути, которыми бредет душа человеческая. Но каковы же были в таком случае мотивы самопожертвования? И опять все тот же заколдованный крут, мучительная работа мысли отгоняла сон. А когда он наконец заснул, в окно уже заглядывал ранний утренний свет, словно бледный, скорбный лик бесконечно печальной женщины.


* * *


На другой день, в назначенный час, он направился к Бельским. Домик их, окруженный забором, с цветущим садиком, находился уже на краю города, почти у заставы. Он был уверен, что Бельский после обеда спит, так что в его распоряжении будет свободная минута, чтобы поговорить с глазу на глаз с хозяйкою дома.

Когда позвонил, сердце неожиданно забилось у него в груди. Все его существо было охвачено каким-то нервным беспокойством. как будто он предчувствовал, что там, за дверями встретить его нечто необычайно странное и неожиданное. Отворил двери зала и вдруг на мгновение остолбенел. Перед ним стояла молодая женщина, с бледным, преждевременно увядшим лицом, с голубыми, потухшими глазами, в которых в данную минуту отражался какой-то безумный страх и изумление. Пышный ореол золотистых волос окаймлял худенькое личико, такое бесконечно знакомое и когда-то встречавшееся ему на пути. Собрался с мыслями... душу его вдруг промчало далекое умершее было воспоминание... Неужели его обманывает зрение?.. Что за странное стечение обстоятельств... Серебристая волнуемая ветром нива... из колеблющихся лентой извивающихся, ржаных волн выглядывают тысячи голубоглазых васильков... в разогретом воздухе носится головокружительный аромат полевых цветов, сладостный запах земли... душа до краев переполнена очарованием первых юношеских восторгов... две молодых уклоненных друг к другу головы... два сердца, горячие и чистые... взявшись за руки, идут они по золотистому полю, он и нежная девушка с голубыми глазами... Зося...

Сердце замерло в груди. Слова застряли в горле... Стоит недвижный, словно вкопанный, а в голове проносится бесконечный рой мыслей... Она также побледнела от волнения... Худенькое личико ее сделалось мертвенно-белым... Всей тяжестью тела оперлась она о край стола. Скрестила на груди хрупкие, исхудалые руки, как будто хотела оградить себя от чего-то страшного. неожиданного. На полуоткрытых бледных губах замер, готовый вырваться крик. Все это продолжалось минуту, но минута. эта показалась ему вечностью. Пришел в себя первый и, низко поклонившись, произнес тоном оправдания:

-- Простите... ради Бога простите. Я вижу, что испугал вас. Столько лет прошло с тех пор... я не мот допустить, что застану вас здесь, в этом доме. Иначе я не осмелился бы нарушить ваш покой. Простая случайность привела меня сюда... ваш муж пригласил меня к себе переговорить об одном деле... Я приехал только вчера... и ничего не знал...

Она потушилась... руки безжизненно повисли, словно стебельки надрезанного цветка. С побелевших губ сорвался дрожащий шепот:

-- О пан Стах... Пан Стах... -- Нервно вздрогнула и внезапно, как бы припоминая себе то. о чем он говорил здесь, тоном оправдания промолвила-: -- Муж спит... сейчас пойду разбужу его...

Он остановил ее движением руки:

-- Не нужно, если позволите, я подожду здесь.

Он опустился в кресло. Обычное спокойствие возвратилось к нему. Тысячи вопросом, были готовы сорваться с уст, но он не смел произнести ни слова. Воцарилось неловкое молчание, во время которого он не сводил с нее глаз. Не мог прийти в себя от изумления. Неужели это та девушка, которую он знал когда-то легкомысленно-веселою, похожую на полевые цветы?

Неужели эта женщина, с лицом, изборожденным страданием, с глазами, в которых, казалось, угасла уже вся радость жизни -- это Зося, его первая студенческая любовь?.. Какая роковая судьба сплела ее молодую, яркую жизнь с этим уродом, о котором он не мог подумать без содрогания. Наконец он не в силах был больше владеть собою и с языка его сорвался вопрос, в котором сказалось все:

-- Почему это случилось, почему?

Она взглянула на него.

-- Как так? Так значит вы ничего не знаете, вы ни о чем не догадываетесь?..

В голове его, с быстротою молнии промелькнула мысль, скрытая доселе в самых затаенных уголках души. С поражающей яркостью предстало перед ним все то, что было до сих пор непонятным и как бы изглаженным течением долгих лет.

Всем существом своим он содрогнулся перед тем, что предстояло ему сейчас услышать. И он охотно бежал бы отсюда далеко, далеко, снова отгородился бы от всего этого неизмеримыми пространствами лесов и полей, лишь бы не долетел до пего этот мучительный стоп старых, забытых обид.

Но было уже поздно. Он опустил глаза и ждал. А она начала говорить тихим, спокойным голосом. И это было похоже на глухую исповедь сердца, уже давно переставшего гореть...

-- Помните ли вы осеннюю, сентябрьскую ночь двенадцать лет тому назад... это было накануне вашего отъезда за границу... как тяжело нам было тогда расстаться!.. Вы уже несколько раз прощались со мною, но все еще стояли на одном месте бессильной выпустить мои руки. Прижавшись друг к другу, мы смотрели вверх, на усеянное звездами небо, по которому то и дело проносились ослепительные молнии метеоров... Уста мои неизменно шептали одно и то же заклинание: "Помни обо мне, помни"... Печалью кладбища повеяло на меня от этого прощанья... В белый гробик положила я любовь мою... унылый ветер печально шумел вершинами деревьев... жалобно поскрипывала калитка. Это было в последний раз... и с тех пор ты ни разу не предстал перед моими глазами, и они постепенно угасали от горьких, разъедающих слез... Ты уехал за границу... а я ждала здесь бесконечный, мучительный год... Ты обещал летом вернуться... я верила в тебя так беззаветно, что хотя ты и перестал мне писать -- изо дня в день ждала твоего возврата... И когда раздавался на большой дороге стук приближающихся колес, в груди моей сжималось от волнения сердце. Письма твои я носила на груди... и каждый вечер, обливая слезами, перечитывала их... Прошло лето... ты не возвращался... Под жестоким ударом судьбы мое бедное сердце стенало, как беспомощный щенок, отброшенный чьей-то безжалостной ногою. Но я все еще не теряла веры. Во мраке моей жизни все еще мерцал крошечный огонек надежды... Во сне я видела, твое гордое чело, твои горящие огнем очи... Я слышала твои последние слова, сказанные мне на прощание: "Верь мне Зося и жди. Я никому не отдам свое счастье, я вернусь за ним"...

Ты не вернулся... траурной вереницей тоскливых дней потянулся второй год, еще более ужасный, чем первый... Крошечный огонек надежды постепенно гас и умирал. Наконец мне стало все понятно. Обманывать себя долее я не могла. Захваченный водоворотом жизни, ты забыл меня окончательно... Тебя поглотили новые впечатления, новые женщины... В то время я переживала период глухого, бессильного отчаяния. Невыносимо терзаемая муками душа разрывалась на части. Я была слишком молода, чтобы не протестовать, чтобы легко смириться. Оскорбленная любовь и гордость требовали возмездия, каково бы оно пи было. Кроме того, родилось какое-то безумное желание издеваться над самой собою, желание смешать с грязью чистые, белоснежные цветы -- цветы моей любви... И если бы не чувство непреодолимого стыда, я охотнее всего пошла бы тогда на улицу на зло тебе, на зло судьбе, на зло моей несчастной, поруганной любви.

В это время начал у нас бывать по делам Бельский. Я стал замечать, что он обращает на меня внимание, уловила как-то в его взгляде слепой огонек желания... Ты его видел... тогда он был также ужасен... Никто в жизни не возбуждал во мне такого инстинктивного отвращения, как этот человек. И именно поэтому в душе моей возник безумный план сделаться его женою. Отдать во власть этого человека свое тело, унизиться, опошлиться, убить в себе душу, убить все молодые порывы ее... При этой мысли что-то странное происходило в моей душе, казалось, стенало' в ней что-то от дикой, иступленной, радости. И это была страшная радость и я не хотела бы в другой раз пережить ее...

Бельский сделал предложение... Я приняла его без малейшего колебания... Он был богат. Со стороны родителей препятствий не встретилось. Все это время я жила страшным нервным подъемом. Я чувствовала, что, если это возбуждение кончится, у меня не хватит сил осуществить свое решение. Поэтому я торопила, со свадьбой. Через три недели мы уже стояли под венцом. Свершилось... западня захлопнулась...

Она умолкла глубоко задумалась, как будто вспомнила что-то из далекого, далекого прошлого. На бледном лице ее выступил лихорадочный румянец.

Он слушал, опустив голову, и проверял свои чувства. Несмотря на то, что вся эта исповедь была для пего страшным обвинительным приговором, он обнаружил в себе гораздо больше любопытства, чем сознания какой бы то ни было вины. От того момента, от того студенческого увлечения отделяло его целых 12 лет жизни. Быстрый потоп пронесся, миновал препятствия, прорвался к морю.

Его пенящиеся волны поглотили массу цветов, сорванных на пышных нивах жизни. В этом стремительном беге- в самозабвении, в неустанной смене впечатлений было какое-то упоительное очарование... Печалью кладбища веет от воспоминаний прошлого. Звон порванных струн напоминает скрежет...

Слушал и поражался, до какой степени все это было для пего далеким и чуждым.

А она, после минутного молчания закончила свою исповедь:

-- Наступил самый ужасный момент. Бельский требовал близости, предъявлял права мужа и господина. Не хватало сил преодолеть отвращение. Как только он дотрагивался до меня, я начинала дрожать от страха. Я думала, что не в состоянии буду превозмочь себя... Однако это было конечной целью моего плана, главная острота мест╝, наиболее мучительное завершение ее. Столкнувшись с таким упорством и отвращением, муж мой неистовствовал от желания. Он сделался грубым и безжалостным. Бранил меня самыми ужасными словами, бил и даже истязал. Долго подавляемое желание превратило этого человека в животное. Наконец я решилась на последнее средство... напилась до потери сознания... И тогда ринулась я в бездну, откуда уже нет возврата... Тягучая, скользкая тина окутала мое тело... страшные часы ночи наполнялись омерзительными гадами, шипеньем змей, кваканьем отвратительных лягушек. Всю меня обдало каким-то грязным, липким илом. И вместе со мною потонули в нем все цветы моей души, все мои яркие звезды... Над жизнью распространила свои черные крылья бесконечная ночь. Единственный огонек мелькал мне среди этой ночи, и он дразнил меня своим злым, холодным блеском... Это была мысль, что ты придешь, увидишь весь ужас моего падения, и тогда я брошу тебе в лицо жестокий, страшный упрек: "Взгляни, что сделал ты с моею жизнью"... С каким-то диким, мучительным наслаждением готовилась я к этой сцене. Я даже снялась вместе с моим мужем в подвенечном наряде. Хотела послать эту фотографию тебе в Париж, но не знала адреса.

Прошел еще один гол тоскливого ожидания, а ты все не являлся. Острота возбуждения притуплялась, зеленый, блуждающий огонек жизни постепенно гас. Затем пошли дети... каждый раз я с ума сходила от страха, при мысли, что родятся уродами. Но судьба ограждала меня от этого ужаснейшего удара. Они бледные, печальные, хрупкие, и также, как я, никогда не смеются. Заботы по воспитанию детей, серенькие обязанности и хлопоты повседневной жизни понемногу сглаживали мучительную остроту переживаний. Душа подернулась пеплом... Под густым слоем его угасли последние желания, последние порывы сердца. Словно призрак, влачусь я через жизнь, направляясь к тому отдаленному пределу, откуда улыбается мне вечный покой, вечное забвение. И если бы не дети, давно бы уже была там... Я никого не обвиняю, никого не жалею... Мне все равно. Ничто меня не удивляет... В душе моей для всего находится оправдание, граничащее с равнодушием смерти. Только бы отдохнуть поскорее...

Она умолкла и как бы застыла в неподвижности. Теперь очередь была за ним. Мысль работала сонно и вяло. Он не находил ничего, что можно было бы сказать в свое оправдание, однако вины за собою не чувствовал. Хотел было сказать в утешение несколько банальных слов, как вдруг из соседней комнаты раздался хриплый голос:

-- Зоська! Зоська!

Нервно вздрогнула и выбежала в другую комнату. Он облегченно вздохнул. Был благодарен Бельскому за то, что тот вовремя проснулся. Вскоре, опираясь на плечо жены, приплелся и Бельский. Был заспанный, злой, еще более ужасный, чем обыкновенно. Сразу приступили к делу. Приезжий даже не торговался. Хотел как можно скорее вырваться из этого дома. Сразу удовлетворился необычайно низкою пеною, какую ему назначил Бельский. Считал это своего рода нравственным возмездием... По крайней мере, ее дети будут благодаря ему более, обеспечены. Вслед затем вышел и начал готовиться к отъезду. Город как-то вдруг показался ему отвратительным. Простиралась над ним какая-то грязная сонливость. Ночь уже наступила... из-за углов черных домов, из грязных, пустых закоулков выглядывало леденящее душу убожество. Его потянуло к ярким, грохочущим жизнью парижским бульварам. Выходя из комнаты, он еще раз заглянул в серый угол. В паучьем гнезде было тихо. Возле своей жертвы лениво дремал паук. Невольно пришли ему в голову Бельские. Горько усмехнулся и сказал про себя: "Бог с ними... уедем отсюда... к чему смущать сонный покой паучьего гнезда..."


------------------------------------------------------------------------------


Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 8.