Засецкая Юлия Денисьевна
Письма к Ф. М. Достоевскому

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

С. А. Ипатова

Достоевский, Лесков и Ю. Д. Засецкая: спор о редстокизме

(Письма Ю. Д. Засецкой к Достоевскому)

   Достоевский. Материалы и исследования. Т. 16
   СПб., "Наука" 2001
  
   Так вышло, что достаточно мимолетная проповедническая деятельность в России в середине 1870-х годов английского пастора Гренвиля Редстока (1833--1913) в большой степени получила широкую известность благодаря публикациям противников этого новоявленного апостола и завезенного им религиозного инакомыслия, нежели выступлениям его русских друзей и последователей, которые, как заметил Н. С. Лесков, "восхищались им втихомолку".1
   В число ближайших и непосредственных последователей учения Редстока входили титулованные особы, приближенные царского двора, что придало этому сектантскому движению характер отнюдь не безобидного уклонения от православия, напомнившего многим эпоху Александровского масонства. Некоторые имена были особенно на слуху: барон М. М. Корф (гофмейстер), граф А. П. Бобринский (министр путей сообщения в 1871--1874 годах), графиня Е. И. Шувалова (жена графа П. А. Шувалова, посла в Англии в 1874--1879 годах), княжна M. M. Дондукова-Корсакова, княгиня Н. Ливен, Е. И. Черткова (урожд. графиня Чернышева-Кругликова, мать секретаря Л. Толстого), княгини К. Голицына и В. Ф. Гагарина, дипломат и государственный деятель Ф. Г. Тернер, полковник в отставке В. А. Пашков, один из богатейших людей России, в дальнейшем глава так называемых пашковцев (русских редстокистов), общественная деятельница М. Г. Пейкер, а также дочь поэта-партизана наполеоновских войн Дениса Васильевича Давыдова, учредительница первого в России Ночлежного приюта, известная филантропка и менее известная писательница и переводчица Юлия Денисовна Засецкая (?--1883), друг, собеседница и корреспондентка Достоевского и Лескова. В письмах к каждому из них как своему конфиденту она не раз излагала суть своего вероисповедания и причины, побудившие ее выйти из православия и обратиться в редстокизм, вероучение, имеющее сходство с евангелическим христианством англиканского типа. Тщетно и каждый по-своему пытались они убедить Засецкую, фигуру не случайную в жизненном мире как Лескова, так и Достоевского, в ошибочности ее прозелитизма.
   "Семидесятые годы, -- пишет Г. В. Флоровский, -- были временем острого религиозно-моралистического возбуждения, на верхах и в низах сразу", а проповедь Редстока "была типичная проповедь "обращения" или "возрождения" ("revival"), "пробуждение" сердца, "оправдание верою", возбуждение добрых христианских чувств. Сам Редсток всего больше сочувствовал, кажется, Plymouth-Brothers. Очень ценил Гион (Эжен Гюйон. -- С. И.) и Ю. Штиллинга, имел апокалиптические предчувствия".2 В 1876 году были основаны "Общество друзей лорда Редстока", организованное, вероятно, самой Засецкой, и "Общество поощрения духовно-нравственного чтения" (председатель -- M. M. Корф), через которое, вплоть до его запрещения в 1884 году, осуществлялась издательская и филантропическая деятельность приверженцев нового учения. "Это было в стиле прежних "библейских обществ", -- продолжает Флоровский, -- но кое-что привзошло сюда и от "хождения в народ", и очень ярко был выражен филантропический мотив (напр., посещение тюрем и чтение Св. Писания заключенным). Не случайно были теперь переизданы для распространения разные брошюры, русские и переводные, изданные в Александровское время".3
   Несмотря на то что основная аудитория проповедей Редстока, настойчиво и аккуратно проходивших в великопостные дни в течение четырех зим в Петербурге (1874--1877), ограничилась столичным великосветским обществом (его визит в Москву в 1876 году не вызвал такого резонанса, как в Петербурге и успеха лорду не принес), слух о каком-то новом христианском вероучении, именуемом в обиходе "великосветский раскол", получил повсеместную огласку. Особую роль в этом, по мнению Лескова, сыграл один "гражданский журнал" ("Гражданин". -- С. И.), который "посвятил Редстоку так много внимания, что значение этого человека сразу возвысилось"; это издание "в течение трех зим ретиво выслеживало, где обращался Редсток, и всюду слало ему резкие укоризны за совращение наших великосветских людей из православия в свой особенный, редстоковский раскол или ересь; но о самой этой ереси, о ее существе и задачах это наблюдательное издание ничего не открыло".4 Действительно, "Гражданин" одним из первых ввел эту тему в журналистский обиход. Однако Редсток и его успех в обществе активно обсуждались и другими периодическими изданиями, поделившимися в основном на два лагеря: сочувствующих и гонителей ("Православное обозрение", "Церковно-общественный вестник", "Новое время").5
   О редстокизме писали многие: князь В. П. Мещерский, калязинский священник И. С. Беллюстин, Лесков, Достоевский, Л. Н. Толстой, Ф. Г. Тернер, А. А. Половцов, А. С. Пругавин, Г. В. Флоровский и др.; степень его осмысления, характер и направление вдохновленных им выступлений неоднороден, но в основном преобладала критическая оценка и поверхностного, неумного содержания редстоковских проповедей, и нелепых форм поклонения апостолу этого нововерия, и сектантского характера движения, и тех российских социальных условий, при которых стало возможно его распространение исключительно в великосветских кругах, а также равнодушия и слабости православного духовенства в предписанных ему пастырских обязанностях. Однако у каждого был свой поворот темы. Для Мещерского редстокизм -- это еретическое уклонение от православия. Для Беллюстина -- это следствие ненормального положения в русской церкви. В такой трактовке редстокизма к нему примыкает Лесков. Но для него это еще и разобщение знати с народом, в этом пункте Лесков совпадает с Достоевским, который переносит центр тяжести вины лишь на само образованное общество, утерявшее связь с "почвой", т. е. с народом и его религиозной верой; это "обособление", по Достоевскому, является следствием "неверия в духовные силы народа" (25, 10).
   Что касается восхищения Редстоком его прозелитствующих последователей и друзей из титулованной знати, то, действительно, оно осталось втуне и за пределы частной переписки и мемуаров не вышло, если бы не книга Лескова "Великосветский раскол", в которой были обильно использованы сведения о лорде из обширного конфиденциального письма Засецкой к Лескову, не предполагавшей их обнародования. Публикуемые ниже письма к Достоевскому "старостихи редстоковской церкви в России" (как уважительно прозвал ее Лесков), безусловно, были для него, помимо личных впечатлений, источником сведений и о самом учении, и о его главе, изложенных в трех статьях писателя по этому поводу.6 Эти письма проясняют не только позицию самой Засецкой по части предпочтенного ею вероисповедания, но и в какой-то мере помогают реконструировать содержание их постоянных религиозных споров, а также аргументы Достоевского, увидевшего в частном случае своей корреспондентки проблему русского общества в целом.
   Близкое знакомство Засецкой с лордом Редстоком состоялось в Англии, по-видимому, в начале 1870-х годов и произвело на нее неизгладимое впечатление. Она вернулась в Россию и пожертвовала значительную сумму денег, чтобы обустроить Ночлежный приют, ставший вскоре известным прибежищем для петербургских бездомных. Доход от литературных занятий, главным образом переводов протестантских авторов, Засецкая тратила на поддержание своего Ночлежного приюта. Ее перу принадлежат религиозно-назидательная книга "Часы досуга", вероятно, переложение молитв протестантского пастора Эжена Берсье ("Дамские молитвы"), однако большую литературную известность Засецкая снискала как переводчица сочинений английского протестантского религиозного писателя и проповедника-нонконформиста XVII в. Джона Беньяна, весьма популярного автора среди редстокистов.7 "Благодарю вас от души, -- писала она Лескову, скорее всего, в начале 1878 года, -- за ваши хлопоты о моей книге. Вы спасаете мой Приют и способствуете спасти много людей от холода и голода, и, быть может, от самоубийства".8
   Согласно воспоминаниям Анны Григорьевны, знакомство Достоевского с Засецкой относится к 1873 году: "Она только что основала тогда первый в Петербурге ночлежный дом (по 2-й роте Измайловского полка) и чрез секретаря редакции "Гражданина" пригласила Федора Михайловича в назначенный час осмотреть устроенное ею убежище для бездомных. Ю. Д. Засецкая была редстокистка, и Федор Михайлович, по ее приглашению, несколько раз присутствовал при духовных беседах лорда Редстока и других выдающихся проповедников этого учения. Федор Михайлович очень ценил ум и необычайную доброту Ю. Д. Засецкой, часто ее навещал и с нею переписывался. Она тоже бывала у нас, и я с нею сошлась, как с очень доброю и милою женщиной, выразившею ко мне при кончине моего мужа много участия в моем горе". И далее: "Любил Федор Михайлович бывать у Юлии Денисовны Засецкой <...> и постоянно вел с нею горячие, хотя и дружеские, споры по поводу ее религиозных убеждений".9
   Именно Засецкая, по сообщению Лескова, полученному от нее самой, как и все сведения о пасторе, использованные им в книге "Великосветский раскол", зимой 1873/74 года пригласила Редстока, давнего своего знакомого по Лондону, в Петербург.10
   Суть его вероучения проста и имеет много сходного с протестантством облегченного типа. Главным пунктом редстокизма является оправдание человека верой в искупительную смерть Иисуса Христа. Согласно Редстоку, "кого вера во Христа перерождает в нового человека, тот может быть уверенным, что его добрые дела угодны Богу"; добрые дела не могут искупить грехи человека и являются лишь выражением его "глубокой любви за полученное спасение Его кровию".11 Редстокист Ф. Г. Тернер, порвавший впоследствии с редсток-пашковским движением, сошедшим, по его мнению, с общехристианской почвы, писал, что Редсток "считал своей задачей возбуждение христианского чувства вообще", он полагал "необходимым прежде всего, чтобы каждый христианин сознательно предал себя Христу" и испытал душевный перелом, именно это Редсток "считал необходимым освежить в современных христианах, к какому бы вероисповеданию они ни принадлежали".12 Проповедь нового вероучителя, по мнению Лескова, была помесью нескольких протестантских положений с доморощенными сумбурными мнениями об оправдании и исподволь наводила на мысль, что "восточная церковь держится кое-чего противного будто бы духу истинного христианства". Редсток научал своих слушательниц "не призывать в молитве Деву Марию и святых", не стращал муками ада, коль скоро они уже спаслись, а также быть добрыми и "служить меньшим братьям".13
   И хотя учение нового и достаточно случайного харизматика, по отзывам даже самих учеников и приверженцев не слишком умного и не язычного, не отличалось ни новизной, ни глубиной мысли, тем не менее в петербургских салонах и гостиных возникла своего рода мода на Редстока, что многим, учитывая "изумительную скудость" его средств (Лесков), казалось необъяснимым. 28 марта 1876 года графиня А. А. Толстая на вопрос Л. Н. Толстого о впечатлении, произведенном на нее Редстоком, писала: "...очень люблю его за необыкновенную его цельность и любовь. Он совершенно предан одному делу и идет своей дорогой <...>. Он милый, добрейший сектант, сам не понимающий многого и наивно не подозревающий, как во многом он удаляется даже от евангельской истины. Природу человеческую он вовсе не знает и даже не обращает на нее внимания, потому что по его системе каждый человек может в одну секунду развязаться со своими страстями и дурными наклонностями только по одному желанию идти за Спасителем <...>. Вот его слабая сторона. Затем преданность его Христу -- теплота и искренность неизмеримая. Он здесь прозвучал, как колокол, и разбудил многих, никогда не помышлявших прежде о Христе и спасении, но из других сделал совершенных карикатур духовных, что, впрочем, не его вина. Его здесь и слишком возвышали, и слишком бранили. Я почти никогда не ездила слушать его публичных проповедей, но любила с ним разговаривать наедине или с немногими близкими, греясь его теплотой и избегая всяких догматических вопросов. Думаю, что я из немногих, судивших его беспристрастно".14 Толстой, возможно, использует эти сведения в романе "Анна Каренина" и делает Алексея Александровича Каренина и графиню Лидию Ивановну редстокистами (часть 7, гл. 21--22). "Все любовались и удивлялись, -- пишет А. А. Толстая по выходе этих глав романа, -- как вы отлично и верно схватили тип тех последователей и обожательниц Радстока, которые, не поняв сущности его (и без того неполного) учения, исковеркали и себя, и религию до невозможности".15
   Репутация новоявленного апостола "могла бы очень скоро пасть, -- пишет Лесков, если бы не было при нем горячей, пламенной и фанатически ему преданной женщины (Засецкой. -- С. И.) <...>. Его успех должен быть приписан не столько ему, как этой энергичной женщине. Она не только собирала ему аудиторию, но она маскировала скуку его бесед своим кипучим оживлением; она страдала за него, видя как из него не летит выспрь крылатое слово; страдала за слушателей, наконец, за саму себя и на другой день опять верстала людей в слушатели, уверяла всех и себя саму, что это было хорошо, и такими неутомимыми усилиями ввела в моду Редстока, которому без нее здесь не было бы никакого хода и значения".16 Лесков, коварно упоминая о Засецкой, как о "главнейшей из редстокисток", чьими стараниями этот "великосветский раскол" укоренился в России, истинную причину возникшего нововерия видит в другом: ее "некоторые считают главною виновницею всего нынешнего религиозного движения в большом свете. Это напрасно <...>. Добрые и несомненно благонамеренные русские люди, разочарованные в участливости своего духовенства, искали в протестантской приходской жизни примера <...>. В числе великосветских женщин, уязвленных жаждою христианской жизнедеятельности и получивших самое превратное понятие о православии, появилась и та энергическая женщина".17 И далее: "Женщине этой все обрядовое и внешнее представлялось совершенно излишним: ей хотелось прямо попасть в самую сущность христианства, о котором она, по собственным ее словам, размышляла еще в детстве, но которого совсем не находила в России", где, как ей казалось, "ни Бога, ни христианства не понимают". Лесков задается вопросом, "чем успокоил ее этот немудрый человек?", почему "русская по природе и даже против воли своей, совершенно русская по складу ума и по характеру, она не сумела почувствовать русским сердцем всей теплоты и простоты русской веры", и здесь же дает ответ: "Он действовал на нее не своими талантами, и даже не особенностями учения, а чувством своей религиозной задушевности"; в ней "мучительная неудовлетворенность и поиски живой веры продолжались до тех пор, пока она не встретилась с Редстоком, в учении которого нашла искомое ею христианство".18 Из письма Засецкой Лескову от 14 июня 1876 года: "Нет, Николай Семенович, я ему только отдаю должное. В нем дышит Дух Святой, дух истины, чистоты -- чувствуется что-то неземное, когда близко его знаешь. Если я его не называю своим идеалом, то это потому, что, увы, во мне еще много земного, и его чистота, постоянное созерцание небесного смущают дух мой. По духовному моему существу я стремлюсь слушать его и поучаться у него, а по земному хочется скрыться от него".19 Историю "религиозных коловращений" Засецкой, имея в виду ее отторжение от православия, Лесков считал не только "интересной и назидательной", но и типичной для "алчущих и жаждущих" из верхов в 1870--1880-х годах.
   В дневниковой записи от 15 декабря 1890 года государственный секретарь А. А. Половцов описал свою светскую знакомую, убежденную редстокистку княгиню В. Ф. Гагарину: "...не удовлетворясь формами православия с свойственными ему преувеличениями в обрядной, внешней стороне и недостаточностью нравственного содержания как в самих правилах церкви, так в особенности в личностях ее представителей, Вера Федоровна всецело отдалась учению, инициатором коего в России был некий лорд Редсток, но которое, не будучи облачено в строгую систему, представляется чем-то вроде русского протестантизма, о подробностях этого учения не могу говорить, не зная их, но из разговоров с Гагариною, которая несравненно умнее, чем ее единомышленницы Пашкова, Черткова, Шувалова, Ливен и др., я вынес убеждение, что ничего стройно определенного в воззрениях их не существует. Прежде всего они исполнены благих намерений на пользу ближнего, помогают бедным, больным, немощным всякого рода, делают все это без всякой напыщенности, с великим самопожертвованием и простотою, но при этом постоянно твердят тексты Священного Писания, смысл коего им будто бы близок вследствие прямого Божественного откровения".20
   В воспоминаниях государственного деятеля и дипломата Ф. Г. Тернера, опубликованных после его смерти, приводится и другое объяснение, типичное для людей редстоковского круга, искренно взыскующих духовного окормления: "...я стал искать его (утешения. -- С. И.) в религии <...>. Наша православная церковная жизнь отталкивала меня своим формализмом. Не понимая глубины значения христианского православия, я не находил ни утешения, ни духовной опоры в нашей церковной службе <...> в поисках за твердым духовным основанием меня вывели два обстоятельства. Во-первых, ознакомление с религиозными сочинениями А. С. Хомякова <...> и, во-вторых, знакомство с лордом Рэдстоком <...>. Изложение Хомякова раскрыло для моего ума значение православия; теплоту же христианского чувства для сердца я почерпнул затем из сношений с лордом Рэдстоком".21
   Вряд ли другой проповедник смог бы сделать больше и повлиять на "бар" настолько, что те тотчас бросились "в норы и трущобы, где страдает и гибнет нищета".22 Редсток, пишет Достоевский, "делает чудеса над сердцами людей; к нему льнут; многие поражены: ищут бедных, чтоб поскорей облагодетельствовать их, и почти хотят раздать свое имение" (22, 98). В связи с редстокизмом тема безучастности русского духовенства в деле пастырского служения, безусловно, была одним из пунктов религиозных споров Достоевского и Засецкой, однако в названных статьях писатель впрямую не касается этой темы и по поводу русских священников ограничивается пожеланием, "чтоб на этот раз никто из нашего духовенства не поддакивал его проповеди" (22, 99). "Спросите петербургских бедняков, -- пишет Лесков в статье "Два слова о редстокистах", -- не знают ли они В. А. П<ашко>ва или Ю. Д. З<асецк>ой, и, наверное, многие из них скажут, что они этих людей знают и чем-нибудь им обязаны. <...> Ю. Д. З<асецк>ая обращалась к некоторым петербургским священникам, прося их приходить хоть раз в неделю пояснять бесприютным ночлежникам Слово Божие; но наши господа священники сего не восхотели...".23
   Суть своих религиозных воззрений, помимо Достоевского и Лескова, Засецкая излагала калязинскому священнику о. Беллюстину. "З<асецкая> писала мне об своем "убеждении, которому она ни за что никогда не изменит". Конечно, лучше иметь хоть какое-нибудь убеждение, чем никакого, и представлять из себя абсолютную пустоту; но непрочно убеждение, не на евангельской основе выработанное <...> Одно еще, что может спасти <...> это служение добру" (20 июля 1876 года). И далее: "Кстати о m-me З<асецкой>, -- пишет он вновь Лескову, -- я получил от нее целое рассуждение с двумя страницами текстов <...> если она в своей иллюзии нашла себе душевное успокоение и небоязнь смерти, то ради чего я стал бы возмущать ее настроение <...> В сущности она и делает то самое, что заповедано Христом Иисусом -- служить добру, как служил он сам; а иллюзии в час смерти рассеются сами собой" (11 августа 1876 года). "От всей души радуюсь, что на пути добра она идет вперед: да поможет ей Отец небесный до конца не ослабеть на этом пути <...> с такими делами (содержание Ночлежного приюта. -- С. И.) никакой Редсток не помешает ей там, куда стремится ее душа" (11 марта 1877 года).24
   Особое неприятие фигуры Редстока, а также его популярности в высшем свете стало темой неоднократных, почти скандальных критических выступлений журнала "Гражданин" (1874--1876), принадлежащих перу его издателя князя В. П. Мещерского.25 Апофеозом нелепости, почти пасквилем оказался пространный роман князя "Лорд-апостол в петербургском большом свете" (в 4 т. СПб.; М., 1876), в котором "лорд-апостол Хитчик" (читай: Редсток) предстал отпетым аферистом и похотливым бонвиваном, умело маскирующимся под маской религиозности и добродетели и проповедующим, что "грешить совсем не так страшно, как кажется" (Т. 1. С. 115--116); все это, безусловно, не соответствовало действительности. Воистину, даже благая идея (о вреде редстокизма), вышедшая на улицу, способна принести только вред. "Ну, уж до чего дописался князь Мещерский в своем "Лорде-апостоле", так это ужас", -- писал Достоевский Анне Григорьевне 15/27 июня 1875 года (292, 49).
   25 февраля 1874 года "Гражданин" (No 8) одним из первых откликнулся на начавшиеся публичные выступления Редстока в Петербурге критической статьей Мещерского "Новый апостол в петербургском большом свете", грубой по тону и небрежной в фактическом отношении, которая спровоцировала полемику о пасторе в двух полярных по реакции анонимных письмах читательниц, помещенных в очередном номере журнала (4 марта. No 9; подписи: "княгиня Д-я (мать пятерых детей)" и "Одна из слушательниц бесед"). "Слушательница" умно защищала Редстока, не без оснований обвиняя "Гражданина". Как известно, сопроводительная заметка к этому письму, озаглавленная "Ответ анониму", предположительно принадлежит Достоевскому и помещена в разделе Dubia Академического собрания сочинений писателя (302, 22--24).
   Тонкую и убедительную аргументацию в пользу авторства Достоевского, приведенную В. А. Викторовичем (302, 80--83), дополняет свидетельство Лескова, у которого на этот счет не было никакого сомнения. Через десять дней после выхода заметки "Ответ анониму" Лесков в запале еще не забытой и болезненной для него полемики 1873 года с редактором "Гражданина", вызванной его статьей "Смятенный вид" по поводу "Запечатленного ангела" в "Дневнике писателя" (20, 54--60), пишет: "Достоевский обидел их (редстокистов. -- С. И.) в "Гражданине" и назвал "светскою беспоповщиной". Что делать? Простите. Он не сообразил, что людей, крещенных в церкви и исполняющих ее таинства и обряды, нельзя назвать беспоповщиной. Это с ним хроническое: всякий раз, когда он заговорит о чем-нибудь касающемся религии, он непременно всегда выскажется так, что за него только остается молиться: "Отче, отпусти ему!"".26 (Напомню, что именно эту часть статьи, выражение из которой цитирует Лесков, Викторович относит к авторству Мещерского. Уточню: выражение "великосветская беспоповщина" впервые употребила "княгиня Д-я").
   24 февраля 1874 года Достоевский получает записку от тогдашнего секретаря редакции В. Ф. Пуцыковича: "По поручению Ю. Д. Засецкой препровождаю к Вам <...> прилагаемый при сем билетик". По предположению Викторовича речь идет о приглашении Засецкой на проповедь лорда Редстока, прибывшего в Петербург 18--21 февраля. Из воспоминаний Анны Григорьевны известно, что Достоевский присутствовал на некоторых проповедях, проходивших в доме у Засецкой. В тот же день или чуть позже состоялось одно из этих посещений (вряд ли их было много). В главе "Лорд Редсток" мартовского выпуска "Дневника писателя" за 1876 год читаем: "Мне случилось его тогда (в 1874 году, а не "три года назад", как ошибочно указывает Достоевский. -- С. И.) слышать в одной "зале", на проповеди, и, помню, я не нашел в нем ничего особенного: он говорил ни особенно умно, ни особенно скучно" (22, 98). Сравним с отрывком из "Ответа анониму": "То ли дело красивая зала, хорошо меблированная, с изящной публикой, где <...> я его слышал; он не очень-то красноречив"; и далее: Редсток "говорил у г<оспо>жи Зас<ец>кой в зале, где было до 100 приглашенных по печатным запискам" (302, 23, 83). Слово "зала", употребленное в схожих речевых оборотах, а также упоминание об "изящности" публики (ср. с близким словоупотреблением из статьи писателя "Миражи. Штуида и редстокисты": "в самом изящном обществе нашем" -- 25, 12) являются, как представляется, дополнительными к атрибуции Викторовича аргументами в пользу авторства Достоевского или такой его редактуры статьи Мещерского, которая граничит с авторством.
   И наконец, еще один аргумент, но уже не столько для атрибуции статьи Достоевскому, сколько по части того, кто из учениц Редстока мог скрыться под псевдонимом "Одна из слушательниц бесед". Не исключено, что однотипные обращения, использованные Достоевским в статьях о Редстоке в "Дневнике писателя", адресованы именно Засецкой, с которой, как известно, писатель "постоянно" вел "горячие споры" и которая, по отзывам знакомых, была весьма обидчива, имея горячий характер своего отца "пылкого Дениса": "И пусть не морщатся почитатели лорда" (22, 99); "Да не обижаются редстокисты сравнением" (25, 12). Вероятно, в ответ на извинительный тон Достоевского, звучавший и в его письмах к ней, Засецкая пишет: "Кстати, раз навсегда, вы ничем меня оскорбить не можете, потому что я знаю, что вы этого желать не можете" (14 июня 1878 года. Ср. с ее же словами из письма к Лескову: "Как вы могли думать, что я на вас сердита...? Я никогда не сержусь молча".27 О. Беллюстин спрашивает Лескова: "Да на что же изволила разгневаться m-me З<асецкая>?.. Доложите ей "Юпитер" сердится, значит, неправ"28). Схожее с приведенными выражениями Достоевского находим и в "Ответе анониму": "Если вы в самом деле такая гневливая последовательница вашего учителя <...> то, конечно, вы уже вышли, и умом, и сердцем вашим, из среды единящей нас всех святой и православной церкви нашей" (302, 22). Трудно удержаться и не увидеть за этим оборотом, стилистически напоминающим использованную в статье "Ряженый" отповедь Лескову, узнанному за "взволнованным священником Касторским" (21, 77--91), желание дать понять анониму, что он раскрыт, и это -- Засецкая.
   Вероятность этого предположения подтверждается и текстуальными совпадениями между письмом Засецкой к Лескову и письмом "Слушательницы". "Остается нам спросить, -- пишет слушательница "с вызовом и иронией" (302, 23), -- имена замечательных русских проповедников". В письме Засецкой к Лескову от 14 июня 1876 года читаем: "Опять-таки вы не правы, укоряя меня в неблагодарности к духовенству русскому. Я чрезвычайно уважаю некоторых духовных личностей, с которыми не знакома лично: отца Алек. Горчакова, Беллюстина, желала бы их знать -- и боюсь. Не хочу найти в них то, что отталкивает меня от всех знакомых мне дух<овных> лиц: тщеславие, личина веры, корысть и чиновничество. Я это встретила во всех русских священниках за границей, и с меня довольно. К некоторым можно прибавить тупость".29 Понятным в таком случае становится и пафос Лескова в высказывании по поводу "Ответа анониму" из "Дневника Меркула Праотцева", "заступившегося" за свою хорошую знакомую, которая оказалась в схожей с ним ситуации. К тому же из писем Засецкой к писателю известно, что он правил ее сочинения. Посылая Лескову свою заметку-опровержение в защиту Редстока, подписанную "Общество друзей лорда Редстока", для передачи в "Новое время", она пишет: "Просите (редактора. -- С. И.) никому не говорить моего имени <...>. Если что найдете нужным, вычеркните или исправьте. Я не имею никакого самолюбия в отношении литературы".30 Возможно, именно поэтому Лесков, приложивший руку к письму "слушательницы", устало шлет свои укоризны писателю: "это с ним хроническое".
   Содержательная часть "жарких и ожесточенных" религиозных споров между Достоевским и Засецкой, включая эпистолярные, утрачена. Один из таких споров, и это, пожалуй, единственный имеющийся источник, "озвучил" Лесков в очерке "О куфельном мужике и проч." (1886), за которым совершенно необоснованно закрепилась слава некоего апокрифа, вряд ли имевшего место в действительности.31 Следует иметь в виду, что этот очерк Лескова явился плодом известной литературной дуэли 1873 года между ним и Достоевским. В качестве основного аргумента в пользу достоверности описанного в лесковском очерке эпизода следует использовать тексты самого Достоевского, для которого мысль о народе как о носителе Христа была одной из самых излюбленных и постоянных, начиная с публицистики 1860-х годов и кончая Пушкинской речью. Чтобы "прочитать" лесковский очерк о "куфельном мужике", "провозглашенном" в петербургских салонах Достоевским, не как "апокриф", а как мемуарное свидетельство, необходимо, вероятно, опустить беллетристические детали, местами избыточные, но не лишенные, надо сказать, психологической и фактической достоверности.
   Однажды зимой 1875/76 года, повествует Лесков, "Ф. М. застал хозяйку (Засецкую. -- С. И.) за выборками каких-то мест из сочинений Джона Буньяна и начал дружески укорять ее за протестантизм и наставлять в православии. Юлия Денисовна была заведомая протестантка, и она одна из всех лиц известного великосветского религиозного кружка не скрывала, что она с православием покончила и присоединилась к лютеранству <...>. Достоевский говорил, что он именно "уважает" в этой даме "ее мужество и искренность", но самый факт уклонения от православия в чужую веру его огорчал. Он говорил то, что говорят и многие другие, то есть, что православие есть вера самая истинная и самая лучшая и что, не исповедуя православия, "нельзя быть русским"". Засецкая, продолжает Лесков, была "набожная христианка, но только не православная", и Достоевский "ей пенял и наставлял, но никак не мог возвратить заблудшую в православие. Споры у них были жаркие и ожесточенные. Достоевский из них ни разу не выходил победителем. В его боевом арсенале немножко недоставало оружия. Засецкая превосходно знала Библию, и ей были знакомы многие лучшие библейские исследования английских и немецких теологов, Достоевский же знал Священное Писание далеко не в той степени <...> и в религиозных беседах обнаруживал более страстности, чем сведущности. <...>. В Петербург (зимой 1875/76 года. -- С. И.) ожидался Редсток, и Ф. М. Достоевский по этому случаю имел большое попечение о душе Засецкой. Он пробовал в это именно время остановить ее религиозное своенравие и "воцерковить" ее. С этой целью он налегал на нее гораздо потверже <...>. Засецкая не воцерковлялась и все твердила, что она не понимает, почему русский человек всех л