Засодимский Павел Владимирович
Повесть из дальних лет

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

ПОВѢСТЬ ИЗЪ ДАВНИХЪ ЛѢТЪ.

"... есть одна: ей все равно!
Въ ея душѣ свѣтлѣй не станетъ,
Все тотъ же мракъ, все тотъ же гнетъ:
И сонъ перерванный не манитъ,
И утро къ жизни не зоветъ".

I.

   Въ глухой, лѣсистой мѣстности одной приволжской губерніи, лѣтъ пятьдесятъ тому назадъ, жилъ въ своемъ маленькомъ имѣніи, Никольскомъ, помѣщикъ Михайла Васильевичъ Измайловъ. Онъ служилъ въ армейской пѣхотѣ, въ 1831 году былъ раненъ при взятіи Воли, вскорѣ послѣ того въ чинѣ майора вышелъ въ отставку, служилъ въ своемъ уѣздѣ по выборамъ и былъ нѣсколько лѣтъ исправникомъ.
   Въ началѣ венгерской кампаніи майоръ, какъ старый боевой конь, почуявшій призывную трубу, воспрянулъ было въ своемъ архалукѣ и хотѣлъ идти усмирять венгровъ, но только потоптался на мѣстѣ. Жена рѣшительно возстала противъ его воинственныхъ намѣреній.
   -- Сиди, сиди,-- добро! И безъ тебя усмирятъ!-- совершенно резонно замѣтила она ему.
   Должно сказать, что майоръ, несмотря на свою испытанную храбрость, привыкъ слушаться жены такъ же, какъ бывало своего полкового командира, и въ стычкахъ, происходившихъ порою у домашняго очага, почти всегда пасовалъ передъ женою. Онъ уступилъ другимъ честь усмиренія венгровъ тѣмъ охотнѣе, что и годы уже давали ему себя чувствовать: въ ту пору ему перевалило за шестьдесятъ.
   Хотя Михайла Васильевичъ и долго служилъ по выборамъ, но не только ничего не накопилъ, а даже еще прожилъ половину того, что оставилъ ему покойный отецъ. Горе въ томъ, что смолоду (да и въ зрѣлыхъ лѣтахъ) Михайла Васильевичъ любилъ поиграть въ карты и въ картежномъ азартѣ выпивалъ лишнее, а тутъ ужъ никакія возвышенныя мысли о чистотѣ и святости семейнаго очага не могли удержать его отъ разныхъ непохвальныхъ поступковъ, которые общество въ то время снисходительно называло -- да, кажется, называетъ и теперь -- "шалостями". Но въ началѣ пятидесятыхъ годовъ, то-есть въ тѣ дни, когда происходили событія, занесенныя на страницы нашего правдиваго повѣствованія, азартныя игры, попойки и такъ называемыя "шалости" уже отошли для майора въ область преданій. Теперь Михайла Васильевичъ за обѣдомъ и за ужиномъ выпивалъ по рюмкѣ водки, настоянной на "фанговскомъ наборѣ" (на смѣси различныхъ травъ), и, кромѣ того, ему предлагалась подслащенная наливка домашняго приготовленія; въ долгіе осенніе и зимніе вечера майоръ иногда отъ скуки игралъ "по маленькой" въ бостонъ съ добрыми знакомыми, а "шалости" ему уже и самому на умъ не шли.
   Измайловъ былъ мужчина довольно полный, средняго роста, съ большою лысиной на головѣ и съ длинными, жидкими прядями сѣдыхъ волосъ, уцѣлѣвшихъ на затылкѣ и зачесанныхъ сзади на виски -- по модѣ николаевскаго времени. Онъ добродушно подсмѣивался надъ своею лысиной и говорилъ, что будто бы въ какой-то старинной книгѣ сказано: "У мудрыя главы отнимутся власы и дастся ей плѣшь вершковъ въ шесть". Его лицо съ веселыми, голубыми глазами и съ длинными сѣдовато-рыжими усами, опущенными внизъ, было бы и теперь довольно благообразно, несмотря на морщины, еслибы кончикъ толстаго носа не измѣнилъ свой натуральный цвѣтъ въ красно-сизый. Отпускать бороду Михайла Васильевичъ считалъ столь же неприличнымъ, сколь зазорно считалось въ допетровскую старину сбривать ее, и поэтому домашній цирюльникъ, "Васька-брадобрей", черезъ два дня неукоснительно навѣщалъ барина съ бритвеннымъ приборомъ.
   Майоръ постоянно ходилъ въ сѣромъ нанковомъ сюртукѣ, широкомъ и длинномъ, и въ широкихъ же сѣрыхъ панталонахъ, а лѣтомъ въ сильные жары, пользуясь деревенскою свободой, надѣвалъ поверхъ бѣлья только свой "пудермантель", какъ называлъ онъ старый халатъ съ широкими рукавами изъ какой-то пестрой и замѣчательно тонкой матеріи.
   Михайла Васильевичъ хозяйствомъ не занимался, хотя любилъ порою покопаться въ саду и въ цвѣтникѣ, пройтись съ трубкой въ рощу или по полю, потолковать съ крестьянами. Онъ, правда, былъ человѣкъ довольно безхарактерный, но не злой, мягкій, въ притѣсненіи подвластныхъ ему людей удовольствія не находилъ, и тѣлесныя наказанія при немъ въ Никольскомъ были не въ ходу. Онъ былъ не прочь и почитать, выписывалъ Сѣверную Пчелу и, ради романовъ, Библіотеку для чтенія Сеньковскаго. Больше же всего Михайла Васильевичъ любилъ веселое общество, всегда былъ радъ гостямъ и особенно бывалъ доволенъ, когда ему удавалось пуститься въ разсказы о дѣлахъ давно минувшихъ дней -- о походѣ въ Польшу, о битвахъ, о стоянкахъ въ фольваркахъ, о "паненкахъ" и о разныхъ амурныхъ похожденіяхъ, по поводу которыхъ жена его иногда съ досадой заявляла:
   -- И все-то вретъ! Ей-Богу, вретъ!
   А Михайла Васильевичъ самодовольно ухмылялся подъ своими нависшими усами и, лукаво подмигивая собесѣдникамъ, какъ будто хотѣлъ промолвить: "Ну да, разсказывай! А мы знаемъ, что знаемъ!"
   Майоръ, оставаясь долго безъ гостей, начиналъ скучать и тогда съ удовольствіемъ бесѣдовалъ и со старостой, и съ приходившими крестьянами, и съ какою-нибудь дворовою бабой, и съ мальчишкой,-- бесѣдовалъ попросту, безъ тѣни барскаго величія. И къ этому барину, для всѣхъ доступному, любившему со всякимъ покалякать, всѣ дворовые и деревенскіе люди относились такъ доброжелательно, какъ только могли относиться рабы къ своему владыкѣ.
   Пока Михайла Васильевичъ покуривалъ трубку, наслаждался Библіотекой для чтенія или расхаживалъ по комнатамъ, сиплымъ голосомъ напѣвая какую-нибудь пѣсенку, въ то время Ольга Ѳедоровна, его вѣрная подруга жизни, съ помощью старосты завѣдывала всѣми дѣлами. Она всячески старалась держать хозяйство и домъ на приличной ногѣ, и ей удавалось не только сводить концы съ концами -- уплачивать проценты и погашать долгъ, сдѣланный нѣсколько лѣтъ тому назадъ, но и откладывать малую толику въ свою шкатулку устюжскаго издѣлья, съ секретнымъ замкомъ.
   Ольга Ѳедоровна была лѣтъ на пять моложе мужа, небольшого роста, худенькая, смуглая, съ темными бойкими глазками, неспособная унывать, сидѣть сложа руки и потакать лѣности другихъ. Дѣятельная, энергичная, она, казалось, никогда не оставалась въ покоѣ и, какъ трудолюбивый муравей, весь день бѣгала туда и сюда.
   Madame Измайлова была женщина съ замѣчательно прямолинейными взглядами. Тѣ "проклятые вопросы", надъ которыми испоконъ вѣковъ бились многія мудрыя головы "въ беретахъ, іероглифныхъ кидарахъ, въ чалмахъ", надъ разрѣшеніемъ которыхъ и теперь съ болью, со слезами надрывается бѣдное человѣчество, нимало не смущали Ольгу Ѳедоровну,-- они какъ бы не существовали для нея. Когда при ней начинали распространяться о бѣдности, о людскихъ страданіяхъ, Ольга Ѳедоровна говорила:
   -- Все отъ лѣности да отъ пьянства!
   Если ей возражали, что у человѣка домъ-то сгорѣлъ отъ молніи или что скотъ-то переколѣлъ отъ чумы, она сейчасъ же поясняла:
   -- Онъ долженъ только радоваться, что Господь захотѣлъ испытать его...
   Если, напримѣръ, жалѣли объ утопленникѣ, у нея уже было готово утѣшеніе:
   -- А почемъ знать! Еслибъ онъ не утонулъ, его, быть можетъ, ожидали такія несчастья, что онъ и самъ былъ бы жизни не радъ!
   Если рѣчь заходила объ общественномъ неравенствѣ, о рабскомъ состояніи народа, Ольга Ѳедоровна восклицала:
   -- Вотъ это мило! Да еслибы не было крѣпостныхъ, такъ кто же бы тогда на насъ работать-то сталъ? Вѣдь не пойдетъ же Михайла Васильевичъ пахать! И не мнѣ же самой идти ленъ дергать или свинарникъ чистить!...
   И она такъ спокойно, разсудительно смотрѣла на своего собесѣдника, что тому невольно думалось: "А вѣдь, въ самомъ дѣлѣ, иначе-то какъ же? Не идти же самой Ольгѣ Ѳедоровнѣ чистить свинарникъ!"
   Какой бы вопросъ ни былъ предложенъ на обсужденіе Ольги Ѳедоровны, она со словами: "а очень просто"...-- немедленно же начинала разрѣшать его. Вообще же, по ея мнѣнію, не заимствованному у доктора Панглоса, все въ этомъ мірѣ было къ лучшему, все обстояло благополучно.
   Единственный сынъ Измайловыхъ, офицеръ, восемь лѣтъ тому назадъ былъ убитъ на Кавказѣ при взятіи какого-то аула. Старшая дочь, Людмила, за два года до описываемыхъ событій вышла замужъ за старика-помѣщика сосѣдняго уѣзда. Выдача дочери замужъ потребовала немалыхъ жертвъ со стороны стариковъ Измайловыхъ, но за то теперь, по крайней мѣрѣ, дочь истинно радовала ихъ своими письмами. "Я такъ счастлива, такъ счастлива,-- писала она мамашѣ,-- Алексѣй Петровичъ такой милый, деликатный, такъ меня любитъ, просто на рукахъ меня носитъ, въ глаза мнѣ глядитъ... Теперь у меня только одно желаніе, чтобы Богъ благословилъ меня дѣтьми"... А мамаша покачивала головой и замѣчала:
   -- Съ дѣтками-то тоже бываетъ не мало горя... Охъ, не мало!
   Ей припомнился тотъ ненастный осенній вечеръ, когда въ Никольскомъ было получено извѣстіе о смерти Володи, ея ненагляднаго сыночка... Послѣ сына она всего болѣе гордилась старшею своею дочерью. И дѣйствительно, Людмила Михайловна, высокая, полная, замужемъ еще пополнѣвшая, но, несмотря на полноту, довольно стройная, изящная, была очень видною молодою женщиной. Мать не могла налюбоваться на нее, называла ее "belle femme", "grande dame" и была убѣждена, что не только въ ихъ уѣздѣ, но и во всей губерніи не сыщется дамы "авантажнѣе" ея Людмилочки.
   У Измайловыхъ были и еще дѣти -- сынъ и двѣ дочери, но они умерли еще во младенчествѣ. Теперь же оставалась при нихъ только младшая дочь, Анюта.
   Анютѣ только что минуло пятнадцать лѣтъ, но по росту ей можно было дать больше. Эта дѣвочка, высокая, худенькая, гибкая, была очень недурна, а многіе считали ее даже привлекательнѣе видной и полной Людмилочки. Она могла показаться неловкой, неуклюжей, но даже и въ самой ея неловкости, какою обыкновенно отличаются дѣвочки въ ея возрастѣ, сказывалась естественная, непринужденная грація, которою природа надѣляетъ всякое молодое здоровое животное. Лицо у нея было овальное, носъ съ легкой горбинкой, маленькій ротъ. Подъ темными, тонко обрисованными бровями свѣтились голубые, задумчивые глаза, оттѣненные густыми и длинными темными рѣсницами. Впрочемъ, когда Анюта улыбалась, ея глаза оживлялись и въ нихъ искрилось такое беззавѣтное, дѣтское веселье, что даже самому глубокому мизантропу было бы любо смотрѣть на эти добрые, смѣющіеся глаза. Легкій, нѣжный румянецъ игралъ на ея щекахъ, но лѣтомъ Анюта сильно загорала, и тогда отецъ звалъ ее "цыганкой". Ея густые, бѣлокурые волосы своимъ чуднымъ золотистымъ отливомъ напоминали волосы тиціановскихъ женщинъ.
   Дѣвочка росла безъ гувернантокъ, на волѣ, на всемъ деревенскомъ просторѣ, и отецъ, любовно приглаживая иногда ея растрепавшіеся волосы, совершенно справедливо называлъ ее "дичкомъ". Поэтъ сравнилъ бы ее съ ландышемъ, расцвѣтшимъ на лѣсной полянкѣ...
   Въ Никольскомъ между барскимъ дитятей и "простымъ" народомъ не залегало той искусственно вырытой бездны, какая существовала въ болѣе богатыхъ, аристократическихъ помѣщичьихъ усадьбахъ. И въ дѣвичьей, и въ кухнѣ, и въ людской, и въ крестьянской избѣ,-- у своей бывшей кормилицы, Акулины,-- и на рѣкѣ, и въ полѣ съ рабочими у огонька -- Анюта вездѣ была какъ дома. Правда, мать, увидавъ ее на дворѣ съ ребятами, хмурилась и звала ее домой. Но у Ольги Ѳедоровны было много заботъ и дѣла, и рѣдко обращала она вниманіе на дѣвочку: ей было некогда муштровать Нюточку, мучить ее заучиваньемъ поклоновъ, реверансовъ и т. д. Научныя познанія Анюты, какъ и вообще у барышень того времени, были не особенно обширны. Сестра ея кое-чему поучилась въ губернскомъ городѣ, въ "благородномъ пансіонѣ" m-me Розье, вдовы плѣннаго французскаго офицера, оставшагося въ Россіи послѣ 1813 года. Бросить же еще нѣсколько сотенъ рублей на "образованіе" Анюты Ольга Ѳедоровна не нашла возможнымъ. За то Людмила до выхода замужъ довольно прилежно занималась съ своей сестренкой и передала ей всю премудрость, какую сама почерпнула въ пансіонѣ почтенной m-me Розье.
   Анюта была умненькая, любознательная дѣвочка. Она не удовольствовалась уроками сестры, принялась за книги и читала ихъ съ жадностью. Но прежде, чѣмъ книга попадала ей въ руки, она просматривалась мамашей, а если той было некогда заниматься "такими пустяками", то спрашивала мнѣнія Михайлы Васильевича о о книгѣ. ("Онъ-то, поди, ужъ всю эту дребедень прочиталъ!") Должно замѣтить, что Ольга Ѳедоровна на всякую книгу, исключая "Поваренной", да Евангелія, смотрѣла съ большими опасеніями, крайне подозрительно. Она уже давно читала басню о "Разбойникѣ и Сочинителѣ" и очень хорошо помнила: за что на томъ свѣтѣ сочинителю пришлось такъ плохо. Эта басня гвоздемъ застряла у нея въ головѣ... Ну, однимъ словомъ, въ наше время только нѣкоторые почтенные члены ученаго комитета мин. нар. просв. смотрятъ на книги такимъ образомъ, какъ полсотни лѣтъ тому назадъ смотрѣла на нихъ Ольга Ѳедоровна.
   Анютѣ, вѣроятно, не удалось бы много читать, еслибъ не помогло ей въ этомъ случаѣ одно обстоятельство... Между отцомъ и ею уже давно завязалась очень тѣсная дружба. Майоръ любилъ свою кроткую, милую дѣвочку, но,-- кромѣ этого вполнѣ естественнаго, родительскаго чувства,-- особенно сблизило стараго и малаго еще то, что оба они болѣе или менѣе чувствовали надъ собою гнетъ одной и той же сильной, властной руки. Между майоромъ и дочерью негласно былъ заключенъ оборонительный союзъ.
   Если майоръ, бывало, увлекался какою-нибудь прочитанною книгой, то онъ и помимо жены предлагалъ ее дочери, сгарая желаніемъ подѣлиться съ кѣмъ-нибудь своими впечатлѣніями, и дѣвочка жадно глотала страницу за страницей. Ей попадали въ руки и описанія путешествій, и историческія сочиненія, и романы. Въ романахъ дѣвочку интересовала самая фабула, но въ отношеніяхъ дѣйствующихъ лицъ для нея оставалось много темнаго, недосказаннаго. Сколько ни работала ея голова, книги -- безъ знанія жизни дѣйствительной -- оказывались иногда для нея непонятными, и всѣ романтическія исторіи проходили передъ нею такъ же, какъ и нянины сказки объ Иванахъ царевичахъ и красавицахъ-царевнахъ, не омрачая ея воображенія и не смущая ея душевнаго мира.
   Оборонительный союзъ, заключенный между отцомъ и дочерью, строго соблюдался тою и другою стороной: майоръ безъ спроса жены давалъ дочери книги, а дочь въ свою очередь старалась не подвести его подъ непріятность.
   Въ залѣ на всѣхъ подоконникахъ -- на солнечной сторонѣ -- осенью, обыкновенно, настаивались различныя наливки въ большихъ четвертныхъ бутыляхъ. Михайлѣ Васильевичу спиртные напитки отпускались въ довольно ограниченномъ количествѣ, а нужда, какъ уже извѣстно,-- мать изобрѣтеній, и поэтому майоръ ухитрялся хотя осенью нѣкоторое время увеличивать порцію пріятныхъ для него напитковъ. Украдкой онъ бралъ рюмку изъ буфета и съ самымъ невиннымъ видомъ отправлялся въ залу, насвистывая какой-нибудь бравурный маршъ. Тамъ онъ наливалъ себѣ рюмку то изъ той, то изъ другой бутыли, и Ольга Ѳедоровна удивлялась, что наливки такъ быстро усыхаютъ, и подливала водки, вслѣдствіе чего наливки долго не настаивались.
   Однажды Анюта застала отца за этимъ запрещеннымъ занятіемъ, производившимся, впрочемъ, съ большой оглядкой.
   -- А-а, папаша! Такъ вы вонъ что...-- подкравшись къ отцу, со смѣхомъ вполголоса промолвила Анюта.-- А мамочка удивляется, что наливка все убываетъ...
   Майоръ, только что пропустившій рюмочку, оглянулся на дочь и весело крякнулъ.
   -- Ты, милая, въ этомъ ничего не смыслишь... Наливку нужно изрѣдка пробовать!-- лукаво улыбаясь и также вполголоса, сказалъ онъ, ероша Анютѣ волосы.-- А ты, стрекоза, ужъ вездѣ поспѣешь! Охъ, ужъ ты мнѣ!...
   Отецъ болѣе ничего не сказалъ и вмѣстѣ съ Анютой вышелъ изъ залы, но дѣвочка уже знала, что матери не нужно разсказывать о томъ, что "папаша наливки отвѣдываетъ". Мамочка заворчитъ, станетъ бранить его, а папашенька такой добрый, и Анюта ни за что -- ни за что не желала бы причинять ему непріятность...
   Такъ жизнь Анюты протекала мирно, безмятежно, какъ свѣтлый, тихій ручеекъ, льющійся по зеленымъ, цвѣтущимъ лугамъ, подъ голубыми небесами. Но небо не всегда бываетъ ясно; въ непогоду оно темнѣетъ,-- тогда темнѣетъ и ручеекъ, пѣнится, бурлитъ подъ налетомъ вѣтра и съ шумомъ плещется о берегъ...
   

II.

   Въ семи верстахъ отъ Никольскаго проживалъ въ то время въ своемъ прекрасно устроенномъ, роскошномъ имѣніи богатый баринъ, штабсъ-ротмистръ, Александръ Семеновичъ Порошинъ. Онъ учился въ кадетскомъ корпусѣ, но курса не кончилъ, былъ выключенъ за какую-то крупную шалость и затѣмъ, по настоянію родителей, все-таки поступилъ въ уланы. Когда же отецъ и мать умерли, Александръ Семеновичъ немедленно вышелъ въ отставку и за пять лѣтъ до описываемыхъ происшествій поселился въ своемъ Липягинѣ.
   Ни честолюбіе, ни свѣтскіе успѣхи, ни утонченныя удовольстія столичной жизни не манили молодого Порошина.
   Честолюбіе, какъ извѣстно, для достиженія своихъ цѣлей иногда заставляетъ человѣка унижаться; Порошинъ, напротивъ, желалъ властвовать, быть первымъ хотя бы въ деревушкѣ. Надъ свѣтскими успѣхами онъ смѣялся, да для такихъ успѣховъ онъ былъ и по натурѣ своей слишкомъ грубъ и непокладливъ... Въ его насмѣшкахъ надъ свѣтскостью, можетъ быть, заключалась и нѣкоторая доля того презрѣнія, какое лисица высказывала по поводу высоко висѣвшаго винограда... Городская жизнь -- и въ крѣпостное время -- налагала кое-какія стѣсненія даже и на богатыхъ людей, а Порошинъ не терпѣлъ никакихъ стѣсненій и ограниченій для своихъ прихотей.
   -- На всѣ эти балы, да театры плевать я хотѣлъ!-- съ пренебреженіемъ говорилъ онъ.
   Всѣмъ городскимъ прелестямъ онъ предпочиталъ свободу деревенской жизни, гдѣ ничто не могло препятствовать его помѣщичьему произволу. До Бога отовсюду высоко, а отсюда къ тому же и до царя далеко...
   Александръ Семеновичъ былъ отличный наѣздникъ, любилъ охоту и рыбную ловлю, держалъ собакъ, лошадей и зналъ въ нихъ толкъ, любилъ покутить въ веселой компаніи,-- насчетъ женщинъ былъ невзыскателенъ.
   -- Была бы молода, да здорова, да лицомъ не корява, такъ и чортъ съ ней! Что графиня, что скотница,-- вѣдь все едино...-- откровенничалъ онъ съ пріятелями подъ хмѣлькомъ.
   На основаніи такой-то философіи Порошинъ и не заводилъ любовныхъ интригъ въ обществѣ, довольствуясь болѣе "упрощенною" любовью.
   Человѣкъ молодой, холостой, богатый, онъ всегда могъ найти себѣ компаньоновъ, и Порошинъ, дѣйствительно, рѣдко одинъ оставался дома.
   Александръ Семеновичъ по пріѣздѣ въ Липягино сдѣлалъ визитъ и Измайловымъ, какъ и прочимъ сосѣдямъ, и бывалъ у нихъ раза два-три въ годъ; Измайловъ платилъ ему тѣмъ же; затѣмъ они встрѣчались въ дворянскомъ собраніи, на выборахъ, у общихъ знакомыхъ, но близкаго, короткаго знакомства между ними не было, да и быть не могло. Горшокъ котлу -- не товарищъ... Измайловъ -- мелкопомѣстный помѣщикъ, а Порошинъ -- большой баринъ и не сегодня-завтра будетъ выбранъ въ предводители.
   Бывая у Измайловыхъ, Порошинъ иногда видѣлъ Анюту, и ребенокъ ему нравился. Въ ту пору, когда Порошинъ вышелъ въ отставку, ему было 35 лѣтъ, а Анютѣ -- 10. Александръ Семеновичъ, шутя, называлъ ее "невѣстой". Чадолюбивая маменька подхватила на лету это словечко и тогда же стала строить весьма заманчивые планы на счетъ будущаго своей дочки. Анюта же относилась къ нему совершенно безразлично, какъ и къ прочимъ посѣтителямъ ихъ скромнаго домика. Когда однажды Порошинъ, смѣясь, спросилъ ее: "А ты пойдешь за меня замужъ?" -- дѣвочка серьезно посмотрѣла на него и, слегка конфузясь, проговорила: "Нѣтъ! Я хочу жить съ мамой и папой!" Александръ Семеновичъ разсмѣялся, разсмѣялись и родители...
   Уже не одинъ знакомый -- до Порошина и послѣ него -- напрашивался Анютѣ въ женихи и, посмѣиваясь, называлъ ее своею невѣстой. Дѣвочка уже привыкла къ такимъ женихамъ -- къ молодымъ и старымъ -- и по-дѣтски то смущалась, то смѣялась вмѣстѣ съ ними. Когда же иной, болѣе внимательный и щедрый, "женихъ" привозилъ ей коробку конфетъ, она бывала очень довольна, потому что любила сладкое. Порошинъ ни разу не привозилъ ей конфетъ, бывалъ у нихъ рѣдко и потому Анюта мало интересовалась имъ. За то ея мамаша очень интересовалась этимъ "женихомъ"... "Ну, что-жъ что богатъ!-- раздумывала она.-- Мало ли что бываетъ на свѣтѣ! И князья на цыганкахъ женятся... А наша дочь, слава Богу, не какая-нибудь... изъ рода дворянъ потомственныхъ! Породой-то мы ничуть не хуже его"...
   Порошинъ считался завиднымъ женихомъ. Правда, онъ любилъ покучивать, даже очень сильно покучивалъ и, говорятъ, устраивалъ въ Липягинѣ такія оргіи, что чертямъ было тошно; разсказывали также о томъ, что у него водились свои Настасьи, Дарьи, да Марьи. Въ то время -- также, какъ и нынѣ -- за подобный образъ жизни мужчинъ не обвиняли.
   -- Помилуйте!-- говорили тогда:-- чего же требовать отъ молодого человѣка! Нельзя же упрекать его за то, что онъ, оставаясь въ міру, живетъ не по-монашески!...
   И Ольга Ѳедоровна вмѣстѣ съ прочими не придавала особеннаго значенія липягинскимъ кутежамъ.
   "Какъ перебѣсится, такъ еще и лучше... потомъ за то будетъ хорошимъ мужемъ и оцѣнитъ блага семейной жизни!" -- гласило общественное мнѣніе.-- "Потреплись поосновательнѣе, а потомъ и женись"!...
   Еще говорили, что Порошинъ бываетъ жестокъ со своими крѣпостными (липягинскія порки пользовались извѣстностью въ околоткѣ). Впрочемъ, въ то время такихъ помѣщиковъ, какъ Порошинъ, называли не "жестокими", но лишь "строгими, взыскательными господами" и вовсе не смотрѣли на нихъ какъ на злодѣевъ.
   -- Ну, что-жъ такое, если иногда посѣчетъ покрѣпче! Не бѣда! Острастка не мѣшаетъ...-- толковали про него сосѣди.
   Жестокость, повидимому, была въ крови у Порошиныхъ, передаваясь изъ рода въ родъ, отъ поколѣнія къ поколѣнію, вмѣстѣ съ Липягинымъ и со всѣми его угодьями. При дѣдушкѣ Александра Семеновича у всѣхъ порошинскихъ крѣпостныхъ волосы на половинѣ головы выбривались для того, чтобы порошинскій крѣпостной, пустившійся въ бѣга, могъ быть легко найденъ. При отцѣ его -- Семенѣ Григорьевичѣ, у высѣченныхъ истерзанныя части тѣла обтирали солянымъ растворомъ, чтобъ усилить и продолжить жгучую боль, причиненную наказаніемъ. Въ зимнее время провинившихся садили въ снѣгъ, предварительно обнаживъ ихъ. Мужчинъ и женщинъ за прелюбодѣяніе жестоко наказывали розгами и для вящаго посрамленія мазали ихъ дегтемъ. Авдотья Васильевна Порошина, мать Александра Семеновича, засѣкла до смерти одну шестнадцатилѣтнюю дѣвушку за какое-то разорванное кружево. Въ то время слухъ объ этомъ убійствѣ дошелъ до губернскаго города, но тѣмъ дѣло и кончилось. Салтычихъ не мало было на Руси. При Александрѣ Семеновичѣ уже не было ни бритья, ни вытиранья солянымъ растворомъ, ни мазанья дегтемъ; дѣло ограничивалось лишь поркой, иногда въ два -- въ три пріема. Александръ Семеновичъ сравнительно могъ считаться мягкимъ человѣкомъ.
   Нѣкоторые слишкомъ взыскательные, щепительные люди еще обвиняли Порошина за грубость, за то, что онъ иногда позволялъ себѣ при дамахъ не особенно приличныя шутки, заставлявшія женщинъ краснѣть. Но мало ли было грубыхъ, циничныхъ людей между тогдашними помѣщиками! Большинство, напротивъ, за грубость и за шуточки считало Порошина веселымъ и добрымъ малымъ.
   -- Человѣкъ простой, рѣжетъ прямо въ лицо... Поврать любитъ, это -- вѣрно! Но нѣтъ у него, знаете, этого гонору...-- говорили про него мелкопомѣстные помѣщики и оставались имъ очень довольны.

-----

   25 декабря 1850 года осталось навсегда памятнымъ для главныхъ дѣйствующихъ лицъ нашей повѣсти.
   Въ этотъ день Измайловы встрѣтились въ церкви съ Порошинымъ. Послѣ обѣдни Александръ Семеновичъ подошелъ поздравить Измайловыхъ съ праздникомъ, у Ольги Ѳедоровны, какъ водится, поцѣловалъ руку, а Анютѣ, молча, поклонился, слегка пристукнувъ каблуками -- по старой привычкѣ, оставшейся у него отъ того времени, когда онъ носилъ шпоры. Ольга Ѳедоровна замѣтила, что Порошинъ, разговаривая съ нею и съ мужемъ, пристально взглядывалъ на Анюту. Анюта, раскраснѣвшаяся отъ жары, стоявшей въ церкви, принаряженная по-праздничному, очевидно, произвела на него впечатлѣніе. Въ то время ей только что исполнилось 15 лѣтъ, Порошину стукнуло 40, и въ его темныхъ и густыхъ вьющихся волосахъ уже пробивались сѣдыя нити. Впрочемъ, какъ извѣстно, родители никогда не обращаютъ особеннаго вниманія на эти серебристыя нити, лишь бы онѣ были въ достаточной мѣрѣ позолочены. У Порошина же незначительная сѣдина была, можно сказать, почти сплошь покрыта золотомъ...
   Къ тому же Порошинъ былъ если не красавецъ, то во всякомъ случаѣ, какъ говорится, молодецъ-мужчина: высокаго роста, стройный, здоровый, сильный. Изъ-подъ темныхъ бровей смѣло-насмѣшливо смотрѣли его сѣрые глаза и въ минуты возбужденія отливали блескомъ стали; носъ у него былъ прямой, расширявшійся на концѣ; изъ-подъ усовъ виднѣлись довольно толстыя, но красиво очерченныя губы. Вообще его смуглое лицо было недурно; только темныя густыя брови, близко сходившіяся на переносьи, и большая темная борода придавали его физіономіи нѣсколько мрачный оттѣнокъ. Отъ барынь ему сильно доставалось за бороду; бороду его звали "мужицкою". (Въ то время между барами еще не было принято отпускать бороды.) Несмотря на кутежи, цвѣтъ лица у него сохранился цвѣтущій, вѣроятно, благодаря громадному запасу здоровья. Голосъ былъ громкій, повелительный, но когда Александръ Семеновичъ желалъ нравиться, произвести пріятное впечатлѣніе,-- въ голосѣ его слышались замѣчательно мягкія, нѣжныя ноты... Одѣвался Порошинъ довольно своебразно: дома ходилъ въ сѣромъ казакинѣ и въ сѣрыхъ шароварахъ, заправленныхъ въ длинные сапоги, а выѣзжалъ къ знакомымъ въ какой-то фантастической венгеркѣ со шнурами на груди. Впрочемъ, благодаря его стройной фигурѣ, каждый костюмъ ловко сидѣлъ на немъ...
   Въ день Новаго года Порошинъ сдѣлалъ визитъ Измайловымъ; Михайла Васильевичъ на другой же день былъ у него въ Липягинѣ. На Масляной Александръ Семеновичъ опять явился въ Никольское и приглашалъ стариковъ Измайловыхъ къ себѣ на блины.
   -- Пожалуйста!... Ольга Ѳедоровна, доставьте мнѣ такое удовольствіе!-- говорилъ онъ, почтительно склоняясь передъ нею и цѣлуя у нея руку на прощанье.
   Ольга Ѳедоровна такъ расчувствовалась, что обѣщала быть, но потомъ, пораздумавъ, все-таки не рѣшилась поѣхать (въ виду слуховъ о Машкахъ и Дашкахъ), чѣмъ Михайла Васильевичъ остался очень доволенъ и въ назначенный день одинъ помчался въ Липягино, словно съ цѣпи сорвавшись. Завязывавшееся близкое знакомство съ Порошинымъ само по себѣ льстило тщеславію Михайлы Васильевича, но главнымъ-ти образомъ оно улыбалось ему въ томъ отношеніи, что сулило ему возможность по временамъ уходить изъ-подъ негласнаго домашняго надзора и выпивать всласть. Съ липягинскихъ блиновъ майоръ возвратился въ такомъ возбужденномъ состояніи, такъ зычно принялся распѣвать своимъ хриплымъ голосомъ: "Громъ побѣды раздавайся! Веселися храбрый россъ!" -- что Ольга Ѳедоровна была вынуждена немедленно уложить его въ постель.
   -- Вотъ, когда мы стояли въ Польшѣ, въ одномъ фольваркѣ... болталъ Михаила Васильевичъ, хихикая со своимъ дѣтски-лукавымъ видомъ.
   -- Ладно, ладно! Завтра ужо доскажешь!-- перебила Ольга Ѳедоровна, закутывая его по уши въ одѣяло.
   -- Была тамъ одна паненка... плутовка... Такая хорошенькая!-- бормоталъ майоръ, освобождая носъ изъ-подъ одѣяла.
   -- Ну, ну! Перекрестись, да спи, Богъ съ тобой!-- уговаривала его "мамочка".
   Въ теченіе Великаго поста Порошинъ не однажды навѣщалъ Измайловыхъ и каждый разъ звалъ ихъ къ себѣ, и Ольга Ѳедоровна, нехотя, скрѣпя сердце, должна была отпускать своего "вѣтрогона" одного въ Липягино, зная, что онъ безъ нея непремѣнно "налижется".
   -- Добрый, но безхарактерный, слабый человѣкъ!-- говорила она въ такихъ случаяхъ о мужѣ.
   И Михайла Васильевичъ, дѣйствительно, каждый разъ возвращался изъ Липягина сильно навеселѣ и принимался вспоминать о Польшѣ.
   Въ первый день Пасхи Порошинъ прислалъ Измайловымъ раннихъ огурцовъ и всякой зелени и, кромѣ того, великолѣпную бонбоньерку, перевязанную шелковою пунцовою лентой. На лентѣ была приколота бумажка и на ней рукою Александра Семеновича была сдѣлана многознаменательная надпись: "Моей маленькой невѣстѣ". Анюты въ то время не случилось въ комнатѣ, мамаша прочитала эту надпись и, показывая билетикъ мужу и какъ бы не придавая ему особеннаго значенія, съ усмѣшкой замѣтила:
   -- И шутникъ же -- этотъ Александръ Семеновичъ!
   Но майоръ, какъ человѣкъ безхитростный, и не подумалъ скрывать, что онъ серьезно относится къ этой надписи.
   -- А знаешь что?...-- съ разстановкой началъ онъ, многозначительно взглядывая на жену.
   -- Знаю, батюшка, знаю и безъ тебя... Давно ужъ все вижу!-- перебила его Ольга Ѳедоровна.
   -- Ой, бабы, бабы! Все-то онѣ знаютъ,-- сказалъ майоръ съ досадой, качнувъ головой.-- Волосъ-то у васъ дологъ, да умъ коротокъ...
   -- Ну! А ты-то съ долгимъ умомъ что еще придумалъ?-- съ недоумѣніемъ спросила его жена.
   -- Ты улановъ знаешь?-- спросилъ Михайла Васильевичъ, поглаживая усы.
   -- А почемъ мнѣ ихъ знать! Знакомства съ ними не водила,-- иронически отвѣтила ему Ольга Ѳедоровна, не обнаруживая того, что мужъ огорошилъ ее своимъ неожиданнымъ и, какъ ей казалось, неумѣстнымъ вопросомъ.
   -- А я ихъ довольно знаю!-- хвастливо промолвилъ майоръ и, понизивъ голосъ, съ нѣкоторою таинственностью проговорилъ: -- Ежели улану барышня понравится, онъ ее сейчасъ -- цопъ, и увезетъ!...
   -- Куда же онъ можетъ увезти?-- возразила Ольга Ѳедоровна.
   -- А я почемъ знаю, куда... увезетъ, да и шабашъ!-- отрѣзалъ ей мужъ.
   -- Если увезетъ, да повѣнчается, такъ и на здоровье!-- сказала ему "мамочка".
   -- А если не повѣнчается!?-- замѣтилъ Михайла Васильевичъ.
   -- Видно, въ буфетъ-то сегодня ужъ навѣдывался!-- вмѣсто всякаго возраженія сказала ему жена.
   На это замѣчаніе, по всему вѣроятію, весьма близкое къ истинѣ, Михайла Васильевичъ ничего не отвѣтилъ, только смущенно и застѣнчиво посмотрѣлъ на дверь буфета.
   Вечеромъ въ тотъ день Ольга Ѳедоровна у себя въ спальнѣ, когда все въ домѣ уже покоилось сномъ, долго и горячо молилась передъ Казанской иконой Божіей Матери о томъ, чтобъ Она помогла ей устроить Анюту,-- выдать ее за Александра Семеновича.
   Несмотря на все свое знаніе уланскихъ нравовъ, Михайла Васильевичъ въ этомъ случаѣ жестоко ошибся. Похищенія не произошло и дѣло пошло какъ быть, да слѣдуетъ. "Романовъ-то начитался, такъ всякая дурь въ голову и лѣзетъ!" -- говорила себѣ Ольга Ѳедоровна, вспоминая о зловѣщемъ предостереженіи Михайлы Васильевича. Послѣ Пасхи дѣло быстро пошло на ладъ: Порошинъ сдѣлалъ формальное предложеніе. Предложеніе, конечно, съ достоинствомъ было принято, только Ольга Ѳедоровна оговорилась, что они "дочь не станутъ неволить", а Михайла Васильевичъ, попыхивая трубкой, признался, что они теперь "въ такихъ обстоятельствахъ", что не могутъ дать за дочерью много, то-есть столько, сколько имъ хотѣлось бы дать... На послѣднее замѣчаніе Александръ Семеновичъ съ беззаботнымъ видомъ махнулъ рукой.
   -- Объ этомъ вамъ нечего безпокоиться: на нашъ вѣкъ хватитъ, да и дѣтямъ останется!-- сказалъ онъ.
   Ольга Ѳедоровна взялась сама "подготовить" дочь, предварительно условившись съ мужемъ, чтобъ онъ не вмѣшивался въ дѣло.
   Измайловъ зналъ, что и черезъ золото слезы льются, и ему было бы невыразимо жаль, еслибъ его любимая дочь сдѣлалась несчастлива, и поэтому хотя онъ въ душѣ и былъ доволенъ сватовствомъ и очень польщенъ имъ, но все-таки счелъ нужнымъ указать женѣ на темныя пятна въ поведеніи будущаго зятя -- на его суровый нравъ и, главнымъ образомъ, на кутежи и на его любовницъ. Ольга Ѳедоровна быстро успокоила его и однимъ ударомъ уничтожила всѣ его опасенія.
   -- А самъ-то ты былъ лучше его, что ли, когда сватался ко мнѣ?-- замѣтила она.-- Вѣдь и у тебя тоже не одна Настасья перебывала... Лучше помолчалъ бы ты въ иной часъ!
   И Михайла Васильевичъ замолчалъ...
   

III.

   -- "Пятнадцати лѣтъ выдали меня замужъ,-- почти ребенкомъ... взяли прямо изъ дѣтской, отъ куколъ!-- разсказывала впослѣдствіи Анна Михайлова.-- Женихомъ Александръ Семеновичъ былъ очень любезенъ и нравился мнѣ, но я боялась его,-- его сѣрые глаза и густыя, темныя брови меня пугали. Я стала еще больше его бояться, когда онъ посватался ко мнѣ. Я не хотѣла идти замужъ. Отецъ ласково, но настойчиво уговаривалъ меня, мать бранилась, я плакала, говорила:
   -- "Я не пойду за него!"
   "А мать сердито и упрямо повторяла:
   -- "Нѣтъ, пойдешь!"
   "Отецъ старался всячески разжалобить меня и говорилъ:
   -- "Намъ самимъ, голубушка, скоро жить будетъ нечѣмъ".
   -- "Я стану одинъ черный хлѣбъ ѣсть... Только не гоните меня!" -- умоляла я, и слышала только въ отвѣтъ: "Глупости! Вздоръ!"
   -- "А когда мы умремъ, куда же ты въ самомъ дѣлѣ дѣнешься?-- спрашивалъ меня отецъ.-- У сестры изъ милости будешь жить? Или въ монастырь пойдешь?"
   -- "Хоть въ монастырь, хоть куда хотите... только не замужъ за Александра Семеновича!" -- говорила я съ отчаяніемъ.
   Однажды Анюта не хотѣла выйти къ жениху. Ольга Ѳедоровна, разгнѣванная, раскраснѣвшаяся, пришла къ ней наверхъ, раскричалась на нее, стала грозить...
   -- Что это за вольница! Да ты что это?-- говорила она, нервно обдергивая на плечахъ свою великолѣпную "турецкую" шаль.-- Умой глаза холодною водой! Живо!... и сходи внизъ! Да губы-то не надувай, смотри прямо, весело...
   Анюта вышла въ гостиную.
   Вскорѣ отецъ съ матерью дали за нее слово Александру Семеновичу.
   -- "Одинъ разъ онъ сидѣлъ со мной въ залѣ, у окна,-- разсказывала Анна Михайловна,-- и вдругъ спрашиваетъ:
   -- "Анюта! Вы любите меня?"
   -- "Нѣтъ,-- говорю,-- не люблю!"
   Онъ какъ-то странно, загадочно усмѣхнулся.
   -- "Ничего,-- говоритъ,-- полюбите!..."
   "Сердце у меня со страху такъ и замерло".
   Анна Михайловна хотя отрывочно, не не мало разсказывала о томъ тяжеломъ времени и вообще о своей горькой жизни и своей старушкѣ-нянѣ, Терентьевнѣ, и сестрѣ Людмилѣ, и самой любимой своей подругѣ, Наташѣ Остапьевой, и вообще близкимъ ей людямъ, съ какими ей удавалось впослѣдствіи встрѣчаться порой и отводить душу въ откровенной бесѣдѣ. Я слыхалъ много разсказовъ объ Аннѣ Михайловнѣ и отъ ея сестры, Людмилы Михайловны, и отъ Остапьевыхъ, и отъ своихъ родныхъ и знакомыхъ,-- слыхалъ не разъ... Я записалъ эти отрывочные, разрозненные разсказы, слышанные мною въ разное время отъ тѣхъ и другихъ лицъ, привелъ ихъ въ послѣдовательный порядокъ и связалъ въ одно цѣльное повѣствованіе. Такимъ образомъ получилось подлинное, совершенно достовѣрное описаніе одной женской жизни. Иногда я нахожу болѣе удобнымъ передавать нѣкоторые эпизоды собственными словами Анны Михайловны...
   Въ другой разъ какъ-то Порошинъ опять заговорилъ съ нею о "любви" и непремѣнно хотѣлъ, чтобъ она поцѣловала его.
   -- Не хочу!... Видѣть васъ не могу,-- сказала Анюта и отвернулась отъ него.
   Тутъ онъ разсердился, и его сѣрые, стальные глаза стали такіе злые... Александръ Семеновичъ наклонился къ ней и впился губами въ ея разгорѣвшуюся щеку. Анюта думала, что онъ ей зубы выдавитъ. Она вскрикнула.
   -- У-у, недотрога! Ну, погоди же!-- прошепталъ онъ, до боли сжимая ей руку.
   Днемъ Анюта не находила покоя, ночью иногда съ крикомъ просыпалась отъ страшныхъ грезъ, вся обливаясь холоднымъ потомъ. Дѣвушки шили ей приданое, а ей казалось, что ее собираются хоронить заживо... Напрасно Анюта надѣялась своими откровенными признаніями заставить жениха отказаться отъ нея. Былъ уже назначенъ день свадьбы. Анюта совсѣмъ потеряла голову, не знала, что ей дѣлать... Иногда въ часы безсонницы ей даже приходила мысль утопиться, но вѣдь Анюта была еще такъ молода, ей жить хотѣлось, и самая мысль о смерти казалась ей ужасной и отвратительной.
   Ночью наканунѣ свадьбы Анюта долго сидѣла съ няней на постели, обнявшись, и обѣ горько плакали. Старая Терентьевна всячески старалась утѣшить, успокоить барышню.
   -- Теперь я вижу, что папа и мама меня не любятъ!-- говорила Анюта сквозь слезы.
   -- Что ты, что ты, Господь съ тобой!-- перебила ее няня.-- Какъ можно, чтобы родные отецъ съ матерью дитя свое не любили! Что ты, матушка! О твоемъ же счастьѣ они стараются, думаютъ, какъ бы для тебя же сдѣлать лучше.
   -- Няня! Да развѣ непремѣнно надо выходить замужъ?-- немного погодя спросила Анюта.
   -- А то какъ же!-- отвѣтила ей старуха.-- Для того и дѣвушки на свѣтѣ, чтобы замужъ выходить... Это ужъ, голубушка, не нами началось, да не нами и кончится!...
   -- Няня! Да ты пойми, что я не хочу... я боюсь... боюсь его!-- сказала она нянѣ, припадая къ ея плечу.
   А старушка гладила Анюту по головѣ и со вздохомъ прошептала:
   -- Передъ свадьбой всѣ дѣвушки такъ говорятъ, а потомъ и ничего... Богъ дастъ, стерпится -- слюбится.
   -- А если не стерпится -- не слюбится?-- допрашивала Анюта.
   -- Ну, почто же такъ, родная!-- съ испугомъ возразила ей няня.-- Нехорошо говорить такъ!...
   -- Мужъ у тебя былъ добрый?-- спросила дѣвушка, помолчавъ.
   -- Раза два-три потаскалъ, а то ничего... хорошій, тверезый былъ!-- отвѣтила няня.
   -- Охъ, боюсь я, няня!-- шепотомъ промолвила Анюта и прижалась къ своей старой Терентьевнѣ, какъ бы надѣясь найти у нея защиту отъ угрожавшихъ ей напастей. (Она уже выговорила, чтобы няня переѣхала въ Липягино и навсегда осталась съ нею.)
   Анюта почти всю ночь не спала.
   Наступило сѣрое, ненастное октябрьское утро...
   Пріѣхала Людмила Михайловна съ мужемъ, старикъ страдалъ одышкой, поминутно кашлялъ и жаловался на то, что имъ пришлось 80 верстъ "тащиться по этакой грязи", а Людмила той порой показывала матери свои новые наряды, брошки и браслеты, подаренные ей мужемъ. Пріѣхали Анютины подруги, Лиза Волынцева съ матерью и Наташа Остапьева со своимъ братомъ-студентомъ. Братъ ея недавно былъ очень боленъ, всю осень прожилъ дома и теперь попалъ къ Анютѣ въ шафера. Это былъ очень милый, симпатичный юноша, блондинъ, съ небольшими усиками, блѣдный и худощавый. Онъ явился на свадьбу въ своемъ студенческомъ мундирѣ съ синимъ воротникомъ, съ блестящими пуговицами и со шпагой. Впрочемъ, шпагу онъ скоро снялъ. Барышни прикололи ему къ плечу бантъ изъ розовыхъ лентъ съ двумя довольно длинными концами.
   Объ этомъ роковомъ днѣ у Анюты остались какія-то странныя воспоминанія, то сбивчивыя и смутныя, то до того яркія, что онѣ живьемъ сохранились у нея на всю жизнь. Вокругъ нея вполголоса о чемъ-то совѣщались, ходили, суетились, ея горничная, Таня, бѣгала съ утюгомъ, сестра нѣсколько разъ --.ни съ того, ни съ сего, какъ ей казалось -- принималась горячо, цѣловать ее. Въ ея свѣтелкѣ, наверху, были рано зажжены свѣчи. Въ сумерки началось одѣванье къ вѣнцу... Анюта помнила, что ей долго причесывали волосы, очень долго; ее туго зашнуровали, что-то наскоро зашивали на ней, подкалывали, да прикалывали; горничная на колѣняхъ ползала у ея ногъ; долго оправляли ее передъ зеркаломъ, ворочая ее, какъ куклу, туда и сюда... Наташа просила ее дернуть скатерть, когда будутъ садиться за столъ; Лиза болтала какія-то глупости и громко смѣялась... Потомъ Анюта очутилась въ залѣ... Студентъ Остапьевъ, стоя у фортепіано и поглаживая усики, говорилъ ей что-то о дѣвическихъ мечтахъ и идеалахъ..
   Пріѣхалъ Скульскій, шаферъ Александра Семеновича, его собутыльникъ и закадычный пріятель. Онъ привезъ Анютѣ отъ жениха великолѣпный букетъ цвѣтовъ,-- онъ долго расшаркивался передъ Анютой и съ улыбкой говорилъ ей какія-то любезности. Съ нимъ пріѣхала его дальняя родственница, m-me Кумынина, весьма почтенная дама, впрочемъ, не брезговавшая употребленіемъ бѣлилъ и румянъ.
   -- Ахъ, милочка! Ахъ, прелесть!-- говорила она, разсыпаясь въ комплиментахъ невѣстѣ и обнимая ее, но обнимая крайне осторожно, чтобы не измять ея подвѣнечнаго платья.
   И Анюта все это какъ будто видѣла и слышала во снѣ.
   Наконецъ, стали собираться въ церковь. Барышни съ m-me Волынцевой уѣхали впередъ, шафера и m-me Кумынина вышли въ переднюю одѣваться. Родители стали благословлять невѣсту; кромѣ нихъ въ залѣ оставались на ту пору только Людмила Михайловна съ мужемъ и старушка-няня...
   -- "Я встала на колѣни,-- разсказывала потомъ Анюта,-- и вдругъ въ эту послѣднюю минуту -- въ минуту прощанья съ роднымъ домомъ -- не выдержала, расплакалась, схватила мамашу за руку такъ, что та едва не выронила образъ...-- Мама! Голубушка! Родная моя! Не отдавайте меня Алексадру Семеновичу!-- умоляла я.-- Что я еще говорила въ ту минуту, не помню,-- только помню, что отецъ поднялъ меня съ полу и сквозь слезы скороговоркой бормоталъ:
   -- Ну, полно, полно же! Успокойся!... Что ты, Господь съ тобой!
   Ольга Ѳедоровна тоже прослезилась, но сдѣлала видъ, какъ будто ничего не слышитъ. Руки ея, державшія образъ, сильно дрожали, когда она благословляла дочь.
   Анюта боялась не брака, не супружескаго сожительства: въ въ пятнадцать лѣтъ она была еще ребенкомъ, и любовныя отношенія между мужчиной и женщиной ей представлялись тогда совсѣмъ смутно. Нѣтъ! Она просто боялась Александра Семеновича, боялась оставаться одна въ темной комнатѣ... И вотъ шла она подъ вѣнецъ, какъ жертва, преданная на закланіе,-- въ бѣломъ платьѣ, съ бѣлыми шелковыми лентами, съ полупрозрачной фатой и съ цвѣтами на головѣ.
   Анна Михайловна впослѣдствіи признавалась, что она въ тотъ вечеръ не узнала свою сельскую церковь, знакомую ей съ дѣтства. Церковь показалась ей ужасно мрачной, хотя и была ярко освѣщена. Свѣчи, казалось ей, горѣли тускло и лики святыхъ на иконахъ казались ей темнѣе обыкновеннаго. Голоса священника и дьякона и пѣніе дьячка на клиросѣ звучали какъ-то печально, глухо отдаваясь почти въ пустой церкви. Октябрьскій вечеръ былъ темный, и церковныя окна съ рѣшетками казались совсѣмъ черными. Было слышно, какъ шумѣлъ дождь, и сильный, порывистый вѣтеръ, временами переходившій въ настоящую бурю, потрясалъ оконницы. Струи холоднаго воздуха врывались въ церковь, и пламя свѣчей поминутно вздрагивало и колебалось изъ стороны въ сторону.
   Анютѣ даже почудилось, что вѣнчавшій ихъ старичокъ-священникъ, отецъ Николай, грустно, съ сожалѣніемъ посматривалъ на нее изъ-подъ своихъ косматыхъ сѣдыхъ бровей и, задавая ей извѣстные вопросы, какъ будто старался говорить явственнѣе, отчеканивая каждое слово и не торопясь, словно желая придти на помощь Анютѣ въ послѣднюю минуту, дать ей время обдумать отвѣтъ, собраться съ духомъ. Священникъ, вѣроятно, уже слышалъ кое-что объ ея нежеланіи идти замужъ.
   Стали надѣвать вѣнцы. Анюта вся вздрогнула, когда холодный, металлическій вѣнецъ коснулся ея головы. Она почувствовала, что глухой, истерическій смѣхъ подступалъ къ горлу, душилъ ее, и рука ея невольно потянулась къ вѣнцу. Онъ показался ей такъ тяжелъ... А Александръ Семеновичъ, кажется, подумалъ, что Анюта хочетъ сбросить съ себя вѣнецъ, схватилъ ее за руку и такъ стиснулъ ее, что Анюта чуть не вскрикнула отъ боли.
   -- Хоть въ церкви-то безъ комедій!-- прошепталъ онъ, наклоняясь къ Анютѣ.
   Александръ Семеновичъ въ тѣ минуты былъ очень блѣденъ и стоялъ стиснувъ зубы.
   Изъ церкви всѣ поѣхали въ Липягино. Было грязно, темно,-- въ трехъ шагахъ не видно ни зги. Шелъ дождь. Холодный, сырой вѣтеръ носился по опустѣлымъ полямъ, утопавшимъ во мракѣ. Въ воздухѣ пахло мокрымъ, увядшимъ листомъ. По дорогѣ къ Лппягину должны были горѣть плошки, но дождь и вѣтеръ загасили ихъ. Иллюминація не удалась.
   Анютѣ живо запомнилась эта поѣздка изъ церкви впотьмахъ... Молодые ѣхали четверикомъ въ закрытой коляскѣ. Два фонаря, горѣвшіе по бокамъ козелъ, освѣщали путь и черезъ стекло въ фордекѣ бросали тусклый отсвѣтъ внутрь коляски. Во всю дорогу Анюта не сказала и десятка словъ. Александръ Семеновичъ то привлекалъ ее къ себѣ, обнималъ и цѣловалъ, то дѣлался холоденъ и отстранялся отъ нея.
   "И я слышала,-- разсказывала она потомъ,-- какъ онъ сквозь зубы ворчалъ: точно мертвая!... Ну, да ужо..." Изъ такихъ отрывочныхъ выраженій я поняла, что Александръ Семеновичъ недоволенъ мною, что, когда мы пріѣдемъ въ Липягино и останемся одни, онъ прибьетъ меня. Я прижалась въ уголъ коляски и сидѣла ни жива, ни мертва.
   -- Что-жъ ты все молчишь, ничего мнѣ не скажешь?-- раздраженнымъ тономъ проговорилъ Александръ Семеновичъ, треся меня за руку.-- Вѣдь, ты теперь моя жена! Слышишь?
   "Что-жъ я могла сказать ему! Я только заплакала ему въ отвѣтъ..."
   -- Ну, ну, пожалуйста!... чтобы не было у меня ни слезъ, ни истерикъ... а не то я сейчасъ же брошу тебя!-- сказалъ онъ мнѣ рѣзко и грубо.
   "Я закусила губы, украдкой глотала слезы и старалась незамѣтно сморгнуть ихъ съ рѣсницъ. Я была такъ глупа, что буквально поняла его угрозу и боялась: какъ бы онъ въ самомъ дѣлѣ не высадилъ меня изъ коляски и не оставилъ одну ночью среди поля, на вѣтру и на дождѣ... На косогорѣ, при въѣздѣ на мостъ, заднія колеса раскатились, и коляска сильно качнулась на бокъ. Александръ Семеновичъ ужасно забранилъ кучера, но брани его я не слыхала, потому что коляска въ это время съ грохотомъ проносилась по мосту"...
   Пріѣхали... Отецъ съ матерью встрѣтили молодыхъ въ Липягинѣ. Когда они поднимались по лѣстницѣ, кто-то обсыпалъ ихъ хмѣлемъ, но такъ неудачно, что какая-то соринка попала въ глазъ Александру Семеновичу.
   -- А-а, чортъ!-- проворчалъ онъ, входя въ переднюю и протирая глазъ.
   Анюта помнитъ, что пили чай, потомъ ужинали въ залѣ -- въ пустой, холодной, непривѣтной комнатѣ. Началось съ того, что Александръ Семеновичъ заставилъ Анюту выпить глотокъ вина; она отпила немного и выронила бокалъ или, вѣрнѣе, бросила его, и бокалъ разлетѣлся вдребезги. Таково было начало свадебнаго ночного пиршества, и чѣмъ дальше, тѣмъ шло хуже.
   Гостей было не особенно много; кромѣ стариковъ Измайловыхъ и Людмилы Михайловны съ мужемъ, остались ужинать Волынцевы, Наташа съ братомъ, Кумынина, еще двѣ-три дамы, да человѣкъ 10 или 12 мужчинъ -- самыхъ близкихъ пріятелей Порошина. Мужчины, за исключеніемъ студента Остапьева, за ужиномъ говорили всякія пошлости... Смысла этихъ пошлостей Анюта не разумѣла, но странные, насмѣшливые взгляды мужчинъ и ихъ пьяное хихиканье были ей противны. Со страхомъ увидѣла она, что Александръ Семеновичъ пьетъ -- и много пьетъ. Когда онъ обращался къ Анютѣ, отъ него несло виномъ, какъ изъ бочки. Лицо у него раскраснѣлось, крупныя капли пота выступили на лбу, жилы на вискахъ напряглись; его красные глаза сдѣлались мутными, волосы растрепались и темныя пряди ихъ, мокрыя отъ пота, падали ему на лобъ. Онъ громко смѣялся и говорилъ хриплымъ, прерывающимся голосомъ. Подъ конецъ ужина онъ растегнулъ свою венгерку и сидѣлъ, тяжело сопя и отдуваясь.
   Гости отпивали вино и, морщась и гримасничая, не разъ заявляли, что "вино горько", и какъ Анюта ни отбивалась, мужъ тутъ же при всѣхъ цѣловалъ ее, затѣмъ чмокалъ губами и, прищурившись, со смѣхомъ говорилъ своимъ пріятелямъ:
   -- Ну, теперь, полагаю, сладко!
   Мужчины хохотали, а Анюта краснѣла и смущалась, чувствуя себя оскорбленной, униженной передъ этими пьяными людьми. Александръ Семеновичъ какъ будто не замѣчалъ,-- а можетъ быть не замѣчалъ и въ самомъ дѣлѣ,-- съ какимъ ужасомъ и отвращеніемъ Анюта отбивалась отъ его пьяныхъ ласкъ, и продолжалъ свои грубыя, безцеремонныя заигрыванья. То онъ ногой наступалъ ей на ногу, то слегка подталкивалъ ее локтемъ, то пытался обнять, то подъ столомъ искалъ ея колѣни и опускалъ на нихъ руку... Да! Можно себѣ представить, что должна была вытерпѣть несчастная дѣвочка на этомъ свадебномъ пиру. Она, бѣдняжка, сидѣла какъ на горячихъ угольяхъ.
   Наконецъ встали изъ-за стола. Ольга Ѳедоровна повела мужа спать, мужчины пошли въ кабинетъ къ Александру Семеновичу, нѣкоторые гости собирались уѣзжать. А молодая той порой украдкой, подъ шумокъ, выскользнула изъ залы и пробралась въ маленькую, не освѣщенную комнату рядомъ съ гостиной. Тутъ она прижалась въ уголокъ у окна и въ какомъ-то душевномъ оцѣпенѣніи стала смотрѣть въ окно -- въ ночную мглу. Окно выходило въ садъ, и тамъ Анюта различала черные силуэты деревьевъ, шатавшихся, словно какія-нибудь сказочныя страшилища, и съ глухимъ, заунывнымъ шумомъ качавшихъ своими вершинами подъ напорами вѣтра. Небо было облачное, темное, а на землѣ -- еще темнѣе. Всюду мракъ и какія-то неясныя тѣни... точь-въ-точь какъ жизнь, предстоявшая Анютѣ.
   Долго ли Анюта просидѣла тутъ впотьмахъ, она и сама не знала: можетъ быть, только нѣсколько минутъ, можетъ быть, и часъ или долѣе... Въ домѣ, наконецъ, все стало стихать; гости уже разъѣхались, а оставшіеся ночевать разошлись по своимъ комнатамъ...
   "Я услыхала, что меня ищутъ,-- разсказывала Анна Михайловна.-- Въ полупритворенную дверь я увидала, что мама съ няней заглянули въ гостиную... Мама съ безпокойствомъ прошептала:
   -- "И здѣсь нѣтъ! Да гдѣ же она?"
   "А няня стояла середи освѣщенной гостиной, озиралась по сторонамъ и вполголоса бормотала:
   -- "Господи помилуй! Да куда-жъ она, голубушка, зайти могла... въ чужомъ домѣ!"
   -- "Теперь этотъ домъ для нея не чужой!" -- строго замѣтила ей мама.
   "Мнѣ было и жаль ихъ, и въ то же время я боялась ихъ... О, Боже мой!... боялась... и кого же?-- родной матери!...
   -- "Александръ Семеновичъ сердится... я ужъ, право, и не знаю..." -- говорила мама, обходя гостиную.
   -- "И я-то вѣдь не видала... Экой грѣхъ какой!" -- толковала няня и ходила слѣдомъ за мамой.
   "Когда я услыхала, что "Александръ Семеновичъ сердится", мнѣ вдругъ припомнились его угрозы, и я вздрогнула... Сердце такъ и замерло... Безумная мысль пришла мнѣ въ голову -- сейчасъ же бѣжать домой, въ Никольское. Я потихоньку встала съ кресла и на цыпочкахъ пошла въ глубь комнаты поискать, нѣтъ ли другой двери въ коридоръ, но впотьмахъ я задѣла за стулъ, стукнула и, испугавшись, опять бросилась назадъ къ окну, въ темный уголъ.
   "Но было уже поздно: мама услыхала стукъ и заглянула въ комнату.
   "Наступила послѣдняя борьба... Нянька плакала, мама ласкала меня, гладила по головѣ и уговаривала меня идти къ Александру Семеновичу.
   -- "Пора! Вѣдь ужъ второй часъ..." -- шептала она.
   -- "Я не пойду... Онъ пьянъ!... Я боюсь его",-- со слезами говорила я и прижималась къ спинкѣ кресла и хваталась рукой за подоконникъ.
   "Мама ласково, нѣжно старалась оторвать мою руку отъ подоконника и поднять меня съ креселъ.
   -- "Нельзя же, глупенькая, тутъ всю ночь сидѣть!" -- говорила мама и, наконецъ, съ помощью няни она подняла меня и повела.
   -- "Ты не бойся его!-- успокоивала меня мама.-- Я ужъ говорила ему.... просила... Вѣдь онъ, голубушка, любитъ тебя... Только ты слушайся его... не серди! Всѣмъ тяжело бываетъ въ первое время, да что-жъ дѣлать! А потомъ потихоньку-помаленьку и привыкнешь!..."
   "Мама довела меня до дверей спальни и сдала на руки нянѣ, а та проводила меня въ спальню и ушла..."
   Анна Михайловна, какъ я уже говорилъ, была въ то время еще совсѣмъ дѣвочкой, но онъ не пожалѣлъ ребенка... Все это было такъ жестоко, что даже черезъ много лѣтъ послѣ того Анна Михайловна, говорятъ, не могла равнодушно вспоминать объ этихъ минутахъ...
   

IV.

   На другой день Анюта заболѣла. Изъ города привезли доктора, появились микстуры, капли, порошки -- и послѣдовалъ для Анюты цѣлый рядъ мученій, терзаній душевныхъ и тѣлесныхъ. Стали лѣчить Анюту, вылѣчили кое-какъ, то-есть поставили ее на ноги, стала она ходить, походить на здоровую, но вполнѣ она ужъ никогда не поправилась. Аптечныя стклянки и баночки послѣ того уже не переводились въ ея комнатѣ. Впрочемъ, по поговоркѣ: "нѣтъ худа безъ добра",-- болѣзнь принесла Анютѣ и нѣкоторое облегченіе: благодаря именно болѣзни ее хоть нѣсколько разъединили съ мужемъ -- перевели въ особую спальню.
   Въ этой комнатѣ -- довольно большой, съ двумя окнами, выходившими въ садъ -- ей позволили устроиться по-своему. У стѣны въ глубинѣ комнаты стояла ея кровать, ближе къ окну -- комодъ, въ простѣнкѣ между оконъ -- ея маленькій дѣвичій туалетъ. По другой сторонѣ стоялъ шкафъ съ книгами; въ немъ же оставались и Анютины дѣтскіе учебники, тетради, словари, а въ картонкѣ, на нижней полкѣ, хранилась ея старая, любимая кукла -- "Муська". Анюта уже не играла этою куклой года два или три, но все-таки еще изрѣдка не очень давно заглядывала на нее, раздѣвала, одѣвала ее и затѣмъ опять завертывала въ тряпки и укладывала въ картонку "спать"... Рядомъ со спальней,-- также въ довольно большой комнатѣ, предназначенной для дѣтской,-- поселилась няня.
   Ольга Ѳедоровна ухаживала за Анютой во время ея болѣзни и потомъ часто навѣщала ее одна или вмѣстѣ съ Михайломъ Васильевичемъ. Но Порошинъ сталъ коситься на частыя посѣщенія тещи и тестюшки, сталъ холодно встрѣчать ихъ или вовсе не показывался, самъ же только разъ побывалъ въ Никольскомъ и болѣе туда не заглядывалъ. Проводивъ жениныхъ родныхъ, онъ уже не разъ ворчалъ и поговаривалъ о томъ, что "бралъ одну Анюту", а ея "сродниковъ" ему вовсе не нужно. "Сродники", конечно, замѣтили, что они не особенно желанные гости въ Липягинѣ, и, опасаясь, какъ бы не навлечь на дочь непріятностей, стали ѣздить все рѣже и рѣже. О здоровьѣ же Анюты и вообще объ ея житьѣ-бытьѣ Измайловы узнавали черезъ людей, иногда отъ няньки, приходившей въ Никольское, и изрѣдка переписывались, причемъ въ каждомъ письмѣ по настоянію Михайлы Васильевича обязательно вставлялись фразы: "А Александру Семеновичу мы свидѣтельствуемъ наше глубокое почтеніе и весьма сожалѣемъ, что, при всемъ нашемъ желаніи, за недосугомъ сами побывать у васъ не можемъ", а Ольга Ѳедоровна отъ себя еще добавляла: "но о благоденствіи вашемъ всегда молимъ Бога и Царицу Небесную"... Эти фразы иногда варьировались, но смыслъ ихъ всегда оставался одинъ и тотъ же. Анюта стѣснялась читать мужу эти строки и, обыкновенно, только передавала ему поклонъ отъ "своихъ".
   Порошинъ нехотя, съ ворчаньемъ, отпускалъ жену въ Никольское, и поэтому Анюта рѣдко видѣлась съ родными. Охотнѣе, хотя тоже не безъ ворчанья, отпускалъ онъ Анюту къ знакомымъ -- къ Волынцевымъ, Остапьевымъ, Кузьминымъ, иногда и самъ выѣзжалъ съ нею... Сестра, Людмила Михайловна, послѣ Анютиной свадьбы долго не бывала въ тѣхъ краяхъ. Подруги изрѣдка навѣщали Анюту, но стѣснялись Александра Семеновича. Какъ только онъ появлялся въ комнатѣ, разговоры обрывались, и барышни чувствовали себя какъ-то неловко въ его присутствіи. Только Лиза Волынцева довольно смѣло болтала съ нимъ и, хотя и краснѣя, смѣялась его шуткамъ. За то Александръ Семеновичъ и благоволилъ къ Лизѣ, называлъ ее "веселою штучкой". А самую близкую подругу Анюты, Наташу Остапьеву, онъ рѣшительно недолюбливалъ за ея сдержанность и серьезность.
   Съ перваго же дня супружеской жизни между Порошинымъ и его молодою женой установились какія-то натянутыя отношенія, да, впрочемъ, иныхъ отношеній между ними не могло и быть, въ виду тѣхъ условій, при какихъ Анюта сдѣлалась его женой. Натянутость отношеній между ними сказывалась во всемъ, начиная съ мелочей. Александръ Семеновичъ, напримѣръ, настаивалъ, чтобы жена говорила ему "ты", но Анюта никакъ не могла привыкнуть говорить съ нимъ на "ты", начинала нѣсколько разъ, но постоянно сбивалась и, наконецъ, бросила напрасныя попытки. Мужъ сначала сердился на нее, смѣялся надъ ея "шантильничаньемъ", а потомъ рукой махнулъ. Самъ же онъ говорилъ женѣ "вы" лишь во время ссоры, въ минуты раздраженія и недовольства женой.
   Люди сошлись, рѣшительно не зная другъ друга. Порошинъ видѣлъ въ женѣ красивую игрушку, а жена, едва лишь вышедшая изъ дѣтства, боялась его и относилась къ нему какъ къ "старшему". О любви, о довѣріи, о дружеской короткости, о душевной пріязни тутъ не могло быть и рѣчи. Вѣдь одно совмѣстное сожительство само по себѣ еще не въ состояніи сблизить людей... Александръ Семеновичъ повѣнчался съ Анютой,-- они стали жить вмѣстѣ, подъ одною кровлей, но какъ были, такъ и остались чужими другъ для друга.
   Въ началѣ зимы Порошинъ отправился въ сосѣдній городъ на конскую ярмарку, въ село Большіе Бурдйхи, а оттуда проѣхалъ въ городъ и привезъ съ собой въ Липягино какого-то художника, Василія Порфирьевича, чтобы срисовать съ жены портретъ. Иногда совершенно неожиданно Порошину приходили въ голову очень странныя фантазіи... Портретъ былъ нарисованъ и уцѣлѣлъ донынѣ,-- по крайней мѣрѣ, еще въ прошломъ году я видѣлъ его въ Липягинѣ и въ свое время я поговорю о немъ.
   Цѣлую недѣлю Анюта должна была каждый день наряжаться -- надѣвать бѣлое платье и часа по два сидѣть передъ художникомъ. Знакомые Анны Михайловны говорятъ, что она на портретѣ довольно похожа, особенно похожи глаза.
   "На груди у меня никакой чайной розы, конечно, не было,-- разсказывала сама Анна Михайловна.-- Въ концѣ-то ноября, въ нашей глуши, откуда же возьмется чайная роза! Василій Порфирьевичъ самъ сочинилъ ее, а Александръ Семеновичъ остался доволенъ. Также по желанію Александра Семеновича художникъ, какъ онъ выражался, "подпустилъ румянца". Въ то время, послѣ болѣзни, я была совсѣмъ блѣдная, въ лицѣ не было ни кровинки... Плечи у меня не были такъ открыты, какъ сдѣлано на портретѣ. Александръ Семеновичъ приказалъ художнику нарисовать болѣе открытый видъ".
   -- "Знаете?... чтобы того...-- сказалъ онъ, подмигивая, василію Порфирьевичу, и показалъ себѣ на грудь.
   "Я тогда не поняла, но художникъ, очевидно, догадался, что было нужно Александру Семеновичу: онъ ухмыльнулся и, молча, качнулъ головой.
   -- "Для чего же это?-- замѣтила я съ неудовольствіемъ.-- Вѣдь, воротъ у моего платья гораздо выше...
   -- "Ничего ты не смыслишь въ художествѣ... да и не твое дѣло! Тебя не спрашиваютъ!-- рѣзко оборвалъ меня Александръ Семеновичъ, а когда я пошла изъ комнаты, онъ со смѣхомъ крикнулъ мнѣ въ слѣдъ:-- Захочу, такъ и голую тебя нарисуютъ!"
   "На первыхъ порахъ такое грубое обращеніе возмущало меня до глубины души, доводило до слезъ. Ахъ, глупая я, глупая! Въ то время я еще и не предчувствовала, что такія любезности со стороны мужа были только цвѣточками, а ягодки-то еще оставались впереди"...
   Художникъ, повидимому, былъ человѣкъ даровитый, но съ несчастной слабостью, сгубившей не мало талантливыхъ русскихъ людей. Дольше мѣсяца онъ писалъ портретъ Анюты; онъ работалъ такъ медленно или, просто, по лѣности или, можетъ быть, ради того, чтобы подольше пользоваться даровымъ и очень щедрымъ угощеньемъ. Александръ Семеновичъ былъ радъ товарищу; иногда они пьянствовали далеко за полночь... Наконецъ, портретъ былъ конченъ, и Василій Порфирьевичъ уѣхалъ изъ Липягина. Онъ разстался съ Порошинымъ въ ссорѣ... Оба были навеселѣ. Художникъ нашелъ, что его обсчитали, недодали ему за работу и какимъ-то неловкимъ выраженіемъ задѣлъ барскую амбицію. Порошинъ разсвирѣпѣлъ и спьяна отвѣтилъ ему грубостью.
   -- А сколько ты сожралъ у меня! Сколько одного вина вылакалъ, пьяная ты харя!-- заоралъ онъ.-- Убирайся, пока цѣлъ! А не то, братъ, на конюшнѣ мои художники напишутъ тебѣ такой портретъ, что...
   Художникъ исчезъ, а произведеніе его осталось висѣть на стѣнѣ въ барскомъ липягинскомъ домѣ -- на память потомству.

-----

   Мужъ то былъ грубъ съ Анютой, то дѣлался ласковъ и приставалъ къ ней съ любезностями. Этихъ ласкъ и любезностей Анюта боялась пуще, чѣмъ его грубостей и брани. Иногда, повидимому, онъ чувствовалъ себя съ нею неловко, какъ бы стѣснялся, чего-то совѣстился, даже старался не встрѣчаться съ нею глазами, а подчасъ онъ преслѣдовалъ ее своими злыми, насмѣшливыми взглядами и вообще держалъ себя съ нею самымъ вызывающимъ образомъ -- дерзко и нахально. Онъ не понималъ ее, она его не понимала. Между ними оставалось много недосказаннаго... Мужъ не разъ вступалъ съ Анютой въ объясненія, но ихъ объясненія никогда добромъ не кончались.
   Однажды онъ довольно ясно высказалъ Анютѣ свое недовольство.
   -- Отчего ты не такая, какъ другія жены?-- говорилъ онъ.-- Когда я женился, то вовсе не думалъ устраивать у себя монастырь!... Ты молода, недурна собой... ну, и будь же живой, веселой! Играй на фортепіано, пой, танцуй, кокетничай!...
   "Будь веселой, пой, танцуй! Изъ-подъ палки не пойдешь плясать",-- съ горечью повторила она про себя, но, разумѣется, побоялась все это высказать вслухъ и только тихо промолвила:
   -- Какъ же мнѣ быть веселой, когда невесело на душѣ?
   -- А отчего тебѣ невесело? Ну, говори,-- отчего?-- приставалъ Александръ Семеновичъ.-- Вонъ, у другихъ-то жены... и гостей примутъ любезно, смѣются, болтаютъ... иногда, признаться, и порядочный вздоръ... Ну, да это не бѣда! Женщина замужняя можетъ кое-что и лишнее позволить себѣ въ разговорѣ... Если иная и глупость скажетъ,-- не взыщутъ! Съ васъ, вѣдь, большого ума и не спрашивается... Ну, а ты! Выйдешь къ моимъ гостямъ каждый разъ какая-то кислая, какъ по приказу, сидишь, молчишь,-- только отъ тебя и дождешься, что "да", да "нѣтъ", точно воды въ ротъ наберешь... Мужчины пошутятъ, сболтнутъ что-нибудь, а ты ужъ и -- фыркъ! и покраснѣла, отвернулась, готова чуть не плакать. Ты, вѣдь, не дѣвочка, должна же привыкать къ обществу...
   Въ другой разъ объясненіе кончилось горячей вспышкой, а началось опять-таки съ того, что Александръ Семеновичъ сталъ приводить ей въ примѣръ чужихъ женъ... Были сумерки. Анюта въ тотъ день чувствовала себя нехорошо и лежала на постели; Александръ Семеновичъ, хмурый, раздраженный, сидѣлъ у нея въ ногахъ. Въ сумеркахъ Анюта не могла видѣть выраженія его лица, только слышала его тяжелое, прерывистое дыханіе.
   -- Не зажечь ли огонь?-- спросила Анюта.
   -- Не нужно! Уже достаточно знаемъ въ лицо другъ друга!-- рѣзко отвѣтилъ Александръ Семеновичъ.
   Онъ сидѣлъ, весь какъ-то опустившись, сгорбившись, понуривъ голову, и продолжалъ молчать. Анютѣ стало неловко,-- она уже собиралась встать, какъ вдругъ Александръ Семеновичъ поднялъ голову.
   -- Да! Вонъ, посмотришь на другихъ-то женъ... мужьямъ въ глаза глядятъ,-- говорилъ онъ.-- Не нужно имъ толковать нѣсколько разъ объ одномъ и томъ же, сами готовы исполнять каждое желаніе мужа, не изъ-подъ палки, конечно, по любви...
   -- Я ужъ, право, не знаю, Александръ Семеновичъ, что же я еще должна дѣлать?-- сказала Анюта.-- Какъ вы мнѣ говорили въ тотъ разъ, я такъ и сдѣлала... Я была весела, занимала гостей, какъ умѣла...
   -- Ахъ, да я не о томъ!-- перебилъ онъ жену.-- Что мнѣ гости! Чортъ бы ихъ всѣхъ побралъ!... Я хочу сказать, что я люблю тебя, а ты... ты не отвѣчаешь на мою любовь...
   -- Такъ скажите же, Александръ Семеновичъ, что мнѣ еще дѣлать?-- спросила Анюта.
   -- Что дѣлать? Что дѣлать?-- передразнилъ ее мужъ, раздражаясь все болѣе и болѣе.-- Замѣть: рѣчь идетъ не о долгѣ, а о любви. Понимаешь, о любви!
   -- Такъ что же мнѣ нужно сдѣлать, чтобъ отвѣтить на вашу любовь?-- съ недоумѣніемъ спросила Анюта.
   Она, дѣйствительно, не понимала, чего мужу еще нужно отъ нея. Вѣдь, онъ уже пользовался "правами мужа"...
   -- Да! Что нужно сдѣлать!-- опять передразнивающимъ тономъ сказалъ Александръ Семеновичъ.-- Этому не учатъ ни въ пансіонахъ и нигдѣ. Нечего глаза-то большіе дѣлать! Да-съ! Каждая женщина это сама должна знать, да и знаетъ, если только она не идіотка, не дурочка отъ рожденія... Мужей объ этомъ спрашиваютъ!... Да, что тутъ толковать! Само сердце женщинѣ подскажетъ, конечно, женщинѣ любящей, чувствующей, а не деревяшкѣ...
   -- Я, видно, деревяшка!-- со вздохомъ прошептала Анюта,-- Сердце мнѣ ничего болѣе не подсказываетъ...
   -- А я хочу... хочу! Слышишь?-- вдругъ съ какою-то непонятною яростью вскричалъ онъ, вставая съ кровати.
   Анюта вздрогнула и съ испугомъ посмотрѣла на него.
   Александръ Семеновичъ большими шагами заходилъ по комнатѣ или, вѣрнѣе, заметался изъ угла въ уголъ, заложивъ руки за спину. Ходилъ, ходилъ онъ, наконецъ, остановился передъ Анютой и заговорилъ:
   -- Ты только принимаешь мои ласки, ты меня только терпишь, потому что не смѣешь прогнать... ты, какъ принцесса, только позволяешь любить себя, а сама ни-ни... А ты возьми меня, цѣлуй, ласкай, бей... ну, хоть бей! Только не будь деревяшкой!...
   -- Я этого не могу!-- промолвила Анюта, чувствуя, что своими словами она выведетъ мужа изъ себя.
   -- А-а, не можешь?-- хриплымъ голосомъ прошепталъ онъ, такъ близко наклоняясь къ Анютѣ, что она при послѣднемъ свѣтѣ погасавшихъ сумерекъ смогла разглядѣть его раскраснѣвшееся, гнѣвомъ дышащее лицо и горящіе глаза.-- Возбуждать страсть можешь, а удовлетворять ее не хочешь? Вѣдь, это, я тебѣ скажу, все равно, что возбуждать въ человѣкѣ жажду и не давать ему напиться... Это -- гнусно, низко!... Я страдаю подъ этой пыткой. Ты меня мучишь... Пойми же, мучишь!
   Послѣднія слова Александръ Семеновичъ выкрикнулъ съ бѣшенствомъ, схватилъ жену за плечи и съ силой потрясъ ее.
   -- Такъ зачѣмъ же вы брали меня?-- заговорила Анюта, приподнимаясь на кровати и опираясь локтемъ на подушку.-- Дома я жила спокойно, что нужно, все у меня было, меня тамъ любили и никакой страсти мнѣ было вовсе не нужно... Я говорила, что "не люблю васъ". Я вамъ говорила... помните? Я бѣгала, пряталась отъ васъ,-- отъ вашихъ ласкъ... Такъ, зачѣмъ же, зачѣмъ вы меня вырвали оттуда?... Не я васъ мучу, а вы меня взяли къ себѣ на мученье...
   Впослѣдствіи Анна Михайловна удивлялась, какъ у нея достало смѣлости такъ заговорить съ мужемъ.
   -- У васъ, сударыня, ужъ не было ли какого-нибудь мальчика?-- съ язвительной усмѣшкой спросилъ ее Александръ Семеновичъ.
   Анюта ничего не отвѣтила, только вспыхнула и отвернулась отъ него. Она волновалась, возмущалась его дерзостями, и бѣдняжка не предчувствовала тогда, такія ли еще оскорбленія придется ей выносить отъ мужа.
   Неизвѣстно, чѣмъ бы кончились на тотъ разъ ихъ "любовныя" объясненія, еслибы нянька со свѣчкой не вошла въ комнату. Старуха слышала, что происходитъ крупный разговоръ, и побоялась за свою "барышню", какъ продолжала она постоянно называть Анну Михайловну.
   -- А тебя, хрычовку, кто сюда спрашивалъ?-- напустился на нее Александръ Семеновичъ.
   -- Я вотъ, батюшка, свѣчечку принесла... думаю: темно... прошамкала няня.
   -- Въ другой разъ я тебѣ, старая чертовка, голову раскрою!-- проворчалъ Александръ Семеновичъ и ушелъ изъ комнаты, такъ хлопнувъ дверью, что нянька съ испугу чуть не присѣла среди комнаты, перекрестилась и зашептала:
   -- Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его!...
   Послѣ того еще не разъ Порошинъ заводилъ съ женой разговоръ о "любви", но всѣ рѣчи его -- то злыя, насмѣшливыя, то горячія, пылкія оставляли въ Анютѣ какое-то смутное впечатлѣніе. Онъ все упрекалъ Анюту за то, что она -- дурная, непокорная жена, что она не хочетъ его понять и на зло ему притворяется малымъ, несмыслящимъ ребенкомъ. Онъ бранился, называлъ жену "ледышкой", "ледяной сосулькой"... Наконецъ, Анюта не выдержала и опять задала ему свой вопросъ:
   -- Я исполняю, кажется, всѣ ваши желанія, Александръ Семеновичъ... Чего-жъ вы еще хотите отъ меня?
   Анюта въ это время занималась вышиваніемъ по канвѣ, а мужъ то садился въ кресла у окна, то принимался шагать изъ угла въ уголъ.
   -- Чего хочу?-- отрывисто переспросилъ онъ, остановившись передъ Анютой.-- Объ этомъ ужъ было довольно говорено... Любви отъ тебя хочу,-- страстной, съ огнемъ...
   Но Анюта все-таки не понимала, потому что ея сердце, ея чувства оставались незатронуты.
   -- Вы все говорите: "любовь", "страсть"... Да что же такое -- страсть?-- смутившись, спросила она.
   "Я ужъ не помню всего, что онъ мнѣ тогда говорилъ...-- разсказывала впослѣдствіи Анна Михайловна.-- Онъ говорилъ много, долго, съ большимъ жаромъ, но я, признаться, и половины не поняла... Я только запомнила, что, по его объясненіямъ,"страсть -- самая сильная любовь, любовь безъ удержу, до самозабвенья"... Я склонилась надъ пяльцами и продолжала шить, но внимательно слушала его. Сначала я только поняла, что рѣчь теперь шла уже не о "правахъ мужа" и "обязанностяхъ жены" но о какихъ-то любовныхъ радостяхъ и восторгахъ. Наконецъ, мнѣ показалось, что я нужна ему только какъ любовница... Когда онъ кончилъ, я переспросила: такъ ли я поняла его?
   -- Ну, да!-- съ досадой и съ нетерпѣніемъ отозвался Александръ Семеновичъ.-- Только мнѣ нужна не деревяшка, не кукла, не мертвое тѣло, но живое... понимаешь?-- живое... одушевленное, охваченное страстью... Да что ты все разспрашиваешь? Вѣдь и сама знаешь,-- не маленькая, въ самомъ дѣлѣ!
   Онъ уже начиналъ сердиться; былъ готовъ вспылить. Я промолчала и не рѣшилась признаться, что я. дѣйствительно, "не знаю" и не понимаю его.
   -- Значитъ, вамъ нужно только мое тѣло?-- вполголоса, нерѣшительно промолвила я.
   -- А то что же еще?-- сказалъ онъ и какъ-то тупо, съ недоумѣніемъ посмотрѣлъ на меня.
   "Я ужъ больше ничего не говорила: мнѣ было тяжело, было невыносимо стыдно продолжать этотъ разговоръ. Мужъ мнѣ показался глупъ..."
   Хотя Анна Михайловна въ то время еще многаго не понимала изъ его объясненій, но, по ея словамъ, она уже смутно чувствовала, предугадывала, что во всемъ обращеніи съ ней мужа, въ ея взглядахъ на нее, въ его рѣчахъ и недомолвкахъ кроется что-то очень обидное, унизительное для нея. Позже Анна Михайловна поняла оскорбленіе, нанесенное ей мужемъ, поняла во всемъ его объемѣ и позорѣ.
   Дѣйствительно, горшаго оскорбленія мужъ не могъ нанести ей, какъ признавшись, что онъ человѣка въ ней не признавалъ. Ему именно было нужно только красивое женское тѣло. Онъ не чувствовалъ жалости къ женѣ, онъ не зналъ ее и узнать не хотѣлъ,-- даже ни разу не попытался заглянуть въ ея духовный міръ. Что ему за дѣло до ея душевныхъ мукъ, до ея душевной боли!... Порошинъ смотрѣлъ на жену какъ на игрушку въ его вкусѣ, которую онъ надѣялся "заводить" по своему произволу.
   Дѣвушка понравилась ему, то-есть онъ находилъ ее пригодной для удовлетворенія своей похоти, но онъ могъ овладѣть ею не иначе, какъ женившись на ней,-- и вотъ Анюту свозили въ церковь для того, чтобы Порошинъ, подъ прикрытіемъ брака, спутавъ ее, какъ веревками, супружескими узами, могъ безнаказанно распутничать, насиловать и развращать ее. Если бы эту дѣвочку не мужъ сталъ такъ растлѣвать нравственно и физически, какъ растлѣвалъ ее Порошинъ, то, конечно, такого человѣка, какъ злого преступника, сослали бы на каторгу. А мужъ подъ покровомъ брака могъ, если бы удалось, изъ невинной дѣвушки воспитать распутную женщину -- и ни передъ кѣмъ не отвѣтить: тутъ развратъ не шельмовался всенародно, но какъ бы освящался церковью и законами гражданскими.
   Порошину хотѣлось, чтобы наивная, неопытная дѣвочка, взятая почти прямо изъ дѣтской, замѣнила ему женщину, искусившуюся во всѣхъ тонкостяхъ разврата. Дѣвочка долго не понимала его затаенныхъ желаній,-- и отсюда-то всѣ тѣ недоразумѣнія, какія происходили въ теченіе перваго года супружества между непонятливой ученицей и наставникомъ. Когда же дѣвочка стала женщиной и начала понимать, тогда она съ отвращеніемъ отшатнулась отъ мужа.
   

V.

   Старики Измайловы, конечно, знали о невеселомъ житьѣ-бытьѣ Анюты -- не отъ нея самой, а отъ другихъ, но дѣло было уже сдѣлано, и Измайловы ничѣмъ не могли помочь горю.
   Михайла Васильевичъ сильно тосковалъ по дочери, сильно измѣнился, похудѣлъ и постарѣлъ. Онъ горько раскаивался, что послушался жены, польстился на богатство. "Вотъ ужъ подлинно -- и черезъ золото слезы льются!" говорилъ онъ про себя. И Ольга Ѳедоровна была недовольна собой. "Кто-жъ зналъ, что онъ такимъ звѣремъ окажется!" оправдывалась она и при этомъ въ утѣшеніе себѣ замѣчала: "Ну, да ужо--Богъ дастъ -- угомонится"...
   Старики по-прежнему изрѣдка -- иногда въ воскресенье послѣ обѣдни -- заѣзжали въ Липягино: церковь находилась почти на половинѣ разстоянія между Липягинымъ и Никольскимъ. Они ни разу не остались обѣдать и посидѣть вечерокъ, хотя Александръ Семеновичъ, соблюдая приличіе, и предлагалъ имъ "откушать" его хлѣба-соли. Это предложеніе дѣлалось такимъ тономъ, что Измайловы -- люди тоже не безъ гонору -- находили нужнымъ отказываться отъ него. Михайла Васильевичъ въ такихъ случаяхъ благодарилъ и брался за шапку, а Ольга Ѳедоровна говорила: "Дома насъ обѣдъ дожидается", какъ бы давая понять своему богатому зятюшкѣ, что они въ его разносолахъ не нуждаются.
   При прощаньѣ отецъ нѣжно цѣловалъ Анюту и, по старой привычкѣ, гладя ее по головѣ, со вздохомъ приговаривалъ:
   -- Ну, Богъ съ тобой! Живите...
   -- А ты, Анюта, уже давно не бывала у насъ...-- какъ бы съ упрекомъ иногда замѣчала дочери Ольга Ѳедоровна.
   Александръ Семеновичъ слушалъ, да хмурилъ свои густыя, темны я брови.
   Анюта, дѣйствительно, еще рѣже стала навѣщать своихъ стариковъ, потому что послѣ каждой ея поѣздки въ Никольское мужъ проходу ей не давалъ разными язвительными замѣчаніями.
   -- Ну, что? Поплакала, пожаловалась маменькѣ на своего тирана?-- спрашивалъ онъ въ такихъ случаяхъ жену.
   А та между тѣмъ не только ни разу не жаловалась роднымъ на свою несчастную долю, не желая напрасно тревожить ихъ, но и няньку упрашивала не передавать имъ всѣ домашнія "дрязги". Но старуха не могла утерпѣть и нѣтъ-нѣтъ да и сообщала своимъ господамъ о поступкахъ Александра Семеновича... По нѣкоторымъ намекамъ, по взглядамъ и вздохамъ родныхъ Анюта съ грустью догадывалась, что для нихъ уже не секретъ то, что она такъ заботливо старалась скрыть отъ нихъ. Дорогой, возвращаясь изъ Никольскаго, Анюта почти ни разу не могла удержаться отъ слезъ. Она, бѣдняжка, видѣла, что жизнь ея не удалась, но надо же было какъ-нибудь тянуть ее.
   Отрывки изъ писемъ Анюты къ сестрѣ, Людмилѣ Михайловнѣ, могутъ дать понятіе о томъ, какъ она въ ту пору проводила время, чѣмъ наполнялась ея жизнь.
   "Утромъ, въ девятомъ часу,-- писала она,-- я выхожу въ столовую къ самовару и освѣдомляюсь: накормили ли собакъ? Двѣ лягавыя собаки, Трезорка и Сбогаръ, живутъ въ домѣ и допускаются въ столовую. Пою чаемъ Александра Семеновича и потомъ я свободна до завтрака. Въ это время я занимаюсь рукодѣльемъ, вышила папашѣ подушку, теперь от. Николаю поясъ вышиваю съ твоего узора. Около двѣнадцати я опять должна являться въ столовую и заваривать кофе, потомъ ухожу въ свою комнату и опять сажусь за пяльца. Иногда, для разнообразія, рисую пастелью. Недавно хотѣлось взять изъ цвѣтника одну розу, но мнѣ оттуда цвѣтовъ не даютъ: строго запрещено. Нечего дѣлать! Пошла въ поле, нарвала цвѣточковъ -- незабудокъ, васильковъ, бѣлой и розовой микушки, лиловыхъ колокольчиковъ, Иванъ-да-Марьи, метелокъ, прибавила къ этому два узорчатыхъ листа папоротника, два -- три ржаныхъ колоса и прядь овса. Составился очень недурной букетъ, и я срисовала его...
   "Въ три часа -- обѣдъ, изо всего дня самое тягостное для меня время: мы или молчимъ, или тутъ поднимаются непріятные разговоры. У Александра Семеновича, знаешь, довольно тяжелый характеръ"... (Слѣдующая строчка зачеркнута -- такъ тщательно, что написаннаго нельзя разобрать.) "Послѣ обѣда мужъ ложится спать, а я съ книгой иду въ садъ, если погода позволяетъ. Въ саду, подальше отъ дома, есть чудесные уголки, и я облюбовала одинъ изъ такихъ уголковъ на берегу пруда. Тутъ я читаю или просто положу книгу на колѣни, прислонюсь спиной къ березѣ и сижу -- и думаю, думаю. Иной разъ вспомянешь о прошломъ, всплакнешь...
   "Вечерній чай у насъ въ шесть часовъ. Если Александръ Семеновичъ на охотѣ, я одна пью чай, а для него наливаю двѣ большія кружки и оставляю на столѣ. Я обязана также слѣдить за тѣмъ, чтобы къ его приходу были набиты нѣсколько трубокъ. Послѣ чая, если вечеръ хорошъ, я опять отправляюсь въ садъ -- на свой любимый дерновый диванчикъ на берегу пруда или брожу по аллеѣ и любуюсь, какъ заходитъ солнце и играетъ на вершинахъ высокихъ липъ. Брожу иногда такъ долго, что въ аллеяхъ станетъ уже сумрачно, а на небѣ выступаютъ звѣзды. А въ ненастье, въ сумерки я сижу въ своей комнатѣ, читаю или болтаю съ няней. Она тебѣ кланяется и цѣлуетъ у тебя ручку... Иногда, когда мужа нѣтъ дома, я выхожу въ залу и скитаюсь тамъ, какъ тѣнь. Впрочемъ, это бываетъ рѣдко...
   "Въ девять часовъ мы ужинаемъ. Послѣ ужина Александръ Семеновичъ выкуриваетъ трубку,-- если не въ духѣ, дѣлаетъ мнѣ выговоры, а если охота была удачна, то куритъ молча и болтаетъ всякія глупости,-- и затѣмъ мы расходимся по своимъ комнатамъ. Вотъ какъ я живу, милая сестрица! Скучненько иногда бываетъ, но все жъ-таки, слава Богу, ничего"...
   Это довольно длинное письмо -- почти на двухъ почтовыхъ листочкахъ -- оканчивалось слѣдующимъ интимнымъ сообщеніемъ:
   "Теперь, подъ руководствомъ няни, я шью свивальники, распашонки, подрубляю простыньки. Готовлю приданое для моего дитяти"...
   Въ другомъ письмѣ къ Людмилѣ Михайловнѣ Анюта говоритъ:
   "Сестрица, милая! Кажется, скоро придется мнѣ родить. Ахъ, какъ я боюсь этого... но какъ бы я была рада, еслибъ у меня было дитя. Тогда я была бы не одна, и мнѣ было бы кого любить, за кѣмъ ухаживать. Только какъ страшно подумать, что мнѣ скоро родить... Голубушка-сестрица, что-то со мной будетъ... мнѣ кажется, что я умру".
   Приведемъ еще одинъ отрывокъ изъ письма Анюты къ Наташѣ Остапьевой:
   "Старушка-ключница, Анна Никифоровна, избавляетъ меня отъ хлопотъ по хозяйству,-- разумѣется, по желанію Александра Семеновича: всѣ ключи у нея, она выдаетъ провизію повару и для людской, наблюдаетъ за прислугой и вообще присматриваетъ за порядкомъ въ домѣ.
   "На первыхъ порахъ я было стала такъ же, какъ въ Никольскомъ, ходить въ деревню, знакомиться съ крестьянами (тамъ, дома, я вѣдь всѣхъ знала въ лицо), стала навѣщать больныхъ,-- ну и знаешь, какъ бывало у насъ, стала носить имъ кое-что. Когда Александръ Семеновичъ объ этомъ узналъ, то разсердился, сталъ смѣяться надо мной,-- я будто бы, видишь, хочу разыгрывать роль благодѣтельной феи, суюсь, куда меня не спрашиваютъ. Онъ рѣшительно запретилъ мнѣ "шататься по деревнямъ". Онъ находитъ это неприличнымъ. Пришлось отказаться, и теперь мнѣ остались только мое рукодѣлье, рисованіе да книги"...
   По такимъ письмамъ скорѣе, чѣмъ по пространнымъ статьямъ, можно составить себѣ ясное представленіе о томъ, какъ жили въ своихъ усадьбахъ наши помѣщики пятьдесятъ лѣтъ тому назадъ и какая жалкая участь иногда выпадала на долю женщинъ того времени. Женщина въ помѣщичьей средѣ чувствовала на себѣ тяжесть той же руки, что угнетала и крѣпостныхъ. Ея рабство отличалось отъ рабства крестьянъ лишь тѣмъ, что оно было обставлено нѣкоторымъ комфортомъ...
   Къ концу перваго года брачнаго сожительства у Анны Михайловны родился сынъ. Роды были очень трудные. Несчастная молодая женщина мучилась цѣлыя сутки.
   -- Охъ, дайте мнѣ умереть!... Охъ, умираю...-- стонала она.
   Но когда самыя сильныя, острыя боли поспадали, ей опять начинала свѣтить отрадная надежда.
   -- Скоро ли? Скоро ли?-- спрашивала она у матери и у повивальной бабки, ухаживавшей за нею.
   Тѣ, какъ могли, утѣшали, успокоивали страдалицу.
   Бабка все твердила:
   -- Теперь ужъ скоро... скоро! Вотъ, вотъ сейчасъ и конецъ...
   -- Потерпи, голубушка, еще немножко!-- говорила ей мать, обтирая съ лица ея крупныя капли пота и украдкой глотая слезы.
   И Анюта терпѣла, стискивая зубы отъ жгучей боли. Томительно проходилъ часъ за часомъ. Наконецъ, Анюта вздохнула съ облегченіемъ. У нея родился сынъ... Крупныя капли слезъ еще катились у нея по щекамъ, но она уже улыбалась блаженною улыбкой, когда ей показали малютку и положили съ нею рядомъ.
   -- Я сама буду его кормить!-- слабымъ голосомъ промолвила она, съ невыразимою нѣжностью смотря на свое дитя.-- Какъ я теперь счастлива!...
   Но счастье ея было мимолетно... Къ великому ея горю, всѣ ея страхи, всѣ перенесенныя ею страданія не привели ни къ чему. Напрасныя страданія!... Крошка ея умеръ, не доживъ до вечера.
   Ненадолго потревоженная липягинская жизнь опять вошла въ свою обычную колею. Явился было новый человѣкъ -- и исчезъ. Мать не успѣла и порадоваться на него. Вспыхнулъ было для нея свѣтъ во мракѣ и въ ту-жъ минуту погасъ...
   Александръ Семеновичъ, между тѣмъ, сталъ замѣтно охладѣвать къ женѣ. Я сказалъ бы, что онъ былъ уже готовъ разлюбить ее, еслибъ только было не совѣстно и не обидно называть любовью то низменное, звѣриное чувство, какое онъ питалъ къ Анютѣ, когда она была невѣстой и въ первое время супружества... Анюта часто прихварывала, очень похудѣла, была блѣдна. Разговоры о "любви" становились все рѣже и замѣнялись иного рода откровенными объясненіями.
   -- Еслибъ я раньше зналъ, что ты такая дохлая, я бы ни за что на тебѣ не женился!-- однажды сказалъ онъ Анютѣ и энергично отплюнулся, какъ бы желая тѣмъ показать все свое презрѣніе къ ней.
   Онъ съ досадой смотрѣлъ на Анюту, хмурился и ворчалъ...

-----

   По разсказамъ Анны Михайловны, няни и другихъ лицъ можно довольно подробно возстановить тотъ образъ жизни, какой обычно велъ владѣлецъ Липягина.
   Утромъ, послѣ чая, вооружившись трубкой и заткнувъ за поясъ нагайку, Александръ Семеновичъ выходилъ на дворъ, свистомъ сзывалъ къ себѣ собакъ, возился съ ними, иногда устраивалъ травлю и затѣмъ ударами нагайки разгонялъ грызущихся псовъ. Лѣтомъ въ эти часы онъ часто также заглядывалъ въ цвѣтникъ, ходилъ въ теплицу, въ оранжерею и, если бывалъ не въ духѣ, придирался къ садовнику, ворчалъ и бранился. Поутру онъ любилъ собирать въ саду грибы, бывалъ очень доволенъ, когда возвращался съ добычей и, показывая грибы Анисьѣ Никифоровнѣ, хвастливо приговаривалъ:
   -- Не угодно ли посмотрѣть!
   -- Ахъ, мои батюшки! Гдѣ только, Александръ Семеновичъ, вы ихъ откапываете?-- съ ловко разыграннымъ изумленіемъ восклицала та, всплескивая руками.
   -- Прикажите зажарить, да, знаете, побольше сметаны, чтобы соусу побольше...-- приказывалъ Александръ Семеновичъ.
   И эти грибы, имъ самимъ набранные, всегда оказывались замѣчательно вкусными.
   Почти каждый день Александръ Семеновичъ ходилъ въ конюшни, смотрѣлъ лошадей, приказывалъ выводить ихъ передъ собой, нѣкоторыхъ гоняли при немъ на кордѣ. Послѣ завтрака верхомъ или на бѣговыхъ дрожкахъ онъ ѣздилъ въ поле -- поглядѣть на работы. Тутъ также иногда нагайка пускалась въ ходъ... Послѣ обѣда Порошинъ отдыхалъ, а вечеромъ, если не было гостей, шелъ или ѣхалъ на охоту. Возвратившись съ охоты, усталый, садился онъ съ трубкой въ столовой на диванъ, бралъ газету и принимался за чай.
   Иногда онъ и по цѣлымъ днямъ пропадалъ на охотѣ или на рыбной ловлѣ; иногда же онъ ѣздилъ по сосѣдямъ и по недѣлѣ не показывался домой. И когда но отъѣздѣ его дѣлалось извѣстно, что Александръ Семеновичъ возвратится не скоро,-- по всему Липягину, отъ господскаго дома и до псарни, проносился радостный, торжествующій крикъ: "Баринъ уѣхалъ надолго!" -- и Липягино могло вздохнуть свободно.
   Въ усадьбѣ все оживало... Люди безъ всякой опаски то и дѣло перебѣгали изъ барскаго дома въ кухню и въ людскую, и обратно, слышались разговоры, смѣхъ, мальчишки съ собаками возились на дворѣ и безбоязненно заглядывали черезъ заборъ въ барскій садъ; дѣвушки по вечерамъ сидѣли на крыльцѣ, болтали, пѣсни пѣли. Веселый разговоръ доносился изъ людской. Въ тѣ дни никого не били, не сѣкли, никто не плакалъ въ Липягинѣ. Всѣ чувствовали себя легко...
   -- Какъ безъ барина-то у насъ хорошо! Хоть бы подольше не пріѣзжалъ,-- толковали про себя дворовые.
   Вѣроятно, и Анна Михайловна съ няней думали такъ же.
   "Въ это время,-- говорила Анна Михайловна,-- по ночамъ я спала спокойно и днемъ чувствовала себя въ безопасности, читала, ходила гулять въ поле, а вечеромъ тихо бесѣдовала съ няней о Никольскомъ, о нашей прежней спокойной, хорошей жизни. И такъ мирно кончался нашъ день"...
   Но какъ только возвращался Александръ Семеновичъ, такъ всюду моментально воцарялась гробовая тишина, и Липягино снова впадало въ оцѣпенѣніе. Какъ въ природѣ передъ грозой все затихаетъ, такъ и въ липягинскомъ домѣ все стихало, замирало, когда слышался гнѣвный, повелительный голосъ "барина"...
   "Ужасный характеръ!-- разсказывала своимъ близкимъ Анна Михайловна.-- Трудно угодить на него... Если я молчу на всѣ его злыя, неприличныя выходки, то онъ, видимо, раздражается.
   -- "Что-жъ ты все молчишь, какъ истуканъ?" -- говоритъ онъ и сердито хмурится.
   "А если я заговорю, начну возражать ему, онъ приходитъ въ бѣшенство.
   -- "А-а, бунтовать? Огрызаться научилась!... Я тебя, матушка, вымуштрую... не посмѣешь у меня рта раскрыть!" -- прикрикнетъ онъ на меня.
   "И всѣмъ было невыносимо тяжело, когда Александръ Семеновичъ подолгу засиживался дома. Если къ нему долго не пріѣзжали гости и ему не съ кѣмъ было бражничать, онъ начиналъ хандрить, смотрѣть звѣремъ исподлобья... ну, тогда ужъ всѣ ходили такъ,, какъ будто у каждаго надъ головой висѣлъ топоръ; говорили шепотомъ, боялись, какъ бы половица не заскрипѣла; дверь не стукнетъ, ничто не брякнетъ, не звякнетъ. Только порой собачій лай и слышался на дворѣ... Тяжело вспоминать: вспоминать -- значитъ все вновь переживать... Тутъ за обѣдомъ тарелки летали въ лакея, о голову повара разбивалось блюдо, и этотъ несчастный весь обливался соусомъ, если соусъ оказывался не по вкусу барину,-- соусъ и кровь изъ ранъ текли по лицу, по платью. А человѣкъ стоялъ, какъ вкопанный, не смѣлъ рукой пошевелить, и только его дрожащія губы невнятно бормотали:
   -- "Виноватъ... виноватъ, сударь!"
   "Кажется, только любимымъ собакамъ Александра Семеновича все разрѣшалось и все извинялось...
   "Однажды, лишь только мы сѣли обѣдать, лакей ни живъ, ни мертвъ доложилъ о томъ, что собаки Людка и Гоняй съѣли всѣ пирожки, приготовленные къ бульону. Думали, что ужъ и будетъ!... А Александръ Семеновичъ, вмѣсто того, весело расхохотался и такъ живо заинтересовался этимъ происшествіемъ, что принялся милостиво разспрашивать лакея, какъ было дѣло. Оказалось, что поваренокъ Митька не доглядѣлъ; въ то время, какъ поваръ въ сѣняхъ сбивалъ сливки къ бисквитамъ, Митька зачѣмъ-то увернулся изъ кухни, а собаки той порой вскочили въ окно и съѣли пирожки, уже лежавшіе на блюдѣ.
   -- "А-а, это, значитъ, Митька прозѣвалъ,-- смѣясь, говорилъ Александръ Семеновичъ.-- Ну, такъ... Людка и Гоняй теперь облизываются... У-у, эта Людка -- молодчина, хитрая бестія... А Митьку все-таки надо бы того... Впередъ не зѣвай!"
   "Я видѣла, что Александръ Семеновичъ въ духѣ и рѣшилась замолвить слово за преступника.
   -- "Ужъ на этотъ разъ, Александръ Семеновичъ, простите мальчика... не взыскивайте съ него!" -- сказала я.
   "Онъ вдругъ холодно посмотрѣлъ на меня и нахмурился, его благодушное настроеніе мигомъ исчезло...
   -- "Я знаю, что мнѣ нужно дѣлать... Въ вашихъ указаніяхъ не нуждаюсь!-- сухо отвѣтилъ онъ и затѣмъ обратился къ лакею: -- Ступай, скажи, чтобы Митьку сейчасъ же высѣкли крапивой!"
   -- "Безъ вашего ходатайства я, можетъ быть, простилъ бы его... Но я терпѣть не могу, когда вы вмѣшиваетесь не въ свое дѣло",-- вполголоса сказалъ онъ мнѣ черезъ столъ.
   -- "Еслибъ я знала это, такъ, конечно, не сказала бы ничего... но я боялась! Ну, Бога ради... Александръ Семеновичъ! Остановите! "-- умоляла я его.
   -- "Гм... Вы очень горячо заступаетесь за мальчиковъ!" -- съ ехидной усмѣшкой замѣтилъ онъ.
   "Черезъ нѣсколько минутъ послышался надворѣ дѣтскій плачъ, визгъ и крики: "Ой, батюшки! Ой, голубчики! Не буду... не буду!" Александръ Семеновичъ немедленно приказалъ прекратить экзекуцію и такъ посмотрѣлъ на меня, какъ будто хотѣлъ сказать: "Вотъ къ чему привело ваше заступничество!"
   Съ тѣхъ поръ Анна Михайловна уже не смѣла ни за кого слова замолвить -- изъ опасенія испортить дѣло и лишь ухудшить участь провинившагося человѣка... Впрочемъ, въ тотъ разъ вся дворня удивлялась, что Митька отдѣлался такъ дешево. А между тѣмъ дѣло объяснялось очень просто: тутъ были замѣшаны собаки, барскіе любимицы -- Людка и Гоняй. А еслибъ тѣ же пирожки -- при передачѣ изъ кухни въ столовую -- какъ-нибудь уронили на полъ и Александръ Семеновичъ вслѣдствіе того остался бы безъ пирожковъ, то виновнику такого несчастья не миновать бы жестокой порки.
   Вообще Порошинъ, судя по разсказамъ знавшихъ его людей, былъ въ своемъ муравейникѣ настоящимъ, чистокровнымъ деспотомъ. Онъ, какъ всякій деспотъ, былъ загипнотизированъ на той мысли, чтобы все дѣлать "по-своему", безъ указаній со стороны. Еслибъ Порошину указали на какого-нибудь негодяя, достойнаго порицаній, онъ наперекоръ людямъ возвеличилъ бы его и приблизилъ бы къ своей особѣ. Еслибъ Порошину указали на человѣка оклеветаннаго, безвинно страдающаго, и стали бы говорить, что онъ заслуживаетъ состраданія, Порошинъ непремѣнно раздѣлался бы съ нимъ "по-свойски" -- и именно ради того, чтобы показать свою независимость.
   Деспоты, несмотря на окружающее ихъ иногда внѣшнее, кажущееся величіе, люди -- всегда болѣе или менѣе ограниченные и по своей умственной ограниченности почитаютъ себя вездѣсущими, всевѣдущими, всемогущими,-- однимъ словомъ, почитаютъ себя выше всѣхъ живущихъ; они воображаютъ, что только они одни думаютъ вѣрно, правильнѣе всѣхъ и ни въ какихъ совѣтахъ и указаніяхъ не нуждаются. Понятно, что для такого страннаго существа, мнящаго себя полубогомъ, исполненіе всякаго вполнѣ естественнаго, законнаго желанія общественнаго должно казаться "унизительной уступкой", а для полубога недостойно идти на уступки простымъ смертнымъ...
   Плохо приходилось отъ Порошина крестьянамъ, а дворовымъ людямъ еще пуще доставалось. Въ лѣтнее время экзекуціи -- по барскому приказанію -- иногда происходили на дворѣ, подъ окнами столовой. Анна Михайловна разсказывала объ одномъ изъ такихъ наказаній:
   "Я живо помню первый такой случай... А сколько ихъ было потомъ!" -- со вздохомъ говорила она.
   Разъ какъ-то она немного опоздала къ завтраку и пришла въ столовую, когда мужъ съ трубкой уже сидѣлъ тамъ. Она только что стала наливать кофе, какъ вдругъ подъ окномъ послышались какой-то шумъ, топотъ, барахтанье, затѣмъ хлестъ прутьевъ и дикіе, отчаянные крики, какихъ Анюта еще отъ роду не слыхала, точно рѣзали человѣка. Она вздрогнула, обомлѣла, едва не выронила изъ рукъ кофейникъ и, торопливо поставивъ его на самоваръ, вскочила и хотѣла убѣжать, но мужъ схватилъ ее и заставилъ опять сѣсть рядомъ съ собою. Анюта вырывалась, затыкала уши, чтобы не слышать этихъ ужасныхъ криковъ; мужъ взялъ ее за руки и, опустивъ ихъ книзу, сжималъ ихъ какъ въ тискахъ.
   -- Пустите же меня, Александръ Семеновичъ, пустите!-- умоляла его Анюта, наклоняясь и напрасно стараясь освободиться изъ желѣзныхъ тисковъ.
   -- Да что такое! Чего ты кипятишься?-- сердито-насмѣшливо проговорилъ онъ.-- Развѣ въ Никольскомъ у васъ не драли... не слыхала этой музыки, что ли?
   -- Никогда я не слыхала, чтобы такъ терзали!-- бормотала Анюта.
   -- Это изволитъ ревѣть вашъ хваленый Никашка. Да-съ!-- сказалъ Александръ Семеновичъ и, обратившись къ окну, крикнулъ:-- Крѣпче! Поддай хорошенько!
   -- О, Боже мой! За что же?-- говорила Анюта, чуть не плача и задыхаясь отъ волненія.
   Когда же экзекуція кончилась, мужъ отпустилъ ее. и злымъ, дьявольскимъ хохотомъ проводилъ ее изъ комнаты. Няня потомъ разсказывала, что когда "барышня" прибѣжала въ спальню, то была блѣдна, какъ покойница, и вся дрожала... Анюта почувствовала, что начинаетъ ненавидѣть мужа. Никандръ былъ лучшій изъ липягинскихъ лакеевъ, грамотный, очень неглупый юноша, скромный и тихій. Анюта и въ Липягинѣ такъ же, какъ въ своемъ Никольскомъ, обращалась съ людьми по-человѣчески, совершенно попросту, за то и къ ней всѣ относились хорошо, жалѣли ее, потому что очень хорошо видѣли, что одна и та же рука угнетала ихъ и отравляла жизнь ихъ молодой барынѣ. Никандръ казался Анютѣ особенно симпатичнымъ, она отличала его, обращалась съ нимъ ласково и разъ какъ-то (ужъ не помню по какому поводу) похвалила его Александру Семеновичу. Тотъ смолчалъ, но послѣ того сталъ постоянно придираться къ бѣдному малому и съ насмѣшкой называлъ его "барынинымъ protégé"...
   Теперь Анюта увидала, что для того, чтобы подвести человѣка подъ наказанье, достаточно только хорошаго отношенія къ нему съ ея стороны. Значитъ, изъ чувства человѣколюбія она не должна была выказывать ни къ кому изъ подвластныхъ людей своего расположенія, если не желала, чтобы надъ тѣмъ изъ-за какихъ-нибудь пустяковъ стряслась бѣда... Долго послѣ того памятнаго утра Анютѣ слышались отчаянные, душу раздирающіе крики, и ей было жалко и совѣстно смотрѣть на бѣднаго Никандра: она чувствовала себя какъ бы невольной виновницей постигшаго его злоключенія.
   Анюта стала все болѣе и болѣе замыкаться въ самой себѣ. Оставалась только одна няня,-- и только съ нею Анюта могла говорить обо всемъ по душѣ, совершенно откровенно, какъ и съ близкимъ человѣкомъ. И тяжело ей было сознавать, что она вынуждена не выказывать никому своего добраго расположенія, вынуждена оставаться холодной и равнодушной къ окружающимъ ее бѣднякамъ -- для того, чтобы не навлечь на нихъ преслѣдованій и не ухудшить еще болѣе ихъ тяжкую долю.
   

VI.

   Хотя Порошинъ называлъ свою жену "дохлою" и причинялъ ей немало непріятностей и огорченій, но все-таки чувственность порой въ немъ пробуждалась, и жена покорно подчинялась тому, что наше общество высокопарно называетъ "исполненіемъ супружескихъ обязанностей"... Черезъ полгода послѣ первыхъ родовъ Анюта опять забеременѣла. Опять наступило для нея лихорадочно-томительное время страховъ и волненій, опасеній и надеждъ.
   "Это -- моя единственная и послѣдняя надежда!-- говорила она въ одномъ изъ своихъ писемъ въ сестрѣ, сообщая о своемъ "положеніи".-- А что, если дитя опять умретъ? Право, я была бы готова руки на себя наложить, еслибы не помнила евангельскаго разсказа о томъ, какъ на Голгоѳѣ Христосъ страдалъ за чужіе грѣхи"...
   Какъ во время ея первой беременности, такъ и теперь мужъ ничѣмъ не выказывалъ ей не только нѣжности, но даже простого вниманія. Напротивъ, для человѣка наблюдательнаго могло бы показаться, что Порошинъ рѣшительно недоволенъ этимъ "обстоятельствомъ".
   Беременность была тяжелая; роды опять были очень мучительные,-- ребенокъ родился мертвый...
   Анна Михайловна разсказывала объ этихъ тяжелыхъ минутахъ съ такою трогательною простотой, что ее нельзя было слушать безъ волненія.
   "Когда я совсѣмъ обезсилѣла и чуть живая лежала въ постели,-- говорила она,-- пришелъ Александръ Семеновичъ, взглянулъ на мертваго малютку, потомъ на меня посмотрѣлъ брезгливо и процѣдилъ сквозь зубы:
   -- "И ребенка-то родить не сумѣешь!... Таскаешь такихъ же дохлыхъ, какъ сама"...
   -- "Господи! Чѣмъ же я-то виновата?-- съ болью вырвалось у меня.
   "Вмѣсто ласки и слова ободренія я слышала только брань и насмѣшки... И я поминутно плакала; нервы у меня до того разстроились, что въ груди у меня, казалось, все дрожитъ и каждое мѣсто ноетъ, болитъ... Никогда не была я такъ близка къ сумасшествію, какъ въ тѣ дни"...
   Въ обществѣ, когда рѣчь заходила о дѣтяхъ, Порошинъ говорилъ со вздохомъ:
   -- Да! Богъ не далъ мнѣ этой радости... Что-жъ дѣлать!
   Онъ взглядывалъ мелькомъ на жену и покорно склонялъ голову, словно безропотно смиряясь въ своемъ горѣ передъ волею Провидѣнія. Мужчины, молча, выслушивали его и не особенно-то были расположены вѣрить ему. Дамы болѣе или менѣе искренно жалѣли его. "Да! Это такое несчастье!... Бѣдный Александръ Семеновичъ! Видно, что онъ любитъ дѣтей"...
   Прежде Аннѣ Михайловнѣ было тяжело выслушивать эти сожалѣнія: она сама думала, что мужъ и въ самомъ дѣлѣ груститъ о томъ, что у нихъ дѣтей нѣтъ, и уже была готова чувствовать себя виноватой въ томъ, что не можетъ родить здороваго ребенка. Но позже она убѣдилась, что Александръ Семеновичъ вовсе не помышлялъ о потомствѣ, когда приступалъ къ ней со своими грубыми, циничными ласками. Онъ былъ развратникъ,-- онъ не мечталъ о дѣтскихъ ласкахъ; нѣжныхъ отцовскихъ чувствъ въ немъ не замѣчалось и слѣда.
   -- Настолько то я ужъ его узнала въ девять лѣтъ!-- говорила Анна Михайловна.
   Этотъ годъ -- годъ ея второй беременности -- остался для Анюты навсегда очень памятнымъ. Горе за горемъ постигало ее... Какъ-то въ холодный осенній день Ольга Ѳедоровна наблюдала въ огородѣ за выборкой овощей, сильно простудилась, слегла и уже болѣе не вставала. Михайла Васильевичъ плакалъ по ней, какъ ребенокъ, и его съ трудомъ отрывали отъ ея гроба. Вскорѣ онъ и самъ заболѣлъ, простудившись на похоронахъ, и черезъ двѣ недѣли послѣ смерти жены и его отнесли на кладбище... Когда Анюта, въ послѣдній разъ уѣзжая изъ Никольскаго, прощалась съ отцомъ, лежавшимъ въ постели, тотъ, цѣлуя ее и по привычкѣ положивъ руку ей на голову, тихо прошепталъ:
   -- Охъ, ты, бѣдная, бѣдная!
   Рожденіе мертваго ребенка, утрата послѣдней надежды на лучшее будущее, наконецъ потеря двухъ близкихъ людей -- подлили немало капель въ ту чашу горечи, какую подносила ей жизнь, разстроили еще болѣе ея слабое здоровье и нравственно глубоко потрясли ее. "Милые, милые мои!-- говорила она про себя, вспоминая объ отцѣ и матери.-- Зачѣмъ только вы меня замужъ выдали? Жила бы я съ вами въ Никольскомъ; тамъ съ дѣтства всѣ меня знали и любили... Не была бы я такой арестанткой, какъ теперь въ богатомъ липягинскомъ домѣ... И провела бы я всю жизнь въ Никольскомъ -- если и безъ особенныхъ радостей, то все-таки мирно, тихо,-- могла бы хоть кому-нибудь добро сдѣлать"...
   Никольское было отдано въ приданое за Людмилой Михайловной, и старики лишь выговорили себѣ пожизненное пользованіе имъ и, кромѣ того, обязали Людмилу выдать Анютѣ шесть тысячъ рублей ассигнаціями -- въ томъ случаѣ, если она послѣ смерти родителей будетъ еще не замужемъ или овдовѣетъ къ тому времени,-- и дозволить ей жить въ Никольскомъ.
   Къ концу третьяго года супружескаго сожительства Порошинъ уже сталъ окончательно охладѣвать къ женѣ и своего охлажденья не скрывалъ передъ нею.
   "Разъ сидѣли мы съ нимъ вечеромъ за чаемъ...-- разсказывала Анна Михайловна.-- Онъ посмотрѣлъ, посмотрѣлъ на меня, да и говоритъ:
   -- "А знаешь: вѣдь ты подурнѣла... ты мнѣ теперь нисколько не нравишься!
   -- "Что жъ, говорю, дѣлать! Горе да болѣзнь не красятъ"...
   -- "Да! Вижу... И сдуру же я на тебѣ женился... Напрасно! Эхъ, напрасно!-- сказалъ онъ и качнулъ головой съ такимъ видомъ, какъ будто сокрушался надъ самимъ собою.
   "Зачѣмъ же ты загубилъ меня? Зачѣмъ ты жизнь мою исковеркалъ?" -- подумала я, но ничего ему не сказала.
   Анюта была уже такъ измучена и тѣломъ и душой, что на нее порой нападало равнодушіе ко всему, и она рѣшилась молча терпѣть и все выносить до тѣхъ поръ, пока смерть не придетъ за нею. Наконецъ, такія выраженія, какъ: "Дура!" "Деревяшка!" "Чортова кукла!..." "Надоѣла ты мнѣ!" "Тошно мнѣ смотрѣть на тебя!" стали обычными любезностями, какія расточалъ ей мужъ, иногда даже не стѣсняясь присутствіемъ постороннихъ людей. Или страсть его къ Аннѣ Михайловнѣ кое-какъ насытилась, или же испарилась, не найдя удовлетворенія,-- неизвѣстно... Только извѣстно, что около этого времени, какъ узнала Анна Михайловна черезъ няню, Александръ Семеновичъ купилъ у сосѣдняго помѣщика, Ардыбашева, красивую, молодую женщину.
   Въ саду.для этой несчастной выстроили флигель въ какомъ-то фантастическомъ вкусѣ, съ разноцвѣтными стеклами въ окнахъ и съ башенкой на крышѣ и назвали его "Малымъ Тріанономъ". Но недолго красавица пожила въ этомъ павильонѣ. Черезъ годъ Александръ Семеновичъ проигралъ ее въ карты гусарскому ротмистру, князю Трубчевскому. Потомъ мѣсяца три-четыре жила у него въ павильонѣ какая-то француженка, но съ француженкой дѣло кончилось плохо. Съ этой дамой поступили ужъ очень невѣжливо, и Порошину пришлось дорого поплатиться, чтобы замять скандальное дѣло... Послѣ "французинки" стали являться султанши на часъ, и Александръ Семеновичъ пустился въ самый отчаянный развратъ.
   Всѣ эти любовныя похожденія Анну Михайловну ничуть не трогали, даже нимало не интересовали ее: мужъ какъ былъ, такъ и остался для нея чужимъ человѣкомъ. За себя она была рада, истинно рада, что онъ забылъ о "правахъ мужа" и, наконецъ, отсталъ отъ нея со своею "страстью", а ужъ о своихъ-то правахъ, о "правахъ жены", она и не заикалась, даже и не вспоминала о нихъ.
   Совершенно безучастно выслушивала она разсказы няни о похожденіяхъ Александра Семеновича. Няня возмущалась, а Аннѣ Михайловнѣ было рѣшительно все равно -- къ какимъ бы женщинамъ онъ ни шелъ. Вѣдь съ мужемъ у нея не было ничего общаго, за исключеніемъ лишь того, что она поневолѣ жила съ нимъ подъ одною кровлей и должна была иногда обѣдать съ нимъ вмѣстѣ -- за однимъ столомъ. Что жъ общаго между палачомъ и жертвой!... Они даже рѣдко разговаривали другъ съ другомъ. Обычныя "здравствуй" и "прощай" были уже давно оставлены.
   Сначала Александръ Семеновичъ ограничивался лишь насмѣшками надъ женой и сдержанною бранью, дѣлалъ ей выговоры, замѣчанія, а потомъ уже пересталъ стѣсняться,-- начались издѣвательства... И тутъ-то Анна Михайловна познакомилась съ самой утонченною жестокостью, съ самымъ ужаснымъ, хладнокровный! тиранствомъ, какое только можетъ проявить человѣкъ надъ человѣкомъ, но до чего не додумается ни одинъ хищный звѣрь.

-----

   Въ Липягинѣ нерѣдко происходили большія сборища, устраивались попойки,-- особенно многолюдны и шумны бывали онѣ осенью и въ началѣ зимы. Въ это время затѣвались большія охоты.
   Порошинъ, бывало, на разсвѣтѣ уѣзжалъ со своими людьми. Въ такихъ случахъ Анюта не была обязана вставать: Анисья Никифоровна поила его чаемъ. Но все равно, съ этими сборами на охоту Анюту каждый разъ будили ни свѣтъ ни заря; по дому начиналась ходьба, слышался стукъ захлопываемыхъ дверей, иногда раздавался рѣзкій, нетерпѣливый окрикъ Александра Семеновича, на дворѣ взлаивали и визжали собаки, слышался трескъ нагаекъ, крикъ псарей, лошадиное ржанье, топотъ... Гдѣ жъ тутъ спать!... Вскорѣ же послѣ отъѣзда мужа Анюта вставала и проводила весь день въ страхѣ и томленьѣ въ ожиданіи вечера. Она ужасно боялась этихъ ночныхъ попоекъ.
   Въ сумерки, а иногда и позже, Александръ Семеновичъ въ сопровожденіи всѣхъ охотниковъ являлся домой. Тутъ ужъ поднимался дымъ коромысломъ. Гости прежде всего набрасывались на обѣдъ,-- пили, ѣли. Первая половина вечера проходила еще довольно сносно: шли разговоры объ охотѣ, о собакахъ, о лошадяхъ, разсказывались всякіе необыкновенные случаи, бывавшіе на охотѣ. Затѣмъ начиналась карточная игра, варили жжонку и пили, пили... За картами иногда ссорились, бранились, не разъ подсвѣчники летали по комнатѣ изъ угла въ уголъ и дѣло доходило до драки. Слышались крики: "Ножъ! Дайте мнѣ ножъ!... Анюта въ качествѣ хозяйки должна была до поздней ночи присутствовать при всѣхъ этихъ безобразіяхъ. Ни жива, ни мертва сидѣла она въ гостиной, прижавшись въ уголокъ дивана, и со страхомъ прислушивалась къ крикамъ пьяныхъ. Она только того и ждала, что поднимется драка и дѣло дойдетъ до убійства. Конечно, Анюта старалась чаще уходить отъ гостей подъ предлогомъ разныхъ хозяйственныхъ распоряженій,-- она убѣгала въ свою комнату и бросалась нянѣ на шею.
   -- Охъ, няня! Какъ я боюсь... всѣ они тамъ пьяные!-- шептала она, вся дрожа и задыхаясь отъ сильнаго сердцебіенія.-- Пожалуй, передерутся... убьютъ кого-нибудь.
   Напрасно няня старалась успокоить ее.
   Александръ Семеновичъ, замѣтивъ, что жены нѣтъ ни въ залѣ, ни въ гостиной, начиналъ стучать по столу кулакомъ и зычнымъ голосомъ кричалъ на весь домъ:
   -- Анна Михайловна!... Гдѣ она? Позвать сюда барыню!
   И Анюта опять возвращалась на мученія.
   -- Куда-акъ ты, матушка, убѣгаешь? Хороша хозяйка!... Посиди же съ нами!-- недовольнымъ тономъ говорилъ ей мужъ.
   Еще горше, невыносимѣе становилось ея положеніе, когда подвыпившіе гости начинали обращать на нее свое благосклонное вниманіе.
   Анна Михайловна никогда не могла позабыть, какъ однажды, во время такой ночной пирушки, два пріятеля Александра Семеновича, Шумовъ и Звягинцевъ, пристали къ ней съ любезностями и чуть не довели ее до истерики, хотя она была вовсе не изнѣженная женщина и склонности къ историки въ ней никогда не замѣчалось.
   -- Александръ Семеновичъ! Не могу ли я съ твоего позволенія немного поухаживать за Анной Михайловной?-- заплетающимся языкомъ спросилъ Шумовъ.
   -- Сдѣлай, братъ, одолженіе!-- со смѣхомъ отвѣтилъ ему Порошинъ.-- Развлеки ее! А то, видишь, она скучаетъ... то и дѣло убѣгаетъ куда-то отъ насъ!
   -- Въ такомъ случаѣ, Александръ Семеновичъ, ужъ позволь и мнѣ воспользоваться удовольствіемъ -- поразвлекать нашу прелестную хозяйку!-- воскликнулъ Звягинцевъ.
   -- Пожалуйста, пожалуйста, господа!-- отозвался Порошинъ, продолжая метать банкъ.-- Прошу не стѣсняться!... Чѣмъ больше поклонниковъ у женщины, тѣмъ она довольнѣе...
   -- Однако!-- съ усмѣшкой замѣтилъ кто-то изъ играющихъ.-- Ты, видно, не ревнивъ.
   -- Избави Богъ! Не ревнивъ и не скупъ... Съ друзьями всѣмъ готовъ дѣлиться!-- сказалъ Александръ Семеновичъ, разразившись гомерическимъ хохотомъ.
   -- Ну, я на это не согласенъ...-- проговорилъ Скульскій.-- Помнишь, братъ, стишки:
   
   "Люблю тебя, моя комета,
   Но не люблю твой длинный хвостъ..."
   
   -- Ну, ты и вышелъ Отелло...-- шутливо замѣтилъ ему Порошинъ.-- А я -- не таковскій, добрѣе тебя... Для дружка и сережка изъ ушка! Вотъ какъ по-моему...
   Затѣмъ, по словамъ Анны Михайловны, произошла слѣдующая сцена: Звягинцевъ сѣлъ на диванъ съ нею рядомъ; Шумовъ взялъ стулъ и помѣстился противъ нея такъ, чтобъ она не могла уйти.
   -- На затылочкѣ у васъ волосы вьются -- и какъ красиво! И какая шейка бѣлая!-- вполголоса, невнятно бормоталъ Звягинцевъ, придвигаясь къ Аннѣ Михайловнѣ.
   -- А ручка-то, а?-- вторилъ ему Шумовъ.
   Анна Михайловна прижалась спиной къ углу дивана и рѣшительно не знала, что ей дѣлать. Она вообще боялась пьяныхъ, а этихъ нахаловъ и тѣмъ болѣе, а убѣжать отъ нихъ не смѣла,-- боялась, какъ бы не разсердить мужа, бывшаго уже сильно на-веселѣ, и не вызвать его на какой-нибудь до неприличія грубый поступокъ въ присутствіи гостей.
   -- Прошу васъ... Оставьте!-- тихо промолвила она, обращаясь къ Звягинцеву.
   А тотъ, какъ будто не слыша, продолжалъ болтать всякій вздоръ. Шумовъ не отставалъ отъ него.
   -- Отстаньте же, господа!-- умоляла ихъ Анна Михайловна, старая со стыда: она замѣтила, что пьяные, подъ видомъ шутки, съ похотью смотрѣли на нее.
   Александръ Семеновичъ той порой съ веселымъ, самодовольнымъ смѣхомъ нѣсколько разъ оглядывался на "поклонниковъ" своей жены и, очевидно, вовсе не думалъ унимать расходившихся нахаловъ. Наконецъ, Анна Михайловна не выдержала и встала, надѣясь, что Шумовъ долженъ будетъ подняться со стула и дать ей дорогу. Но тотъ и не подумалъ встать, а напротивъ, съ самымъ рѣшительнымъ видомъ, протянулъ руку къ дивану, чтобы заставить ее снова сѣсть на свое мѣсто.
   -- Пустите же меня!-- со слезами въ голосѣ вскричала Анна Михайловна.
   Для нея было особенно обидно и оскорбительно поведеніе Александра Семеновича. Оказывалось, что онъ не только самъ оскорблялъ ее и поднималъ на смѣхъ, но былъ не прочь, чтобъ и другіе публично глумились надъ нею. Ему, повидимому, доставляло живѣйшее удовольствіе всячески унижать жену, но до такого безстыдства, какъ въ тотъ вечеръ, онъ еще никогда не доходилъ.
   Въ числѣ гостей былъ одинъ армейскій офицеръ-кавказецъ, нѣкто Алѣевъ-Громницкій. Онъ былъ пьянъ не менѣе прочихъ, но и въ опьяненіи оставался порядочнымъ человѣкомъ. Онъ давно уже посматривалъ на пьяныхъ нахаловъ и теперь, заслышавъ голосъ Анны Михайловны, быстро подошелъ къ Шумову и положилъ руку ему на плечо.
   -- Позвольте, господа! Для всякой шутки есть мѣра... Нельзя же такъ!...-- заговорилъ офицеръ.
   Анна Михайловна съ горячей благодарностью посмотрѣла на своего заступника, и ея жалобный, умоляющій взглядъ, можетъ быть, напомнилъ Алѣеву-Громницкому мать, сестру или любимую женщину.
   -- Что это? Пѣхота въ атаку пошла... О-го-го!-- загоготалъ Шумовъ.
   -- Вамъ говорятъ: встаньте!-- нахмурившись, сказалъ ему Громницкій.
   -- О, я готовъ встать хоть сейчасъ на колѣни передъ этой прелестной дамой, если только...-- забормоталъ Шумовъ.
   Громницкій не далъ ему докончить и, схвативъ его подъ мышки, поднялъ со стула, а стулъ ударомъ ноги отбросилъ въ сторону. Путь былъ свободенъ.
   -- Благодарю!-- едва слышно промолвила Анна Михайловна и убѣжала.
   Звягинцевъ и Шумовъ съ большимъ азартомъ было напали на офицера, но тотъ оказался не робкаго десятка, и дѣло кончилось только перебранкой. А Анна Михайловна послѣ того заперлась въ своей комнатѣ и, несмотря на призывы и проклятья Александра Семеновича, въ тотъ вечеръ уже болѣе не вышла къ гостямъ. "Всю ночь я не могла заснуть,-- разсказывала она:-- изъ залы и гостиной до меня доносились говоръ, крики, пѣніе, звонъ разбиваемой посуды... И такъ всю ночь, до разсвѣта... Безъ сна, не раздѣваясь, лежала я на постели. Я вспоминала только что пережитую сцену, горько плакала и думала: Господи! И за что же это? За что?"
   Сознаніе нанесенной ей обиды, сознаніе безсилія передъ ея мучителемъ, ужасъ и отчаяніе за будущее словно темнымъ облакомъ заволокли весь ея духовный горизонтъ. Какъ она ни всматривалась въ окутывавшій ее мракъ, не видала она тамъ ни одной звѣздочки, ни одного отраднаго луча свѣта. Только одна надежда, никогда еще не обманувшая ни одного человѣка, мерцала вдали. Да! Только она, мрачная царица Смерть, могла освободить ее отъ этой адской, каторжной жизни... А порой воображеніе, словно въ насмѣшку, уносило ее въ прошлое,-- къ годамъ дѣтства, счастливой, беззаботной дѣвической жизни,-- въ милое Никольское. И теперь это прошлое казалось ей какимъ-то свѣтлымъ, чуднымъ сновидѣньемъ...
   Поѣздки на охоту, попойки и ночные кутежи продолжались.
   Однажды, уже поздно вечеромъ, Александръ Семеновичъ, чтобы потѣшиться и позабавить пріятелей, велѣлъ привести въ комнаты жеребенка. Жеребенку было мѣсяца два-три; онъ былъ рыженькій и такой славный! Бѣдное маленькое животное, разбуженное середи ночи, взятое отъ матери, совсѣмъ очумѣло, вдругъ очутившись въ незнакомой обстановкѣ,-- въ большой, ярко освѣщенной комнатѣ, посреди толпы хохочущихъ и грохочущихъ людей,-- посреди шума и крика. Жеребенокъ былъ оглушенъ, ошеломленъ. Онъ прялъ ушами и своими добрыми, кроткими глазами испуганно, съ недоумѣніемъ посматривалъ на пьяныхъ людей. Онъ весь слегка вздрагивалъ, особенно дрожали его жидкія, тоненькія ноги. Копыта его скользили по гладко вылощенному полу, такъ, что его надо было поддерживать.
   Жеребенокъ нѣсколько разъ раздувалъ ноздри, какъ бы собираясь позвать мать къ себѣ на помощь, но, вѣроятно, въ смущеніи и тревогѣ, не рѣшался заржать. Александръ Семеновичъ приказалъ подвести его поближе къ себѣ,-- а онъ въ ту пору сидѣлъ за карточнымъ столомъ. Кто-то изъ гостей, обступавшихъ жеребенка, хлопнулъ его по крупу. Жеребенокъ рванулся впередъ, а Александръ Семеновичъ въ ту минуту, взявъ колоду картъ, треснулъ ею у него передъ глазами. Жеребенокъ вырвался изъ рукъ, державшихъ его, шарахнулся въ сторону, поскользнулся и упалъ... "Вывихнулъ ли онъ себѣ ногу или сломалъ ее,-- я ужъ не знаю,-- говорила Анна Михайловна.-- Только помню, что люди взяли жеребенка за заднія и переднія ноги и потащили изъ гостиной, а жеребенокъ силился поднять голову и такъ жалобно ржалъ..."
   Въ Липягинѣ бывали еще и не такія "представленія".
   Однажды сильно подпоили одного мелкопомѣстнаго помѣщика, Ульянова, отца многочисленнаго семейства, человѣка уже почтеннаго возраста. Ульяновъ былъ не кутила, но любилъ веселое общество и охотно присосѣживался къ большимъ барамъ. Анна Михайловна не была на этомъ "представленіи", но слышала о немъ отъ няни... Подпоивши, задумали потѣшиться надъ пьянымъ и своего же брата-помѣщика превратили въ шута... Надѣли на него узду, хомутъ со шлеей и заставили его ходить на четверенькахъ, а чтобъ онъ былъ попроворнѣе и порѣзвѣе, его, какъ клячу, подхлестывали арапникомъ. А пьяный, желая позабавить публику и самъ увлекаясь своею ролью, фыркалъ, брыкался и, наконецъ, подъ тяжестью хомута до того умаялся, что повалился на полъ почти безъ чувствъ. Тогда утащили его въ сѣни и, раздѣвъ до нага, вылили на него ведро холодной воды и тѣмъ привели въ сознаніе. А затѣмъ, на прощанье, дали ему "посошокъ" -- влили ему въ ротъ какой-то адски-крѣпкой настойки, засунули ему въ карманъ нѣсколько ассигнацій и отправили домой съ человѣкомъ, а тотъ сдалъ его уже прямо на руки плачущей, встревоженной женѣ.
   Такъ-то въ нашей сторонѣ проводили время и забавлялись помѣщики незадолго до "19 февраля", когда въ судьбахъ нашего отечества уже готовился совершиться переворотъ, когда Россія уже собиралась сбросить съ себя рабство, какъ остатокъ позорившаго ее варварства, и вступить на новый путь.
   "Толи еще бывало въ липягинскомъ домѣ,-- говорила Анна Михайловна.-- Я страшно боялась, чтобы дѣло не дошло до убійства... Прежде я думала, что никогда не привыкну къ этимъ шумнымъ попойкамъ, что буду постоянно дрожать, заслышавъ шумъ и крики... Но нѣтъ! Привыкла..." Черезъ нѣсколько лѣтъ она уже могла крѣпко спать въ то время, какъ въ залѣ и гостиной шелъ сущій Содомъ, слышались громкіе возгласы, пѣніе, ругательства, хохотъ...
   Матросы же спятъ подъ грохотъ бури, когда волны мечутъ ихъ корабль изъ стороны въ сторону, то заставляя его взлетать на гребень водяной горы, то низвергая его въ бездну.
   

VII.

   Чѣмъ далѣе шло время, тѣмъ жизнь Анюты становилась тягостнѣе, невыносимѣе. Мужъ нагонялъ на нее страхъ,-- и темныя, зловѣщія предчувствія залегли ей въ душу, мучили и томили ее. Иногда по нѣсколько недѣль Александръ Семеновичъ не разговаривалъ съ нею, вниманія на нее не обращалъ, словно не замѣчалъ ее. Такіе періоды молчанія и полнаго невниманія къ ней были счастливѣйшими промежутками въ ея неприглядной жизни. А иногда мужъ начиналъ усиленно придираться къ ней по всякому поводу и даже безъ повода. Онъ злилъ и дразнилъ ее, какъ собачонку, то подпуская ей шпильки, то ножъ вонзая въ нее... Такъ, однажды, желая подразнить ее, Александръ Семеновичъ началъ разсказывать ей о томъ, какъ онъ наканунѣ кутилъ съ пріятелями.
   -- Араковъ вчера отлично насъ угостилъ!-- со смѣхомъ говорилъ онъ.-- Онъ всегда выдумаетъ что-нибудь этакое... Напоилъ насъ, накормилъ чуднымъ обѣдомъ, а потомъ женщинами всѣхъ потчивалъ... И очень, очень мило!
   -- Зачѣмъ вы мнѣ это говорите, Александръ Семеновичъ?-- вся вспыхнувъ, брезгливо замѣтила ему Анюта.-- Какъ вамъ не совѣстно!... Вѣдь это же гадко...
   -- Что-о-о? Что ты сказала? "Гадко!" -- зарычалъ на нее мужъ.-- Пошла вонъ, дура!
   Въ другой разъ, съ презрѣніемъ посматривая на жену, Александръ Семеновичъ небрежнымъ тономъ сказалъ:
   -- Хочу одну особу поселить наверху... Отведу ей тамъ комнаты двѣ... Что ты на это скажешь?
   -- Что-жъ мнѣ сказать?-- отвѣтила ему Анюта.-- Дѣлайте, что хотите... Мнѣ все равно!
   И дѣйствительно, она была такъ измучена, чувствовала себя такою несчастной, что ей рѣшительно не было до него дѣла.
   -- Тебѣ придется познакомиться съ ней,-- продолжалъ онъ, какъ бы желая испытать ея терпѣніе.-- А-а! Не нравится? Губы надула!... Ты, кажется, хочешь что-то сказать?
   Онъ смотрѣлъ на жену съ самымъ вызывающимъ видомъ.
   -- Ничего не хочу сказать!-- коротко отозвалась та.
   -- Дуйся -- не дуйся, а если захочу, заставлю тебя почтительно относиться къ ней... Да-съ! Заставлю... переломлю твой характеръ!-- со взрывомъ ярости крякнулъ Александръ Семеновичъ, изо всей мочи треснувъ кулакомъ по столу.
   "Неужели для меня еще мало обидъ и униженій?-- думала Анюта.-- И чего ему надо? Для чего онъ хочетъ, чтобъ я разговаривала съ нимъ?"...
   Мужъ, можетъ быть, ожидалъ съ ея стороны противорѣчій, какой-нибудь рѣзкой выходки, вспышки оскорбленнаго самолюбія. Всѣ словесныя оскорбленія онъ, повидимому, уже исчерпалъ; обидныхъ, ругательныхъ словъ оказывалось для него уже недостаточно. Не хотѣлъ ли онъ побить ее?...
   Однажды вечеромъ, когда супруги сидѣли за чаемъ, Александръ Семеновичъ сходилъ въ свой кабинетъ и, возвратившись оттуда съ пистолетомъ, подошелъ къ женѣ.
   -- Потрудись взять чайникъ, вытяни руку... вотъ такъ! Отлично!-- повелительнымъ тономъ проговорилъ онъ, вертя въ рукѣ пистолетъ.
   -- Что вы хотите дѣлать?-- съ испугомъ спросила его Анюта.
   -- Не безпокойся, пожалуйста! Не убью!-- съ усмѣшкой сказалъ Александръ Семеновичъ.-- Ты подержишь чайникъ, а я собью вотъ эту шишечку съ его крышки... Бояться нечего! Вѣдь ты знаешь, что я въ туза попадаю... Ну, начинаемъ!
   Онъ сѣлъ въ кресло по другую сторону стола, отодвинулся еще шага на три-на четыре и, поднявъ пистолетъ, сталъ цѣлиться. Увидѣвъ темное дуло пистолета, Анюта зажмурилась и съ сильно бьющимся сердцемъ, замирая отъ ужаса, ждала выстрѣла. Анюта не могла даже издали слышать выстрѣловъ, а тутъ она должна была ежесекундно ожидать, что вотъ-вотъ раздастся трескъ, комната наполнится пороховымъ дымомъ и пуля пролетитъ отъ нея на разстояніи аршина... Прошло нѣсколько секундъ, а выстрѣла все нѣтъ... Лихорадочная дрожь начинала пробирать Анюту: чайникъ отяжелѣлъ въ ея рукѣ... Анюта уже думала бросить чайникъ и убѣжать, но темный страхъ передъ мужемъ какъ будто сковывалъ ее и удерживалъ на мѣстѣ. Прошли полминуты, минута, двѣ...
   Вы, можетъ быть, читатель, думаете, что двѣ минуты -- очень короткое время?... Спросите-ка у умирающаго или у осужденнаго на смертную казнь, взведеннаго на эшафотъ, они вамъ скажутъ, какъ долги, страшно долги двѣ-три минуты ожиданія... Въ эти двѣ-три минуты человѣкъ можетъ пробѣжать мыслью всю свою жизнь съ ранняго дѣтства, можетъ посѣдѣть, сойти съ ума...
   Анюта знала, что Александръ Семеновичъ стрѣляетъ хорошо, не было ему нужды долго цѣлиться на такомъ близкомъ разстояніи. Очевидно, онъ хотѣлъ помучить ее.
   -- Скоро ли?-- спросила Анюта.-- У меня уже рука начинаетъ дрожать.
   -- Потерпи еще немножко!-- съ улыбкой сказалъ онъ.-- Вотъ сейчасъ... Разъ! Два!...
   Наконецъ, раздался выстрѣлъ... Анюта едва не уронила чайникъ.
   Шишечка на крышкѣ была отбита...
   Александръ Семеновичъ тутъ же нашелъ и объясненіе для своего дикаго поступка,-- и объясненіе столь же дикое, какъ и самый поступокъ.
   -- Ты жаловалась, что у тебя нервы разстроены,-- сказалъ онъ, продувая пистолетъ.-- Ты не разъ говорила, что не можешь слышать выстрѣловъ, вздрагиваешь, пугаешься... Нельзя же давать воли нервамъ, нужно укрѣплять ихъ... На первый разъ пока довольно.
   -- Вы хотите меня съ ума свести!-- промолвила Анюта.
   Но, несмотря на ея сопротивленіе, опыты "укрѣпленія нервовъ" по методѣ Александра Семеновича стали послѣ того повторяться отъ времени до времени. Когда Порошинъ бывалъ дома, то почти недѣли не проходило безъ того, чтобъ онъ не заставлялъ жену въ теченіе нѣсколькихъ минутъ умирать со страху. Иногда, смотря, какъ онъ, вытянувъ руку, ровно и спокойно поднималъ пистолетъ, поблескивавшій при огнѣ, Анюта думала: "А что еслибъ онъ промахнулся и попалъ въ меня, да прямо въ сердце!... Было бы не хуже!"... Для стрѣльбы, въ видѣ мишени, вѣшался на стѣнѣ надъ головой Анюты или вообще неподалеку отъ нея какой-нибудь старый портретъ, и Порошинъ такимъ образомъ разстрѣливалъ одно за другимъ изображенія своихъ предковъ.
   Онъ, повидимому, задался цѣлью изощрять свою изобрѣтательность на томъ, чтобы придумывать способы отравлять жизнь бѣдной женщинѣ, не давать ей покоя, пугать и мучить ее...

-----

   "Какъ-то въ началѣ зимы, въ сумерки,-- разсказывала Анна Михайловна,-- сидѣла я въ своей комнатѣ передъ топившейся печкой; няня примостилась тутъ же, на скамеечкѣ. Мы еще не зажигали огня, "сумерничали". По привычкѣ, тихо, вполголоса переговаривалась я съ нею.
   "Вдругъ Александръ Семеновичъ съ веселымъ, развязнымъ видомъ вошелъ въ комнату и остановился у моего кресла.
   -- "Ты все сидишь дома... А это, знаешь, нездорово! Надо бы тебѣ провѣтриваться",-- заговорилъ онъ.-- Сегодня не ходила гулять?"
   -- "Нѣтъ! Мнѣ сегодня что-то неможется",-- отвѣтила я и тотчасъ же почуяла, что мужъ, должно быть, придумалъ для меня какое-нибудь новое мучительство.
   "Если онъ начиналъ любезно заговаривать со мной, то я ужъ непремѣнно должна была ожидать отъ него непріятнаго сюрприза.
   -- "И цвѣтъ лица у тебя какой-то нехорошій!-- замѣтилъ онъ.-- Такъ нельзя!... Дорога теперь отличная... погода сегодня хорошая, мягкая... Прокатимся?"
   -- "На ночь-то глядя?" -- возразила я съ тревогой.
   -- "Ну, что-жъ такое? Ночь мѣсячная,-- сказалъ онъ,-- Одѣвайся, живо! Лошади сейчасъ будутъ готовы"...
   "Я уже видѣла, что Александръ Семеновичъ нахмурился и на лбу его ясно обозначились морщины, какъ всегда бывало, когда онъ начиналъ сердиться. Было ясно, что мнѣ дѣлали не любезное предложеніе, но отдавали приказъ и о желаніяхъ моихъ вовсе не думали справляться. Я уже догадывалась, что подъ видомъ заботливости о моемъ здоровьѣ скрывалась какая-то злая, можетъ быть, даже опасная шутка.
   -- "Но мы поѣдемъ, конечно, не на сѣрыхъ?" -- спросила я.
   -- "Конечно, на сѣрыхъ!" -- въ тонъ мнѣ отвѣтилъ Александръ Семеновичъ.
   "Сѣрые были самые рѣзвые, бѣшеные кони, и мужъ зналъ, что я ужасно боялась ихъ.
   -- "Ну, живо, живо! А то будетъ худо, если они застоятся у крыльца",-- отрывисто проговорилъ онъ и пошелъ изъ комнаты.
   "Ну, такъ и есть!-- подумала я.-- Ему охота опрокинуть меня, искалѣчить, сломать мнѣ шею".
   -- "Охъ, няня, разобьютъ насъ сѣрые",-- говорила я своей старушкѣ, когда она укутывала меня въ шубу и платокъ.
   -- "Помилуй Богъ! Что ты, голубушка!... Вѣдь онъ не обо двухъ головахъ,-- успокоивала меня няня".
   Когда Анюта вышла на крыльцо, мужъ объѣзжалъ лошадей по двору, сидя за кучера на облучкѣ. Увидѣвъ ее, онъ подъѣхалъ къ крыльцу.
   -- Садись скорѣе! Сегодня сѣрые что-то безпокойны... Видно, они такъ же, какъ ты, не въ духѣ!-- крикнулъ онъ.
   Анюта только что сѣла и человѣкъ едва успѣлъ захлестнуть полость, какъ сѣрые рванулись и понесли. Дѣйствительно, снѣгъ незадолго передъ тѣмъ только что выпалъ и установился первый санный путь. Дорога была ровная, гладкая... У Анюты духъ захватывало отъ слишкомъ быстрой ѣзды, но просить Александра Семеновича ѣхать потише было совершенно напрасно: напротивъ, просьба жены могла бы только еще болѣе подзадорить его, заставить еще шибче пустить лошадей, испугать ихъ своимъ крикомъ или трескомъ арапника и тѣмъ ускорить угрожавшую катастрофу. Коренникъ несся быстрой рысью, пристяжныя скакали, разметавъ гривы по вѣтру. Анюта сидѣла, прижавшись къ задку саней и прикрываясь муфтой отъ снѣжной пыли, летѣвшей ей въ лицо...
   Синія зимнія сумерки тою порой надвигались. Край мѣсяца просвѣчивалъ изъ-за облаковъ, медленно проносившихся по небу. По сторонамъ дороги разстилались бѣлыя равнины, озаренныя голубовато-серебристымъ луннымъ свѣтомъ. Вдали темнѣли еловые и сосновые лѣса...
   Вдругъ Александръ Семеновичъ привсталъ и, посмотрѣвъ впередъ, круто повернулъ направо.
   -- Ты куда-жъ это?-- спросила его Анюта.
   -- Къ рѣкѣ! Хочу по льду тебя прокатить,-- отвѣтилъ онъ и зычнымъ голосомъ крикнулъ на лошадей: -- Эхъ, вы, други... Подхватыва-а-ай!
   И при этомъ Александръ Семеновичъ еще хлестнулъ возжами.
   Рѣка только что встала; ледъ, запорошенный снѣгомъ, былъ еще такъ ненадеженъ, что крестьяне лишь на дровняхъ, порожникомъ, и то съ большими предосторожностями переѣзжали черезъ рѣку, а вдоль по рѣкѣ, да еще ночью, никто не рѣшался ѣздить -- въ виду возможности наткнуться на полынью.
   ' "Я хотѣла что-то крикнуть,-- разсказывала потомъ Анна Михайловна,-- но отъ бѣшеной скачки и отъ волненія дыханіе у меня прерывалось и голосъ пропалъ. Съ отчаянія я ухватилась за край саней, пыталась отстегнуть полость, хотѣла выскочить изъ саней, но вдругъ какая-то слабость напала на меня. Я испытывала то же, что иногда чувствуешь во снѣ: хочешь двинуться, крикнуть, но не можешь пальцемъ пошевелить и голосу нѣтъ. Наконецъ, я собрала всѣ силы и крикнула:
   -- "Александръ Семеновичъ! Бога ради... не ѣздите на рѣку!
   "Я даже не узнала своего голоса,-- до того странно, дико звучалъ онъ, словно за меня кто-то другой крикнулъ.
   -- "Чего-жъ ты безпокоишься?-- сердито сказалъ Александръ Семеновичъ.
   "Онъ оборотился ко мнѣ и мгновенье смотрѣлъ на меня злыми, холодными глазами.-- "Вѣдь ты видишь, что я самъ правлю!
   "Онъ говорилъ такимъ тономъ, какъ будто бы считалъ себя застрахованнымъ отъ всякихъ случайностей.
   -- "И прошу не кричать... не отрывать меня!-- добавилъ онъ строго.-- Мы подъѣзжаемъ къ рѣкѣ, теперь нужно смотрѣть въ оба, чтобы со всей тройкой не очутиться на днѣ рѣки.
   -- "Такъ зачѣмъ же мы туда ѣдемъ?-- крикнула я.
   "Голова у меня закружилась, мнѣ чудилось, что мы несемся, летимъ куда-то все ниже, ниже, въ какую-то бездну; сердце то сильно билось, то какъ будто совсѣмъ замирало".
   Когда Анна Михайловна очнулась и раскрыла глаза, лошади уже бѣшенно мчались по рѣкѣ. По сторонамъ мелькали обрывистые берега, запорошенные снѣгомъ, а на рѣкѣ тамъ и сямъ были видны пространства чистаго, гладкаго льда. Ледъ блестѣлъ подъ мѣсячными лучами и казался темнымъ отъ окружавшаго его снѣга.
   "Мнѣ иногда казалось, что ледъ подавался подъ тяжестью саней,-- разсказывала Анна Михайловна,-- я слышала, какъ онъ трещалъ и видѣла не разъ, какъ трещины являлись подъ копытами лошадей. Въ ночномъ сумракѣ нельзя было хорошо разглядѣть окружающаго... На пути намъ могли попасться прорубь, полынья -- и тогда не было спасенья. Ужасные полчаса прожила я тогда!
   "Мнѣ, вѣдь, было только 20 лѣтъ, и хотя жизнь не удалась, но умирать мнѣ еще не хотѣлось, смерть страшила... Задохнуться, захлебнуться въ студеной, ледяной водѣ -- ужасно! И за что? Изъ-за чего?
   "Мужъ не разъ оборачивался и смотрѣлъ на меня со злой усмѣшкой: онъ, повидимому, былъ очень радъ, что ему удалось заставить меня переживать эти ужасныя, томительныя минуты между жизнью и смертью. Да, я увѣрена, что ему доставляло большое наслажденіе -- наблюдать за тѣмъ, какъ я задыхалась отъ быстрой ѣзды и отъ страха, какъ я безпомощно хваталась то за полость, то за край саней и, испуганная, растерзанная, озиралась по сторонамъ.
   "Наконецъ, мы поднялись на берегъ и помчались по дорогѣ къ Липягину.
   -- "Неужели ты думаешь, что еслибъ была опасность, я не пожалѣлъ бы моихъ сѣрыхъ?-- сказалъ мнѣ въ утѣшенье Александръ Семеновичъ.
   "Еслибъ была опасность, то онъ, значитъ, пожалѣлъ бы своихъ сѣрыхъ, а не меня... Вотъ что хотѣлось ему сказать, какъ будто я уже ранѣе не знала, что онъ ненавидитъ, презираетъ меня, считаетъ меня только лишней обузой и, конечно, болѣе дорожитъ своими собаками и лошадьми, чѣмъ постылою женой".
   Такъ шли недѣли, мѣсяцы и годы; такъ тягостно-томительно проходила жизнь Анны Михайловны, и разнообразилась она лишь такими выходками со стороны Александра Семеновича, какъ ѣзда на бѣшеныхъ лошадяхъ, стрѣльба изъ пистолета, ночныя попойки, на которыхъ Анна Михайловна должна была присутствовать и иногда выслушивать то, что вовсе ей было непристойно слушать.
   Когда мужъ бывалъ дома, она не могла чувствовать себя спокойной ни днемъ, ни ночью; она не была въ безопасности и въ своей комнатѣ, потому что всегда могла ожидать отъ него какихъ-нибудь непріятностей.
   

VIII.

   Когда мужъ уѣзжалъ, Анна Михайловна могла вздохнуть свободно. Зимою она шла гулять по дорогѣ въ деревню и иногда заходила погрѣться въ крестьянскія избы; тутъ она разузнавала о нуждахъ бѣдняковъ и дѣлала, что могла. Лѣтомъ она ходила, кромѣ того, въ поле.
   Особенно Анюта любила, по воспоминаніямъ дѣтства, гулять во ржаномъ полѣ. Проходя по узкимъ, зеленымъ межникамъ, она любовалась на колосистую рожь, на синіе васильки, тамъ и сямъ мелькавшіе во ржи; иногда она срывала нѣсколько васильковъ и съ наслажденіемъ вдыхала ихъ знакомый, милый ароматъ.
   Здѣсь, въ полѣ, на просторѣ, подъ открытымъ небомъ, посреди тихо склонявшихся колосьевъ, оставаясь одна-одинёхонька со своими думами, Анюта чувствовала давно неиспытываемую отраду. Она отдыхала. Здѣсь она забывалась отъ горькой дѣйствительности, не ощущала того гнета, какой постоянно давалъ ей себя чувствовать въ липягинскомъ домѣ. Мрачныя тѣни сбѣгали съ души. Она вспоминала родныя Никольскія поля, гдѣ бывало бѣгала съ ранней весны до поздней осени, гдѣ знала каждую тропинку, каждый кустъ. Вспоминала она свое беззаботное, безпечальное дѣтство.
   Анюта была еще такъ молода, что, очутившись въ полѣ и видя, какъ крыши липягинскихъ строеній исчезали изъ виду, скрываясь за моремъ колосистой ржи, она опять какъ будто становилась дѣвочкой. То она тихо шла, задумчиво поглядывая по сторонамъ, то бѣжала и принималась напѣвать какую-нибудь знакомую пѣсенку.
   На дальнемъ концѣ поля между полосой ржи и изгородью была небольшая лужайка и на ней росли двѣ развѣсистыя, кужлявыя березы. Это былъ крайній пунктъ ея одинокихъ странствованій. "Тутъ я садилась или ложилась въ тѣни березъ,-- говорила Анна Михайловна,-- я наклоняла къ себѣ ихъ гибкія вѣтви, смотрѣла на нихъ, какъ на старыхъ, давнишнихъ друзей, съ любовью разглядывала ихъ листочки и цѣловала ихъ... И какіе чудные часы проводила я въ полѣ!..." Конечно, слова Анны Михайловны могли показаться сантиментальны. Что-жъ дѣлать! Въ жизни-то за то у нея не было сантиментальностей: жизнь не баловала ее... Узникъ, вырвавшійся на волю изъ своей темницы, изъ-подъ вѣчнаго надзора тюремщиковъ, вѣроятно, долженъ чувствовать то же, что чувствовала Анна Михайловна, попавши въ поле.
   Вечеромъ въ лѣтнюю пору она иногда ходила въ садъ и, когда мужа не бывало дома, по-долгу, за-полночь, оставалась тамъ. "Я особенно любила дальнія аллеи,-- говорила она,-- своею запущенностью, глушью онѣ напоминали мнѣ лѣсъ. Тамъ встрѣчались мои любимицы -- сосны и ели и прелестные уголки, густо заросшіе кустарникомъ". Тамъ былъ дерновый, полуобсыпавшійся диванчикъ на берегу круглаго пруда, осѣненнаго купами березъ и липъ, позади этого дерноваго диванчика стояли двѣтри старыя, развѣсистыя березы. Анюта по-долгу сиживала тутъ, прислонившись спиной къ бѣлостволой березѣ и смотря на темную поверхность пруда.
   Анюта къ тому времени полюбила уединеніе, ночное безмолвіе и сумракъ.
   Лунный свѣтъ озарялъ заснувшій садъ, но прудъ лежалъ такъ глубоко въ своихъ высокихъ берегахъ, что мѣсячные лучи не достигали его поверхности, и прудъ въ ту пору казался чернымъ, какъ чернила. На прудѣ у берега были видны желтые и красные листья, опавшіе съ деревьевъ. Лунный свѣтъ и легкій, бѣлесоватый туманъ, стлавшійся по землѣ, придавали какой-то призрачный видъ темнымъ деревьямъ и кустамъ, окружавшимъ прудъ. Цвѣты къ ночи пахли сильнѣе, и ихъ одуряющій ароматъ сильно дѣйствовалъ на Анну. Воображеніе ея начинало работать. Анюта сидѣла, закрывъ глаза, и Богъ вѣсть куда уносилась мыслью.
   Несмотря на горегорькую жизнь, она еще могла мечтать... Ну, конечно, въ мечтахъ являлся онъ... Анюта неясно представляла себѣ: каковъ долженъ быть онъ, но во всякомъ случаѣ этотъ таинственный незнакомецъ, созданіе ея фантазіи, ничуть не походилъ на Александра Семеновича.
   И тихимъ голосомъ, мягкимъ и ласковымъ, онъ нашептывалъ ей: "Ты долго страдала, но позабудь все, что было и прошло! Я буду твоимъ другомъ, защитникомъ! Людская злоба тебя не коснется, вѣтеръ холодный не пахнетъ на тебя... Ты будешь счастлива со мною! Я умчу тебя, моя дорогая, далеко-далеко... Въ томъ краю цвѣтетъ вѣчная весна, тамъ люди -- добры, тамъ ястребъ не бьетъ голубку, тамъ миръ и любовь". Онъ садится съ нею рядомъ, беретъ ее за руку обнимаетъ и цѣлуетъ, цѣлуетъ... И ей такъ хорошо: она ужъ далеко отъ Липягина.
   Но вдругъ въ ночномъ безмолвіи, дрожа и замирая, доносится издали глухой ударъ колокола и разомъ выводитъ ее изъ забытья, возвращаетъ ее къ суровой дѣйствительности. То церковный сторожъ на ихъ сельской колокольнѣ билъ полночь. Но Анютѣ не хочется возвращаться въ комнаты. Въ саду теперь такъ хорошо, привольно. Деревья стоятъ неподвижно, словно зачарованныя... запахъ зелени, цвѣтовъ и на всемъ -- трепетный, мѣсячный свѣтъ.
   При Александрѣ Семеновичѣ Анюта рѣдко выходила въ садъ. Въ это время ей было не до мечтаній. Она лишь заглядывала въ цвѣтникъ. Цвѣтникъ былъ роскошный, но Анютѣ не позволялось сорвать ни одной розы. Не для нея цвѣли цвѣты.
   Послѣ смерти отца и матери Анюта жила почти въ полномъ одиночествѣ и отчужденіи отъ міра. Александръ Семеновичъ уже давно пересталъ выѣзжать съ нею къ сосѣдямъ, одной ѣздить ей не хотѣлось, казалось, какъ-то неловко. Знакомыя дамы все рѣже и рѣже навѣщали ее: слухи о происходившихъ оргіяхъ отпугивали ихъ отъ Липягина. Ея самая близкая подруга, Наташа Остапьева, вышла замужъ и съ мужемъ уѣхала въ Сибирь. Сначала подруги переписывались, а потомъ Наташа стала все дольше и дольше не отвѣчать на письма Анюты, по-поговоркѣ: "дальше съ глазъ, дальше отъ сердца". Наташа, какъ говорили, была счастлива въ семьѣ. Анюту лишь изрѣдка навѣщали Лиза Волынцева съ матерью, да раза два въ годъ провѣдывала ее сестра Людмила, наѣзжая въ Никольское.
   Однажды лѣтомъ Людмила Михайловна, въ отсутствіи Александра Семеновича, дня три прогостила въ Липягинѣ. И ужъ какъ же была ей рада Анюта! Она, казалось, не могла вдоволь наговориться съ сестрой. Анюта даже немного повеселѣла... Человѣку въ молодости, какъ цвѣтку, немного надо, чтобы пооправиться...
   Разъ Анюта пошла съ сестрой наверхъ, и тамъ они долго ходили взадъ и впередъ по большой, пустынной залѣ. На минуту разговоръ ихъ оборвался... Вдругъ Анюта схватила сестру за руку, озабоченно взглянула въ окно и прошептала:
   -- Я вижу пыль поднимается на дорогѣ... Посмотри, сестрица! Не ѣдутъ ли наши братья?
   Но Людмила Михайловна вмѣсто того, чтобы посмотрѣть на дорогу, съ недоумѣніемъ и испугомъ взглянула на сестру. "Я подумала, что разсудокъ ея не выдержалъ и начиналъ мѣшаться,-- разсказывала впослѣдствіи Людмила Михайловна.-- Откуда могли взяться братья, когда Володи, послѣдняго изъ нашихъ братьевъ, уже давнымъ-давно не было въ живыхъ!
   -- "Анюта, милая!... Что съ тобой?-- ласково заговорила я, обнимая ее за плеча.-- Голубушка моя, ты о чемъ это?
   -- "Нѣтъ, ты говоришь не то,-- перебила она меня.-- Тебѣслѣдовало отвѣтить: нѣтъ, сестрица! Не ѣдутъ братья... То стадо овецъ идетъ по дорогѣ!
   "Я еще пуще смутилась и боялась попристальнѣе посмотрѣть ей въ глаза. "Господи!-- думаю.-- Что-жъ это такое?" Вижу, она засмѣялась... Но смѣхъ у нея въ ту пору былъ нездоровый и часто переходилъ въ истерическія рыданія и слезы. Такъ случилось и теперь... Она бросилась ко мнѣ на шею и горько расплакалась.
   -- "Ты думаешь, я ужъ съ ума сошла!-- сказала она сквозь слезы и старалась улыбнуться.-- Я вспомнила сказку о Синей Бородѣ... Я думаю, Александръ Семеновичъ похожъ на Синюю Бороду. Тотъ, вѣроятно, былъ такой же черноволосый, смуглый, такой же злой... Охъ, сестрица! Измучилъ... измучилъ онъ меня!-- вдругъ крикнула она съ болью, съ отчаяніемъ, и въ этомъ крикѣ совершенно неожиданно, на встрѣчу сочувствію близкаго, родного человѣка, вырвалось все горе, какое накопилось въ ея душѣ за много лѣтъ.
   "Я увела ее въ гостиную, усадила на диванъ и сама сѣла съ нею. Я не выпускала ее изъ своихъ объятій, но напрасно я старалась утѣшить ее. Я и сама расплакалась, глядя на нее...
   -- "Посмотри! Нѣтъ, ты посмотри, сестрица, до чего онъ меня довелъ!-- рыдая, говорила она мнѣ.-- Я поминутно вздрагиваю... Стукнутъ дверью, я ужъ вся дрожу, какъ листъ... голосъ обрывается, а иногда совсѣмъ пропадаетъ... въ ногахъ дѣлается какая-то странная боль... одинъ разъ ноги у меня какъ будто совсѣмъ отнялись... постоянныя истерики! А когда онѣ у меня бывали прежде?... Грудь какъ будто вся разбита... А сердце... Дай руку, приложи сюда! Слышишь, какъ оно колотится?... Я вся больная, вся! А, вѣдь, ты знаешь, сестрица, дѣвушкой я была здорова. И что-жъ теперь со мной сталось? Ты погляди на мои руки! На что онѣ похожи (Анюта обнажила руку почти до самаго плеча). Вѣдь, это -- плети... Онъ зоветъ меня дохлой... но кто же сдѣлалъ меня такой?"
   И Анюта, лежа въ объятіяхъ сестры, тихо плакала,-- плакала надъ своей разбитой, въ двадцать лѣтъ уже поконченной жизнью, шакала по своей загубленной молодости, похороненной въ стѣнахъ липягинскаго дома.
   "Почему мнѣ тогда припомнилась сказка о Синей Бородѣ, я и сама не знаю,-- говорила потомъ Анна Михайловна.-- Давно-давно, когда мнѣ было лѣтъ десять, покойный отецъ привезъ мнѣ изъ города съ ярмарки Городецкихъ пряниковъ и небольшую книжку съ картинками, и въ ней на первомъ мѣстѣ была сказка о Синей Бородѣ. Я очень хорошо помнила эту книжку въ синеватой обложкѣ и ея картинки. На одномъ рисункѣ, помню, была изображена несчастная жена Синей Бороды на вершинѣ башни. "Не ѣдутъ ли братья?" -- спрашиваетъ она сестру. На другой картинкѣ -- Синяя Борода хватаетъ жену за волосы и заноситъ надъ ней ножъ, а братья въ ту минуту съ мечами въ рукахъ врываются въ подземелье... Эта сказочка произвела на меня очень сильное впечатлѣніе, и я не однажды перечитывала ее. Мнѣ нравился ея "благополучный конецъ".Теперь я припоминала изображеніе на рисункахъ Синей Бороды и находила въ немъ сходство съ Александромъ Семеновичемъ".
   Но положеніе Анны Михайловны не совсѣмъ походило на положеніе жены Синей Бороды. Та была сама виновата, что ослушалась и зашла въ ту комнату, куда ей было запрещено входить. А Анна Михайловна ни въ одинъ уголокъ не заглядывала безъ позволенія мужа, даже и близко не подходила ни къ его кабинету, ни къ "Малому Тріанону", гдѣ онъ содержалъ своихъ гурій. А затѣмъ, братьевъ у нея не было, некому было заступиться за нее и вырвать ее изъ рукъ осатанѣвшаго мужа, еслибъ тотъ, въ самомъ дѣлѣ, захотѣлъ убить ее...

-----

   Люди подъ гнетомъ разразившагося надъ ними несчастья, подъ вліяніемъ жгучей душевной боли, иногда думаютъ, что худшаго положенія уже не можетъ и быть. Но они часто ошибаются, и когда они думаютъ такимъ образомъ, видя себя какъ бы погруженными на самое дно пропасти, судьба въ то время готовитъ для нихъ еще болѣе тяжкіе удары и готова еще глубже погрузить ихъ въ бездну отчаянія и скорби... Анна Михайловна воображала, что ея безрадостная, одинокая жизнь съ вѣчными страхами и опасеньями уже не можетъ быть тяжелѣе, но оказалось, что она жестоко заблуждалась: впереди ожидали ее еще горшія муки...
   Онъ встрѣтился и на тернистомъ жизненномъ пути Анны Михайловны, встрѣтился совершенно неожиданно и вовсе не въ такомъ видѣ, въ какомъ являлся въ ея грезахъ -- въ лунныя лѣтнія ночи, обвѣянныя цвѣточными ароматами, на берегу заснувшаго пруда. Онъ мелькнулъ и исчезъ словно и являлся только для того, чтобы навлечь на нее новое горе...
   Анна Михайловна, какъ уже сказано, была такъ измучена нравственно и физически, что, конечно, и не помышляла искать ею, этого таинственнаго незнакомца, и вовсе не думала, что ея платоническія мечты могутъ ожить въ дѣйствительности. Но она была молода и не могла отказаться отъ сочувствія и ласки, и когда онъ явился, хотя и вовсе не такимъ, какимъ она представляла его себѣ, ея сердце -- бѣдное, измученное сердце -- ожило, забилось отъ радости подъ впечатлѣніемъ новыхъ, неизвѣданныхъ ощущеній. Когда солнечный лучъ, пробиваясь въ окно, падаетъ на жалкій, комнатный цвѣтокъ, задыхающійся въ пыли и духотѣ, цвѣтокъ -- заморенный, полуувядшій, не отворачивается отъ солнечнаго луча, не сторонится отъ его теплыхъ ласкъ, но, напротивъ, изъ послѣднихъ силъ, всѣми своими вѣточками, всѣми листочками жадно тянется къ нему...
   У тамошняго старика-священника, отца Николая, младшій изъ его сыновей, Константинъ, учился въ семинаріи и лѣтомъ, какъ водится, на вакаціи пріѣзжалъ домой. Встрѣчаясь въ церкви съ Анной Михайловной, онъ всегда почтительно раскланивался съ нею. Когда Анна Михайловна иногда послѣ обѣдни заходила къ о. Николаю на чашку чая, этотъ юноша -- робкій и застѣнчивый, неповоротливый, подчасъ до смѣшного, встрѣчалъ ее на крыльцѣ и провожалъ въ комнаты. Съ медвѣжьей ловкостью онъ помогалъ барынѣ снимать бурнусъ, растворялъ передъ нею дверь. Онъ подавалъ ей чай, булки, но по своей робости и непривычкѣ къ женскому обществу не рѣшался вступать съ нею въ разговоры, ограничиваясь лишь банальными вопросами объ ея здоровьѣ, о здоровьѣ ея "супруга" и замѣчаніями о погодѣ, о ходѣ полевыхъ работъ и т. п. Вмѣстѣ съ прочими семьянами Костя провожалъ ее на крыльцо, помогалъ ей садиться въ коляску, захлопывалъ дверцу, и потомъ, когда экипажъ отъѣзжалъ и быстро несся по дорогѣ къ Липягину, юноша, оставшись одинъ на крыльцѣ, еще долго смотрѣлъ ему въ слѣдъ.
   "О. Николай въ шутку звалъ его моимъ "кавалеромъ",-- разсказывала Анна Михайловна.-- Его услугамъ и неуклюжимъ любезностямъ я, разумѣется, не могла придавать никакого особеннаго значенія. Я стала знать его, когда онъ былъ еще мальчикомъ лѣтъ 12,-- онъ, можно сказать, росъ на моихъ глазахъ и я привыкла звать его Костей. Онъ казался мнѣ добрымъ, услужливымъ мальчикомъ -- и только.
   "Самъ о. Николай и все его милое семейство было замѣчательно радушно и гостепріимно и всегда такъ просто, участливо относилось ко мнѣ. Старикъ дружески хлопалъ меня по плечу, матушка и дочери ея при встрѣчѣ цѣловались со мной; видимо, я была для нихъ пріятною гостьей. Въ этой семьѣ относились ко мнѣ не какъ къ женѣ богатаго, вліятельнаго помѣщика, но, просто, какъ къ доброй знакомой. Ни лести, ни заискиванья, ни низкопоклонства я никогда не встрѣчала въ этомъ домѣ, я видѣла только хорошія, человѣческія отношенія къ себѣ.
   "Мнѣ было пріятно посѣщать эту семью -- такую дружную, работящую,-- и не только потому, что это былъ почти единственный домъ, куда дорога для меня оставалась открытою,-- нѣтъ, но потому, что тамъ я всегда чувствовала себя тепло, уютно... О. Николай, навѣрное, зналъ о моемъ невеселомъ житьѣ-бытьѣ, хотя вся правда, можетъ быть, и не доходила до него. Онъ былъ такъ деликатенъ, что, разумѣется, ни словомъ, ни намекомъ не давалъ мнѣ почувствовать, что онъ съ сожалѣніемъ относится ко мнѣ. Но добрый, чистосердечный взглядъ его старческихъ глазъ о многомъ говорилъ мнѣ.
   "Понятно, когда о. Николай въ праздникъ бывалъ у насъ "съ крестомъ", я ухаживала за нимъ, какъ за самымъ дорогимъ гостемъ. Онъ любилъ чай, и я усердно поила его чаемъ и приказывала подавать его любимыя варенья -- малину и крыжовникъ. Иногда, съ согласія Александра Семеновича, я посылала матушкѣ ягодъ, фруктовъ изъ нашего сада, скороспѣлыхъ огурцовъ и другихъ овощей, дарила кое-какія вещицы ей и дочерямъ. Матушка съ дочерьми у насъ не бывала. Хотя Липягино въ мое время не отличалось аристократичностью, ни даже особенной строгостью при выборѣ знакомствъ, но близкія сношенія съ духовенствомъ почему-то не допускались липягинскимъ этикетомъ. "Послать матушкѣ ягодъ, принять попа въ праздникъ -- можно... Отчего-жъ не угостить!-- говорилъ Александръ Семеновичъ.-- Ну, а амикошонство съ этими людьми -- не годится"...
   Въ то время, о которомъ идетъ рѣчь, Анна Михайловна уже въ теченіе семи лѣтъ была замужемъ; Костя въ то лѣто кончилъ курсъ семинаріи и намѣревался поступить въ московскую духовную академію. Отецъ съ матерью на него не нарадовались.
   -- Хоть одинъ изъ сыновей будетъ академикомъ... И то слава Богу!-- говорилъ старикъ, веселый и радостный.
   "Кавалеру" Анны Михайловны въ ту пору минуло 20 лѣтъ; Костя на два года былъ моложе ея, но если взять въ разсчетъ пережитое ими, то Анна Михайловна, по сравненію съ Костей, была старушкой.
   Костя былъ очень здоровый юноша, широкоплечій, высокаго роста. Объ его физической силѣ въ околоткѣ разсказывали не мало диковинъ. Когда Анна Михайловна при встрѣчѣ подавала ему руку, то ея рука безслѣдно исчезала въ его громадной ручищѣ. Его смугловатое лицо съ небольшими усами было самое заурядное; глаза -- отцовскіе, добрые, кроткіе, голубые глаза, и въ нихъ вполнѣ отражалась его простая, безхитростная душа. Онъ былъ очень неловокъ, неуклюжъ,-- человѣкъ "безъ всякихъ манеръ", какъ сказали бы про него наши барыни; даже его темные волосы лежали какъ-то неуклюже, напереди стояли вихромъ, топорщились и поминутно падали ему на лобъ и свѣшивались надъ глазами. Сюртукъ, плохо сшитый, неловко сидѣлъ на его дюжей фигурѣ, воротникъ манишки, обыкновенно, подпиралъ ему шею, и вообще городской костюмъ не шелъ къ нему. Дома, въ будни, Костя ходилъ въ одной рубахѣ, съ поясомъ по таліи, и тогда онъ казался ловчѣе, представительнѣе, но въ такой деревенской одеждѣ Анна Михайловна не видала своего "кавалера".
   

IX.

   Въ то лѣто Анюта уже раза три или четыре заходила послѣ обѣдни къ о. Николаю, поздравила Костю съ окончаніемъ и пожелала ему дальнѣйшихъ успѣховъ.
   -- Премного вамъ благодаренъ, Анна Михайловна!-- проговорилъ онъ басомъ.-- Ваше доброе пожеланіе для меня дорого...
   Послѣднія слова онъ, очевидно, хотѣлъ сказать вполголоса, но тѣмъ не менѣе, все-таки, загудѣлъ на всю комнату и, какъ показалось Анютѣ, дѣйствительно, съ глубокою признательностью посмотрѣлъ на нее.
   Въ другой разъ, когда Анюта была у нихъ, молодой человѣкъ, по обыкновенію, подалъ ей чай.
   -- Зачѣмъ вы безпокоитесь! Я взяла бы сама,-- сказала ему Анюта.
   -- Позвольте... Доставьте мнѣ удовольствіе услужить вамъ... Не даромъ же меня всегда звали вашимъ кавалеромъ!-- пробасилъ онъ, стараясь быть какъ можно галантнѣе, но галантность и расшаркиванья къ нему такъ же шли, какъ и городское платье.
   -- Васъ звали моимъ кавалеромъ, когда вы были еще мальчикомъ!-- смѣясь, отозвалась Анюта.
   -- А теперь, значитъ...-- вопросительно проговорилъ Костя, прижимая подносъ къ груди.
   -- А теперь вы уже академикъ!-- шутливо замѣтила она Костѣ.
   Онъ громко расхохотался и отошелъ къ чайному столу, за которымъ предсѣдательствовала матушка.
   Кромѣ такихъ любезностей и самыхъ обыденныхъ разговоровъ, Анюта отъ него ничего не слыхала, но въ его рукопожатіяхъ, въ его взглядѣ, пристальномъ и горячемъ, вообще въ его обращеніи съ нею сказывалось что-то такое неуловимое, чего Анюта въ отношеніи къ себѣ ранѣе не замѣчала ни въ немъ, ни въ другихъ знакомыхъ ей мужчинахъ: тутъ сказывались и нѣжность, и почтительность, желаніе и въ то же время боязнь обратить на себя ея вниманіе, желаніе ей нравиться, быть съ нею вмѣстѣ... Иногда молодой человѣкъ подолгу глазъ съ нея не сводилъ; она чувствовала на себѣ этотъ пристальный взглядъ, какъ бы искавшій встрѣчи съ его глазами, но лишь только Анюта взглядывала на него, онъ вдругъ смущался, какъ человѣкъ, застигнутый на мѣстѣ преступленія съ поличнымъ въ рукахъ, отворачивался, поникалъ головой или же подъ какимъ-нибудь предлогомъ уходилъ на другой конецъ комнаты. Въ тѣ минуты на смуглыхъ щекахъ его вспыхивалъ румянецъ...
   Костя не сказалъ Аннѣ Михайловнѣ ни одного такого слова, котораго нельзя было бы повторить при обществѣ, но Анна Михайловна уже угадывала, что онъ, какъ говорится, "неравнодушенъ" къ ней, что онъ всячески пытается и не рѣшается,-- не смѣетъ даже намекомъ дать ей знать о своемъ чувствѣ... Костя былъ юноша честный, съ чистымъ сердцемъ, и не могло быть у него дурныхъ помысловъ. Эту первую, робкую любовь его можно было назвать обожаніемъ, но и объ этой скромной, нетребовательной любви онъ не рѣшался вымолвить ни слова. Анна Михайловна была замужняя женщина, богатая помѣщица,-- липягинскіе господа въ то время считались еще большими барами. А онъ -- бѣднякъ, семинаристъ, сынъ сельскаго священника и съ дѣтства привыкъ -- вмѣстѣ со всѣми семьянами -- смотрѣть на нее съ глубокимъ уваженіемъ.
   Если же молодой человѣкъ отваживался такъ смотрѣть на нее, при прощаньѣ жать ей руку дольше и крѣпче, чѣмъ принято, если онъ въ ея присутствіи краснѣлъ и смущался, то, значитъ, чувство его было уже очень сильно и брало перевѣсъ надъ его робостью и надъ всѣми практическими доводами разсудка. Онъ слыхалъ разсказы о невеселой жизни Анны Михайловны, объ ея домашнемъ тиранѣ, и мученичество придало въ его глазахъ еще болѣе обаянія любимой имъ женщинѣ, окруживъ ея прелестный, нѣжный образъ какъ бы сіяющимъ ореоломъ. Какъ благородный юноша, съ добрыми, великодушными порывами, Костя искренно, глубоко жалѣлъ молодую женщину, бывшую для него съ дѣтства идеаломъ совершенства, а потомъ, съ теченіемъ времени, незамѣтно для него самого, какъ часто бываетъ съ мужчинами, сожалѣнія его перешли въ болѣе горячее чувство.
   Рыцарское сочувствіе, сквозившее въ его наивномъ ухаживаньѣ, привлекало къ нему Анну Михайловну, хотя она, зная себя, уже ясно видѣла, что ихъ любовь неминуемо должна кончиться разлукой. Она никогда не рѣшилась бы поддаться его юношескому увлеченію и броситься ему на шею, да она считала себя и слишкомъ старою (хотя ей не было еще и 23 лѣтъ), и слишкомъ измученною для того, чтобы со всѣмъ пыломъ, беззавѣтно предаться страстнымъ восторгамъ и радостямъ любви. Было поздно... "Спустя лѣто по малину въ лѣсъ не ходятъ никогда!" -- думала про себя Анна Михайловна. Но ей было очень пріятно видаться и разговаривать съ нимъ... Вѣдь это же былъ единственный человѣкъ, видимо, съ искреннимъ сочувствіемъ относившійся къ ней, понимавшій ее; по лѣтамъ онъ могъ быть ея братомъ, научными познаніями онъ, конечно, стоялъ несравненно выше ея, а знанія жизни у нихъ обоихъ было еще мало...
   Однажды послѣ вечерняго чая, часу въ седьмомъ, Анна Михайловна пошла въ поле. Наступалъ прелестный іюльскій вечеръ, тихій, ясный, благоухающій. Жара начинала спадать... Анна Михайловна дошла до своихъ березокъ, немного отдохнула тамъ и затѣмъ направилась домой по узкой дорожкѣ, извивавшейся между двумя полосами колосистой ржи. Она сорвала нѣсколько васильковъ и, прижавъ ихъ къ губамъ, вдыхала ихъ нѣжный ароматъ. Липягино еще не показывалось изъ-за косогора... Анна Михайловна шла тихо и чувствовала себя хорошо въ своемъ одиночествѣ, на свободѣ.
   Заслышавъ за собой чьи-то шаги, она оглянулась и увидала подходившаго къ ней Костю.
   -- Мое почтеніе, Анна Михайловна!-- тихо пробасилъ молодой человѣкъ, здороваясь съ нею.-- Гуляете?... Погода чудесная, какъ быть для сѣнокоса... А я вотъ съ рыбной ловли...
   Онъ, дѣйствительно, шелъ съ удочкой и съ небольшимъ сачкомъ въ рукѣ.
   -- Много ли же добычи?-- спросила Анна Михайловна, идя съ нимъ рядомъ.
   -- Немного-съ! Такъ, пустяки... два окунька, да штукъ шесть ершей...-- отвѣтилъ онъ, заглядывая въ сачокъ.
   Анна Михайловна спросила его о здоровьѣ о. Николая и его семьянъ. Потомъ нѣсколько минутъ они шли молча.
   -- А вы, Анна Михайловна, очень измѣнились за послѣдній годъ,-- замѣтилъ Костя, пристально глядя на свою спутницу.
   -- Измѣнилась? Въ чемъ же?-- отозвалась та.
   -- Очень похудѣли, поблѣднѣли... Вы больны были?-- спросилъ Костя.
   -- Нѣтъ! Но у меня вообще здоровье плохое... дрянное здоровье!-- сказала она.
   -- Можетъ быть какія-нибудь непріятности...-- осторожно началъ Костя.
   -- Да вѣдь у всякаго свои непріятности... свое горе!-- перебила его Анна Михайловна.
   -- Такъ-то такъ!-- смутившись проговорилъ онъ, замедляя шагъ.-- Но у васъ-то, кажется, его больше, чѣмъ у многихъ другихъ...
   Анна Михайловна хотѣла бы пойти скорѣе, но ей казалось неловко бѣжать отъ Кости. А между тѣмъ его голосъ волновалъ ее; она чувствовала, что краснѣетъ, и поникла головой подъ его горячимъ взглядомъ.
   -- Ахъ, еслибъ я... Ахъ, жизнь, жизнь!-- дрогнувшимъ голосомъ скорбно промолвилъ молодой человѣкъ.-- Святая вы женщина!-- восторженно прошепталъ онъ, схватилъ ея руку и, припавъ къ ней лицомъ, сталъ крѣпко цѣловать ее...
   -- Костя! Костя!-- чуть слышно говорила она, напрасно стараясь освободить свою руку.
   Она была въ смятеніи и растерянно смотрѣла на этого высокаго, сильнаго мужчину, благоговѣйнаго склонявшагося надъ ея рукой. Еще ни разу въ жизни ей не хотѣлось такъ, какъ въ ту минуту, отвѣтить лаской на ласку и сказать Костѣ: какой онъ добрый, хорошій, и какъ отрадна для нея дружба. Конечно, чувство, волновавшее ее, въ дѣйствительности было не совсѣмъ дружбой, но она мысленно такъ называла его. Но она рѣшительно не знала, какъ высказать то, что было у нея на душѣ...
   Когда Костя, выпрямившись, опять пошелъ съ нею рядомъ, Анна Михайловна замѣтила, что онъ сильно разстроенъ, что онъ порывается что-то сказать и не рѣшается. Онъ только вздыхалъ и печально смотрѣлъ на нее... Аннѣ Михайловнѣ стало жаль его, стало какъ-то жутко, и больно, и отрадно; она, кажется, была бы счастлива, еслибъ осмѣлилась приласкать и утѣшить его, какъ брата. Но что же утѣшительнаго она могла бы сказать ему?... За минуту оживленное лицо ея покрылось теперь мертвенной блѣдностью, и на глазахъ у нея навернулись слезы...
   -- Анна Михайловна! Простите вы меня...-- заговорилъ юноша, наклоняясь къ ней.-- Я вижу, что я обидѣлъ васъ... напугалъ... Я -- такой... Но, право же... вотъ, какъ передъ Богомъ... я готовъ все отдать, только бы вы никогда не плакали... А теперь самъ же довелъ васъ до слезъ... Эхъ, несчастье мое!
   -- Нѣтъ, нѣтъ! Я не о томъ... я не сержусь... и вы... вы вы меня не обидѣли...-- старалась она успокоить Костю.
   Говорятъ, сердце -- вѣщунъ... Да! Въ то мгновеніе недоброе предчувствіе смутило ее: какъ будто кто-то нашептывалъ ей, что счастье ей не суждено и напрасно стала бы она стараться вырвать его у судьбы.
   Въ это время они дошли до межника, по которому Аннѣ Михайловнѣ слѣдовало идти домой, а Костѣ нужно было идти прямо, и дорогѣ къ погосту.
   -- Прощайте,-- проговорила она, протягивая ему руку.
   -- Прощайте, Анна Михайловна!-- съ чувствомъ сказалъ Костя, опять цѣлуя ея руку.-- И помните, что у васъ есть другъ вѣрный... и если онъ вамъ понадобится когда-нибудь, вы только скажите! Извините... говорить я не умѣю складно... Ну, да все равно... Вы меня поймете!... Я только хочу сказать, Анна Михайловна, что я вамъ преданъ... и буду всегда...
   Костя говорилъ отрывисто, какъ бы торопясь, тяжело переводя духъ, и мялъ въ рукахъ фуражку.
   -- Благодарю васъ за ваше доброе расположеніе... Я знаю, что вы и вся ваша семья относитесь ко мнѣ хорошо... и... я желаю, чтобы вы были счастливы... Прощайте!-- въ волненіи промолвила Анна Михайловна.
   -- Въ воскресенье мы увидимся... Вы зайдете къ намъ?-- спросилъ ее Костя.
   -- Не знаю... можетъ быть...-- отвѣтила она, повернулась и пошла по узкому межнику.
   -- Анна Михайловна! Дайте мнѣ цвѣточекъ... пожалуйста!-- сказалъ Костя.-- На память... одинъ цвѣточекъ!
   Она молча подала ему василекъ.
   Потомъ, уже на ходу, она раза два оглядывалась и привѣтливо-дружески кивала ему головой. А онъ съ фуражкой въ рукѣ стоялъ все на томъ же мѣстѣ, гдѣ она оставила его, и смотрѣлъ ей вслѣдъ. Скоро, однако, высокая, колосистая рожь скрыла его отъ глазъ Анны Михайловны -- и навсегда...

-----

   "Шпіонили за мной,-- разсказывала Анна Михайловна,-- или кто-нибудь случайно увидалъ, какъ я съ Костей шла въ полѣ, мнѣ и теперь неизвѣстно. Но только въ тотъ же день мужъ узналъ обо всемъ...
   "Александръ Семеновичъ въ тотъ вечеръ былъ на охотѣ, и ему, какъ водится, были оставлены двѣ кружки чая. Я слышала, какъ онъ возвратился и, стуча дверями, ходилъ по комнатамъ. Няня сообщила мнѣ, что онъ пришелъ съ охоты съ пустымъ ягдташомъ и "страсть какой сердитый, темнѣе-то темной ноченьки". Яшка, ходившій съ нимъ, разсказывалъ, что Александръ Семеновичъ пустилъ въ Трезорку цѣлый зарядъ дроби за то, что тотъ не послушался его окрика и бросился за птицей. Няня сидѣла у окна и вздыхала: вязать ей было темно, а зажигать огонь еще не хотѣлось... Мягкій свѣтъ лѣтнихъ сумерекъ былъ такъ пріятенъ для глазъ... Я не могла усидѣть на мѣстѣ и въ какомъ-то неспокойномъ, возбужденномъ состояніи ходила по комнатѣ.
   "Пришла горничная Стеша и сказала, что "баринъ" проситъ меня къ себѣ въ кабинетъ. Когда горничная дѣвушка передала мнѣ это приглашеніе, сердце у меня такъ заколотилось, что я невольно прижала руку къ груди. Александръ Семеновичъ уже не разъ вызывалъ меня къ себѣ для непріятныхъ объясненій, и я каждый разъ съ трепетомъ шла къ нему въ кабинетъ. А въ тотъ вечеръ мнѣ какъ-то особенно было не по себѣ.
   -- "Чего опять ему понадобилось?" -- проговорила няня.
   -- "Не знаю! Сегодня что-то все сердится,-- прошептала Стеша,-- Велѣлъ Петрушку завтра выстегать..."
   -- "Мучитель!" -- вполголоса промолвила няня.
   Кабинетъ Александра Семеновича служилъ спальней и рабочею комнатой; тамъ стояли два токарные станка, и на нихъ валялись всякіе инструменты; по стѣнамъ висѣли ружья, пистолеты, охотничьи ножи, рога; въ углу виднѣлись медвѣжьи рогатины съ красными чехлами на остріяхъ; стѣны украшались двумя старинными гравюрами въ черныхъ рамкахъ, подъ стекломъ, изображавшими битву подъ Полтавой и при деревнѣ Лѣсной, да кромѣ того еще надъ кушеткой висѣла довольно большая картина, написанная масляными красками, миѳологическаго содержанія. Эта комната -- большая и мрачная -- скорѣе походила на застѣнокъ, чѣмъ на жилой покой въ барскомъ домѣ.
   Когда Анна Михайловна вошла въ кабинетъ, тамъ шторы на окнахъ были спущены, на столѣ горѣли свѣчи и стояла недопитая кружка чая.
   -- Садись!-- рѣзко сказалъ ей Александръ Семеновичъ.
   Она присѣла на край кушетки и посмотрѣла на мужа. Онъ заложилъ руки за спину и прислонился спиной къ двери, какъ будто ожидая, что жена можетъ убѣжать. Эта предосторожность невольно бросилась въ глаза Аннѣ Михайловнѣ и не предвѣщала ничего добраго. Мужъ ей казался сильно раздраженнымъ; не только лицо его, но и глаза были красны, какъ обыкновенно случалось съ нимъ въ минуты гнѣва. Волосы его растрепались и падали на лобъ.
   Съ злорадною улыбкой, исподлобья посмотрѣлъ онъ на жену.
   -- Такъ-съ!-- заговорилъ онъ, отчеканивая каждое слово и, видимо, наслаждаясь ея душевною тревогой.-- Добродѣтель-то, видно, наскучила... изволили, сударыня, любовника завести... бѣгаете къ нему въ поле на свиданія... лазаете черезъ плетни, какъ точно какая-нибудь горничная дѣвка... И кого выбрала-то! Хоть бы ужъ человѣка... А то -- срамъ!-- вздумала завлекать мальчишку, семинариста... Вотъ теперь и понятно, за что вы посылали имъ ягодъ, фруктовъ и всякихъ гостинцевъ! Вы, значитъ...
   -- Вы лжете!-- крикнула Анна Михайловна, возмутившись до глубины души взводимою на нее напраслиной.
   -- Лгу?!-- заревѣлъ мужъ.-- Ха! А съ кѣмъ ты сегодня гуляла въ полѣ... и любезничала? Съ поповскимъ сыномъ не гуляла?... И открыто, середи бѣла дня... Безстыдница!... Сама лжетъ, даеще смѣетъ другихъ во лжи обвинять!
   -- Да! И повторяю: вы лжете... вы клевещете на меня!-- съ отчаяніемъ говорила Анна Михайловна, чувствуя, что мужъ каждымъ словомъ какъ будто даетъ ей пощечину.-- Ни къ кому на свиданья я не ходила... Никого у меня нѣтъ и не было! Мы сегодня случайно встрѣтились... Константинъ Николаевичъ возвращался съ рыбной ловли.
   -- Такъ-съ, такъ-съ! Знаемъ мы эти рыбныя ловли,-- продолжалъ мужъ нахально глумиться и злорадствовать надъ нею.-- За такую-то "рыбную ловлю" ему, сукину сыну, слѣдовало бы ребра переломать... Что-жъ! Скажете, что вы не цѣловались?
   -- Онъ руку у меня поцѣловалъ... да!-- сказала она.
   -- Только руку?-- съ циничнымъ смѣхомъ спросилъ ее мужъ.
   -- Александръ Семеновичъ! За что вы меня мучаете?-- не слушая его, перебила Анна Михайловна.-- Вы ужъ давно бросили меня... вы меня не любите... вы сами не разъ говорили... У васъ -- другія женщины...
   -- Я тебя не только не люблю, но ненавижу, ненавижу отъ всей души, терпѣть тебя не могу!... Да, да!-- разразился Александръ Семеновичъ, давъ, наконецъ, волю долго сдерживаемой ярости.-- У меня можетъ быть десятокъ женщинъ, и тебѣ до того дѣла нѣтъ: мужчина чужихъ ребятъ въ семью не таскаетъ, женѣ ихъ не подкидываетъ... Да мало ли, что я тебя не люблю... а ты все-таки на свиданія съ поповичами бѣгать не смѣешь! Я не позволю, чтобы ты дошла до неприличій, чтобы ты позорила мою фамилію... И ты, пожалуйста, носъ не задирай, не говори свысока о тѣхъ -- "другихъ" -- женщинахъ... Можетъ быть, онѣ ничуть не хуже тебя! Да я тебѣ прямо скажу, что у насъ, въ порошинскомъ роду, барыни за поповичами по полямъ не бѣгали... у насъ еще не бывало такихъ, какъ ты...
   Подъ этимъ градомъ оскорбленій и надругательствъ бѣдная женщина сидѣла, склонивъ голову и закрывъ лицо руками, но, услыхавъ послѣднія слова, она не выдержала и поднялась съ кушетки.
   -- Безсовѣстно такъ оскорблять меня... Со мной такъ еще никто не говорилъ,-- дрогнувшимъ голосомъ и задыхаясь отъ волненія, сказала она, подходя къ мужу, заслонявшему ей дверь.-- Нѣтъ... я этого не могу... Пустите меня!
   -- Что-о-о?-- зарычалъ онъ, какъ звѣрь, и схватилъ жену за руку такъ, что едва не вывихнулъ ей руку.
   Нагайка свистнула...
   Отъ неожиданности у Анны Михайловны духъ захватило, и она не могла даже крикнуть. А удары, какъ ни попало, сыпались ей на спину, на плечи...
   Она почти не помнила, какъ дотащилась до своей комнаты въ изорванномъ платьѣ, избитая, униженная. Няньки, на ея счастье, въ ту пору не было въ комнатѣ... Анна Михайловна заперлась, рыдая, бросилась на постель и зарылась лицомъ въ подушки, чтобы никто не слыхалъ ея плача и стоновъ.
   -- Папа, папа!-- бормотала она, какъ въ бреду, внѣ себя отъ ужаса и отчаянія, обращаясь мысленно къ дорогому покойнику, Но отецъ уже не могъ помочь ей.
   Анна Михайловна чувствовала, что какое-то изнеможеніе нападаетъ на нее. Слезы высохли, и Анна Михайловна долго лежала, какъ въ столбнякѣ. Когда же она очнулась, была уже ночь, и въ открытое окно было видно, какъ изъ-за вѣтвей деревьевъ съ далекаго, яснаго неба искрились звѣзды.
   

X.

   "Бѣжать! Бѣжать изъ этого проклятаго дома, бѣжать сейчасъ, немедленно,-- бѣжать, куда глаза глядятъ!" -- вотъ что прежде всего подумалось Аннѣ Михайловнѣ, когда она окончательно пришла въ себя и поднялась съ постели.
   Она подошла къ окну и взглянула въ садъ... Полная іюльская луна какъ-то таинственно просвѣчивала изъ-за деревьевъ, а подъ деревьями и межъ кустами лежали тѣни. Она прислушалась: въ домѣ и на дворѣ все тихо. Огни вездѣ погашены... Анна Михайловна наскоро перемѣнила изодранное платье, набросила на себя большой сѣрый платокъ и осторожно, крадучись, спустилась изъ окна въ садъ. Съ сильно бьющимся сердцемъ она еще разъ прислушалась... Только кузнечики трещали въ травѣ, да въ кустахъ сирени какая-то птичка пропищала съ просонокъ.
   Вскорѣ Анна Михайловна очутилась на берегу знакомаго круглаго пруда. Зачѣмъ, почему она пришла туда?... Просто, машинально, по привычкѣ: выходя въ садъ, она обыкновенно направлялась въ эту сторону... Въ этотъ разъ, впрочемъ, она не сѣла на дерновый диванчикъ, но остановилась на берегу пруда и, вздрагивая какъ бы отъ холода подъ своимъ сѣрымъ платкомъ и тяжело дыша, испуганно смотрѣла своими широко раскрытыми глазами на темныя воды пруда.
   "Зажмуриться, броситься -- и черезъ минуту кончены страданія, все кончено... Ну, а что если тамъ... послѣ смерти?..." -- подумала она, и все, чему вѣрилось съ дѣтства, словно молнія, полыхнуло передъ ея помутившимся сознаніемъ... Прудъ, осѣненный густыми деревьями, лежалъ въ своихъ высокихъ берегахъ такой темный, черный, и теперь, ночью, при видѣ его холодъ пробѣгалъ по тѣлу... Смерть въ этомъ темномъ, илистомъ пруду показалась Аннѣ Михайловнѣ отвратительной.
   Но, нѣтъ! Не одинъ темный страхъ передъ неизвѣстностью о загробномъ будущемъ и не отвращеніе передъ родомъ смерти остановили въ эту минуту Анну Михайловну. Она была молода, жить ей хотѣлось...
   Легкій ночной вѣтерокъ пронесся по саду и зашелестилъ вершинами деревьевъ. Анна Михайловна вздрогнула... Ей почудилось, что въ темной глубинѣ сада поднялось какое-то движеніе, какъ будто слышался чей-то шепотъ... Вотъ она неясно различаетъ чьи-то шаги, кто-то крадется... Ознобъ пробѣжалъ по ея спинѣ. Кузнечики въ травѣ, казалось, трещали все громче и громче...
   И вдругъ Анна Михайловна чуть не вскрикнула и обмерла отъ испуга... На противоположномъ берегу пруда выступило изъ сумрака высокое, блѣдное привидѣніе... Въ явившемся призракѣ ея разстроенное воображеніе уже различало знакомыя черты и фигуру ея покойной матери... Что это? Она какъ будто машетъ Анютѣ своею блѣдною рукой, киваетъ ей, зоветъ ее куда-то, манитъ... Куда?... Анна Михайловна всмотрѣлась попристальнѣе -- и у нея отлегло отъ сердца: то бѣлый стволъ березы, озаренный мѣсяцемъ, выступилъ въ эту минуту изъ мрака...
   "Бѣжать! Бѣжать!" -- какъ будто кто-то нашептывалъ мнѣ въ уши,-- разсказывала впослѣдствіи Анна Михайловна.-- Я пробѣжала садъ, цвѣтникъ и черезъ маленькую, боковую калитку вышла на дворъ. Собаки не залаяли: онѣ знали меня,-- одна изъ нихъ проводила меня за ворота, помахала хвостомъ, поласкалась ко мнѣ, но у воротъ остановилась и какъ бы съ недоумѣніемъ посмотрѣла на меня...
   "Я знала, что въ то время сестра моя, Людмила, была въ Никольскомъ, присматривала за уборкой хлѣба. Куда-жъ мнѣ было идти, какъ не въ Никольское? Для меня не было на свѣтѣ другого пріюта... Я надѣялась, что ночью никто -- даже няня -- меня не хватится, а къ утру я буду уже на родномъ пепелищѣ. Далеко ли -- семь верстъ! Живо перебѣгу... Я не знала, который часъ. Взглядывала я на небо, но по звѣздамъ не умѣла опредѣлить время.
   "Первыя три-четыре версты я шла довольно бодро, но потомъ скоро стала уставать: при своей замкнутой жизни я отвыкла много ходить. Я чувствовала, что ноги мои отяжелѣли, и я съ трудомъ передвигала ихъ. Особенно мнѣ становилось тяжело, когда приходилось подниматься на пригорки. Такъ, по моимъ разсчетамъ, я прошла уже болѣе половины дороги,-- небо на востокѣ стало свѣтлѣть, и скоро загорѣлась заря. Птички зачирикалц... Я хотѣла бы пойти скорѣе, но не могла и послѣднія двѣ версты плелась тихо, шагъ за шагомъ и съ трепетомъ прислушивалась: не звенитъ ли вдали колокольчикъ, не слышенъ ли лошадиный топотъ. Я ожидала за собой погони.
   "Вотъ пошли знакомыя мѣста. Вотъ Тихоновская пустошь -- съ мелкимъ лѣсомъ и съ почернѣлыми, обгорѣлыми пнями посреди разросшихся кустовъ; вонъ въ сторонѣ отъ дороги деревня Митино,-- тамъ жила моя кормилица, моя добрая Акулина... А вонъ, за Митинымъ, и тотъ сосновый и еловый лѣсъ, куда я бывало съ няней и съ горничными дѣвушками ходила за грибами".
   Горько было у нея на душѣ, слезы стали подступать къ горлу и затуманили ея глаза, когда-при розовомъ сіяніи зари она снова увидала знакомый садъ, знакомый дворъ и родной домъ. Роса блестѣла на деревьяхъ и на кустахъ, когда она шла вдоль плетня и заглядывала въ садъ. Голубое безоблачное небо раскидывалось надъ садомъ, надъ старымъ домомъ. Птички пѣли и щебетали такъ же весело и беззаботно, какъ во дни оны. Пахло цвѣтами, коноплей, крапивой, разраставшейся около плетня. Сколько разъ Анюта видала надъ Никольскимъ разсвѣтъ такихъ же лѣтнихъ дней, видала яркій, жаркій полдень и вечеромъ сгущавшіяся тѣни и чудныя, синія ночи!...
   И вспомнились ей дѣтство и ранняя молодость; ожили въ памяти образы милыхъ, дорогихъ людей, съ которыми вмѣстѣ она переживала и ясные дни и ненастье, радость и горе. Отецъ, мать, Наташинъ отецъ-весельчакъ, скотникъ Андрей, дѣлавшій ей дудки и маленькіе лапти вродѣ туфель, кормилица ея, Акулина, такая хорошая, добрая, угощавшая ее ржаными пирогами. И всѣ они исчезли, ушли навсегда и оставили ее одну. А какъ хорошо ей жилось съ этими людьми! Охъ, чтобы только она не дала теперь за то, чтобы возвратить ихъ къ жизни и самой опять зажить съ ними, какъ прежде!
   Въ усадьбѣ, очевидно, еще спали. Анюта прошла черезъ дворъ и направилась къ заднему крыльцу. Тутъ какой-то незнакомый ей казачокъ, заспанный и растрепанный, сопя и позѣвывая, чистилъ самоваръ, сидя на нижней ступени крыльца. Мальчикъ съ изумленіемъ взглянулъ на Анюту, вскочилъ и убралъ съ дороги свою суконку и кирпичъ. Анюта, молча, прошла черезъ сѣни въ дѣвичью, гдѣ на ту пору горничная умывалась подъ рукомойникомъ, громко фыркая и плеща на себя воду. Ея постель на полу была еще не прибрана. На столѣ валялись огуречныя корки и кусокъ хлѣба. Цѣлый рой мухъ гудѣлъ въ комнатѣ. Каждая мельчайшая подробность въ то утро живо запомнилась Анютѣ.
   -- Ахъ, барыня!-- вскрикнула горничная, обернувшись и увидавъ Анюту.
   Увидавъ Анюту въ такую неурочную пору и въ необычномъ костюмѣ -- въ одномъ платьѣ и платкѣ, дѣвушка совсѣмъ растерялась, словно передъ ней явилось привидѣніе. Усталая, блѣдная отъ безсонной ночи и перенесенныхъ нравственныхъ потрясеній, Анюта, дѣйствительно, походила на призракъ.
   -- Сестра еще спитъ?-- спросила она, идя въ столовую.
   -- Спятъ-съ!-- отвѣтила дѣвушка, наскоро утираясь.-- Да какъ же вы, матушка Анна Михайловна, такъ тихо подъѣхали,-- мы и не слыхали.
   Анюта уже знала, что сестра, во время пріѣздовъ въ Никольское, занимала бывшую спальню ихъ матери,-- и осторожно, на цыпочкахъ вошла къ ней. Но дверь скрипнула и разбудила Людмилу Михайловну.
   -- Кто тутъ? Маша,-- ты?-- спросонокъ спросила та изъ-за полога.
   Синія шторы были спущены, и вся комната оставалась въ полумракѣ.
   Анюта подошла къ кровати, распахнула пологъ и въ изнеможеньи опустилась на колѣни, уронивъ голову на руки.
   -- Анюта!... Господи! Да что съ тобой?-- съ испугомъ вскричала Людмила Михайловна, приподнимаясь съ подушекъ и обнимая сестру.-- Да что такое сдѣлалось? Ты откуда?-- спрашивала она.
   Анюта не могла и слова промолвить отъ душившихъ ее рыданій. Поцѣлуи и ласки сестры были послѣднею каплей, переполнившей чашу душевныхъ волненій, пережитыхъ ею за послѣднія полсутокъ. Рыдая, сквозь слезы, Анюта отрывочно разсказала сестрѣ о происшедшемъ и заявила, что она дольше не въ состояніи выносить тиранства мужа. Людмила Михайловна старалась всячески успокоить ее, дала ей лавро-вишневыхъ капель и, наскоро одѣвшись, приказала подать завтракъ, заварила чай. Анюта не могла ничего ѣсть, но чай пила, потому что смертельная жажда уже давно томила ее.
   Напрасно сестра пыталась уложить ее спать. Лишь только Анюта очутилась въ своей дѣвической свѣтелкѣ, лишь только увидѣла она себя въ своей прежней знакомой кровати, увидѣла знакомыя занавѣски у оконъ а на стѣнахъ раскрашенныя картинки изъ священной исторіи, зеленую лампадку передъ образомъ и за нимъ сухую вербу, Богъ вѣсть когда и чьею рукой заткнутую въ уголокъ,-- опять воспоминанія о счастливомъ прошломъ заставили ее горько расплакаться.
   Въ осеннее ненастье тяжело вспоминать о свѣтлыхъ лѣтнихъ дняхъ.
   Когда Анюта немного отдохнула, сестра увела ее въ садъ, въ бесѣдку изъ акацій, говоря, что свѣжій воздухъ, можетъ быть, оживитъ ее. И тутъ опять каждая аллея, каждая куртина, каждый кустъ будили цѣлый рой воспоминаній. Анюта, проходя по заглохшему саду, испытывала такое же горькое чувство, какое, вѣроятно, должны были бы испытать Адамъ и Ева, еслибы -- послѣ изгнанія изъ рая -- имъ удалось заглянуть на тѣ кущи, гдѣ они нѣкогда были такъ счастливы, пока не познали жизни и ея золъ.
   "Вотъ тутъ былъ мой маленькій цвѣтникъ,-- говорила себѣ Анюта,-- онъ уже давно заросъ, и рабатокъ не найти! А тамъ былъ мой огородъ! Вотъ въ этой самой бесѣдкѣ изъ акацій она любила въ лѣтнюю пору, по утрамъ, сидѣть съ книгой. И какъ хорошо бывало здѣсь въ саду -- въ тѣни цвѣтущихъ липъ!... По этой аллеѣ однажды отецъ носилъ меня на плечахъ; я со смѣхомъ хваталась за вѣтви деревьевъ, а отецъ говорилъ мнѣ: "Смотри, дѣвушка, не свернись!..." Невыносимо-болѣзненны были теперь всѣ эти воспоминанія.
   Сестры строили множество плановъ, но ни на одномъ изъ нихъ не могли остановиться. Людмила Михайловна предлагала Анютѣ поѣхать пока въ имѣніе мужа -- въ сосѣдній уѣздъ. Она говорила, что можно просить защиты у предводителя дворянства,-- можно, наконецъ, обратиться къ прокурору, къ губернатору... Но сестры не были знакомы съ этими дѣлами и не могли прійти ни къ какому рѣшенію.

-----

   "Вечеромъ, когда мы съ сестрой сидѣли на балконѣ и пили чай,-- разсказывала Анна Михайловна, послышался колокольчикъ. Я вздрогнула и поблѣднѣла... Мы видимъ, какъ тройка сѣрыхъ промчалась изъ-за сада и влетѣла во дворъ... Я опрометью бросилась наверхъ въ свою комнату. Сестра приняла Александра Семеновича и долго разговаривала съ нимъ; она не разъ сильно возвышала голосъ, но его голоса я не слыхала.
   Со страхомъ ждала я, чѣмъ кончатся переговоры. Наконецъ, я услыха, что сестра поднимается ко мнѣ по лѣстницѣ.
   -- "Не знаю, милая, что и дѣлать!-- сказала она, садясь ко мнѣ на диванъ,-- Онъ ревнуетъ тебя къ поповичу... Я, конечно, тебѣ вѣрю,-- вѣрю, что между вами ничего не было... Ну, онъ извиняется, говоритъ, что вспылилъ, погорячился... проситъ, чтобы ты съ нимъ сейчасъ же возвратилась домой. Говоритъ, это все будетъ забыто.
   -- "Сестрица, голубушка, не выдавай меня!-- умоляла я сестру, хватая ее за руки.-- Онъ убьетъ... убьетъ меня, сестрица! Я боюсь его.
   -- "Да, вѣдь, я тебя не гоню!-- возразила мнѣ сестра: мое горе, видимо, растрогало ее.-- Но дѣло въ томъ... Ты знаешь, какъ у насъ смотрятъ на права мужа... Онъ всегда можетъ сказать, что это -- дѣло домашнее, семейное, что онъ только "поучилъ" жену... Если мы начнемъ дѣло, то онъ еще пуще обозлится. А теперь онъ и самъ струсилъ, боится огласки. Теперь онъ больше не посмѣетъ поднять на тебя руку.
   -- "Родная моя! Оставь меня здѣсь!-- уговаривала я сестру.-- "Чувствую, что онъ меня въ гробъ вгонитъ.
   -- "Теперь онъ будетъ посмирнѣе! Ты своимъ бѣгствомъ, кажется, порядкомъ напугала его,-- сказала она.-- Я, вѣдь, Нюточка, хочу, чтобы тебѣ было лучше... Если ты добровольно не пойдешь къ нему, то я, право, боюсь, что мы только напрасно раздразнимъ его, а свое онъ все-таки возьметъ...Черезъ полицію можетъ тебя вытребовать.
   -- "А за жестокое обращеніе... Ты, вѣдь, сама говорила...-- начала было я.
   -- "Такъ, вѣдь, надо еще доказать...-- перебила меня сестра.-- А ты развѣ согласишься, чтобъ тебя свидѣтельствовали, стали бы разглядывать на твоемъ тѣлѣ знаки побоевъ... Ты не пойдешь на это,-- а кто-жъ тебѣ на слово повѣритъ!"
   "Я замолчала и поникла головой. Конечно, я не могла на это пойти.
   -- "Такъ, значитъ, только одна смерть можетъ освободить меня отъ него\ -- съ отчаяніемъ прошептала я.
   -- "Ну, полно, милая! Успокойся! Теперь онъ, можетъ быть, перестанетъ дурить!-- утѣшала меня сестра, взяла за руку и повела меня внизъ, а я наклонялась къ ея плечу и все твердила свое.
   -- "Сестрица... голубушка!...
   "Мнѣ въ ту минуту показалось, что сестра ласково, ободряя и утѣшая, какъ будто вела меня на смертную казнь.
   "Когда я сошла въ гостиную, Александръ Семеновичъ, не смотря мнѣ въ глаза, но съ самымъ непринужденнымъ видомъ -- подошелъ ко мнѣ и поцѣловалъ у меня руку. Этого ужъ давно не бывало, и я со страхомъ подумала: "Не къ добру"!...
   -- "Мы оба виноваты, оба немного погорячились... Но что было, то прошло... Нечего вспоминать старое!-- сдержанно проговорилъ онъ.
   "Онъ боялся скандала, ему было непріятно, что жена убѣжала отъ него, и теперь старался напустить на себя добродушіе.
   -- "Горячъ я, Людмила Михайловна!-- обратился онъ къ сестрѣ, держа меня за руку.-- "Вотъ -- моя бѣда! Сдѣлаешь что-нибудь, а потомъ самъ же каешься, упрекаешь себя"...
   -- "Нужно себя обуздывать, Александръ Семеновичъ!-- наставительнымъ тономъ замѣтила ему сестра.
   -- "Нужно! Это вѣрно!-- серьезно промолвилъ онъ и смиренно потупилъ глаза.
   "Сестра, очевидно, принимала его слова за чистую монету, а не за злую фальшь.
   "Когда мы собрались уѣзжать, она строго сказала Александру Семеновичу:
   -- "Помните же, что я вамъ говорила и что вы обѣщали мнѣ!
   -- "Будьте спокойны, Людмила Михайловна,-- отозвался онъ.
   "И сѣрые помчали насъ по дорогѣ въ Липягино...
   -- "Такъ вы вотъ какъ-съ!-- сказалъ Александръ Семеновичъ, когда мы выѣхали за околицу.-- Въ бѣга пустились... Значитъ, нужно будетъ присматривать за вами...
   -- "Вы только что сказали: что было, то прошло...-- напомнила я ему.
   -- "Ну, да, да, конечно...-- проговорилъ онъ.-- Но если вы станете продолжать свои шашни, то -- согласитесь -- долженъ же я принять мѣры...
   -- "Никакихъ шашенъ и не было!-- замѣтила я вполголоса.
   -- "А это ужъ позвольте знать мнѣ!-- рѣзко сказалъ онъ и затѣмъ уже всю дорогу не промолвилъ со мной ни слова, а только приказывалъ кучеру погонять лошадей.
   "Черезъ полчаса мы были уже дома, и я снова очутилась въ спальнѣ".
   

XI.

   Какъ Анюта предчувствовала, такъ все и сбылось. Она уже настолько знала мужа, что могла легко угадать фальшь въ его словахъ о томъ, что "нечего вспоминать старое"... Лукавство продиктовало ему эти слова для успокоенія Людмилы Михайловны. Та вѣдь не жила съ нимъ, не знала его душевныхъ качествъ и по своей простотѣ не могла себѣ представить, до какихъ низостей могъ доходить этотъ человѣкъ. Людмила Михайловна даже думала, что ея "сестренка" преувеличиваетъ, слишкомъ сгущаетъ краски, что, въ дѣйствительности, чортъ вовсе не такъ ужасенъ, какъ малюетъ его Анюта. Такой добродушный взглядъ Людмилы Михайловны на Порошина объяснялся ея спокойной, сдержанной, даже нѣсколько апатичной натурой и тѣмъ, что ея жизнь текла привольно, безъ печали, безъ тревогъ...
   На другой же день послѣ того, какъ Анюту водворили на ея прежнее, законное мѣстожительство, къ ней была приставлена въ качествѣ тюремщицы и шпіонки одна противная старая дѣва, Глафира, по прозвищу "Монашка",-- бывшая крѣпостная Порошиныхъ.
   Эта женщина нѣсколько лѣтъ жила на оброкѣ, служила въ Петербургѣ у какого-то стараго холостяка ключницей, а въ липягинской сторонѣ говорили, что она была не только ключницей, но и исполняла другія многоразличныя обязанности и такъ сумѣла угождать всѣмъ затѣямъ стараго развратника, что сдѣлалась необходима для него: за весьма значительную сумму онъ выкупилъ Глафиру на волю у покойнаго Семена Григорьевича Порошина. Глафира сумѣла удалить отъ своего "барина" всѣхъ его родныхъ и знакомыхъ, со всѣми его перессорила -- такъ, что при его кончинѣ около него никого не случилось, кромѣ его "Глафирушки"; лишь черезъ нѣсколько часовъ послѣ кончины своего "барина" Глафира съ душевнымъ прискорбіемъ дала знать роднымъ объ его смерти. Она немало попользовалась отъ него при его жизни и еще болѣе хапнула послѣ его смерти.
   Въ ея сундукахъ, кромѣ порядочнаго количества денегъ, оказались золотыя кольца, перстни съ брилльянтами, мозаиковыя картинки въ золотыхъ рамахъ, куча столоваго серебра, серебряные -- довольно увѣсистые -- подсвѣчники, шторы, драпри, цѣлые куски какой-то штофной матеріи, фарфоровыя бездѣлушки, не мало также мужского бѣлья изъ шелковой матеріи и изъ тонкаго голландскаго полотна и много всякой всячипы -- настолько цѣнной, что Глафира, очевидно, могла ее или украсть, или получить въ подарокъ, но отнюдь была не въ состояніи пріобрѣсти покупкой.
   Наслѣдники, разумѣется, немедленно же прогнали Глафиру съ ея насиженнаго гнѣзда, и Глафира объ этихъ наслѣдникахъ вспоминала всегда съ большой горечью и отзывалась о нихъ очень ядовито.
   -- "Какъ только узнали, что баринъ померъ, такъ они сейчасъ и набѣжали, налетѣли... голоштанники!-- съ усмѣшкой разсказывала обиженная женщина.-- Набросились, точно собаки голодныя... О покойникѣ и не вспомянутъ, точно не его наслѣдство собрались дѣлить... Другъ за дружкой подглядываютъ,-- поднялись всякіе дрязги, споры, да раздоры... Всѣ переругались, перегрызлись... Я двѣнадцать лѣтъ за покойнымъ ухаживала,-- тоже, видитъ Богъ, иногда не легко приходилось: барскому-то нраву тоже не во всякъ часъ угодишь... Поломалась я таки съ нимъ! А они мнѣ -- хоть бы одно доброе слово... Плюнула я на нихъ и ушла...
   Заключеніе этого разсказа, впрочемъ, не вполнѣ соотвѣтствовало тому, что было въ дѣйствительности. Вовсе не Глафира плюнула, а Глафиру наслѣдники прогнали со срамомъ, чуть въ шею не вытолкали, обозвали ее "воровкой" и еще какъ-то похуже, грозили ей судомъ... И такого поношенья Глафира никогда не могла имъ простить и презрительно называла ихъ не иначе, какъ "голодными собачонками".
   Послѣ смерти своего "барина" Глафира одѣлась въ черное, напустила на себя благочестіе и принялась странствовать по монастырямъ. Долго она шаталась по бѣлу-свѣту и, наконецъ, послѣ различныхъ приключеній, возвратилась на родину. Два брата ея -- крестьяне деревни Алексино, въ двухъ верстахъ отстоявшей отъ Липягина -- на перебой звали жить къ себѣ богатую "богомолку".
   И Глафира устроилась отлично,-- купила самоваръ, кофейникъ, полъ въ своей избѣ устлала ковромъ, стѣны оклеила обоями, весь передній уголъ уставила иконами въ серебряныхъ ризахъ,-- и зажила барыней. Братьямъ она почти ничего не давала, за исключеніемъ привезенныхъ ею изъ Питера подарковъ, жила припѣваючи на ихъ счетъ и только при каждомъ удобномъ случаѣ говорила имъ:
   -- Умру,-- все вамъ останется! Съ собой ничего не возьму.
   Такъ какъ она при этомъ тяжко вздыхала, то можно было подумать, что она очень сокрушается и досадуетъ на то, что ничего не можетъ "взять съ собою", но должна все братьямъ оставить.
   Народъ ея не долюбливалъ; надъ нею подсмѣивались, звали ее "Монашкой", "чернохвостой". А она къ деревенскому люду относилась свысока и поддерживала знакомство лишь съ семьей старосты, съ просвирней, дьячкомъ и другими высокопоставленными лицами.
   Глафира, хотя она, по ея словамъ, и была "взыскана отъ Господа", нимало не возгордилась и, возвратившись въ Алексино, сочла для себя "пріятнымъ долгомъ" явиться къ Александру Семеновичу и засвидѣтельствовать ему свое "нижайшее почтеніе". Она и на волѣ сохранила рабскія ухватки и поцѣловала руку у барина, хотя тотъ и показалъ видъ, что уклоняется отъ такого знака покорности съ ея стороны.
   Это представленіе происходило при Анютѣ въ столовой -- за утреннимъ чаемъ. Глафира и къ барынѣ было подошла за тѣмъ, чтобы поцѣловать у нея руку.
   -- Нѣтъ, нѣтъ! Пожалуста!... Этого не надо!-- сказала Анюта, рѣшительно убирая руки за спину,-- послѣ чего "монашка" проворно и почтительно поцѣловала ее въ "плечико".
   Анютѣ стало непріятно отъ этого холопскаго поцѣлуя. Глафира, кажется, замѣтила ея неудовольствіе и, быстро отойдя отъ нея, встала у двери.
   Глафирѣ въ ту пору уже минуло 36 лѣтъ. Она была довольно высокаго роста, худощава, пряма, какъ палка, съ сухимъ, желтоватымъ лицомъ и съ тонкими, безцвѣтными губами; подъ темными, широкими бровями безпокойно бѣгали сѣрые глазки, и взглядъ ихъ было трудно уловить. Темные волосы ея были гладко причесаны. Она старалась -- хотя иногда и неудачно -- придавать мягкій, нѣжный тонъ своему грубому, почти мужскому голосу. Въ ея взглядахъ, манерахъ и выраженіяхъ было что-то гадкое, льстивое, приниженное.
   -- Смотрю я на васъ, Александръ Семеновичъ. А-ахъ, позвольте вамъ сказать... сладкимъ, тягучимъ тономъ заговорила Глафира, склонивъ голову на бокъ.-- Папинька вашъ покойный, царство ему небесное, былъ красивый мужчина... это -- точно... всѣ скажутъ, что красивый... но, все-таки, извините, до васъ далеко... Вы похожи на него... а только -- позвольте сказать -- ежели бы теперь надѣть на васъ прежнюю военную форму,-- такъ вѣдь это что же бы и было!...
   И Глафира возвела глаза къ потолку, сложивъ руки на груди.
   Эта узколобая, умственно ограниченная, но лукавая женщина сразу сумѣла затронуть слабую струнку Александра Семеновича; закатываньемъ глазъ и нѣсколькими, ничего незначащими словами, сказанными восторженнымъ тономъ, Глафира съ перваго же визита завоевала себѣ его расположеніе.
   -- Глафира... какъ васъ по батюшкѣ-то?...-- началъ онъ.
   -- Васильевна-съ!-- подсказала "монашка", почтительно подавшись слегка впередъ.
   -- Что-жъ вы стоите, Глафира Васильевна!-- милостиво обратился къ ней Александръ Семеновичъ.-- Возьмите стулъ! Садитесь!... Анюта, чаю!
   -- Что вы, что вы, батюшка Александръ Семеновичъ! Да развѣ могу я... Барыня милая! И не безпокойтесь... не наливайте!-- почти съ испугомъ заговорила Глафира, пятясь къ двери.
   И тутъ вдругъ, оборотившись лицомъ въ передній уголъ, начала тереть глаза, а затѣмъ стала класть на себя широкое крестное знаменіе и такъ быстро, ловко сдѣлала три земные поклона, что Анюта не могла удержаться отъ улыбки при видѣ подобнаго гимнастическаго упражненія. "Монашка", повидимому, замѣтила улыбку на губахъ Анюты и, обратившись къ Александру Семеновичу, серьезно, даже строго проговорила:
   -- Всегда молилась и молюсь за ваше здравіе и благополучіе. И, позвольте сказать, никогда не забуду я милостей вашего покойнаго папиньки...
   И смиренница-"монашка" своимъ отказомъ сѣсть въ присутствіи господъ добилась-таки того, что Александръ Семеновичъ кликнулъ Никандра и велѣлъ подать стулъ "Глафирѣ Васильевнѣ". Анюта, молча, протянула ей черезъ столъ чашку чая. Эта "черная женщина" ей положительно не нравилась, даже пробуждала въ ней какое-то гадливое чувство, до тѣхъ поръ вовсе неизвѣстное Анютѣ.
   -- Глафира -- женщина бывалая,-- съ усмѣшкой сказалъ женѣ Александръ Семеновичъ.-- Она была и въ Соловкахъ, и на Валаамѣ, и всѣ кіевскія пещеры выползала, по всѣмъ Іерусалимамъ прошла.
   Анюта уже и сама видѣла, что Глафира "женщина бывалая"...
   -- Такъ вы находите, Глафира Васильевна, что я еще молодецъ и могу нравиться?-- спросилъ Александръ Семеновичъ, покручивая усы и впадая въ игривый тонъ...
   -- Нравиться!-- воскликнула Глафира, чуть не захлебываясь не то отъ восторга, не то отъ изумленья, что такой красивый мужчина, какъ Александръ Семеновичъ, еще сомнѣвается въ неотразимомъ обаяніи своихъ прелестей,-- Да отъ любви къ вамъ, позвольте сказать, самая превосходная дама даже умереть можетъ, а не только что... А вы что изволили сказать!... Нравиться!... Да у насъ, въ Петербургѣ, изъ-за васъ первая что ни на есть красавица мужа броситъ...
   Анюта съ удивленіемъ слѣдила за тѣмъ, какъ "монашка" послѣ крестныхъ знаменій и земныхъ поклоновъ быстро переходила въ игривый тонъ. Глафира, повидимому, догадалась, что выраженій благочестія уже достаточно для Александра Семеновича, что, продолжая въ томъ же направленіи, можно было ему наскучить, что, слѣдовательно, уже пора пустить въ ходъ "свѣтское обращеніе".
   -- Хороши же у васъ, въ Петербургѣ, первыя красавицы, если онѣ готовы бросать своихъ мужей ради посторонняго мужчины!-- съ иронической усмѣшкой замѣтила Анюта.
   -- Ахъ, милая барыня!... Ангельская невинная душенька,-- протяжно-слащавымъ тономъ запѣла Глафира.-- Не при васъ, матушка, будь сказано, въ Петербургѣ барыни рѣдко съ мужьями по чести живутъ... У каждой, почитай, есть свой воздыхатель... Ну, и мужья тоже на сторонѣ утѣшаются... Грѣхъ -- это, конечно! Нехорошо... кто-жъ говоритъ! Да, вѣдь, позвольте сказать, всѣ люди -- всѣ человѣки. Духъ бодръ, плоть немощна-съ... Богъ милостивъ -- и большіе грѣхи прощаетъ... Господь къ фарисеямъ и мытарямъ снисходилъ, разбойника на крестѣ помиловалъ,-- и блудницу тоже... Да что-жъ, сударыня, я стану вамъ разсказывать... сами, чай, лучше меня изволите знать...
   И Глафира опять, какъ ни въ чемъ не бывало, съ изумленнымъ видомъ закатила глаза подъ лобъ.
   Когда она собралась уходить и съ поклонами пятилась къ двери, Александръ Семеновичъ сказалъ ей на прощанье:
   -- Приходите къ намъ какъ-нибудь вечеромъ... Поболтаемъ!
   -- За неимѣніемъ общества можно иногда и съ Глафирой пріятно провести время. Право!-- сказалъ Александръ Семеновичъ, по ея уходѣ.-- Видно, бойкая баба... И пикантно, чортъ возьми... Смѣсь странницы съ камеліей! Вѣдь, она, говорятъ, въ Питерѣ такія колѣнца откалывала, что -- мое почтеніе! Преинтересная штучка!
   -- Ничего интереснаго въ ней не нахожу!-- сухо отозвалась Анюта.-- Просто, ханжа и лицемѣрка!... Она мнѣ противна...
   -- Ну, разумѣется, что мнѣ интересно, то для тебя противно... это въ порядкѣ вещей! Такъ ужъ у насъ заведено,-- вспылилъ Александръ Семеновичъ.-- А-а, чортъ! Тихоня!-- рявкнулъ онъ, пиная подъ столомъ несчастнаго Милонку, попавшагося ему подъ ноги.
   Къ кому относилось это энергичное восклицаніе -- неизвѣстно, пиналъ онъ Милонку, а смотрѣлъ-то на жену, и смотрѣлъ сердито, изподлобья.
   Глафира, какъ женщина "бывалая" не злоупотребляла сдѣланнымъ ей приглашеніемъ и приходила къ господамъ лишь изрѣдка -- въ праздникъ. Она приносила своимъ "благодѣтелямъ" по просфорѣ и за чашкой чая бесѣдовала почти исключительно съ Александромъ Семеновичемъ. Сначала, обыкновенно, шли разсказы о монастыряхъ, о различныхъ чудесахъ, о путевыхъ приключеніяхъ, а затѣмъ собесѣдники мало-по-малу переходили на легкія темы и, наконецъ, договаривались прямо до сальностей. Анюта всегда старалась уходить изъ столовой, когда разговоръ "монашенки" съ Александромъ Семеновичемъ принималъ уже слишкомъ свободный характеръ.
   -- Вы, Глафира Васильевна, находите меня молодцомъ, а вотъ женѣ я не нравлюсь, никакъ поправиться не могу... не любитъ меня!-- сказалъ однажды, какъ бы въ шутку, Александръ Семеновичъ.
   -- Какъ! Не любитъ?-- съ удивленіемъ воскликнула "монашка", приподнимая свои черныя брови и затѣмъ, недовѣрчиво покачивая головой, искоса, съ недоумѣвающимъ видомъ посмотрѣла на Анюту,-- Шутить изволите!-- протянула она.
   -- Какія тутъ къ чорту шутки! Хоть сами спросите ее! Вѣдь, вонъ она сидитъ... Живая! Спросите! Сама вамъ скажетъ...
   Глафира вопросительно взглянула на барыню, но у нея не хватило нахальства обратиться къ ней съ вопросомъ. Анюта молчала.
   -- Никакъ невозможно тому повѣрить,-- промолвила она, обращаясь къ Александру Семеновичу,-- Позвольте вамъ сказать, кого же имъ послѣ того любить-съ?
   -- Вѣроятно, покрасивѣе меня нашлись,-- со смѣхомъ возразилъ Александръ Семеновичъ.
   -- Ну, ужъ пардонъ-съ! Ни въ жизнь не повѣрю!-- самымъ рѣшительнымъ тономъ сказала Глафира.
   Конечно, въ сердцѣ каждаго человѣка, даже въ сердцѣ мудреца, "льстецъ всегда отыщетъ уголокъ". Но Анютѣ думалось, что на мѣстѣ Александра Семеновича мужчина, по крайней мѣрѣ, постарался бы сдѣлать видъ, что онъ не придаетъ серьезнаго значенія глупой и грубой лести Глафиры. А мужъ ея совсѣмъ растаялъ. Хотя Анюта уже знала, что человѣкъ, желающій снискать его расположеніе, долженъ унижаться передъ нимъ, а главное, восторгаться его наружностью, его физической силой, удальствомъ и молодечествомъ, но она не могла ожидать, чтобы первая же встрѣчная женщина, вовсе несимпатичной наружности, далеко не умная, была въ состояніи нѣсколькими льстивыми словами такъ расположить его къ себѣ, увлечь и одурачить.
   Знакомство съ Глафирой завязалось въ началѣ великаго поста, за полгода до бѣгства Анюты изъ Липягина. Теперь же, когда Александру Семеновичу понадобилось приставить къ женѣ тюремщицу и шпіонку, его выборъ немедленно же палъ на "монашку". Сама судьба, казалось, пріурочила Глафиру къ занятію этихъ печальныхъ должностей.

-----

   Когда Глафира въ первый разъ въ своей новой должности явилась къ Аннѣ Михайловнѣ въ своемъ черномъ полумонашескомъ одѣяньѣ, та даже слегка вздрогнула отъ неожиданности, словно при видѣ какой-нибудь зловѣщей тѣни,-- до того непріятное, тяжелое впечатлѣніе произвела на нее эта женщина. Глафира, очевидно, ждала приглашенія садиться, но, не дождавшись его, спокойно усѣлась на стулъ. Анна Михайловна изъ-за работы вопросительно и вовсе не любезно посмотрѣла на Глафиру. Это была для нея гостья вовсе нежеланная.
   -- Александръ Семеновичъ послали меня къ вамъ... Вѣдь, онѣ вамъ, сударыня, навѣрное ужъ говорили,-- вкрадчивымъ тономъ заговорила "монашка".-- Все о васъ, матушка барыня, заботятся... Часто онѣ бываютъ-съ въ отлучкѣ, такъ боятся, чтобы вы не заскучали.
   -- Я ужъ привыкла къ его отлучкамъ... я не скучаю!-- перебила ее Анна Михайловна.
   -- Я было отговаривалась, милая барыня,-- продолжала Глафира.-- Какая-жъ, говорю, я имъ компанія. А Александръ Семеновичъ все-таки приказали-съ... Какъ вамъ угодно-съ! Воля ваша... А я, позвольте сказать, не смѣла ослушаться, какъ, значитъ, они -- нашъ благодѣтель, и мы должны завсегда въ сердцѣ держать...
   Анна Михайловна уже не слушала, о чемъ далѣе разглагольствовала Глафира. Для нея стало ясно., что ее отдали подъ негласный надзоръ "монашки", навсегда устранили возможность вторичнаго побѣга и лишили ее послѣдней отрады -- уединенія и откровенныхъ бесѣдъ съ няней. Анна Михайловна молчала: не могла же она признаться Глафирѣ, что мужъ ни однимъ словомъ не обмолвился съ нею по поводу того, что хочетъ дать ей такую "компаньонку".
   Въ тотъ же день глафиркины сундуки съ награбленнымъ добромъ были поставлены въ той комнатѣ, сосѣдней со спальней Анны Михайловны, гдѣ предназначалось быть дѣтской. Но эта комната была "глафиркиной" лишь номинально, потому что эта старая дѣва почти цѣлые дни проводила въ комнатѣ Анны Михайловны. Если же она отлучалась, то оставляла вмѣсто себя горничную -- "по приказанію Александра Семеновича", какъ разъ навсегда объяснила она Аннѣ Михайловнѣ. Она уходила въ свою комнату пить чай, обѣдать и ужинать, да еще въ томъ случаѣ, когда Александръ Семеновичъ дѣлалъ честь "пожаловать къ ней".
   Иногда онъ приходилъ къ Глафирѣ полураздѣтый, заваливался къ ней на кровать, и на ея обязанности лежало развлекать его разными пошлыми разсказами. Иногда въ комнату Глафиры Васильевны подавали имъ самоваръ, закуску, вино, и новѣйшая Шехеразада, поощряемая милостивымъ вниманіемъ липягинскаго султана, становилась все развязнѣе и развязнѣе. Иногда поднималась возня, слышались крики и смѣхъ,-- и послѣ того, являясь къ Анютѣ, Глафира казалась въ крайне возбужденномъ состояніи, растрепанная, навеселѣ и съ какими-то красновато-бурыми пятнами на щекахъ. Эти бурыя пятна замѣняли собой румянецъ... Глафирины щеки уже давно потеряли способность краснѣть -- такъ же, какъ сама она, повидимому, подъ своимъ чернымъ, полумонашескимъ одѣяньемъ, навсегда утратила чувство стыдливости...
   -- Ахъ, какой же онъ простой, добрый баринъ!-- расхваливала она Александра Семеновича, едва переводя духъ отъ усталости.-- Шутитъ со мной -- со старухой! Ну, ужъ и веселый же баринъ!...
   Когда Александръ Семеновичъ бывалъ у Глафиры, то, разумѣется, ни Анюта, ни няня не проходили черезъ ту комнату, даже близко къ двери не подходили.
   -- Опоганили они нашу дѣтскую!-- ворчала няня.
   Анна Михайловна почти не разговаривала съ Глафирой, старалась не замѣчать ея, но и та въ свою очередь какъ будто не обращала вниманія на ея молчаливость. Иногда Анна Михайловна не могла отказать себѣ въ удовольствіи посмѣяться надъ ея напускнымъ благочестіемъ, но было трудно вывести Глафиру изъ себя,-- и даже едва ли возможно.
   "Она ни разу не возвысила голосъ,-- разсказывала Анна Михайловна,-- ни разу не позволила себѣ ни малѣйшей дерзости, но мучила она насъ съ няней ужасно. Самыя обидныя, жестокія вещи она говорила тихимъ, смиреннымъ тономъ и такъ, что придраться было рѣшительно невозможно. Иногда эта "черная женщина" просто нагоняла на меня тоску; я не могла видѣть ее. А она сидитъ и глазомъ не моргнетъ. То бывало примется разсказывать о своихъ хожденіяхъ по монастырямъ, о разныхъ чудесахъ, на половину все перевираетъ, путаетъ и сама кое-что присочиняетъ.
   -- "Перестаньте, пожалуйста! Наскучило!-- скажешь бывало ей.
   -- "Молчу, молчу, милая барыня! Болтлива стала... Извините!-- пропищитъ она своимъ смиреннымъ, противнымъ тономъ и послѣ того, дѣиствнительно, сидитъ, молчитъ и только вздыхаетъ".
   Трудно сказать: который изъ двухъ мучителей сильнѣе истязалъ нравственно Анюту,-- мужъ или Глафира. Но къ мужу она все-таки не чувствовала такого отвращенья, какъ къ "монашкѣ". Постоянное, не видимое и не слышимое подглядыванье Глафиры покрывало Анюту точно какою-то паутиной; шпіонство Глафиры, ея хладнокровіе и невозмутимое нахальство могли свести съ ума Анюту.
   Вся прислуга искренно ненавидѣла "монашку", но боялась ея пуще огня, потому что изъ-за нея, по ея наушничеству, нѣсколькимъ дворовымъ уже шибко досталось.
   

XII.

   Недѣли черезъ двѣ послѣ бѣгства и возвращенія Анюты, однажды подъ вечеръ, когда ни няни, ни Глафиры не было въ комнатѣ, пришелъ къ ней Александръ Семеновичъ и, отославъ горничную, грозно приступилъ къ Анютѣ -- не какъ строгій судья, но какъ разсвирѣпѣвшій разбойникъ. Въ рукѣ у него было письмо.
   -- Для васъ еще мало скандала!-- говорилъ онъ, помахивая почтовымъ листочкомъ.-- Вы еще изволили переписку затѣять, а?
   Анюта не знала, чье письмо у него въ рукахъ и въ чемъ еще ее обвиняютъ, но она уже достаточно знала самодурство и вспыльчивый нравъ Александра Семеновича, а поэтому хотѣла отойти отъ него и встала съ кресла. Мужъ схватилъ ее за руку.
   -- Какую переписку?-- спросила Анюта.
   -- А это что?-- сказалъ онъ, показывая ей письмо.-- Вы все-таки продолжаете шуры-муры со своимъ поповичемъ... Ну-съ, я все это покончу -- и живо!...
   И, словно окончательно озвѣрѣвъ, онъ схватилъ жену за горло и сталъ бить ее. Та съ жалобнымъ крикомъ вырвалась изъ его рукъ и, плача, прижалась въ уголъ.
   Въ дверяхъ показалась няня. Она не видѣла, какъ Александръ Семеновичъ ударилъ Анюту, но, вѣроятно, она слышала крикъ и по жалкому, несчастному виду своей "барышни", да по возбужденному, раскраснѣвшемуся лицу и по сжатымъ кулакамъ Александра Семеновича, легко догадалась, въ чемъ дѣло.
   -- Уходи, сударь! Уходи, уходи отсюда!-- вся дрожа и задыхаясь отъ волненія, крикнула она Александру Семеновичу, становясь между имъ и женой.
   -- А ты чего лѣзешь?-- зарычалъ на нее тотъ.-- Я -- мужъ, я -- господинъ здѣсь... А ты тутъ что такое? Забываешься, старая!
   -- Не мужъ ты, а извергъ! Уходи, уходи до грѣха!-- завопила няня своимъ дрожащимъ, старушечьимъ голосомъ, съ разъяреннымъ видомъ смотря на Порошина.
   Голова ея тряслась; рѣдкія пряди сѣдыхъ волосъ выбились у нея изъ-подъ платка; сморщенное, желтоватое лицо покрылось блѣдностью; глаза блестѣли изъ-подъ нависшихъ, косматыхъ бровей; выраженіе злости и упрямства читалось въ ея крѣпко-сжатыхъ губахъ. Старуха, повидимому, рѣшительно была готова вступить въ борьбу за свою "ненаглядную барышню". Старуха, какъ говорится, "разошлась во всю", и никакіе страхи и опасенія за себя лично уже не могли удержать ее.
   Анюта потомъ удивлялась: откуда въ этой маленькой, сморщенной старушонкѣ взялось столько смѣлости, и еще болѣе удивлялась тому, что Александръ Семеновичъ послѣ ея окрика вдругъ какъ-то осѣлъ и, присмирѣвъ, круто повернулся и пошелъ изъ комнаты. На порогѣ, впрочемъ, онъ остановился и, обернувшись къ нянькѣ, съ злостью прошипѣлъ:
   -- Я тебѣ, старая чертовка, голову оторву!
   -- Оторви-и-и!-- съ такой же злостью, но еще съ большей яростью завизжала старуха.-- Моя-то голова недорого и стоитъ. А ты, разбойникъ, въ Сибирь уйдешь!
   Александръ Семеновичъ ушелъ, не дослушавъ ея причитаній, и съ такою силой хлопнулъ дверью, что стукъ ея раздался по всему дому.
   -- Да и въ Сибири-то тебя мать-сыра земля не станетъ носить, людоѣда окаяннаго!-- кричала няня ему въ слѣдъ.
   Можно навѣрное сказать, что еще никто никогда не говорилъ такъ съ Порошинвмъ, никто такъ не кричалъ на него. Положимъ, онъ не могъ истязать старуху: она была не его крѣпостная,-- но, вѣдь, онъ всегда могъ прогнать ее и почему-то оставлялъ въ Липягинѣ при Анютѣ. Порошинъ ее терпѣть не могъ, постоянно насмѣхался надъ нею, ругалъ ее въ глаза, звалъ ее не иначе, какъ "старой чертовкой", "вѣдьмой", но ни разу пальцемъ ея не тронулъ и не рѣшился прогнать ее изъ Липягина.
   Очевидно, въ этой маленькой, сморщенной старушкѣ скрывалась какая-то сила, обуздывавшая домашняго тирана, нагонявшая на него страхъ. Только одна Терентьевна отваживалась давать ему отпоръ, говорить съ нимъ его же языкомъ,-- рѣзко, грубо, крикливо. Старуха знала объ его ненависти къ ней, но, сознавая за собой силу, безбоязненно смотрѣла въ его нахмуренныя очи.
   -- На чужой ротокъ не накинешь платокъ!-- говорила она разъ послѣ одной стычки съ Александромъ Семеновичемъ.-- Я раззвоню про его дѣла-то! Я подведу его, дьявола... найду на него управу!... Найду! Не уйдетъ!
   Все это говорилось въ присутствіи Глафиры, и шпіонка, разумѣется, все -- до послѣдняго слова -- передала Александу Семеновичу, а тотъ, слушая ея докладъ, только молча кусалъ свой усъ. Угрозы Терентьевны были всегда какъ-то туманны, но высказывались такъ рѣшительно, такимъ энергичнымъ тономъ, что невольно заставляли Порошина задуматься. "Что у нея въ головѣ, у старой чертовки?-- спрашивалъ онъ себя.-- Куда она можетъ пойти? Какъ она можетъ подвести его?" -- оставалось неизвѣстно. Старуха своихъ картъ не вскрывала. И вотъ эта-то неизвѣстность, эта-то туманность угрозъ, вѣроятно, и мѣшала Порошину по-свойски расправиться со старухой.
   Въ свое время и до семейства священника дошли слухи о ночномъ бѣгствѣ Анны Михайловны, но дѣйствительная причина побѣга оставалась неизвѣстна: говорили и то, и се,-- и все какъ-то смутно. От. Николай жалѣлъ молодую женщину и со вздохомъ говорилъ:
   -- Да. Ей, бѣдной, тяжелый крестъ достался. Охъ, чуяло мое сердце, когда я вѣнчалъ ихъ,-- чуяло, что не будетъ добра.
   Костя догадывался о непріятностяхъ, вызвавшихъ побѣгъ, и въ душѣ мучился за Анпу Михайловну. И пришла ему въ голову несчастная мысль -- написать письмо Аннѣ Михайловнѣ. Что заключалось въ этомъ злополучномъ посланіи, Анюта такъ никогда и не узнала, потому что Костю такъ же, какъ и его родныхъ, она уже болѣе не видала съ тѣхъ поръ.
   Впослѣдствіи Анна Михайловна узнала отъ няни, что Костя попросилъ одну бѣдную женщину-бобылку, Ѳедосью, липягинскую крѣпостную изъ деревни Ведрово, отнести письмо въ Липягино, не говоря ей, отъ кого письмо, и сказалъ, чтобъ она какъ-нибудь незамѣтно передала его барынѣ или прямо ей въ руки, или черезъ няньку. Онъ сказалъ Ѳедосьѣ, что письмо "очень нужное" и далъ ей немного деньжонокъ, сколько у него случилось на ту пору. Ѳедосья была очень жалкая женщина, почти нищая; лѣвый глазъ ея былъ затянутъ бѣльмомъ, за что ее и звали Кривушей. Ѳедосья каждому грошу была рада и охотно взялась отнести письмо.
   Когда Ѳедосья пришла въ усадьбу и, стараясь увидать няню, шаталась между кухней и людской, Александръ Семеновичъ въ то время, какъ на-грѣхъ, возвращался съ охоты и замѣтилъ ее. Вѣчно подозрительный, вѣчно мнительный, Порошинъ, конечно, тотчасъ же обратилъ на нее вниманіе. Что нужно тутъ этой лохмотницѣ? Зачѣмъ она бродитъ около барскаго дома? Почему такъ пристально посматриваетъ она своимъ единственнымъ глазомъ на барское крыльцо и такъ боязливо озирается по сторонамъ? Она кого то высматриваетъ, кого-то поджидаетъ... по, кого?Надо непремѣнно сейчасъ же узнать. Не шашни ли затѣяла которая-нибудь изъ горничныхъ дѣвушекъ?
   И Александръ Семеновичъ мигомъ накрылъ ее, крикнулъ конюховъ и велѣлъ взять ее и обыскать. Гдѣ-то за пазухой нашли у нея письмо. Адреса не было на конвертѣ, письмо оказывалось безъ подписи, но Александръ Семеновичъ, пробѣгая его, съ первыхъ же строкъ догадался: отъ кого оно и кому послано,-- и побагровѣлъ отъ гнѣва. Несчастной Ѳедосьѣ пришлось жестоко поплатиться. Во то время въ липягипской сторонѣ разсказывали ужасы о постигшемъ ее наказаніи. Говорятъ, ее увели въ сарай, привязали за ноги къ перекладинѣ, внизъ головой и истязали до полусмерти. Александръ Семеновичъ самъ допрашивалъ ее: сколько разъ она носила письма въ Липягино и изъ Липягина? Ѳедосья подъ пыткой показала, что только въ первый разъ она принесла письмо, а изъ Липягина ни разу не нашивала. Ѳедосью безъ чувствъ унесли изъ сарая; дворовыя женщины отливали ее водой и кое-какъ отходили.
   Анна Михайловна съ тѣхъ поръ постоянно жила подъ угрозой кулака.
   Костя неумышленно причинилъ людямъ много горя и страданій своимъ письмомъ, но никому письмо его не помогло, хотя диктовало его доброе чувство.
   Вскорѣ послѣ расправы съ Ѳедосьей, Порошинъ уѣхалъ въ городъ и пробылъ тамъ недѣли двѣ. Впослѣдствіи узнали, что онъ побывалъ въ консисторіи и "подмазалъ тамъ", какъ, по крайней мѣрѣ, самъ онъ потомъ хвалился подъ хмѣлькомъ; затѣмъ ѣздилъ къ тогдашнему архіерею, Нафапаплу. Неизвѣстно, что Порошинъ говорилъ его преосвященству (говорить-то онъ умѣлъ, когда хотѣлъ); только послѣдствіемъ его поѣздки вышло то, что от. Николаю въ непродолжительномъ времени было объявлено о переводѣ его въ дальній уѣздъ. Такое неожиданное извѣстіе совсѣмъ ошеломило старика.
   Приходъ-то ему дали хорошій,-- да что-жъ изъ того! Вѣдь здѣсь, въ Возвиженьѣ, онъ провелъ всю жизнь, и по доброй волѣ ни за что не промѣнялъ бы свой приходъ ни на какой другой. Здѣсь священствовалъ и его отецъ въ теченіе 36 лѣтъ; здѣсь рядомъ съ могилами отца и матери онъ уже выбралъ и для себя мѣстечко близъ церкви на восточной сторонѣ погоста. Онъ любилъ свою паству, почти каждаго изъ своихъ прихожанъ зналъ съ его дѣтства, зналъ каждый кустъ по дорогѣ, каждую тропинку въ полѣ. Здѣсь старику все было дорого и мило, какъ свое, родное,-- и тяжело было ему подниматься съ семьей съ насиженнаго гнѣзда, покидать свой старый домъ, имъ самимъ разведенный садъ, покидать свою бѣдную, скорбную паству -- послѣ того, какъ въ теченіе 40 лѣтъ онъ дѣлилъ съ нею радость и невзгоды.
   Напрасно старикъ хлопоталъ, ѣздилъ въ городъ, обивалъ пороги въ консисторіи, являлся къ архіерею.
   -- Ну, попъ, поѣзжай съ Богомъ! Что-жъ дѣлать!...-- нахмурившись, сказалъ ему со вздохомъ владыка.
   От. Николай даже не могъ узнать причинъ его неожиданнаго перевода. Въ консисторіи ему только смутно говорили что-то о "немилости" и "враждѣ" къ нему какого-то "сильнаго лица". Старикъ былъ въ недоумѣніи. Ни съ кѣмъ изъ прихожанъ онъ не ссорился, никого онъ не обидѣлъ,-- ни сильнаго, ни слабаго, и долго для него оставалось тайной: чью вражду навлекъ онъ на себя, чья немилость погнала его въ даль съ родной стороны.
   Въ послѣдніе дни передъ отъѣздомъ старикъ ходилъ какъ въ воду опущенный, былъ разсѣянъ, то что-то бормоталъ про себя, то принимался утирать слезы и тяжело вздыхалъ. Трогательно было его прощаніе съ прихожанами.
   Анна Михайловна, узнавъ объ его переводѣ и догадавшись о причинахъ такой напасти, сильно сокрушалась, сознавая себя невольною виновницей горя, постигшаго почтеннаго, добраго старика, такъ любившаго ее. От. Николай пріѣзжалъ прощаться и въ Липягино, но Александръ Семеновичъ приказалъ сказать, что его нѣтъ дома, а "барыня больна". Такъ старикъ и уѣхалъ, не простившись съ своей любимицей.
   Жена его знала, по чьей милости и за что стряслась надъ ними такая бѣда; дочери также знали всю правду, знало ее и большинство прихожанъ. Семьяне, жалѣючи Костю, оставляли старика въ невѣдѣніи, а прихожане не рѣшались заговаривать съ нимъ объ этомъ предметѣ. Гораздо позже, уже передъ самой смертью, старикъ узналъ правду. Костя, въ то время уже кончившій курсъ академіи и готовившійся въ профессора, пріѣхалъ домой къ умирающему отцу. Тогда между сыномъ и отцомъ произошла трогательная сцена. Костя бросился на колѣни передъ смертнымъ ложемъ и во всемъ, какъ на исповѣди, сознался отцу.
   -- Изъ-за меня, изъ-за меня, отецъ, ты пострадалъ!-- глотая слезы, говорилъ молодой человѣкъ.
   Старикъ ничего не сказалъ и только, молча, въ знакъ прощенья, положилъ руку ему на голову.

-----

   Съ исчезновеніемъ Кости, испытанія Анны Михайловны не кончились; разговоры объ ея "любовникахъ" продолжались, продолжались и угрозы "переломать имъ бока", а ее, Анну, сдѣлать "шелковой".Если Порошинъ подъ словомъ "шелковой" подразумѣвалъ женщину глубоко несчастную, живущую подъ вѣчнымъ страхомъ, то ужъ "шелковѣе" Анны Михайловны трудно было бы сыскать жену.
   А той порой въ ея мучителя словно бѣсъ вселился: Порошинъ кутилъ и пьянствовалъ до помраченія разсудка. Иногда онъ положительно допивался до портиковъ, и ему уже начинало мерещиться. Оставаясь одинъ въ столовой или у себя въ кабинетѣ, Александръ Семеновичъ вдругъ принимался очень оживленно разговаривать съ какими-то невидимыми собесѣдниками, то смѣясь съ ними, то начиналъ ругаться, кричалъ на нихъ, лѣзъ драться, швырялъ въ нихъ стульями, стучалъ кулакомъ въ стѣну,-- словомъ, приходилъ въ неистовство. То онъ воображалъ себя звѣремъ и, вставъ на четвереньки, бѣгалъ по комнатѣ, завѣсивъ лицо волосами и оскаливъ зубы.
   -- Я -- тигръ...тигръ ревущій!-- рычалъ онъ,-- Крови, крови мнѣ!...Съѣмъ... загрызу... у-у-у!
   Въ это время и Глафира побаивалась его и запиралась съ няней въ комнатѣ Анны Михайловны, заставляя дверь комодомъ.
   Такъ Анна Михайловна вступила въ девятый годъ супружества.
   Какъ-то въ къ концѣ октября выдался сѣрый, тусклый денекъ, съ легкой изморозью. Деревья въ саду стали уже голыя, и даль, виднѣвшаяся между ихъ обнаженными вѣтвями, была задернута мглой. Сѣрыя облака низко ходили по небу и грозили не то снѣгомъ, не то дождемъ. Желтый, увядшій листъ покрывалъ сырую землю. Вотъ что въ то утро Анна Михайловна видѣла въ окно своей комнаты. Аннѣ Михайловнѣ въ тотъ день нездоровилось; у нея болѣла голова, чувствовалось недомоганье, какая-то слабость во всемъ тѣлѣ.
   -- Ужъ ты, голубушка, не хворать ли вздумала?-- говорила няня.-- Личико-то у тебя сегодня что-то ужъ очень блѣдное... Право, глянь-ка въ зеркало! Вѣдь сама на себя не похожа... Не послать ли за лѣкаремъ ась?
   -- Нѣтъ, няня! Пройдетъ. Ужо порасхожусь...-- сказала Анна Михайловна.
   Въ тотъ день устроилась большая охота. Александръ Семеновичъ возвратился съ гостями домой уже въ сумерки. Вскорѣ онъ прислалъ горничную за Анной Михайловной, но та велѣла передать ему, что ей неможется и къ обѣду она не выйдетъ. Няня потомъ опрашивала горничную: что сказалъ Александръ Семеновичъ, когда она доложила ему, что барыня не можетъ выйти.
   -- Да ничего не сказалъ, только выбранился!-- отвѣтила дѣвушка.
   Анна Михайловна уже давно привыкла къ такому милому обращенію и на заочную брань мужа не обратила вниманія.
   А обѣдъ позатянулся и подъ конецъ перешелъ въ оргію. Шумъ, пѣсни, звонъ разбиваемой посуды доносились изъ залы. Анна Михайловна надѣялась, что мужъ за картами и за виномъ позабудетъ о ней, и ей на тотъ разъ удастся остаться въ покоѣ. Она въ исходѣ одиннадцатаго часа легла въ постель, но напрасно старалась заснуть. На душѣ у нея было неспокойно. Лишь только она начинала дремать, какъ взрывъ хохота или дикіе крики пирующихъ заставляли ее вздрагивать и открывать глаза. Глафира куда-то скрылась,-- должно быть, ушла подслушивать у дверей залы: она любила такое времяпрепровожденіе. Уходя, она просила не запирать дверь до ея возвращенья.
   -- Я сію минуту!-- сказала она.
   Няня уже спала. Свѣча была потушена. Только лампада теплилась передъ образомъ и разливала по комнатѣ слабый, брезжущій полусвѣтъ: тихое сіяніе лампады по ночамъ всегда нравилось Аннѣ Михайловнѣ, напоминало ей золотое дѣтство и успокоительно дѣйствовало на нее.
   Было уже далеко за-полночь, когда вдругъ спросонокъ Анка Михайловна услыхала въ сосѣдней комнатѣ мужскіе шаги и сердитое бормотанье. Она еще не успѣла вполнѣ очнуться и вскочить на постели, чтобы замкнуть дверь, какъ въ комнатѣ появился Александръ Семеновичъ, пьяный, раскраснѣвшійся, съ растрепанными волосами. На рукѣ его была замотана нагайка. Онъ сильно пошатывался, и по его безсмысленно-вытаращеннымъ глазамъ можно было видѣть, что онъ, въ чаду опьянія, уже плохо сознавалъ, что онъ дѣлаетъ и говоритъ. Тяжело дыша, сопя и что-то ворча себѣ подъ носъ, онъ подошелъ къ кровати. Анна Михайловна только мелькомъ увидѣла фигуру мужа и замерла отъ ужаса. Она закрыла глаза, притворилась спящею, но тутъ же почувствовала, что голова ея начинаетъ кружиться и ей дѣлается дурно. Мужъ схватилъ ее за плечо.
   -- Ты выходить не хотѣла! Нѣтъ, выйдешь... Вставай!-- заплетающимся языкомъ бормоталъ пьяный, стаскивая Анну Михайловну съ постели.
   -- Такъ дайте же мнѣ хоть одѣться!-- пролепетала несчастная женщина, едва держась на ногахъ.
   -- Одѣться! Не надо... Ничего знать не хочу! Приказываютъ, такъ иди, иди!-- хрипѣлъ Александръ Семеновичъ, толкая и волоча ее къ двери.
   -- Что ты, что ты дѣлаешь?-- закричала нянька, спросонья ничего не понимая, и бросилась на помощь къ Аннѣ Михайловнѣ.
   Александръ Семеновичъ однимъ ударомъ ноги оттолкнулъ ее, и старуха съ воемъ повалилась на полъ.
   А онъ уже тащилъ жену по корридору и съ пьянымъ хохотомъ твердилъ:
   -- А-а! Ты не хотѣла... Иди-ка, иди!
   Когда онъ подтащилъ почти къ самымъ дверямъ залы Анну Михайловну, та сдѣлала послѣднее отчаянное усиліе вырваться изъ желѣзныхъ лапъ, влекшихъ ее на поруганіе передъ пьяными мужчинами, и, задыхаясь, съ мольбой прошептала:
   -- Александръ Семеновичъ! Опомнитесь!...
   Что произошло далѣе, о томъ Анна Михайловна помнитъ смутно. Она помнитъ, что при входѣ въ залу ее ослѣпилъ яркій огонь свѣчей и оглушилъ шумъ и грохотъ; помнитъ, что въ залѣ было много народа и носились клубы табачнаго дыма. Мужъ схватилъ ее за косу, повалилъ на полъ и сталъ стегать нагайкой. Какъ сквозь сонъ помнитъ она жгучую, адскую боль.
   Даже пьяные гости были возмущены такимъ неслыханно, чудовищно безобразнымъ поступкомъ Порошина и силой отняли у него жену, лежавшую безъ чувствъ. Вскорѣ же послѣ того всѣ гости разсѣялись,-- словно метлой вымело ихъ изъ Липягина.
   Анна Михайловна очнулась уже у себя въ постели, вся разбитая, оцѣпенѣвшая отъ ужасовъ пережитой ночи. Нянька стояла надъ нею и горько плакала. Впрочемъ, страдалица ненадолго пришла въ себя. Вспомнивъ о томъ, что произошло ночью, она опять лишилась чувствъ.
   Нервная горячка нѣсколько недѣль продержала ее въ полузабытьѣ, и, благодаря болѣзни, Анна Михайловна хотя на время избавилась отъ удручающаго сознанія окружавшей ее дѣйствительности. Въ началѣ января она стала понемногу ходить по комнатѣ, но почти постоянная дрожь и нервные припадки не прекращались. За время болѣзни Анна Михайловна еще болѣе похудѣла, еще прозрачнѣе сдѣлалась матовая блѣдность ея лица, и голубые глаза на этомъ блѣдномъ, похудаломъ лицѣ, казалось, стали еще больше, и глубже сдѣлался ихъ взглядъ. Выраженіе лица ея такъ измѣнилось, до того стало непохожимъ на прежнее, что она сама даже невольно вздрогнула и смутилась, когда въ первый разъ послѣ болѣзни увидала себя въ зеркалѣ. Правду говорила няня, что на нее смотрѣть страшно...
   О душевномъ состояніи Анны Михайловны въ ту пору ничего неизвѣстно,-- можно только догадываться о немъ. На всѣхъ, кто видалъ ее въ это время, она производила странное впечатлѣніе. Какъ будто какое-то отупѣніе, полное, безграничное равнодушіе ко всему охватило ее. Она, повидимому, ничѣмъ не интересовалась,-- ничего не желала, ни на что не надѣялась, ни о чемъ не сожалѣла и уже ничего не страшилась. Ни упрека, ни ропота никто отъ нея не слыхалъ. Всѣ чувства въ ней словно были придавлены, замерли.
   То она по цѣлымъ часамъ лежала въ постели, то сидѣла въ своемъ креслѣ у окна и молча, сосредоточенно смотрѣла куда-то вдаль. Она и прежде была не болтлива, теперь же стала совсѣмъ неразговорчива: во время разговора иногда она вдругъ задумывалась и не слыхала, что ей говорятъ. Даже съ няней она разговаривала нехотя, и то лишь о самыхъ обыденныхъ вещахъ. Ей, повидимому, было трудно оторваться отъ своихъ думъ и принудить себя разговаривать. Ея письма къ сестрѣ за это время были крайне лаконичны: "Живемъ попрежнему. Я прихварывала, но теперь оправилась... Стоятъ сильные морозы, и я ужъ давно никуда не выѣзжала. Навѣсти насъ, когда будешь въ здѣшней сторонѣ. Передай поклонъ твоему мужу. Няня цѣлуетъ у тебя ручки..." и т. д. въ томъ же родѣ. За работу она бралась рѣдко... Однажды было вздумала она порисовать, вынула краски, но сдѣлала только нѣсколько мазковъ и въ безсиліи опустила кисть.
   -- Нѣтъ, не могу,-- прошептала она про себя, и свои рисовальныя принадлежности опять убрала въ шкапикъ.
   Александръ Семеновичъ послѣ ночного издѣвательства не показывался къ ней, а Анна Михайловна не выходила изъ своей комнаты даже и въ то время, когда мужа не было дома.
   Анна Михайловна словно постоянно жила подъ гнетомъ кошмара, и одинъ случай, происшедшій въ это время, даетъ намъ возможность догадываться о томъ, что въ душѣ этой несчастной женщины въ ту пору жило только одно желаніе,-- можетъ быть, сначала смутное, полусознанное, но ни днемъ, ни ночью не покидавшее ея, не дававшее ей покоя,-- желаніе перервать, прекратить этотъ тягостный, мучительный кошмаръ,-- желаніе уничтожиться, перестать думать, чувствовать,-- желаніе уйти отъ жизни. Вотъ это-то желаніе она, вѣроятно, и лелѣяла, облюбовывала въ тѣ долгіе часы, когда молча сидѣла у окна или лежала въ постели, повернувшись лицомъ къ стѣнѣ. Наконецъ-то она рѣшилась привести въ исполненіе томившее ее желаніе... или, по словамъ Александра Семеновича, "выкинула фортель".
   Въ началѣ февраля, поздно вечеромъ, когда Глафира зачѣмъ-то была позвана въ кабинетъ къ Александру Семеновичу, а няня уже спала, Анна Михайловна потихоньку встала съ постели и въ одной рубашкѣ, босая, крадучись, выбралась изъ своей комнаты, прошла въ сѣни, на крыльцо, пробѣжала въ садъ и направилась по тропинкѣ къ банѣ. Здѣсь, подъ деревьями, она остановилась.
   Наканунѣ была оттепель, а въ тотъ день къ вечеру опять стало подмораживать. Шелъ снѣгъ, и его холодныя, пушистыя хлопья падали Аннѣ Михайловнѣ ка обнаженныя руки и на плечи, попадали за рубашку -- на грудь -- и заставляли вздрагивать ее. Довольно рѣзкій вѣтеръ проносился по саду и глухо шумѣлъ сухими, обледенѣлыми вѣтвями деревьевъ. Анна Михайловна сошла съ тропинки въ сугробъ почти по колѣни въ снѣгъ и, прислонившись къ березѣ, стояла неподвижно, какъ бѣлая статуя, заносимая снѣгомъ. А вѣтеръ налеталъ на Анну Михайловну и, казалось, прохватывалъ ее до костей. Вся дрожа, она застывала отъ холода... А съ темнаго, заоболочавшаго неба снѣгъ все падалъ и падалъ... Наконецъ, у Анны Михайловны ноги до того закоченѣли, что она съ трудомъ могла передвигать ихъ, и сама не знаетъ, какъ только она добралась до дому.
   Няня съ Глафирой тою порой уже пустились въ поиски за нею и, растерянныя, встревоженныя, встрѣтили ее въ сѣняхъ, всю посинѣвшую и продрогшую отъ холода.
   -- Гдѣ это вы были?-- спросила ее Глафира.
   Анну Михайловну била лихорадка, такъ что она съ трудомъ могла проговорить:
   -- Тамъ... въ саду!
   -- О, Господи, спаси и помилуй!... И что-жъ это такое?-- бормотала няня, укладывая ее въ постель.
   Старушка живо поставила самоваръ, заварила липоваго цвѣта ("первѣющее", по ея мнѣнію, лѣкарство отъ простуды) и хотѣла поить имъ Анну Михайловну. Но та отнѣкивалась. Нянька продолжала приставать къ ней; Анна Михайловна оттолкнула ее и вышибла чашку у нея изъ рукъ.
   -- Да что-жъ это, моя голубушка!-- жалобно причитала надъ нею старуха.-- Выпей хоть чашечку... Смотри: вѣдь зубъ на зубъ не попадаетъ.
   Анна Михайловна повернулась къ стѣнѣ и умоляла оставить ее въ покоѣ.
   -- Не надо... теперь все хорошо... согрѣюсь!-- съ трудомъ выговаривала она, и было слышно, какъ ее билъ ознобъ и зубы ея стучали.
   Бѣдная старуха была въ полномъ отчаяніи.
   -- Съ ума сошла у насъ барыня!-- вполголоса замѣтила Глафира.
   -- А кто съ ума-то ее свелъ?-- злымъ, раздраженнымъ тономъ спросила ее Терентьевна.
   -- Кому же надо было ее съ ума сводить!-- возразила Глафира.-- Знать, ужъ у нея смолоду былъ такой характерецъ.
   -- "Смолоду"!-- ворчала няня.-- Да теперь-то она старуха, что ли? Она и теперь-то еще сущій ребенокъ... да ребенкомъ ужо, Богъ дастъ, и въ гробъ ее уложимъ...
   На другое утро, оставшись ненадолго наединѣ съ Анной Михайловной, няня приступила къ ней съ разспросами, для чего она убѣгала вчера въ садъ?... Та коротко отвѣтила ей, что "стояла тамъ на снѣгу"... Нянька заплакала. Она поняла, что ея "ненаглядная барышня" была готова руки на себя наложить.
   Только уже впослѣдствіи старуха узнала поподробнѣе отъ своей питомицы объ ея хожденіи по саду, занесенному сугробами снѣга.
   

XIII.

   Вскорѣ у Анны Михайловны заболѣла грудь; въ правомъ боку началось сильное колотье; спина у нея постоянно зябла и холодѣли ноги. Опять пошло лѣченье. Ставили ей горчишники, и банки, и шпанскія мушки; съ праваго боку у нея почти всю кожу содрали. На спинѣ стали дѣлаться пролежни. Больная терпѣливо все переносила. Няня почти не могла смотрѣть на нее безъ слезъ.
   -- Страдалица ты моя... голубушка!-- шептала про себя Терентьевна, смотря на нее и скорбно качая головой.-- Ужъ подлинно сказать: не пожила ты, не порадовалась...
   Колотье въ боку стало слабѣе, но грудь болѣла, и Анна Михайловна постоянно жаловалась на то, что она зябнетъ. Она очень кашляла, особенно по ночамъ, и ея сухой, отрывистый кашель тревожилъ, мучилъ няню.
   Объ этомъ періодѣ жизни Анны Михайловны извѣстно лишь по отрывочнымъ разсказамъ ея няни, Терентьевны, да горничной Стеши. Глафира весной отправилась на богомолье въ Воронежъ, а оттуда хотѣла пройти въ Кіевъ и потомъ далѣе -- къ Почаевской Божіей Матери. Ее ждали домой не ранѣе первыхъ чиселъ августа.
   Въ эту самую темную пору въ жизни Анны Михайловны радостный слухъ, какъ веселый, праздничный благовѣстъ, сталъ расходиться по нашей деревенской глуши все настойчивѣе и настойчивѣе. Посреди мрака блеснулъ вдали яркій лучъ... Черезъ няню слухъ дошелъ до Анны Михайловны; только отъ няни она и узнавала всѣ новости. У Анны Михайловны уже давно сношенія съ міромъ были порваны: дамы къ ней не ѣздили, да и мужчины -- порядочные -- не бывали въ Липягинѣ; ей самой было запрещено выѣжать, даже въ церковь; сестру ея, Людмилу Михайловну, не приказано было принимать.
   На этотъ разъ няня сообщила ей слухъ, упорно ходившій въ народѣ, о томъ, что молодой царь хочетъ дать волю всѣмъ крѣпостнымъ -- крестьянамъ и дворовымъ.
   -- Ой, да правда ли, няня?-- вся оживившись, спросила ее Анна Михайловна.
   -- Правда, матушка, правда!-- шептала Терентьевна.-- Люди сказываютъ, что, можетъ быть, еще и въ этомъ году... Въ иныхъ мѣстахъ, слышь, по деревнямъ ужъ стали объявлять ее, волю-то, только до насъ, значитъ, еще не дошло... А ужъ дойдетъ скоро...
   Былъ ясный мартовскій вечеръ. Синія сумерки заглядывали въ окна. Анюта сидѣла на постели, обложенная подушками, а няня на скамеечкѣ сидѣла у ея кровати.
   -- Ахъ, няня! Какъ это будетъ хорошо! Будетъ весело, какъ въ Христовъ день... Всѣ обрадуются!-- промолвила Анюта, протягивая руки поверхъ одѣяла и задумчиво смотря передъ собой.
   -- Ну, тоже... иные бары не больно-то обрадуются,-- говорила няня.-- Царю-батюшкѣ, поди, "спасибо" не скажутъ... А наши за то перекрестятся!
   И горяча была въ тотъ вечеръ молитва Анюты... Эта больная, измученная женщина, сочувствовавшая несчастнымъ и сама глубоко несчастная, съ восторгомъ представляла себѣ молодого государя, съ такими благородными, великодушными замыслами при
   ступавшаго къ своему дѣлу. Она желала ему долгой, счастливой и славной жизни, желала успѣха въ его добрыхъ начинаніяхъ... и не она одна,-- милліоны людей желали ему успѣха на томъ пути, по которому народная молва уже вела его... Громъ пушекъ Малахова кургана уже пробудилъ Русь отъ ея тяжелаго сна... Русь уже всколыхнулась отъ края до края, и весь народъ, какъ одинъ человѣкъ, былъ готовъ откликнуться на призывъ...
   Анюта страстно желала скораго освобожденія крѣпостнымъ -- этимъ смиреннымъ, долготерпѣливымъ людямъ. Она искренно и глубоко сочувствовала имъ, можетъ быть, отчасти и оттого, что одна и та же рука тяготѣла надъ ними и надъ нею самой. Придетъ день -- и освободитъ крѣпостныхъ отъ дикаго произвола Александра Семеновича, но ея ничто, кромѣ смерти, не выведетъ изъ рабства. Анюта это знала и могла только радоваться за другихъ...
   Въ это время Порошина не было дома. Онъ уѣзжалъ въ Петер* бургъ -- для того, какъ подозрѣвали дворовые, чтобъ узнать, вѣрны ли слухи о "волѣ". Возвратился онъ домой въ половинѣ апрѣля, и тутъ онъ дошелъ до такого неистовства, что напомнилъ старожиламъ своего дѣда и отца. Съ сосредоточенною яростью онъ издѣвался надъ подвластными ему бѣдняками. Почти каждую недѣлю на конюшнѣ происходили, по выраженію Александра Семеновича, "генеральныя репетиціи", то-есть пороли по нѣскольку человѣкъ заразъ. Особенно доставалось отъ него дворовымъ, постоянно бывшимъ у него на глазахъ. Казачка, прислуживавшаго ему, за каждый неловкій отвѣтъ, за пустяшный недосмотръ, даже за взглядъ, почему-нибудь не поправившійся ему, онъ приказывалъ сѣчь тутъ же при себѣ въ комнатѣ,-- и липягинскій барскій домъ оглашался отчаянными криками, заставлявшими Анну Михайловну трепетать отъ ужаса и затыкать уши...
   -- Въ конюшню!... Розогъ! Запорю каналій! Въ солдаты!... Въ Сибирь сошлю!... Въ острогѣ сгніешь!-- то и дѣло выкрикивалъ Александръ Семеновичъ своимъ хриплымъ, рычащимъ голосомъ.
   -- Видно, почувствовалъ, аспидъ, что конецъ его царствію приходитъ!-- ворчала Терентьевна, хмуря свои сѣдыя, косматыя брови.-- Вотъ и хочетъ напослѣдяхъ душеньку отвести, попить крови человѣческой....
   Наконецъ, о неистовствахъ Порошина заговорили въ околодкѣ, даже въ помѣщичьихъ усадьбахъ стали относиться неодобрительно къ такому поведенію Александра Семеновича. Помѣщики, конечно, въ большинствѣ случаевъ, не столько жалѣли людей, избиваемыхъ Порошинымъ, сколько сами за себя боялись...
   -- Зарывается!-- говорили они.-- Онъ, пожалуй, и насъ, дуралей, подведетъ... Не такое нынче время... Взыскивай, да съ оглядкой!...
   А такъ какъ Порошинъ взыскивалъ "безъ оглядки", то дѣло и дошло до того, что въ Липягино пріѣзжалъ самъ Сумбуловъ, предводитель дворянства, и, запершись въ кабинетѣ, долго разговаривалъ съ Александромъ Семеновичемъ... Послѣ того Порошинъ поунялся, сталъ даже какъ будто чего-то побаиваться. Да и не мудрено: вѣдь, ужъ давно извѣстно, что тираны -- трусы, а напугать ихъ легко...

-----

   Въ началѣ мая выставили зимнія рамы.
   Анюта въ то время была такъ слаба, что только съ помощью няни могла перейти съ кровати на кресло къ открытому окну.
   День былъ теплый, солнечный. Въ воздухѣ вѣяло весной. Блѣдною зеленью начинали опушаться деревья. Въ чащѣ сада птички чирикали...
   Прежде въ такую пору Анюту манило въ поле, въ лѣсъ, въ зеленый лугъ,-- и въ такое весеннее утро она не усидѣла бы дома. Тогда жизнь ее манила, была для нея полна очарованья; какими-то смутными надеждами была заткана въ тѣ дни золотистая даль,-- и какъ бы въ ожиданіи чего-то Анюта съ сильно бьющимся сердцемъ вдыхала тогда пахучій весенній воздухъ, еще отзывавшійся запахомъ сырой, недавно оттаявшей земли... Теперь она ужъ ничего не ждала для себя отъ жизни, жизнь опостыла... да и ея больныя, слабыя легкія уже отказывались служить, и Анюта не могла, какъ бывало прежде, вдохнуть полною грудью свѣжій, живительный воздухъ. Она дышала часто, отрывисто, но не глубоко, какъ дышитъ въ жаркій день усталая, загнанная собака... И кашляла она, кашляла почти поминутно.
   Въ это свѣтлое майское утро Анютѣ, повидимому, было очень грустно, грустнѣе обыкновеннаго, и, откашливаясь, она не разъ закусывала губы, какъ бы стараясь не расплакаться. Няня въ то время вязала чулокъ... Обѣ женщины молчали, передумывая про себя свои невеселыя думы...
   Со двора донесся крикливый голосъ Александра Семеновича, какой-то глухой говоръ,-- и Анюта вспомнила о томъ, что наканунѣ, какъ разсказывала няня, опять происходили истязанія.
   -- Охъ, няня! Скоро ли же будетъ "воля?" -- съ тоской промолвила она, ожидая снова услыхать жалобные вопли и крики.
   -- Скоро, голубушка, скоро! Доживемъ, Богъ дастъ и до воли,-- говорила Терентьевна.
   И сколько народа, начиная отъ большихъ городовъ и до самыхъ глухихъ поселковъ, задавало въ то время этотъ вопросъ о "волѣ"... У всѣхъ онъ былъ если не на языкѣ, то въ мысляхъ. И люди на этотъ вопросъ все чаще и чаще отвѣчали: "Доживемъ, Богъ дастъ"...
   Но Анютѣ было не суждено дожить до того свѣтлаго, радостнаго дня, когда въ отечествѣ нашемъ пало рабство...
   Анюта съ каждымъ днемъ становилась слабѣе,-- по выраженію няни, "таяла, какъ свѣчка".
   Прошло два мѣсяца. Лѣто стояло уже во всемъ разгарѣ...
   Послѣ томительно-жаркаго дня спустилась надъ землей ароматная, полная нѣги, іюльская ночь во всей ея обаятельной прелести. Въ глубокой синевѣ небесъ горѣли звѣзды... Липы, росшія передъ окнами той комнаты, гдѣ томилась Анюта, стояли всѣ въ цвѣту. Легкій вѣтерокъ разносилъ по саду запахъ дикаго жасмина и розъ. Какая-то ночная птичка чирикала подъ окномъ въ кусту сирени... А въ комнатѣ больной пахло лѣкарствами, и желтоватое пламя одинокой свѣчи, горѣвшей на столѣ, слегка колыхаясь подъ дуновеніемъ ночного вѣтерка, тусклымъ, мерцающимъ свѣтомъ озаряло комнату.
   Анюта умирала...
   Въ ту ночь только няня оставалась у ея изголовья.
   -- Тяжело тебѣ, родная?-- спрашивала няня, наклоняясь надъ нею.
   -- Да!-- чуть внятно шептала Анюта, мечась на подушкахъ.-- Охъ, тошно мнѣ, няня... голубушка!... Окно открыто?... Мнѣ оттого-то воздуху не хватаетъ... Какъ душно! Видно, сегодня ночь ужъ очень тихая... Ахъ, еслибы вѣтерокъ!...
   Няня часто давала ей пить съ ложечки, но губы у нея сохли,-- и она поминутно проводила по нимъ языкомъ. На лбу и на вискахъ ея крупными каплями выступилъ потъ... Анютѣ становилось все тяжелѣе и тяжелѣе дышать.
   Анюта, вѣроятно, почувствовала, что она умираетъ, что конецъ близокъ, и ей захотѣлось повидаться съ мужемъ, попросить у него прощенья и самой простить его. Съ ея души, казалось, уже слетѣли послѣднія тѣни житейскихъ страстей, тщеславія и суеты. Теперь, очевидно, она уже не чувствовала къ мужу ни страха, ни злобы, ни презрѣнья, не разъ омрачавшихъ ея духовный міръ. Ей, можетъ быть, думалось, что Александръ Семеновичъ станетъ жалѣтъ потомъ, если узнаетъ, что она умерла, не вспомнивъ о немъ, не простившись съ нимъ передъ послѣднею, вѣчною разлукой...
   За окномъ, въ кусту сирени, птичка пѣла. Но въ комнатѣ было тихо; слышался только одинъ ровный безостановочный и страшно однообразный звукъ: "тикъ-тикъ, тикъ-тикъ"!... То длинный маятникъ старыхъ стѣнныхъ часовъ, заключенныхъ въ футляръ краснаго дерева, медлительно раскачивался, отсчитывая умирающей послѣднія минуты... Почти 25 лѣтъ тому назадъ, въ спальнѣ барскаго дома въ Никольскомъ, этотъ же маятникъ при рожденіи Анюты также однообразно, также безстрастно отсчитывалъ ей первыя минуты жизни...
   -- Который часъ?-- тихо спросила Анюта.
   -- Первый часъ, матушка, въ исходѣ!-- отвѣтила няня, поглядѣвъ на часы.
   -- Няня! Пошли Стешу за Александромъ Семеновичемъ,-- торопливо зашептала умирающая.-- Да поскорѣе... няня! Скажи, что я прошу его... придти ко мнѣ... что мнѣ очень худо... мнѣ его на минуту...
   Стеша спала въ сосѣдней комнатѣ. Няня пошла, растолкала ее и послала за бариномъ. Черезъ нѣсколько минутъ дѣвушка возвратилась, страшно испуганная, и сказала, что Александръ Семеновичъ не придетъ.
   -- Ну, нянюшка! И напугалась же я... не приведи Богъ!-- запыхавшись, говорила Стеша.-- Только что я дверь-то къ нему въ комнату отворила, а онъ какъ спросонокъ-то привскочитъ, выхватитъ изъ-подъ подушки пистолетъ, да и бормочетъ: "Кто тутъ? Кто тутъ?..." У меня, просто, рученьки и ноженьки задрожали... "Это я, говорю, Александръ Семеновичъ! Барыня, говорю, просятъ васъ къ себѣ... Очень, говорю, имъ худо стало... Ну, тутъ ужъ онъ опомнился, пистолетъ опять подъ подушку ткнулъ... Страсть! Какъ онъ еще меня не убилъ... Какъ бы со сна-то трахнулъ...
   -- Что же онъ тебѣ сказалъ-то?-- шепотомъ спросила няня.
   -- Убирайтесь, говоритъ, спать хочу!-- шепотомъ же отвѣтила ей Стеша.
   Слухъ у Анюты сталъ такъ тонокъ, что няня, подойдя къ кровати и взглянувъ на умирающую, тотчасъ же догадалась по ея грустному, тревожному взгляду, что она слышала ихъ разговоръ со Стешей. Анюта промолчала, ни о чемъ не спросила няню,-- и послѣ того Терентьевна окончательно убѣдилась, что барыня уже знаетъ отвѣтъ Александра Семеновича...
   Птичка уже замолкла въ кусту сирени. Въ комнатѣ -- такъ же, какъ и во всей природѣ, какъ будто стало еще тише... Вѣтви потемнѣвшихъ деревьевъ висѣли неподвижно, и, казалось, ни одинъ листочекъ на нихъ не шевелился... А длинный маятникъ старыхъ стѣнныхъ часовъ продолжалъ медлительно раскачиваться. Въ комнатѣ только и слышалось его "тикъ-тикъ, тикъ-тикъ", да тяжелое дыханіе, съ глухимъ хрипомъ вырывавшееся изъ груди умирающей.
   -- Который теперь часъ?-- опять спросила Анюта.
   Былъ уже третій часъ въ половинѣ.
   -- Охъ, онъ еще не скоро встанетъ,-- прошептала Анюта, какъ бы про себя.
   Немного погодя, она попросила няню сходить за Александромъ Семеновичемъ.
   -- Скажи, что я очень... очень прошу его...-- наказывала она нянѣ.-- Да ты поскорѣе, няня... голубушка...
   Дыханіе дѣлалось все рѣже и тяжелѣе; становилось очень трудно дышать...
   Когда няня со свѣчкой въ рукѣ потихоньку пріотворила дверь въ спальню Александра Семеновича, тотъ пробудился и осипшимъ съ перепоя голосомъ сердито спросилъ ее:
   -- Ну, что еще нужно?
   -- Барыня, кажется, отходитъ...-- тихо промолвила няня.-- Очень тревожится... васъ хочетъ видѣть... очень проситъ... Ужъ сдѣлайте милость, батюшка Александръ Семеновичъ! Побезпокойтесь... придите, хоть на минутку...
   -- Вотъ еще глупости какія! Дня-то ей не будетъ, что ли?-- проворчалъ Александръ Семеновичъ, позѣвывая.-- Да что ей надо отъ меня?... Подождетъ до утра...Чай, не помретъ...Только спать не даете... чортъ бы васъ побралъ!
   И, говоря послѣднія слова, Александръ Семеновичъ съ самымъ рѣшительнымъ видомъ закутался въ одѣяло.
   Нянька еще съ минуту постояла, вздохнула и, покачавъ головой, пошла изъ спальни.
   -- Нейдетъ, матушка!-- сказала она въ отвѣтъ на вопросительный взглядъ умирающей.
   Анюта тяжело вздохнула... И двѣ крупныхъ слезы выкатились изъ ея глазъ и медленно потекли по ея щекамъ... Кто скажетъ, чѣмъ были выжаты эти слезы? Было ли то прощанье съ жизнью или сожалѣнье о томъ, что ея послѣдняя просьба осталась неисполнена?...
   -- Ну, что-жъ... Ему, видно, спать хочется... можетъ быть, усталъ...-- уже съ большимъ трудомъ промолвила Анюта.-- Ну, Богъ съ нимъ! Не надо его больше будить... пусть спитъ!...
   Свѣча въ комнатѣ догорала... Передъутренній вѣтерокъ пробѣжалъ по вершинамъ деревьевъ... Звѣзды уже блѣднѣли...
   Няня, по просьбѣ Анюты, немного приподняла ее на подушкахъ.
   -- Вотъ хорошо... Спасибо!-- прошептала Анюта.-- Теперь ужъ скоро... разсвѣтъ... Прощай, няня... И я... спать...
   Жизнь кончилась, догорѣла... Александръ Семеновичъ ошибся: жена его не дождалась утра, "дня для нея не было..."
   Только одна няня оставалась съ нею въ послѣднія минуты; ее за руку держала Анюта, умирая; ея старческія, дрожащія руки закрыли глаза Анютѣ,-- тѣ руки, всегда нѣжныя, ласковыя, что носили ее въ дѣтствѣ и учили ходить,-- и только ея слезы падали на сомкнутые глаза Анюты и на ея блѣдныя, холодѣвшія щеки...
   На другой день Александръ Семеновичъ почти ни съ кѣмъ не разговаривалъ, отдавалъ только необходимыя приказанія -- рѣзко, отрывочно, ходилъ насупившись, но не дрался и даже казачка не ударилъ ни разу.
   Рано поутру, въ день похоронъ, онъ велѣлъ садовнику нарвать цѣлую охапку лучшихъ цвѣтовъ и этими цвѣтами, какъ бы въ насмѣшку, усыпали покойницу въ гробу, между тѣмъ, какъ при жизни Анютѣ ни разу не позволяли сорвать даже самаго скромнаго цвѣточка.
   Александръ Семеновичъ не могъ быть на погребеніи, потому что уже съ утра напился и сказался больнымъ. За поминальнымъ обѣдомъ вмѣсто него должна была присутствовать старушка-домоправительница или, какъ ее звали, "ключница", Анисья Никифоровна.
   Въ то время, какъ шла заупокойная обѣдня, Александръ Семеновичъ, пошатываясь, бродилъ по дому и, наконецъ, зашелъ въ комнату своей покойной жены. Почему? Зачѣмъ зашелъ онъ сюда, въ эту опустѣвшую комнату?-- трудно сказать, да и онъ самъ, я думаю, не сумѣлъ бы толкомъ отвѣтить на этотъ вопросъ, даже и въ томъ случаѣ, еслибъ захотѣлъ быть вполнѣ откровеннымъ...
   Одна изъ горничныхъ, Настя, случайно въ ту пору заглянувъ въ дверь, видѣла, какъ Александръ Семеновичъ постоялъ у окна, посмотрѣлъ въ садъ, потомъ подошелъ къ туалету, взялъ маленькій, серебряный наперстокъ, посмотрѣлъ на него, повертѣлъ въ рукѣ и опять положилъ на мѣсто. Затѣмъ онъ оглянулся на портретъ покойной жены... Въ ту минуту издали донесся печальный, похоронный перезвонъ колоколовъ... Мелькомъ, изподлобья, взглянувъ на опустѣвшую кровать, Александръ Семеновичъ быстро пошелъ изъ комнаты, такъ что Настя едва успѣла на цыпочкахъ убѣжать въ дѣвичью...
   Горничная потомъ божилась, что она видѣла у барина на глазахъ слезы, когда онъ уходилъ изъ комнаты Анны Михайловны.
   -- Ну-у!-- съ удивленіемъ говорили въ людской.-- Да неужто онъ плакалъ?
   Дѣвушка всѣхъ святыхъ перебирала въ свидѣтели того, что у барина, дѣйствительно, въ ту минуту были слезы на глазахъ.
   А почему бы имъ и не быть? Почему бы Порошину и не заплакать въ ту минуту, когда его жену-страдалицу опускали въ могилу?... Никто не зналъ и не узнаетъ, что почувствовалъ онъ въ то время, когда его красные, воспаленные глаза, повидимому, такъ тупо, безсмысленно уставились на портретъ... Нѣтъ и не было на свѣтѣ такой темной души, въ которую хотя бы разъ въ жизни не пробился свѣтлый лучъ и не озарилъ бы ее какимъ-нибудь благороднымъ порывомъ, минутой восторга, любви къ человѣку или раскаяніемъ въ содѣянномъ злѣ...
   Вечеромъ, въ сумерки, послѣ того, какъ гости уже давнымъ-давно разъѣхались, Александръ Семеновичъ долго бродилъ по залѣ, по гостиной и, наконецъ, опять, словно увлекаемый какою-то невидимою силой, очутился въ комнатѣ покойной жены. Нѣсколько минутъ ходилъ онъ по комнатѣ взадъ и впередъ, потомъ онъ направился въ буфетъ и, взявъ графинъ съ водкой, заперся у себя въ кабинетѣ и уже болѣе не показывался въ тотъ вечеръ.
   

XIV.

   Порошинъ кончилъ печально.
   Послѣ смерти жены онъ сильно запилъ, пилъ безъ просыпа, пилъ и въ компаніи, и въ-одиночку. Когда же слухи о близкой "волѣ" стали дѣлаться все настойчивѣе и настойчивѣе, онъ, казалось, ужъ окончательно ошалѣлъ со злости. То, взявъ ружье, ходилъ онъ по саду, по двору и стрѣлялъ въ своихъ невидимыхъ враговъ, стрѣлялъ иногда и изъ оконъ своего кабинета. А то вдругъ начиналъ прятаться отъ тѣхъ же невидимыхъ враговъ, забивался за диванъ, становился за дверь, а всего чаще въ такихъ случаяхъ забирался въ полутемную буфетную, за шкапъ.
   Но ни выстрѣлы, ни его игра въ прятки не нагоняли на дворовыхъ такого страха, какъ одна злая потѣха, какую онъ придумалъ себѣ спьяна.
   Порошинъ надѣвалъ на себя какое-нибудь старое, рваное платье, бралъ на руку дырявую корзинку, прикрывалъ ее грязною тряпицей и въ такомъ видѣ, въ лаптяхъ на босу ногу, безъ шапки, съ всклокоченными волосами, опираясь на палку, выдернутую изъ плетня, шелъ онъ собирать милостыню. Онъ подходилъ къ конторѣ, къ избѣ старосты, къ людской, къ кухнѣ, стучалъ подъ окномъ палкой и, низко кланяясь, гнусливымъ голосомъ, какъ настоящій нищій, протяжно твердилъ:
   -- Подайте, хозяева, Христа ради! Подайте, добрые люди, бѣдному помѣщику перехожему!
   Съ такими же поклонами и воззваніями онъ смиренно обращался ко всѣмъ крестьянамъ и дворовымъ, встрѣчавшимся ему на пути, и тѣмъ приводилъ ихъ въ страшное смятеніе. Не подать такому "нищему" было опасно, а подать ему милостыню люди не рѣшались, боясь обидѣть его. И такая недостойная комедія продѣлывалась Порошинымъ не разъ и не два.
   Одна дворовая женщина, служившая стряпухой въ людской, отвѣтила было на его причитанье обычнымъ: "Богъ подастъ!" Но такой развязный отвѣтъ бойкой бабенки не поправился комедіанту.
   -- А ты-то что-жъ?-- съ ехидствомъ вдругъ обратился къ ней мнимый нищій, выпрямляясь во весь ростъ въ своихъ жалкихъ, грязныхъ лохмотьяхъ и сразу принимая свою барскую осанку.
   -- Я, батюшка, сама женщина бѣдная... Не обезсудь!-- порядкомъ струхнувъ, сказала баба, стараясь попасть въ надлежащій тонъ, чтобы какъ-нибудь отдѣлаться отъ опаснаго нищаго.
   Но не тутъ-то было... Разговоръ съ нею еще только-что начинался.
   -- Бѣдная! Ха!-- зарычалъ на нее Александръ Семеновичъ, потрясая пустой корзиной.-- Нѣтъ-съ... шалишь! Вы всѣ скоро вольные будете,-- баръ-то ограбите и разбогатѣете... заживете ай-ай-ай какъ!... Ты станешь барыней, въ соболяхъ будешь ходить, чисто серебро носить,-- какъ въ пѣснѣ-то поется, знаешь? Станешь наряжаться въ шелкъ да въ бархатъ... да? Шлейфъ сдѣлаешь во-о-о какой! По землѣ на сажень будетъ волочиться... Намъ, бѣднымъ дворянамъ, будешь имъ пыль въ глаза пускать... Да ты знаешь ли, что такое шлейфъ? Не знаешь?... Да ты не конфузься, миленькая! Все въ свое время придетъ... тогда все узнаете!... Тогда тебя, голубушка, на конюшню ужъ не поведутъ и не всыплютъ тебѣ, этакъ, примѣрно, "полсотни горяченькихъ"...
   Александръ Семеновичъ при этомъ выразительно помахалъ своей суковатой нищенской клюкой,-- даже зубами скрипнулъ отъ ярости, и такъ посмотрѣлъ на бѣдную стряпуху, что у той,-- по ея собственному сознанію,-- "загривку холодно стало".
   -- Батюшка-баринъ... Александръ Семеновичъ!-- умоляющимъ голосомъ возопила она, позабывъ свою роль и совсѣмъ сбившись съ толку.
   -- Нѣтъ! Какъ можно!... Тогда ужъ все по-другому будетъ... Насъ вы нищими пустите... Такъ вѣдь, красотка?-- продолжалъ глумиться Порошинъ.-- И всѣ мы, вѣрные столпы трона царскаго, всѣ мы, потомственные, столбовые дворяне, князья и графы, безъ сапогъ будемъ бѣгать, по-міру пойдемъ... Да, да! Придетъ такое время, что мы у васъ же подъ окнами будемъ руку протягивать... А вы-то насъ какъ станете выпроваживать? Въ шею?... Вотъ такъ, да вотъ этакъ?
   И Порошинъ принялся съ ожесточеніемъ самъ себя бить кулакомъ по затылку... А несчастная бабенка, слушая такія непутевыя рѣчи, совсѣмъ обезумѣла отъ ужаса и уже представляла себѣ хожденіе на конюшню... Блѣднёшенька, ни жива, ни мертва стояла она передъ бариномъ, трясясь со страха и готовясь повалиться ему въ ноги.
   -- Батюшка... баринъ...-- лепетала она, посматривая на Александра Семеновича.
   -- Какой я тебѣ баринъ?... Я -- нищій!-- грозно воскликнулъ тотъ, нахмуривъ брови.
   -- Воля ваша... какъ прикажете!-- бормотала перепуганная женщина, не зная, какъ говорится, на которую ногу ступить въ разговорѣ съ этимъ необыкновеннымъ нищимъ.
   Разсудокъ Александра Семеновича, уже достаточно помутившійся отъ продолжительнаго, безпробуднаго пьянства, наконецъ не выдержалъ и былъ готовъ совсѣмъ пошатнуться.
   Порошинъ сталъ иногда заговариваться. То онъ приказывалъ послать къ нему музыкантовъ, которыхъ у него никогда не бывало, и требовалъ, чтобъ они играли похоронный маршъ. То онъ строго наказывалъ Анисьѣ Никифоровнѣ, что если пріѣдетъ великій князь Михаилъ Павловичъ, то доложили бы его высочеству, что "охота ужъ распущена", а самъ онъ, штабсъ-ротмистръ Порошинъ, выбылъ за границу... То онъ хотѣлъ ѣхать въ С--къ и просить, чтобы прислали немедленно роту солдатъ, а если можно, то и двѣ. То собирался онъ писать кому-то "докладную записку" подъ слѣдующимъ нѣсколько страннымъ заглавіемъ: "Точныя указанія на тѣ мѣры, какія надлежитъ неотложно принять для спасенія отечества отъ насъ самихъ, изысканныя на досугѣ и по пунктамъ изложенныя потомственнымъ русскимъ дворяниномъ, землевладѣльцемъ С--каго уѣзда, никогда не измѣнявшимъ Царю и всегда готовымъ истреблять, кого слѣдуетъ".
   Люди думали, что Порошинъ ужъ окончательно рехнулся, но въ дѣйствительности дѣло было не такъ: затменія разсудка пока были у него только временными, хотя иногда и продолжались по нѣскольку недѣль. Въ минуты же просвѣтлѣнія, когда онъ опять становился самимъ собой, то-есть переставалъ прятаться, ходить по міру и стрѣлять изъ ружей въ пространство, онъ начиналъ страшно свирѣпствовать.
   -- У Липягинскихъ скоро и лѣсу не останется! Весь изведутъ на розги,-- толковали сосѣдніе крестьяне.
   Глафира, по возвращеніи съ богомолья, не долго пожила въ Липягинѣ. Александръ Семеновичъ чуть не застрѣлилъ ея за то, что она осмѣлилась ослушаться его и не пожелала исполнить роль Евы въ живой картинѣ, какую онъ было задумалъ изобразить въ саду, принявъ роль Адама на себя. "Монашка" осталась жива только благодаря тому, что у Порошина въ ту пору руки уже сильно дрожали отъ пьянства, и зарядъ крупной дроби, предназначавшійся ей, почти весь цѣликомъ попалъ въ стѣну, а на долю Глафиры досталось въ спину лишь 2--3 дробины, да и тѣ остались въ мякоти, и Анисья Никифоровна вынула ихъ безъ особеннаго труда.
   Въ тотъ же день "монашка" и ея сундукъ навсегда исчезли изъ Липягина.
   А время шло,-- и наконецъ появился давно жданный, давно желанный манифестъ 19 февраля. Этотъ маленькій печатный листокъ залетѣлъ и въ липягинскую сторону. Манифестъ былъ прочитанъ съ церковнаго амвона, и по поводу "воли" никакихъ сомнѣній уже болѣе не оставалось. Сознаніе, что для произвола и насильничества пробилъ послѣдній часъ, доканало Порошина.
   Въ тотъ же день, когда былъ обнародованъ манифестъ объ освобожденіи крестьянъ, Александръ Семеновичъ за что-то, за какую-то пустяшную неисправность -- хотѣлъ схватить казачка за ухо, но тотъ какъ-то ловко увернулся отъ него и убѣжалъ изъ комнаты.
   -- А-а, началось!-- прохрипѣлъ Александръ Семеновичъ.
   Онъ побагровѣлъ, вскочилъ съ дивана, хотѣлъ что-то крикнуть, но остался безгласенъ, съ разинутымъ ртомъ, зашатался и грохнулся на полъ. Его хватилъ параличъ.
   Единственные наслѣдники Порошина, два его дальніе родственника, въ то время были еще несовершеннолетніе (одинъ изъ нихъ, впрочемъ, вскорѣ умеръ). Надъ имѣніемъ была назначена опека, большая часть дворни распущена, оставили лишь самое необходимое количество, а ухаживать за больнымъ наняли знающаго, опытнаго человѣка.
   Паралитикъ могъ только лежать или сидѣть въ креслѣ, когда его посадятъ. Онъ еле двигалъ лѣвою рукой, а ногами совсѣмъ не владѣлъ. Говорить онъ не могъ, только мычалъ. Онъ ѣлъ, пилъ, спалъ, и тѣмъ ограничивалось все содержаніе его жизни. Кормили и поили его съ ложки.
   Сознаніе неполное -- иногда возвращалось къ паралитику, но не надолго, и выражалось лишь тѣмъ, что онъ дѣлался безпокойнѣе обыкновеннаго. Въ такія безпокойныя минуты -- въ минуты сознанія -- то онъ давалъ знать глазами и мычаньемъ, чтобы кресло его подкатили къ окну, то, чтобы передвинули его въ глубь комнаты, то поставили бы поближе къ кровати, спиной къ свѣту. Въ такую пору иногда, повидимому, смертельная тоска и какое-то душевное смятеніе овладѣвали больнымъ, а въ другой разъ злой огонекъ загарался въ его помутившихся глазахъ.
   Въ такомъ жалкомъ состояніи онъ прожилъ послѣ смерти Анны Михайловны около 20 лѣтъ.
   Кончина его была ужасна.
   Однажды зимой, въ сумерки, больного оставили въ креслѣ передъ топившейся печкой. Человѣкъ, ухаживавшій за нимъ, не надолго отлучился изъ комнаты. А во время его отлучки, очевидно, уголекъ стрекнулъ изъ печи и попалъ больному на халатъ. Паралитикъ, можетъ быть, и замѣтилъ на себѣ горячій уголекъ, но былъ не въ состояніи стряхнуть его... Халатъ затлѣлся, затаялъ, загорѣлось бѣлье, и когда человѣкъ, почуявъ запахъ гари, вбѣжалъ въ комнату, больной былъ уже весь въ огнѣ. Онъ дико мычалъ и лѣвой рукой безсильно билъ по ручкѣ кресла. Обивка кресла горѣла, горѣло все платье на паралитикѣ, горѣли волосы, кожа кое-гдѣ на лицѣ и на шеѣ уже трещала и лопалась.
   Огонь, конечно, мигомъ погасили, но несчастный, полуобгорѣлый паралитикъ не пережилъ и ночи -- и умеръ въ страшныхъ мученіяхъ. До послѣдняго мгновенія онъ испуганно таращилъ глаза, протяжно-жалобно мычалъ и лѣвою рукой все стучалъ по краю постели.
   -- Да-съ! Все это было... было въ дѣйствительности,-- происходило въ нашей сторонѣ и не далѣе, какъ 35 лѣтъ тому назадъ... А вотъ ужо пройдетъ еще лѣтъ 40--50, и наши потомки не повѣрятъ этой были... Сочтутъ ее за вымыселъ... Скажутъ: это -- народныя преданья, легенды!...
   Такъ закончилъ свой разсказъ мой знакомый земскій докторъ, передававшій мнѣ нѣкоторые отрывки этой печальной повѣсти.
   

XV.

   Послѣ смерти Порошина имѣніе его перешло къ его дальнему родственнику, жившему за границей. Наслѣдникъ только одинъ разъ въ концѣ 80-хъ годовъ -- на короткое время пріѣзжалъ въ Липягино и привезъ изъ Петербурга управляющаго -- эстонца, Палунзена.
   Въ прошломъ году этотъ послѣдній заочный владѣлецъ Липягина умеръ, не оставивъ наслѣдниковъ. У насъ уже стали поговаривать, что имѣніе, какъ выморочное, должно быть, поступитъ въ продажу и деньги, вырученныя за него, будутъ причислены къ капиталу, принадлежащему дворянству С--ской губерніи. Но эти предположенія не оправдались. Оказалось, что послѣднимъ владѣльцемъ была оставлена духовная, по которой Липягино со всѣми его землями и угодьями было завѣщано с--скому земству. Земскіе люди еще не рѣшили: что имъ дѣлать съ этимъ барскимъ наслѣдіемъ: устроить ли въ немъ колонію для малолѣтнихъ преступниковъ или лѣчебницу для душевно-больныхъ. Послѣднее было бы для Липягина достойнымъ концомъ...
   Нынѣ лѣтомъ, пріѣхавъ однажды изъ деревни въ С--скъ, я случайно встрѣтилъ въ почтовой конторѣ секретаря нашей земской управы и, между прочими новостями дня, узналъ отъ него, что на 26 іюня въ сельцѣ Липягинѣ назначена распродажа движимости-экипажей, мебели, старинной посуды, картинъ, книгъ и всякаго домашняго хлама.
   Нѣсколько человѣкъ изъ числа моихъ знакомыхъ собирались поѣхать туда: два-три земца -- по обязанности, аптекарь Виндлеръ, завзятый охотникъ, отставной полковникъ Горяйновъ, жившій въ С--скѣ на покоѣ, одинъ изъ служащихъ въ Крестьянскомъ банкѣ и еще кое-кто. Маклаки туда же навостряли лыжи.
   Я слыхалъ, что прежніе липягинскіе владѣльцы составили довольно обширную библіотеку,-- и задумалъ съѣздить въ Липягино въ той надеждѣ, что авось найду тамъ какія-нибудь библіографическія рѣдкости -- изданія прошлаго или начала нынѣшняго вѣка. Кромѣ того, надо признаться, разсказы знакомыхъ объ Аннѣ Михайловнѣ Порошиной очень заинтересовали меня, и мнѣ хотѣлось взглянуть на сцену дѣйствія заинтересовавшаго меня романа изъ крѣпостныхъ временъ,-- на тѣ мѣста, гдѣ жила, страдая и томясь, несчастная молодая женщина и гдѣ тиранствовалъ ея мужъ. Кстати и тамошній управляющій, г. Палунзенъ, любезнѣйшій эстонецъ, какого только мнѣ приходилось знавать на своемъ вѣку, уже не однажды звалъ меня къ себѣ.
   Четыре станціи по желѣзной дорогѣ -- до станціи Сосновской, да верстъ 18 на лошадяхъ -- часовъ шесть ѣзды. Погода стояла отличная, лучше не выдумаешь для сѣнокоса,-- на небѣ ни облачка. Я живо собрался и 25 іюня вечеромъ былъ уже въ Липягинѣ. Въ домѣ управляющаго и въ конторѣ размѣстились ранѣе меня пріѣхавшіе изъ города, а мнѣ для ночлега отвели комнату въ барскомъ домѣ. Одинъ изъ земцевъ, членъ управы, Махоткинъ, еще мальчикомъ видалъ Порошина, зналъ Измайловыхъ, Кузьминскихъ, Остапьевыхъ, Волынцевыхъ и другихъ тамошнихъ помѣщиковъ. Пока гости пили чай и закусывали, я освѣдомлялся у Махоткипа объ участи нѣкоторыхъ дѣйствующихъ лицъ, появлявшихся въ липягинскомъ романѣ.
   Прежде всего я спросилъ его: жива ли сестра покойной m-me Порошиной.
   -- Людмила Михайловна?-- переспросилъ Махоткинъ.-- Жива, какъ же? Послѣ того, какъ схоронила мужа, живетъ у себя въ Никольскомъ... ужъ старушка! Вѣдь, ей за шестьдесятъ... Взяла было себѣ воспитанницу, выростила ее, выхолила, а та съ ямщикомъ сбѣжала... Теперь, говорятъ, у нея другая дѣвочка живетъ... Въ лѣтнее время часто къ сестрѣ на могилу ѣздитъ... Все еще не можетъ простить Порошину. "Подлецъ, говоритъ, былъ покойникъ, царство ему небесное!"
   Наташу Остапьеву, самую близкую подругу покойной Анны Михайловны, Махоткинъ хорошо помнитъ: она жила съ мужемъ въ Сибири и тамъ умерла. А братъ ея, шаферъ Анны Михайловны, былъ въ Москвѣ присяжнымъ повѣреннымъ.
   -- Я съ нимъ знакомъ!-- добавилъ разскащикъ.-- Теперь онъ состарѣлся, дѣлъ не ведетъ, живетъ на покоѣ, на своей Тверской-Ямской, близъ церкви Василія Кесарійскаго. Впрочемъ, совѣты и теперь еще даетъ... И мнѣ въ позапрошломъ году помогъ въ дѣлѣ съ Тулябкой.
   -- А Лиза Волынцева?-- спросилъ я.-- Что съ ней сталось?
   -- Да, вѣдь, она была замужемъ за генераломъ Вязовскимъ!-- отвѣтилъ Махоткинъ.-- Старикъ ея давно уже умеръ, а она жуируетъ... То живетъ въ усадьбѣ, то въ Вильнѣ, въ семействѣ своего пасынка. Все еще, говорятъ, видная женщина... по театрамъ, да по баламъ такъ и рыщетъ!
   О нянькѣ Терентьевнѣ собесѣдникъ мнѣ ничего не могъ сообщить; старуха, разумѣется, уже давно въ могилѣ. Ни о "монашкѣ" Глафирѣ, ни о семействѣ о. Николая я также не могъ ничего узнать.
   Потолковали еще о томъ, о семъ, и когда стало смеркаться -- управляющій предложилъ проводить меня въ приготовленную мнѣ комнату. Махоткинъ и другой членъ управы, весельчакъ-аптекарь и Горяйновъ отправились съ нами взглянуть на старый барскій домъ.
   Г. Палунзенъ -- съ виду человѣкъ добродушный, по дѣловитый, брюнетъ лѣтъ 40, довольно высокаго роста, худощавый, съ замѣчательно сильнымъ, громкимъ голосомъ и съ веселымъ, раскатистымъ смѣхомъ. По-русски онъ говорилъ какъ русскій, съ едва лишь замѣтнымъ акцентомъ.
   -- Я васъ проведу кратчайшимъ путемъ, черезъ заднее крыльцо,-- сказалъ онъ, проходя съ нами черезъ обширный, пустой дворъ, заросшій травой.-- Надо бы вотъ покосить... да не успѣлъ!-- какъ бы про себя замѣтилъ онъ.
   Домъ былъ большой, двухъэтажный, потемнѣвшій отъ бурь и непогодъ. Когда мы входили на крыльцо, полусгнившія ступени, изъ-подъ которыхъ выбивалась травка и былъ виденъ мохъ, слегка затрещали подъ нашими ногами. Управляющій не безъ усилія отперъ дверь, и дверь, словно плача, съ тихимъ, жалобнымъ скрипомъ растворилась передъ нами. Пройдя сѣни, мы вступили въ довольно большую комнату съ однимъ окномъ, выходившимъ во дворъ.
   -- Ну, Августъ Иванычъ, будьте нашимъ чичероне! Что это за аппартаментъ?-- спросилъ аптекарь.
   -- Это была дѣвичья!-- отвѣтилъ управляющій.
   -- Здѣсь, можетъ быть, происходили посѣканціи!-- замѣтилъ подполковникъ.
   -- Можетъ быть!-- согласился Августъ Ивановичъ.
   -- Вонъ въ томъ темномъ углу, за печкой, не сохранился ли еще какой-нибудь пучокъ розогъ?-- сказалъ аптекарь.
   -- А ты поищи!-- посмѣялся Махоткинъ.-- Не хочешь ли взять на память о добромъ старомъ времени?
   -- А вотъ это -- лѣстница наверхъ!-- говорилъ Палунзенъ.-- Вонъ, видите -- люкъ! Теперь онъ закрытъ... Если хотите, господа, пройдемъ туда.
   -- Нѣтъ, ужъ лучше завтра при дневномъ свѣтѣ полюбуемся остатками прошлаго величія!-- отозвался аптекарь.
   -- Ну, такъ пойдемъ далѣе!-- сказалъ управляющій.
   Пошли коридоромъ.
   -- Вотъ тутъ, направо, все запертыя комнаты!-- говорилъ Августъ Ивановичъ.-- Здѣсь -- библіотека, а въ этой -- свалены картины, за исключеніемъ фамильныхъ портретовъ... эти портреты висятъ въ разныхъ комнатахъ, въ продажу пускать ихъ не стоитъ, никто не купитъ. А картины есть недурныя... Вотъ тутъ -- столовая, а рядомъ -- кабинетъ... тутъ стоятъ два токарные станка, много всякихъ инструментовъ; тутъ же и ружья, и пистолеты, и рогатины...
   -- И знаменитая нагайка, которою дрался грозный лппягинскій баронъ?-- съ усмѣшкой замѣтилъ аптекарь.
   -- Всякій хламъ тутъ!-- отвѣтилъ уклончиво Августъ Ивановичъ.
   -- Въ этой комнатѣ Порошинъ-то сгорѣлъ?-- полюбопытствовалъ я.
   -- Да! Говорятъ, что тутъ.
   Затѣмъ мы вышли въ "парадную" переднюю, а изъ нея -- въ залу.
   Это была очень большая комната, теперь вся -- почти до потолка -- загроможденная мебелью, сундуками, старинными баулами и ящиками съ посудой; только посерединѣ комнаты оставался узкій проходъ,-- черезъ него мы и прослѣдовали гуськомъ одинъ за другимъ въ гостиную. Здѣсь также была навалена мебель и всякая рухлядь, а въ глубинѣ комнаты стояло старое лихтенталевское фортепіано. Высокая, наполовину стеклянная дверь вела отсюда черезъ балконъ въ садъ. "Такъ вотъ въ этихъ-то комнатахъ и происходили тѣ шумныя, буйныя оргіи, о которыхъ мнѣ разсказывали всякіе ужасы", подумалъ я, оглядываясь кругомъ. Изъ гостиной мы прошли въ какую-то узкую комнату съ однимъ окномъ. "Это, должно быть, та самая комната, гдѣ въ день свадьбы пряталась отъ матери Анна Михайловна!" -- опять подумалъ я, заглядывая въ окно. Окно выходило въ садъ.
   Опять мы вышли въ коридоръ, неподалеку отъ двери въ дѣвичью, и, завернувъ направо, очутились въ довольно большой, пустой комнатѣ.
   -- Здѣсь, говорятъ, предполагалось быть дѣтской, но дѣтей не было,-- комната стояла пустая,-- пояснилъ намъ Августъ Ивановичъ.-- Здѣсь я нашелъ какія-то старыя ландкарты, да картину масляными красками не совсѣмъ приличнаго содержанія... купальщицы, знаете,-- ну, и все такое... Ее куда-то забросили. Я не знаю, какимъ манеромъ такая картинка могла попасть въ комнату, гдѣ хотѣли устроить дѣтскую.
   Августъ Ивановичъ, очевидно, не зналъ, что въ этой предполагаемой дѣтской одно время жила Глафира, и Порошинъ у нея въ комнатѣ иногда устраивалъ дебоши.
   Хотя до того времени нога моя не была въ Липягинѣ, но по разсказамъ я уже составилъ себѣ совершенно ясное представленіе объ этомъ барскомъ домѣ, и уже зналъ, что мы теперь должны быть близко отъ комнаты Анны Михайловны.
   -- А вотъ и ваша спальня! Ужъ не взыщите... обстановка не особенно шикарна!-- сказалъ мнѣ Августъ Ивановичъ, вводя насъ въ сосѣднюю комнату.
   Въ одно мгновеніе мнѣ припомнились всѣ слышанные разсказы -- и комната мнѣ показалась знакомою. Да, я узналъ ее,-- рѣшительно узналъ эту комнату... какъ будто я уже не разъ когда-то давно видалъ ее, бывалъ въ ней, сиживалъ у этого самаго окна, вотъ въ этомъ креслѣ.
   -- Это -- комната покойной госпожи Порошиной!-- сказалъ управляющій.-- Когда я сюда пріѣхалъ, старые дворовые называли ее "спальней молодой барыни".
   Комната мнѣ показалась мрачною, можетъ быть, потому, что она была довольно глубока, да къ тому же и два окна ея выходили въ садъ, и липы, росшія близко къ дому, раньше времени сгущали въ ней вечернія тѣни. Въ простѣнкѣ между окнами стоялъ небольшой столъ съ черною аспидною доской, истрескавшеюся по угламъ; у окна пріютилось небольшое мягкое, низенькое кресло, обитое краснымъ, потемнѣвшимъ сафьяномъ; были еще два стула новѣйшаго издѣлія,-- одинъ у стѣны, другой у кровати.
   -- Зеркала нѣтъ... всѣ зеркала стащили въ залу!-- говорилъ Августъ Ивановичъ.-- Умывальника здѣсь тоже нѣтъ,-- завтра вамъ принесутъ... А кровать вонъ какая,-- полюбуйтесь!
   И онъ указалъ мнѣ въ глубину комнаты.
   Вмѣсто кровати тамъ стояли простыя деревянныя козлы съ натянутою парусиной, на которой лежали матрасъ и подушка. Я сказалъ любезному хозяину, что зеркала мнѣ не нужно, кровать для такого походнаго человѣка, какъ я, даже роскошна, а умываться утромъ я пойду на рѣчку и заодно выкупаюсь.
   Темно-малиновыя бархатныя обои, покрывавшія стѣны и, вѣроятно, въ свое время, стоившія не дешево, пришли уже въ полную ветхость: понизу, вдоль панелей, они были изгрызены мышами, мѣстами порваны и лоскутьями висѣли въ видѣ лохмотьевъ. Эти темно-малиновыя обои, закоптѣвшія, оборванныя, придавали комнатѣ еще болѣе сумрачный видъ.
   Я увидѣлъ на стѣнѣ потемнѣвшій портретъ -- довольно большой, въ овальной, золоченой рамѣ, съ которой позолота, впрочемъ, мѣстами уже сошла и замѣнилась бѣлыми и красноватыми пятнами. Я уже зналъ, чей это портретъ; зналъ, когда, кѣмъ и при какихъ условіяхъ онъ былъ написанъ и насколько въ немъ было сходства съ оригиналомъ.
   -- А вотъ и портретъ "молодой барыни"... хозяйки этой комнаты!-- сказалъ Махоткинъ.
   -- Да, это она!-- подтвердилъ Августъ Ивановичъ.
   -- А очень недурна,-- замѣтилъ подполковникъ, считавшійся большимъ знатокомъ въ женской красотѣ.-- Ее мужъ нагайкой-то хлесталъ?
   -- Да... говорятъ...-- промолвилъ Августъ Ивановичъ.-- Несчастная была женщина...
   -- Вы пойдете съ нами или уже -- баиньки?-- спросилъ меня земецъ.
   Я, признаться, усталъ съ дороги, и мнѣ хотѣлось поскорѣе на покой.
   -- Ну-съ, такъ спокойной ночи! Спите хорошенько!-- сказалъ Августъ Ивановичъ, протягивая мнѣ руку.-- Свѣчка на столѣ, если понадобится... Спички есть? Ну, отлично... Только предупреждаю: не испугайтесь, если ночью гдѣ-нибудь скрипнетъ или треснетъ... Въ старыхъ деревянныхъ домахъ, знаете, это бываетъ... Можетъ быть, пробѣжитъ мышь, погрызетъ... Но клоповъ и всякой такой нечисти -- ни-ни! Если и были, то ужъ давно всѣ съ голоду подохли...
   -- А какъ у васъ насчетъ привидѣній? Тихо?-- съ усмѣшкой спросилъ аптекарь.
   -- Нѣтъ, этого не полагается!-- въ тонъ ему отвѣтилъ нашъ хозяинъ.
   -- Разочаровали вы меня, Августъ Иванычъ!-- сказалъ я ему.-- А я думалъ, что въ этихъ пустыхъ хоромахъ мнѣ опять придется испытать чувство дѣтскаго страха.
   -- Нѣтъ, нѣтъ! На привидѣнія не разсчитывайте! Спите спокойно!... Ни Порошинъ, ни жена его ночью по дому не ходятъ,-- смѣясь, промолвилъ Августъ Ивановичъ.-- А вотъ чтобы живые васъ не безпокоили, такъ вы, если хотите, заприте за нами дверь!-- предложилъ онъ мнѣ.
   Я проводилъ ихъ на крыльцо.
   -- Вотъ тутъ въ углу стоитъ засовъ, имъ и задвиньте дверь!-- сказалъ мнѣ на прощанье Августъ Ивановичъ.
   Я стоялъ на крыльцѣ и смотрѣлъ, какъ г. Палунзенъ со своими гостями и въ сопровожденіи ласкавшихся къ нему собакъ медленно проходилъ черезъ дворъ. Гости о чемъ-то оживленно разговаривали и смѣялись, и громкій хохотъ г. Палунзена вторилъ имъ. Я все слѣдилъ за ними... Вотъ они зашли въ проулокъ между сараемъ и конторой, вотъ уже завернули за уголъ. Ихъ уже не видно, слышны только ихъ удаляющіеся голоса, да отрывистое взлаиванье собакъ. Надо было возвращаться въ домъ, я уже было повернулся, но остановился на порогѣ сѣней. На безоблачномъ западѣ заря ужъ давно догорала, блѣдныя звѣзды проступали въ глубокой синевѣ небесъ, а на землѣ сгущались тѣни... Въ сѣняхъ было совсѣмъ темно.
   И странное дѣло! Только что за нѣсколько минутъ, смѣясь, я сожалѣлъ о томъ, что репутація этого стараго дома безупречна, что въ немъ не являются привидѣнія, что я лишенъ возможности пробудить въ себѣ уже давно, казалось, исчезнувшее чувство дѣтскаго страха,-- того глупаго, безотчетнаго страха, который заставлялъ насъ, бывало, въ темной комнатѣ, когда мы оставались наединѣ, чувствовать за собой кого-то невидимаго, не слышно ходившаго за нами по пятамъ и такъ близко отъ насъ, что его холодное дыханіе какъ будто шевелило и приподнимало волосы у насъ на головѣ, когда нивѣсть отчего намъ становилось такъ жутко, мурашки бѣжали по тѣлу и сердце такъ сильно билось и замирало... И вотъ теперь, при видѣ темноты, при мысли, что мнѣ придется проходить по темнымъ, пустымъ комнатамъ и одному ночевать въ незнакомомъ, нежиломъ домѣ, я вдругъ почувствовалъ, что гдѣ-то тамъ, глубоко, со дна души опять поднимается, пробуждается прежній безотчетный страхъ...
   "Ненужно давать воли нервамъ!" -- подумалъ я, вошелъ въ сѣни и, тутъ же ощупавъ засовъ, началъ затворять дверь, но въ ту минуту совершенно забылъ, что дверь скрипитъ, и когда она теперь подъ моей рукой жалобно заплакала, я вздрогнулъ и на этотъ разъ уже явственно ощутилъ въ себѣ всѣ характерные признаки, обыкновенно, сопровождающіе то непріятное, тягостное душевное состояніе, котораго я не испытывалъ уже съ дѣтства: сердце забилось неспокойно, меня бросало въ жаръ, и мнѣ очень, очень не хотѣлось оглядываться назадъ, словно я непремѣнно долженъ былъ увидѣть за собой что-то ужасное...
   "Развѣ пойти къ управляющему?" -- мелькнуло было у меня въ головѣ. Да, признаюсь: меня тянуло къ людямъ... "Но, вѣдь, это же малодушіе!-- усовѣщивалъ я себя,-- Ну, что же я скажу почтенному Августу Ивановичу? Скажу, что не буду одинъ ночевать въ этомъ домѣ... Скажутъ: почему же?... Боюсь... Чего же, скажутъ, вы боитесь? Чего?"
   Вотъ въ томъ-то и бѣда, что, несмотря на все богатство, на всю гибкость человѣческаго языка,-- для выраженія нѣкоторыхъ тонкихъ, мимолетныхъ, едва уловимыхъ чувствъ и ощущеній, у насъ не находится словъ. Поэтому-то и самый краснорѣчивый человѣкъ, прекрасно владѣющій роднымъ языкомъ, о нѣкоторыхъ своихъ ощущеніяхъ или долженъ молчать, или довольствоваться извѣстными избитыми словами, придавая имъ, какъ дѣлаютъ нынѣ декаденты, свой особенный смыслъ, непонятный для другихъ и, естественно, для непосвященныхъ въ эту шифрованную поэзію, кажущійся чепухой.
   "Нѣтъ, останусь!" -- рѣшительно сказалъ я себѣ. Понятно: сыграть дурака никому не лестно.
   Я притворилъ дверь, задвинулъ засовъ и пошелъ, не оглядываясь, но и не стараясь ускорять шаги -- въ томъ смутномъ, инстинктивномъ опасеніи, чтобы не показать кому-то, слѣдовавшему за мной, что я замѣтилъ его, боюсь и бѣгу отъ него... Признаюсь, что эта лукавая уловка вполнѣ достойна сумасшедшаго... Я упоминаю о ней потому, что задался цѣлью добросовѣстно проанализировать и точно описать то, что я чувствовалъ въ ту пору, ничего не прикрашивая, не сочиняя и не выставляя себя человѣкомъ мужественнѣе, чѣмъ я есмь.
   Такъ, не оборачиваясь, прошелъ я сѣни, дѣвичью, дѣтскую, или, вѣрнѣе, "глафиркину комнату" и, наконецъ, очутился въ "спальнѣ молодой барыни". Торопливо захлопнулъ я за собой дверь, словно бы за мной и въ самомъ дѣлѣ гнались цѣлыя полчища какихъ-нибудь чудовищъ, заперъ ее на ключъ и изо всей силы потрясъ за ручку, чтобъ окончательно убѣдиться, что дверь мною заперта...Ну, не смѣшонъ ли этотъ дѣтскій страхъ?-- думаю я теперь, вспоминая пережитыя тогда минуты. Если разъ допустить возможность существованія призраковъ, то развѣ можно преградить призраку путь, захлопнувъ у него подъ носомъ дверь? Развѣ деревянная доска или одѣяло, наброшенное на голову, можетъ избавить насъ отъ воображаемаго безплотнаго существа, задержать его и помѣшать его каверзнымъ дѣйствіямъ? Подъ давленіемъ страха мысль не знаетъ и знать не хочетъ никакихъ резоновъ, никакой логики, никакихъ физическихъ законовъ.
   Я вздохнулъ съ облегченьемъ: здѣсь, въ ограниченномъ пространствѣ, въ сравнительно-небольшой комнатѣ, я, по логикѣ страха, почувствовалъ себя въ безопасности...
   Несмотря на то, что комната была погружена въ сумракъ, я могъ болѣе или менѣе ясно различать въ ней всѣ предметы, видѣлъ щели и висѣвшія тамъ и сямъ лохмотья обоевъ. Первымъ моимъ дѣломъ было зажечь свѣчу... Мерцающимъ свѣтомъ озарилась комната, и почти въ ту же минуту изъ сада влетѣла въ окно сѣрая ночная бабочка и, какъ безумная, начала кружиться вокругъ свѣчи. Вотъ я уже и не одинъ... Я оглянулъ комнату, и глаза мои невольно остановились на портретѣ. Я со свѣчкой подошелъ къ нему, смахнулъ съ него платкомъ пыль и паутину, поднялъ свѣчу и направилъ свѣтъ такъ, чтобы мнѣ лучше разсмотрѣть портретъ.
   И вотъ на темномъ фонѣ выступило передо мной милое, симпатичное женское лицо,-- лицо еще очень молодой дѣвушки. Ея густые, бѣлокурые волосы съ легкимъ золотистымъ оттѣнкомъ были высоко зачесаны сзади и придерживались небольшою гребенкой. Голубые глаза изъ-подъ длинныхъ, темныхъ, рѣсницъ смотрѣли задумчиво и грустно. Губы были полураскрыты; съ нихъ словно былъ готовъ сорваться,-- но замеръ,-- вопросъ. Легкій румянецъ горѣлъ на щекахъ... Бѣлое бальное платье оставляло открытыми ея шею, плеча и руки -- чуть не до плечъ. Чайная роза была приколота къ корсажу. (Я уже зналъ, что въ дѣйствительности не было ни этой чайной розы, ни румянца на щекахъ,-- такъ же точно, какъ не было и обнаженныхъ плечъ.) По худенькимъ рукамъ этой женщины и по ея слабо-развитой груди ее можно было принять за дѣвочку, даже во взглядѣ ея глазъ еще отражалась дѣтская наивность и еще не потускнѣвшая въ житейскомъ чаду душевная чистота, что бываетъ у людей, еще не обжившихся на свѣтѣ, не вкусившихъ плода съ древа познанія.
   "Бѣдная, бѣдная, ты, женщина-ребенокъ!" -- съ искреннимъ сожалѣніемъ подумалъ я, смотря на портретъ и вспоминая всѣ слышанные мною разсказы объ Аннѣ Михайловнѣ.
   Долго стоялъ я передъ портретомъ. Наконецъ, подсвѣчникъ задрожалъ въ моей уставшей рукѣ. Я поставилъ свѣчу на столъ, закурилъ папиросу и, нѣсколько разъ пройдясь по комнатѣ, загасилъ огонь и сѣлъ въ кресло у открытаго окна. Окно было стариннаго устройства: нижняя половина его рамы поднималась и теперь была подперта какою-то палочкой (въ прежнее время, конечно, для каждаго окна имѣлась аккуратно сдѣланная подставка).
   Въ комнатѣ, какъ и вообще во всемъ домѣ, пахло сыростью, затхлостью, отзывалось запахомъ нежилыхъ покоевъ, и я съ наслажденіемъ вдыхалъ свѣжій ночной воздухъ, вливавшійся въ окно вмѣстѣ съ тонкимъ, нѣжнымъ ароматомъ какихъ-то цвѣтовъ. Достаточно осмотрѣвшись въ комнатѣ, я успокоился и чувствовалъ, что подъ вліяніемъ окружавшей меня обстановки и припомнившихся мнѣ разсказовъ тихая, грустная мечтательность мало-по-малу стала овладѣвать мною.
   Всходившая луна блестѣла изъ-за деревьевъ. Изъ-за темныхъ вѣтвей липы, близко склонившейся къ окну, искрились, мигали звѣзды... Какая-то ночная птичка щебетала въ чащѣ сада, и только ея однообразное, жалобное щебетанье нарушало безмолвіе... Садъ, повидимому, расходился далеко, насколько можно было догадываться при сумеречномъ ночномъ освѣщеніи... Въ которой-то сторонѣ тотъ прудъ, тотъ дерновый диванчикъ, пріютившійся подъ березами, гдѣ иногда проводила лѣтніе вечера Анна Михайловна?-- думалъ я, и хотѣлъ утромъ сходить въ садъ и отыскать этотъ трудъ...
   Садъ уже давно былъ запущенъ. Въ цвѣтникѣ уцѣлѣли только куста два-три піоновъ, кустики венериной колесницы, анютины глазки, барская спѣсь, лиловые колокольчики, да царскія кудри,-- утромъ я разглядѣлъ ихъ, выйдя въ садъ...
   Смотрѣлъ я на потемнѣвшій садъ, на старыя развѣсистыя липы, и мнѣ думалось: сколько жизней, сколько поколѣній прошло здѣсь и исчезло! Сколько здѣсь пережито горя, позора и тяжкихъ страданій! Свидѣтелями какихъ комедій и драмъ были эти стѣны, эти липы, эти -- теперь заросшія -- аллеи!... Я оперся на подоконникъ, прислонилъ голову къ косяку и, закрывъ глаза, съ наслажденіемъ чувствовалъ, какъ ночная свѣжесть обвѣваетъ мнѣ лицо... И въ то время я задумалъ написать повѣсть или, вѣрнѣе, собрать и въ хронологическомъ порядкѣ сгруппировать всѣ разсказы, слышанные мною въ разное время отъ знакомыхъ о Порошинѣ и его женѣ. И тутъ же я подумалъ: не покажется ли устарѣлой эта повѣсть? Вѣдь, говорятъ, семейный деспотизмъ вмѣстѣ съ ужасами крѣпостныхъ временъ уже отошелъ въ область преданій. Нагайки и плетки, говорятъ, нынѣ стали уже анахронизмомъ. Но прежде, чѣмъ справлять тризну по этимъ предметамъ домашняго обихода, не мѣшало бы доказать, что они дѣйствительно вышли уже изъ употребленія... Не долги были мои колебанія. Я рѣшился.
   Порой я раскрывалъ глаза, смотрѣлъ на темный садъ, на цвѣтникъ, смотрѣлъ на полный мѣсяцъ, все выше и выше поднимавшійся за деревьями,-- и глаза мои опять слипались. Начинала одолѣвать дремота, но мнѣ не хотѣлось вставать съ мѣста, и я продолжалъ сидѣть въ мягкомъ, низкомъ креслѣ, почти полулежа на подоконникѣ. Мнѣ было такъ хорошо... Ночной воздухъ, лаская и нѣжа, обвѣвалъ меня...
   Мнѣ пришло на память грустное, милое молодое лицо, глядѣвшее съ потемнѣвшаго полотна, и теперь, сидя съ закрытыми глазами, я какъ будто все еще видѣлъ его передъ собою, видѣлъ этотъ взглядъ, задумчивый и грустный, и въ памяти моей ярко оживали отрывки изъ разсказовъ о страдальческой жизни и кончинѣ Анны Михайловны,-- такъ ярко, что хоть сейчасъ же садись и пиши...

------

   Мнѣ показалось, что пѣнье птички и шелестъ листьевъ, расходившійся по саду, стали какъ будто удаляться отъ меня; то они какъ будто совсѣмъ смолкали, то снова были слышны и становились все тише, тише... Я чувствовалъ легкое головокруженіе, и не могу сказать, чтобъ оно было непріятное...
   Вдругъ я услыхалъ въ комнатѣ легкій, едва уловимый шорохъ... не услыхалъ, но, скорѣе, почувствовалъ... Я чувствовалъ, что въ комнатѣ кто-то есть... я услыхалъ легкій шелестъ женскаго платья и въ то же мгновеніе при сумеречномъ ночномъ освѣщеніи я увидѣлъ неподалеку отъ себя какую-то бѣлую, призрачную фигуру... Она выступала неясно, какъ сквозь туманъ... Я ничуть не испугался и совершенно спокойно смотрѣлъ на нее... Но чѣмъ пристальнѣе я вглядывался въ эту фигуру, тѣмъ отчетливѣе сталъ различать ея наружность...
   Туманъ разсѣевался... или, какъ будто, полная іюньская луна начала ярче свѣтить изъ-за деревьевъ, разгоняя ночной сумракъ.
   Почти противъ меня, на стулѣ, у края стола съ черной аспидной доской, положивъ одну руку на столъ, сидѣла блѣдная женщина въ бѣломъ платьѣ, съ чайной розой на груди...
   Ну, конечно, это -- она... это ея голубые глаза, ея грустный, задумчивый взглядъ... Я въ туже минуту узналъ се и продолжалъ, какъ въ столбнякѣ, смотрѣть на нее, не сводя глазъ...
   "Девять лѣтъ...-- тихимъ-тихимъ шепотомъ заговорила женщина, какъ будто не столько обращаясь ко мнѣ, сколько говоря сама съ собой.-- Да, девять лѣтъ я прожила здѣсь... вотъ въ этой комнатѣ... Сколько тревожныхъ, мучительныхъ дней, сколько ночей безсонныхъ провела я здѣсь..."
   Женщина замолкла, облокотилась на столъ и, грустно поникнувъ головой, смотрѣла въ садъ...
   "Эти же темныя деревья стояли подъ окнами... была такая же лѣтняя ночь, когда я умирала..." -- со вздохомъ промолвила она.
   Я очнулся... Въ ушахъ у меня все еще отдавался чей-то вздохъ...
   Съ тяжелымъ чувствомъ, съ недоумѣніемъ оглядѣлся я по сторонамъ... Стулъ, конечно, стоялъ на своемъ мѣстѣ у стѣны, и въ комнатѣ не было никого... Неужели я вздремнулъ?
   Мѣсяцъ, поднявшійся высоко, заглядывалъ въ окна, и его синевато-серебристые лучи падали на портретъ... Узорчатая тѣнь отъ листьевъ слегка, чуть замѣтно, передвигалась по портрету, озаренному блѣднымъ сіяніемъ, и эта причудливая игра свѣта и тѣней посреди окружавшей темноты придавала какую-то странную, призрачную жизнь блѣдному лицу, глядѣвшему съ полотна.
   Припомнились мнѣ народныя повѣрья...
   И на мгновенье мнѣ почудилось, что изстрадавшаяся душа несчастной молодой женщины все еще таинственно витаетъ, живетъ въ полусумракѣ этой комнаты въ тихій полуночный часъ...

П. Засодимскій.

"Русская Мысль", кн.VI--VII, 1897

   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru