Зарубин Павел Алексеевич
Темные и светлые стороны русской жизни

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Том II.

   

ТЕМНЫЯ И СВѢТЛЫЯ СТОРОНЫ РУССКОЙ ЖИЗНИ.

РОМАНЪ
П. ЗАРУБИНА.

ТОМЪ ВТОРОЙ.

САНКТПЕТЕРБУРГЪ.
ИЗДАНІЕ КНИГОПРОДАВЦА-ТИПОГРАФА K. Н. ПЛОТНИКОВА,
1872.

   

ОГЛАВЛЕНІЕ.

ЧАСТЬ III.

   I. Маленькія семейныя сцены
   II. Сватовство
   III. Рукобитье. Отъ рукобитья до свадьбы
   IV. Бракъ съ послѣдствіями
   V. Послѣ брака
   VI. Свекровь
   VII. Пропажа
   VIII. Старый знакомый
   IX. Слѣдствіе о арестѣ
   X. Адъ
   XI. Нечаянная встрѣча
   XII. Освобожденіе изъ подъ ареста
   XIII. Гостинорядцы
   XIV. Кое-что
   XV. Встрѣча съ незнакомыми
   XVI. Судебный Процесъ
   VII. Секретарь
   XIII. Секретарь-баринъ
   XIX. Рѣшеніе судебнаго дѣла
   XX. Разсчетъ и проводы

ЧАСТЬ IV.

   I. Картузовъ дома
   II. Непріятный случай съ Картузовымъ
   III. Секретная жизнь гавриловскихъ молодцовъ
   IV. Бобровъ живетъ дома
   V. Бѣдность
   VI. Нечаянная перемѣна
   VII. Отъѣздъ
   VIII. Губернаторъ и его пріемная
   IX. Житейскія мелочи
   X. Новое знакомство
   XI. Экзаменъ
   XII. Губернскій землемѣръ
   XIII. Будущіе сослуживцы.
   XIV. Странный чѣловѣкъ.
   XV. Добрый и заботливый начальникъ
   

ЧАСТЬ III.

I.
Маленькія семейныя сцены.

   Однажды осенью, когда Николай Ивановичъ былъ въ Рыбинскомъ, Пелагея Петровна легла на голбчикъ посумерничать и, не имѣя никакого позыву ко сну, предалась различнымъ думамъ. Размышляя о томъ и другомъ, она пожелала, для чего-то, смѣкнуть приблизительно, сколько у пикъ имѣется теперь на лицо различнаго капитала. "Вотъ расшивка стоитъ тысячи полторы", принялась разсуждать въ слухъ Пелагея Петровна, "припасовъ на тысячу,-- мѣсто -- двѣ съ половиной; барочка съ припасами тоже тысячи-то стоитъ -- три съ половиной; деньжонокъ сотъ пять -- шесть, вотъ и четыре слишкомъ; якорей, Вонъ да мелочей разныхъ, да того да сего.." и Пелагея Петровна насчитала движимаго капитала тысячъ на пять рублей, т. е., почти вдвое противъ дѣйствительности.
   Тутъ она задумала думу крѣпкую, которую, до поры до времени, таила въ глубинѣ души; но такъ какъ не могла осуществить эту думу безъ посторонней помощи, то и рѣшилась передать ее, подъ глубокимъ, впрочемъ, секретомъ, Матренѣ Семеновнѣ Тальниковой, какъ женщинѣ весьма пригодной на многія дѣла, а въ настоящемъ случаѣ почти незамѣнимой. Кстати же Матрена Семеновна водилась тогда у Пелагеи Петровны, даже ночевала у нея нѣсколько ночей. Съ ней, т. е. съ Матреной Семеновной случилась тогда маленькая домашняя непріятность. Она поразмолвилась немножко съ своимъ большачкомъ -- Иваномъ Минеичемъ, который, въ минуту крайняго своего озлобленія, собрался было совсѣмъ переломать у Матрены Семеновны всѣ ребра и вымотать изъ нея всѣ кишки; по Матрена Семеновна, какъ видно, на это не согласилась, а рѣшилась лучше, какъ Іосифъ прекрасный, лишиться воскрилія отъ своего платья, за которое цапнулъ было ее Иванъ Минеичъ, нежели пожертвовать ребрами или кишками.
   Дѣло заключалось въ томъ, что Иванъ Минеичъ въ это время пилъ запоемъ и постоянно требовалъ у Матрены Семеновны денегъ, на разныя будто бы хозяйственныя потребности. Та, разумѣется, не давала ему ни копѣйки, а только и есть, что ругала его "пьяницей -- пропойцемъ", чего Иванъ Минеичъ терпѣть не могъ, потому что вовсе не считалъ себя пьяницей, а только человѣкомъ выпивающимъ, и то по самымъ резоннымъ причинамъ. Онъ, какъ и всякій знаменитый пьяница, считалъ себя какимъ-то несознаннымъ талантомъ, забитымъ невѣжественною толпою, къ которой конечно причислялъ и Матрену Семеновну. По этому случаю, онъ, какъ будто на зло ей одной, старался таскать изъ своего дома все, что только попадалось ему подъ руку. Попадетъ подъ руку полушубокъ -- пропьетъ полушубокъ; попадетъ сковорода -- пропьетъ и сковородку. Матрена Семеновна глазъ уже не спускала съ своего супруга: все сторожила за его поведеніемъ. Выйдетъ-ли Иванъ Минеичъ за какой-нибудь надобностью на дворъ, Матрена Семеновна черезъ извѣстные ей проулки -- успѣетъ уже забѣжать впередъ и подсматриваетъ за нимъ изъ-за какого-нибудь потаеннаго уголка; вздохнетъ-ли онъ изъ глубины души и выразитъ въ слухъ свое негодованіе на недостатки общественной нравственности, а въ особенности на то, что его, Иванъ Минеича, никто не понимаетъ, никто достойно не оцѣниваетъ -- Матрена Семеновна навостритъ свое ухо и подслушиваетъ, не высказываетъ-ли тотъ какихъ вредныхъ идей, противъ которыхъ нужно принять нѣкоторыя предосторожности.
   Однажды Иванъ Минеичъ отправился тихонько на подволоку, съ невинною цѣлію пріобрѣсти тамъ себѣ изъ трубы вьюшки и снести ихъ въ кабакъ. Въ это время, какъ на грѣхъ, Матрена Семеновна тоже была на подволокѣ: она развѣшивала по шестамъ бѣлье. Услыхавъ осторожные шаги по лѣстницѣ, которая вола на подволоку, Матрена Семеновна совершенно затихла и присѣла въ темный уголокъ.
   Только что Иванъ Минеичъ, вз ойдя на подволоку, протянулъ было къ трубѣ руку и намѣревался взяться за первую вьюшку, какъ Матрена Семеновна мгновенно выскочила изъ своей засады и закричала благимъ матомъ.-- Что, разбойникъ! пьяница! али ужъ къ вьюшкамъ подбираешься, пропоецъ!... али вьюшки пропить хочешь, анафемская твоя харя?
   -- Никакъ нѣтъ-съ, сударыня Матрена Семеновна, отвѣтилъ, торопливо, Иванъ Минеичъ, немножко пораженный неожиданностью такой встрѣчи: въ ошибку изволили впасть, сударыня.... Починочки вотъ немножко требуетъ, присовокупилъ онъ, разсматривая трубу, и для отвода поцарапалъ въ трубѣ глинку, а до вьюшекъ дѣйствительно не дотронулся.
   -- И! разбойникъ, пьяница! продолжала кричать Матрена Семеновна: такъ бы взялъ, пьяницу, да чѣмъ-нибудь и переѣлъ!...
   -- Цыцъ! сударыня Матрена Семеновна, перебилъ ее Иванъ Минеичъ; далеко оченно заѣхали, сударыня, не желаете-ли взрыльничка получить?... И Иванъ Минеичъ довольно было проворно хватилъ ее на отмашку кулакомъ; но та, однакожъ, успѣла отвернуться.
   -- Что, ефіопъ, не удалось! произнесла она, ускользнувши отъ удара.
   -- За мной, сударыня Матрена Семеновна, извольте считать, выразился Иванъ Минеичъ, заскрежетавъ отъ злости и неудачи зубами: непримину вамъ заплатить, сударыня, этотъ должокъ въ самой скорости.
   Съ этими словами Иванъ Минеичъ сошелъ внизъ, а Матрена Семеновна осталась на подволокѣ.
   Съ страшнаго перепоя и вмѣстѣ съ тѣмъ со злости на Матрену Семеновну, Иванъ Минеичъ дрожалъ какъ въ лихорадкѣ. Постоялъ онъ немножко на дворѣ; подумалъ о чемъ-то важномъ, взглянулъ машинально на погребъ и, повидимому, осѣнился какою-то новою и пріятною для него мыслію. Онъ вспомнилъ, что въ погребѣ, въ числѣ прочихъ овощей, есть грузди, на которые, вмѣсто простаго камня для гнета, наложена была полу-пудовая гиря. Къ ней-то Иванъ Минеичъ и пожелалъ на этотъ разъ присвататься. Осмотрѣвшись кругомъ, заглянувъ во всѣ уголки, Иванъ Минеичъ осторожно отправился въ погребъ. Между тѣмъ Матрена Семеновна наблюдала надъ нимъ съ подволоки въ слуховое окошко, которое было на дворъ. Только лишь Иванъ Минеичъ направилъ стопы свои къ погребу, Матрена Семеновна съ быстротою молніи сбѣжала внизъ и, прежде нежели успѣлъ тотъ спуститься въ погребъ и отыскать тамъ ощупью грузди, какъ та находилась уже на погребицѣ; въ погребъ, однакоже, сбѣжать она побоялась.
   -- Что, мѣринъ рыжій! чувашская твоя морда! зачѣмъ еще сюда пришелъ, а? заорала Матрена Семеновна съ погребицы, заглядывая немножко въ погребъ.
   -- Ну, сударыня, Матрена Семеновна, отозвался изъ погреба Иванъ Минеичъ; "камо иду отъ гнѣва твоего, и отъ лица твоего камо бѣжу? аще взыду наверхъ -- ты тако еси; аще сойду въ глубину -- ты тамо еси." Куда же, сударыня, мнѣ дѣваться отъ васъ прикажите?
   -- Въ таръ-тарары провались! вотъ куда! отвѣтила, не задумавшись, Матрена Семеновна.
   -- Слушаю, сударыня Матрена Семеновна; такъ ужъ позвольте съ вами проститься, сударыня... И Иванъ Минеичъ торопливо полѣзъ изъ погреба съ видимымъ намѣреніемъ посчитаться немножко съ своей супругой.
   Матрена Семеновна весь этотъ день всячески старалась злить Ивана Минеича, и просто била на отчаянную. Какъ только Ивана Минеичъ, сталъ показываться изъ погреба, та, въ азартѣ, схватила изъ погребицы кринку съ устоемъ и швырнула ею въ своего большачка.
   -- Святъ! Святъ! Святъ! произнесъ, оторопѣвъ, Иванъ Минеичъ, когда хлынула на него сметана; и съ страшною свирѣпостію, закусивъ бороду, онъ, какъ тигръ, бросился на Матрену Семеновну, успѣлъ даже щипнуть ее за платье; да видно слишкомъ уже сильно рванулъ къ себѣ, потому что оторвалъ у платья весь задъ, а Матрену Семеновну все-таки не удержалъ; та убѣжала отъ него и безъ заду.
   -- Всѣ кости твои переломаю, всѣ кишки вымотаю на руку! прошипѣлъ съ невыразимою злостію и съ зубнымъ скрежетомъ Иванъ Минеичъ, бросившись за Матреной Семеновной въ догонку по двору; но та успѣла убѣжать отъ него за ворота, даже успѣла еще показать ему, на скорую руку въ подворотню кукишъ.
   Разсвирѣпѣвшій донельзя, Иванъ Минеичъ не перенесъ нанесеннаго ему оскорбленія, и потому изорвалъ на себѣ рубашку въ мелкіе клочки и раскидалъ по двору, а самъ такъ и остался одѣтымъ на легкую руку. Въ порывахъ своего бѣшенства, онъ достаточно поколотился объ стѣну головой, потомъ вошелъ въ избу, выдвинулъ посереди полу лахань, повалялъ въ нее наскоро всю посуду -- чашки, ложки, горшки, тарелки и проч., нашелъ пестъ и истолокъ все въ мелкіе куски, приговаривая:-- "на вотъ, вѣдьма! на вотъ тебѣ, на!... "
   Не ограничившись этой местью. Иванъ Минеичъ снова отправился въ погребъ и выпустилъ тамъ изъ бочекъ весь квасъ, а съ груздями сдѣлалъ такую каверзную штуку, что и сказать нельзя; цѣлы -- то они были -- цѣлы, да ужъ нельзя ихъ было ѣсть -- испортилъ совершенно.
   Иванъ Минеичъ рѣдко доходилъ до такого неистовства, это случалось съ нимъ только во время страшнаго перепоя и то тогда, когда долго не попадалось ему на пропой вещей и когда Матрена Семеновна, дразня его какъ собаку, успѣвала вывертываться у него изъ подъ самыхъ, кажется, вѣрныхъ оплеухъ! Это раздражало его пуще всего.
   Между тѣмъ Матрена Семеновна улизнула къ Пелагеѣ Петровнѣ подъ ея вѣрную защиту и покровительство.
   -- Ждала-ли гостью-то къ себѣ? закричала еще гдѣ-то Матрена Семеновна, завидѣвъ Пелагею Петровну въ окошкѣ.-- Въ гости къ тебѣ, Пелагеюшка, иду! песъ-отъ мой вѣдь убилъ было меня до смерти, Пелагеюшка! продолжала она весело, а сама такъ и помираетъ со смѣху:-- Вѣдь вонъ что, песъ эдакой, сдѣлалъ!.. И Матрена Семеновна поворотилась къ Пелагеѣ Петровнѣ задомъ.
   Пелагея Петровна со смѣхомъ и удивленіемъ всплеснула руками.
   -- Безстыдница ты эдакая! заговорила она, качая головой: -- неужто, матка, ты такъ по улицѣ-то и шла?
   -- А какже мнѣ идти-то? чортъ-ли увидитъ; а хоть и увидятъ, такъ дуй ихъ горой! глядите; ха! ха! ха!..
   Тутъ Матрена Семеновна разсказала Пелагеѣ Петровнѣ обстоятельно всю домашнюю исторію, пояснил между тѣмъ, что Иванъ Минеичъ сдѣлался еще хуже и озорниковатѣе.
   -- Ужъ не знаю какъ, дѣвушка, и биться-то съ нимъ съ проклятикомъ,-- разсудила Матрена Семеновна, въ заключеніе своего разсказа: -- Опомнясь, ужъ, Петровнушка, хотѣла было уморить его, пса эдакого, мышьякомъ: "пожалуй, молъ, все пропьетъ, окаянникъ эдакой, ничего молъ не останется," да ништо дѣвушка, пожалѣла! "понадобится, молъ, такъ гдѣ возьмемъ", а вѣдь когда тоже и надобится, рыжой чортъ, ха! ха! ха!..
   -- Полно, дура эдакая, что ты это врешь! возразила Пелагея Петровна.-- какъ это можно морить человѣка, въ умѣ ли ты?..
   -- А что же съ нимъ дѣлать-то, со псомъ-эдакимъ, коли отбился отъ рукъ?
   -- Какъ, что? ужъ лучше, матка, попросить, имъ на него въ судѣ, тамъ ужъ какъ-нибудь да разсудятъ же.
   -- Полно-тко, Пелагея, завираться-то,-- перебила ее Матрена Семеновна съ недовольнымъ видомъ:-- на мужевей-ту, матка, развѣ просятъ когда-нибудь? вѣдь ужъ и пословица-то говорится: "мужъ да жена одна сатана!" съ какой харей-ту я въ судъ-отъ приду подумай-ко ты? на мужа что-ли просить?.. да что онъ у меня, воръ что-ли какой? вѣдь ужъ онъ, и въ самомъ дѣлѣ, не всѣхъ, же хуже въ слободѣ-то; не глупѣе другихъ, хоть и попиваетъ-то; такъ мало-ли въ слободѣ-то пьяницъ-ту есть, матушка?-- не перечтешь. Гришка, вонъ, Челнокъ, двѣ недѣли ужъ дома-то нагой сидитъ: все съ себя-то пропилъ; а вѣдь и мой-отъ нечужое пропиваетъ, а свое, что суду-то за дѣло?..
   -- Да, вѣдь, ты сама же говоришь, что отъ него житья нѣтъ тебѣ, что все пьетъ да дерется,-- возразила было Пелагея Петровна.
   -- Да что дерется-то? перебила ее Матрена Семеновна: -- что кому за дѣло, что онъ дерется? твой-отъ, покойной, меньше что-ли дрался? теперь только развѣ смиренъ-отъ больно сталъ, какъ въ могилу-ту запрятали, а какъ живой-отъ былъ, такъ вѣдь не лучше, родимая, другихъ: одно золото-то; всѣ они, проклитики, на одну колодку-ту состроены!.. А вѣдь какъ и мой-отъ, умретъ, такъ я на могилѣ-то проною не хуже другихъ,-- прибавила Матрена Семеновна шутливымъ тономъ: -- "Промышленная, молъ, твоя головушка! корабельныя, молъ, твои рученьки! смиренникъ, молъ, ты мой батюшка, дорогильной! Жили, молъ, съ тобой, мой батюшка, точно золото вѣсили!.. ха! ха! ха!.."
   Тутъ Матрена Семеновна, смѣючись, передразнила, пѣвучимъ тономъ, обыкновенныя бабьи причитанья на могилѣ покойниковъ, чѣмъ окончательно разсмѣшила и Пелагею Петровну.
   Такимъ образомъ, Матрена Семеновна водилась у Пелагеи Петровны нѣсколько дней. Впрочемъ она приходила къ ней для одной ночевки, а днемъ большею частію находилась дома, потому что Иванъ Минеичъ денные часы больше проводилъ въ кабакѣ.
   Тутъ-то Пелагея Петровна и рѣшилась передать Матренѣ Семеновнѣ свою думу крѣпкую. Не потому однакоже, что она считала ее за женщину заслуживающую довѣрія, а потому, что въ настоящемъ случаѣ безъ Матрены Семеновны обойтись было нельзя. Пелагея Петровна задумала своего сынка сочетать законнымъ бракомъ и Матрену Семеновну заблагоразсудила употребить въ свахи. Она хорошо понимала, что для исполненія подобныхъ порученій Матрена Семеновна способнѣй всей родни; потому что отъ свахи требуется только, чтобы она какъ можно больше хвастала и лгала, а этими способностями Матрена Семеновна одарена была съ избыткомъ; на разъ также не отставала отъ другихъ и искусною вычурностью. Притомъ же за того человѣка, который удостаивалъ ее болѣе или менѣе важнымъ порученіемъ, Матрона Семеновна готова была лѣзть въ огонь и въ воду.
   И Богъ знаетъ какъ обрадовалась Матрена Семеновна настоящему порученію Пелагеи Петровны.
   -- И не моги откладывать, Петровнушка; жени непремѣнно! настаивала она съ своей стороны; -- а то вѣдь хуже избалуется.
   -- Оно хоть избаловаться-то и не избалуется, возразила на это Пелагея Петровна съ нѣкоторою увѣренностію,-- да чего ужъ, матушка., ждать, время пришло и женить, покуда жива да здорова. Да вотъ невѣстинукъ-ту ничто хорошенькихъ-ту нѣтъ; гдѣ ужъ и взять-то не знаю?
   -- Какъ, матушка, нѣтъ? заговорила съ энергіей Матрена Семеновна:-- у Ивана Никитича невѣста, сударыня, у Дуки Сидорыча невѣста.... у Лукерьи Ивановны невѣста.... ну, сударыня ты моя... у Терентья Иваныча невѣста... и Матрена Семеновна перебрала всѣхъ слободскихъ невѣстъ; но Пелагея Петровна отозвалась объ нихъ какъ-то неслишкомъ выгодно: "та нехороша, другая не богата..."
   -- Такъ какова же тебѣ еще бѣса Пелагеюшка! Выразилась съ недовольнымъ видомъ Матрена Семеновна:-- на себя-то оглянись; у самой-ту что есть? вѣдь, я думаю, бѣшеной собаки выманить не чѣмъ... Женихомъ-ту что-ли больно расхвасталась, ужъ про жениха-то лучше, Петровнушка, и не говори -- въ трехъ соснахъ заблудился!.. Да хорошая-то невѣста, Пелагеюшка, еще въ твой-отъ домъ, пожалуй, и не дойдетъ.
   Пелагея Петровна чрезвычайно оскорбилась на Матрену Семеновну, такъ что не рада уже была, что съ ней и связалась.
   -- Я не за тѣмъ, матка, пригласила тебя, чтобы ругаться съ тобой, выразилась оскорбленнымъ тономъ Пелагея Петровна:-- коли не хочешь для меня сдѣлать услугу, такъ и не дѣлай, другую найду; а ругать тебѣ мой домъ не приводится.
   -- А я развѣ ругаю?-- отозвалась невиннѣйшимъ образомъ Матрена Семеновна:-- перекрестись, Петровнушка, ондроны ѣдутъ! и въ умѣ-то не было, Пелагеюшка, ругать-то твой-отъ домъ, изсуши меня Господи -- не было! Видно ужъ, сударыня, услуга-то мои тебѣ не нравится, что другую сваху хочешь взять. Богъ съ тобой, Пелагеюшка!.. И Матрена Семеновна, опечаленная непривѣтливымъ тономъ Пелагеи Петровны, стала было собираться домой; но та, разсудивши хорошенько, что на подобную женщину сердиться нельзя, опять остановила ее и увѣрила, что она все-таки намѣрена послать де къ кому-нибудь свахой.
   -- Такъ къ кому же, матушка, сходить-то? надумывай что-ли, поскорѣе,-- выразилась съ заботливымъ нетерпѣніемъ Матрена Семеновна:-- вѣдь вонъ ужъ и вечеръ на дворѣ, тянуть-то, матка, нечего.
   

II.
Сватовство.

   Въ это время была на славѣ и считалась забѣлою всѣхъ невѣстъ, дочка Николая Афанасьевича Хлѣбникова, свободнаго хлѣбопашца, человѣка весьма честнаго и благочестиваго. Хлѣбниковъ жилъ не далеко отъ Гавриловой слободы и считался почти за слободскаго. Николай Афанасьевичъ считалъ себя, какъ и есть, простымъ деревенскимъ мужикомъ, и потому не предъ кѣмъ не заносился, не затрогивалъ ничьего самолюбія и каждому уступалъ дорогу.
   Точно также и Прасковья Ивановна -- жена Николая Афанасьевича, имѣла чрезвычайно добрый и кроткій характеръ. Она была женщина самая простая и уступчивая. Не было такого примѣра, чтобы она въ чемъ-нибудь попротиворѣчила своему мужу или сказала бы ему противное слово. По этому случаю въ домѣ Николая Афанасьевича царствовали миръ и тишина.
   Николай Афанасьевичъ имѣлъ довольно обширную хлѣбную запашку; хоть денегъ у него залежлыхъ было немного, но онъ жилъ въ довольствѣ, такъ что, судя но его жизни, всѣ считали его богачемъ. Единственную свою дочь, красавицу Катю, онъ любилъ какъ свою душу, и берегъ, и лелѣялъ, какъ зенницу ока. Воспитывалъ онъ ее просто, безъ всякихъ мѣщанскихъ причудъ, а такъ, какъ считалъ приличнымъ для добраго крестьянина. Не широко, правда, простиралось ея ученіе; выучилась она только читать и писать и больше ничего, читать ей давали только однѣ духовныя книги, а о другихъ книгахъ она не имѣла и понятія, да другихъ книгъ, правда, у нихъ и не было.
   Катевька, по положенію своему, рѣдко имѣла столкновеніе съ мѣщанками и потому вредная мѣщанская цивилизація не коснулась ея чистаго дѣвственнаго сердца. Въ домѣ своихъ родителей она жила просто и совершенно свободно, и никогда не стѣснялась ихъ присутствіемъ. Если не дѣлала она чего передъ родителями, то, значитъ, не дѣлала этого и одна. Въ виду своихъ родителей она дѣлала и дурное и хорошее, потому что, пожалуй, и не умѣла еще вѣрно различить, что дурно и что хорошо. Впрочемъ дурное ей замѣчали, что оно дурно, а за хорошее хвалили, даже, для поощренія къ хорошему, нерѣдко покупали ей сладкій Городецкой пряникъ. Въ Свѣтлый праздникъ она со всѣми безъ изъятія христосовалась, потому что запрету ей на это не было. Впрочемъ, по простому русскому обычаю ей не запрещалось, въ приличныхъ играхъ, цѣловаться съ кѣмъ угодно. Такимъ образомъ, Катенька воспиталась безхитростно и во всей невинной простотѣ русскаго обычая.
   Будучи шестнадцати уже лѣтъ, она, однажды за обѣдомъ, сообщила своему родителю, съ самою невинною дѣтскою наивностію, что ее любитъ Иванъ дядинъ, что онъ говорилъ ей объ этомъ самъ и просилъ, чтобы она его поцѣловала.
   -- Ну, такъ ты поцѣловала-ли, его матушка? спросилъ ее Николай Афанасьевичъ, шутливымъ тономъ.
   -- Нѣтъ, не поцѣловала, отвѣтила Катя.
   -- А что же ты не поцѣловала?
   -- Да ничто, тогда не хотѣлось цѣловать-то его.
   -- И не цѣлуй, родимая, никогда. Безъ меня да безъ матери никого не цѣлуй, а при мнѣ, либо при матерѣ -- ничего; только украдкой да тихонько -- обереги тебя Богъ -- ничего не дѣлай и не цѣлуй никого. Украдкой цѣловаться большой грѣхъ... И Катенька всячески остерегалась дѣлать то, что грѣхъ, потому что боялась Бога и любила и уважала своихъ родителей.
   А какъ Катенька была хороша и привлекательна, такъ этого и выразить нельзя. Напрасно бы я сталъ описывать ея красоту и привлекательность: описаніе это никакъ не выразило бы той неуловимой и, можно сказать, обаятельной прелести, которая и во взорахъ и въ движеніяхъ обнаруживала ея внутреннюю, душевную доброту. Всякій, кто имѣлъ случай близко ею любоваться -- находиться въ ея сообществѣ, ощущалъ въ душѣ своей какое-то высшее наслажденіе, и чѣмъ болѣе въ нее всматривался тѣмъ болѣе не хотѣлось отъ нея оторваться. На что ужъ скромнѣе и воздержнѣе былъ на все отецъ Гавріилъ, а и тотъ при встрѣчѣ съ Катенькой всегда бывало, опривѣтствуетъ ее словами изъ "Пѣсни пѣсней" царя Соломона.-- "Пріиди ко мнѣ, возлюбленная моя голубице моя."
   И не по одной только красотѣ и хорошему нраву славилась эта невѣста -- за ней, по слухамъ, много было и приданаго. Досужіе слобожанки какими-то судьбами разнюхали все досконально; дознались обо всемъ ея приданомъ до послѣдняго лоскутка. "У нее, дескать, есть теперича четыре платья матерчатыхъ, а на хорошое-то, дескать, еще не куплено." Слобожанки описали даже подробно, что какія на матеріяхъ манеры (рисунки) и которыя изъ этихъ матерій сотканы изъ чистаго шелку безъ подмѣси, которыя съ сырцомъ.
   Опричь матерчатыхъ платьевъ, перебирали слобожанки Катенькипо приданое, "есть, дескать, два платья муслинъ-деляновыя, четыре платья битепажевскихъ, остальныя то Прохоровской, то Царевской'фабрики, хорошаго разбора, нелинючія, значитъ, а Веберскихъ хоть бы одно платье. Хорошій, дескать, салопъ весь на лисьемъ мѣху, покрытъ атласомъ багроваго цвѣта, воротничекъ хоть и куничей, да не хуже, пожалуй, соболья. Въ другихъ -- салопъ тоже матерчатой, мусаковаго цвѣту съ яблоками; полки, де, тоже на лисьемъ мѣху, ну а спинка изъ подкрашенныхъ зайчиковъ, да такіе, дескать, зайчики, такъ что твоя лиса! воротничекъ, де, изъ какихъ-то незнакомыхъ звѣрей -- насчетъ чернобурой лисицы"... Между заботливыми слобожанками въ одномъ только и зашелъ жаркій споръ: однѣ говорили, что у Кати суконная, ваташная шубка стегала вся на вѣтошкѣ, а другія увѣряли, что подъ полы, будто бы, вѣтошки не достало, и поэтому полы выстеганы будто бы на листовой ватѣ, чтобы удостовѣриться въ этомъ положительно, то усовѣтовано было такъ: что если Катенька придетъ къ кому-нибудь въ этой шубкѣ въ гости, то подпороть немножко подкладку, узнать чѣмъ вата обвѣтошена и порѣшить этимъ окончательно спорный вопросъ. Такъ было и положено.
   На эту-то славную невѣсту зарились всѣ мѣщанскія матери, у которыхъ были взрослые сыновья. Когда еще Катенькѣ годы не вышли, а ужъ къ ней сватались три жениха, да отказали родители, потому что не хотѣли еще съ Катенькой такъ рано разставаться, да отчасти и женихи не слишкомъ нравились.
   Вотъ и Пелагея Петровна, когда задумала обзаконить своего сынка, тоже остановилась своимъ выборомъ на Катенькѣ, да только робѣла заявить свою мысль гласно, изъ опасенія, чтобы и ей не отказали: а отказъ въ невѣстѣ безславитъ жениха.
   -- Вотъ у Николая Афанасьича, говорятъ, дѣвушка та хороша,-- начала будто нехотя Пелагея Петровна; да видно еще выдавать-то, матушка, не хотятъ: всѣмъ, говорятъ, отказываютъ.
   Пелагея Петровна знала на-вѣрняка, что другой такой невѣсты, какъ Катенька Хлѣбникова, нельзя и найти, да только употребила слово: "говорятъ" для того, чтобы въ случаѣ отказа можно было ввернуть тутъ какую-нибудь клюку, "что, какъ поразузнала, дескать, хорошенько-то, такъ и даромъ, де, такойту невѣсты не надобно."
   -- У Николая Афанасьевича, такъ у Николая Афанасьевича, отвѣтила Матрена Семеновна:-- и къ нему схожу, отчего несходить-то?
   -- Оно можно и къ нему, да онѣ, матушка, такіе, говорятъ, гордые, да неприступные: всѣмъ, говорятъ, отказываютъ.
   -- Ты думаешь и намъ откажутъ? Не откажутъ, матушка моя! а откажутъ, такъ и песъ съ ними! дуй ихъ горой! видали эдакихъ-ту жоховъ. А вѣдь я, Петровнушка, никому ни скажу, что сваталась, хоть убей -- не скажу: вся изклянусь, а ужъ не скажу. А все-таки, Пелагеюшка, попытаемся, хоть и напрасното схожу, такъ наплевать, у меня вѣдь на ногахъ-ту не укладъ. Какъ, неровно, совсѣмъ-ту ужъ станутъ, Петровнушка, отказывать, такъ я имъ пригрожу, псамъ эдакимъ, право пригрожу! что ты смѣешься?.. "Отдавайте, молъ, а то осрамлю! ворота, молъ, вымажу дегтемъ!" право! Что ты смѣешься? ты думаешь не скажу?-- право скажу? ха! ха! ха!.. Да что больно носы-то задираютъ?
   -- Полно ты, врунья эдакая,-- возразила, смѣючися, Пелагея Петровна:-- ты, у меня и въ самомъ дѣлѣ этого не бухни.
   -- Что у меня взять-то? у меня, родимая, взятки-то гладки, съ меня ничто возьмутъ.
   -- Да вѣдь за такія-то слова ты будешь отвѣчать, дура ты эдакая,.
   -- Запрусь, Петровнушка, тутъ же запрусь, что они возьмутъ?
   -- "Знать, молъ, ничего не знаю! не говоривала, молъ, ничего, этого у меня, молъ, и въ помышленіи-то не было!.." такъ что они возьмутъ?-- шишъ!
   -- Ну полноко ужъ пустяки-то врать-то, сходи инъ, матка, потрудись, что ужъ тамъ тебѣ скажутъ. "Пытка не пытка -- спросъ не бѣда." Вотъ ужъ какъ совсѣмъ-ту смеркнется, такъ, сударыня, и отправляйся съ Богомъ, что ужъ Богъ дастъ.
   Обрадоваппая окончательнымъ порученіемъ, Матрена Семеновна побѣжала домой переодѣваться.
   Все это совершилось въ домѣ Пелагеи Петровны подъ глубокимъ секретомъ. Объ этихъ ея намѣреніяхъ покуда не знала еще ни одна душа, кромѣ одной Матрены Семеновны; и Николая Ивановича, какъ выше было упомянуто, не было даже и дома. Онъ и знать не зналъ и вѣдать не вѣдалъ, что его, добраго молодца, женятъ, что безъ его вѣдома и согласія посторонніе люди выбираютъ для него, по своему вкусу, друга жизни и тѣмъ окончательно рѣшаютъ его судьбу!
   Смеркалось, часовъ въ 10 вечера Матрена Семеновна, помолившись, какъ слѣдуетъ, Богу и получивъ отъ Пелагеи Петровны должныя наставленія, отправилась къ Николаю Афанасьевичу въ характерѣ настоящей свахи.
   Матрена Семеновна почти на одинъ духъ прибѣжала въ усадьбу, въ которой отдѣльнымъ домомъ жилъ Николай Афанасьевичъ. Подойдя къ окошку нижняго жилья, она застучалась чурочкой въ деревянный ставень хоть и не слишкомъ громко, но чрезвычайно часто, такъ что домашніе Николая Афанасьевича во одному стуку разпознали, что это стучится сваха {Опытныя свахи старыхъ временъ стучались обыкновенно подъ окошкомъ весьма часто въ родѣ барабана.}.
   Николай Афанасьевичъ, какъ водится, перемигнулся съ Прасковьей Ивановной и шепнулъ ей на ухо, чтобы она вышла на улицу и приняла сваху въ горницу. Прасковья Ивановна такъ и сдѣлала.
   Съ необыкновенною чопорностію, пригодной для самой искусной свахи, Матрена Семеновна вошла въ горницу, довольно вычурно помолилась Богу и поздоровалась съ Прасковьей Ивановной, чтобы поразить необразованную деревенщину отборною мѣщанской очетливостью, Матрена Семеновна до того съузила свой ротикъ, что какъ будто бы собрала его въ "нитку," и въ такомъ видѣ повела съ Прасковьей Ивановной свою искусную рѣчь; а та съ проста-то подумала, что губы у Матрены Семеновны больно ужъ видно обило вѣтромъ, такъ что и говорить-то ужъ, видно, ей оченно трудно.
   -- Садиться милости просимъ, сударыня Матрена Семеновна, предложила ей Прасковья Ивановна.
   -- Не устала, все сидѣла, сударыня, отвѣтила довольно ловко Матрена Семеновна.
   Матрена Семеновна и тутъ знала условіе, что, не покончивши дѣло, свахи не садятся.
   -- А я, сударыня, за дѣльцомъ къ вамъ пришла, заговорила Матрена Семеновна съ величайшимъ искусствомъ и ужимками,-- у насъ, сударыня моя, есть купчикъ, а у васъ товарецъ, такъ нельзя-ли, сударыня, вашъ-отъ товарецъ уступить нашемуто купчику?
   Прасковья Ивановна безъ всякаго затрудненія поняла настоящую аллегорію витіеватой рѣчи.
   -- Этотъ товарецъ, матушка Матрена Семеновна, не у однѣхъ у насъ есть, отвѣтила она поддѣлываясь подъ тактъ Матрены Семеновны,-- у другихъ-ту, сударыня, посмотрите, не лучше-ли понравится.
   -- Нѣтъ ужъ, сударыня моя, намъ ужъ вашъ-то товарецъ больно къ сердцу да къ душѣ пришелся, такъ что и отстать не хочется.
   -- У Лукерьи Ивановны дѣвушка-та хороша, да рукодѣльная, говорятъ, такая,-- промахнулась съ проста Прасковья Ивановна.
   -- Этотъ товарецъ, сударыня, не по нашему купчику,-- поддерживала свой искусный разговоръ Матрена Семеновна -- нашъ-отъ купчикъ, сударыня, не осѣвки въ полѣ, не Лукерьѣ Ивановнѣ чета.
   -- Что же, сударыня, у васъ за купчикъ такой?-- принуждена была спросить на прежній ладъ Прасковья Ивановна,-- нельзя-ли, сударыня -- узнать намъ будетъ, безъ этого и товарецъ продавать намъ нельзя, у насъ товаръ не залежной, сударыня.
   Сказавши это, Прасковья Ивановна подумала немножко, что ужъ такъ-ли она наговорила, не наврала-ли.
   -- Купчика нашего, сударыня Прасковья Ивановна, не похайте, слава Богу!-- выразилась Матрена Семеновна!-- Пелагеи Петровны сынокъ, сударыня, эдакого-то человѣка, я думаю обойди всю матушку Россею, такъ не найдешь,-- принялась хвастать Матрена Семеновна.-- Умница-то какая! за что ни примется, такъ дѣло-то въ рукахъ-ту такъ и поетъ! такъ и поетъ!
   -- Не больно, говорятъ, богаты, замѣтила спроста Прасковья Ивановна,-- есть ли, матушка, чѣмъ жить-то?
   -- Полно-ко матушка, Прасковья Ивановна, объ этомъ ужъ ты и не говори и не заботься, живутъ, матушка, какъ сыръ въ маслѣ катаются; въ домѣ-то вонъ всякой всячины и не проберешься, ужъ подлинно что, чего хочешь, то и просишь!... а сундуки-то съ добромъ-ту такъ и ломятся, ну такъ и ломятся!, ужъ куда, молъ, тебѣ Петровна съ экимъ-ту добромъ и дѣваться то?-- Всему, де, найду мѣсто: вотъ сношку, дескать, Богъ дастъ, такъ по-поламъ-де съ ней и раздѣлю" -- такъ все и говоритъ, у самой-то видно есть еще кока съ сокомъ! только не сказываетъ; тысячъ видно пять -- шесть -- десять есть,-- врала съ плеча Матрена Семеновна,-- еще и съ хвостикомъ,-- надбросила она для походу -- да видно еще и съ хвостикомъ-ту съ большинькимъ;-- присовокупила Матрена Семеновна, подозрѣвая, что обыкновенный хвостикъ на Прасковью Ивановну какъ будто не дѣйствуетъ.-- "Али и этого еще тебѣ мало? раздуло бы тебя горой!" подумала она про себя, покосившись съ недовольнымъ видомъ на Прасковью Ивановну.
   Прасковья Ивановна въ это время стояла призадумавшись и, какъ видно, половины но слышала, объ чемъ напѣвала ей Матрена Семеновна.
   -- Все это, матушка, хорошо -- слышу, все слышу,-- заговорила она, будто спохватившись -- да вотъ, что ты же не молвишь, какъ деньжонокъ-ту у нихъ нѣтъ, такъ плохо...
   "Разстрѣли-те горой! какого еще тебѣ бѣса" -- подумала просебя Матрена Семеновна, и, не зная чѣмъ болѣе поразить Прасковью Ивановну, брякнула ей съ дуру, что Пелагея Петровна сбирается строить колокольню.
   Прасковью Ивановну дѣйствительно изумило такое огромное предпріятіе, такъ что не знала она, что на это и сказать.
   -- Видно ужъ двѣ у васъ, матушка, колокольни-то будетъ? нашлась она только замѣтить.
   -- Да видно ужъ двѣ, сударыня, подтвердила Матрена Семеновна.
   Прасковья Ивановна отъ удивленія покачала только головой.
   -- Больно, говорятъ, сама-то сердита, жить, говорятъ, нельзя,-- начала опять Прасковья Ивановна.
   -- Полно-ко, матушка,-- все это пустяки! все пустяки!-- возразила Матрена Семеновна, отбросивъ уже капитальную статью въ сторону:-- дома-то смирная-разсмирная, точно курочка, ну вотъ точно курочка!-- двухохленка, прибавила Матрена Семеновна ради особенной витіеватости и красоты слога,-- ни чуть то ее не слыхать. Съ сынкомъ то вонъ, какъ ни живутъ: поперекъ слова не бывало... Изъ устъ, государыня, не вынесетъ какъ: Николинька-то мой, да Николинька-то у меня... А вѣдь это все вѣдьмы работницы худую-ту славу про насъ разносятъ. Вѣдь всѣ онѣ,-- не въ вашемъ-ту домѣ будь сказано,-- скурсхи бѣлосвѣтныя! вотъ что сударыня моя. Какъ ономнясь, вонъ ваша работница,-- принялась сочинять Матрена Семеновна,-- про васъ поразсказала, такъ только уши вянутъ! такъ неушто ей и вѣрить? тфу! на ея-то словеса, вотъ что, сударыня моя... Такъ ужъ подумайте, сударыня Прасковья Ивановна,-- принялась за прежнее Матрена Семеновна, измѣнивши нѣсколько крикливый тонъ своей рѣчи и стянувъ по-прежнему самымъ искуснымъ манеромъ случайно распустившіяся губки:-- вѣдь сегодня-ли, завтра-ли, а ужъ этого, сударыня, не минешь, не за нашего, такъ за другого. Конечно, свое дѣтище жаль отпустить въ чужія руки; да вѣдь ужъ, сударыня, не нами вѣкъ начался, не нами и кончится; что видно въ людяхъ ведется, то и насъ не минется; держать ужъ, матушка моя, все при себѣ не станешь: налюбовалась видно да наглядѣлась; пора ужъ и въ чужіе люди отдать; мѣшкать ужъ нечего, прикрывай, де, вѣнчикомъ-ту свое дѣтище, покуда молодо еще, да зелено, да покуда женишки-то есть хорошіе; пословица говорится: "куй, де, желѣзо, пока горячо"... а вѣдь ужъ этотъ товарецъ хлибкой, сами знаете, залеживаться не любитъ, лишній годокъ полежитъ, такъ ужъ и продырявится.
   Довольная своею находчивостью, Матрена Семеновна ловко взметнула глазами и съ незамѣтною усмѣшкой покосилась на Прасковью Ивановну... "послушаемъ, дескать, что ты скажешь на мои-то словеса."
   -- Для нашей, матушка, невѣсты время еще не ушло, возразила на это Прасковья Ивановна, не слишкомъ довольнымъ тономъ -- наша невѣста неостарокъ какой-нибудь, сударыня, еще и годы-то не знаю вышли-ли.
   -- Это, сударыня Прасковья Ивановна, не къ вашей дочкѣ и сказано -- извернулась Матрена Семеновна,-- а къ слову только пришлось; пословица говорится, что, изъ пѣсни-де слова не выгородишь... Такъ ужъ какъ же, сударыня Прасковья Ивановна, съ чѣмъ меня отпустите? что прикажете сказать?
   -- Да вотъ, матушка, съ большачкомъ-ту надо переговорить; это дѣло такое, подумать надо, да посовѣтовать... И Прасковья Ивановна вышла на минуточку переговорить съ большачкомъ.
   Что они между собой переговорили, что присовѣтовали,-- неизвѣстно; но только по строгимъ правиламъ сватовства, невѣстина мать, въ случаѣ согласія съ ея стороны, ни подъ какимъ видомъ не должна съ перваго раза обнаруживать этого свахѣ, а должна хоть сколько-нибудь потянуть дѣло, говоря конечно съ свахою не на-прямикъ, а какъ-нибудь обиняками, т. о. ни да ни нѣтъ. Хоть свахѣ и всегда говорится, что и вы, десскать, свахонька, посовѣтуйте да подумайте, но говорится это большею частію для одного блезира. А между тѣмъ женихова сваха обязана въ свою очередь объявлять свои намѣренія самымъ рѣшительнымъ образомъ, хоть бы даже брало ее и раздумье.
   -- Что, сударыня, надумали да присовѣтовали? заговорила Матрена Семеновна Прасковьѣ Ивановнѣ, когда та возвратилась въ горницу.
   -- Да что, матушка, присовѣтовать-то, вѣдь это дѣло такое, что кругъ пальца не обернешь... Подумаемъ, сударыня Матрена Семеновна,-- и вы, матушка, подумайте да погадайте, у другихъ можетъ не получше-ли приглянется.
   -- У насъ ужъ, сударыня Прасковья Ивановна, надумано да нагадано; ужъ брать-ли не брать-ли у васъ, вотъ что сударыня... Такъ что-же, сударыня, Пелагеѣ-то Петровнѣ сказать прикажете?
   -- Да такъ, матушка, и скажите, что подумаютъ-де, да посовѣтуются.
   -- Слышу, сударыня Прасковья Ивановна, такъ сударыня и скажу. Прощенья просимъ, сударыня!
   -- Прощайте, матушка Матрена Семеновна, на предки къ намъ милости просимъ.
   -- Ваша гостья, сударыня.
   -- Просимъ покорно, матушка!
   Догадливая на все Матрена Семеновна, при прощаньѣ съ Прасковьей Ивановной, будто не нарочно, стукнулась съ ней лбомъ и тутъ же замѣтила, что видно имъ приведется породниться.
   Такимъ образомъ первое сватовство кончилось благополучно, въ пользу Пелагеи Петровны. Послѣднія слова Прасковьи Ивановны "просимъ покорно, матушка" обозначали ясно и положительно, что сдѣланное предложеніе родителямъ не противно и что есть полная надежда на успѣхъ. Съ невыразимою радостію Матрена Семеновна побѣжала домой. Отъ необыкновенной торопливости своей она то и дѣло спотыкалась и падала, тѣмъ болѣе, что ночь была довольно темна и на дорогѣ было грязно.
   Пелагею Петровну тоже порядочно подмывало, она въ свою очередь не. знала, какъ и дождаться своей свахонки, ей часъ показался за годъ. Нѣсколько разъ выбѣгала она за ворота и прислушивалась въ темнотѣ ночи, что не слышно-ли въ улицѣ свахонкина шлепанья. Пелагея Петровка почти уже раскаивалась, что она послала къ Хлѣбникову свою сваху.
   Обдумавшись хорошенько, она и сама сознавала, что заѣхала не по своему кошелю, что такому богатому и торговому человѣку, каковъ Хлѣбниковъ, выдавать свою дочь-красавицу за ея простофилю нѣтъ никакого резона.
   Во время подобныхъ размышленій Пелагеи Петровны, свахонька Матрена Семеновна, веселая развеселая, и вся въ грязи, вбѣжала къ ней въ горницу.
   -- Ну-ко, чертовка омутная! произнесла она въ особенномъ расположеніи духа:-- что зенки-то вылупя сидишь?! что самовара0то не ставишь? И Матрена Семеновна, въ порывахъ восторга и радости, преизрядно огрѣла Пелагею Петровну по спинѣ кулакомъ.
   Пелагея Петровна тотчасъ смекнула, что дѣло идетъ на ладъ и потому также не могла скрыть своего внутренняго удовольствія, которое какъ будто невольно выразилось уже и въ словѣ и въ дѣлѣ.
   -- Экой долгой бѣсъ, какъ ударила!-- произнесла она довольно весело, и съ этимъ словомъ такъ оплела Матрену Семеновну, что та не взвидѣла свѣту Божьяго.
   -- Палашка, окаянная, больно дерешься! прокричала уже съ визгомъ Матрена Семеновна, и захвативши ударенное мѣсто рукою, отбѣжала прочь.
   -- Ну-ко, говори, что тамъ сказали? начала спрашивать Пелагея Петровна съ величайшимъ любопытствомъ.
   -- Нѣтъ, прежде рюмочку поднеси, а безъ этого, живучи, ничего не скажу! отвѣтила на это Матрена Семеновна.
   -- Эхъ, горой тебя надуй! выразилась съ рѣдкою дружелюбностію Пелагея Петровна, наливая ей изрядную рюмку водки:-- на вотъ, лопай! разстрѣли те горой!
   -- А ты думаешь не выпью? выпью матушка! и Матрена Семеновна процѣдила сквозь зубовъ, самой тоненькой струйкой, всю рюмочку.
   Послѣ этого, оставя всѣ шутки въ сторонѣ, она чопорно сѣла на стулъ и чинно пересказала все, какъ ее приняли и какъ при прощаньѣ сказали, "просимъ де покорно, сударыня."
   Пелагея Петровна внутренно едва вѣрила такому неожиданному счастью, но показала видъ, что какъ будто иного результата и ожидать было нельзя.
   -- Чего имъ еще лучше-то деревенщинѣ! отозвалась она довольно серьезно: Палашка что-ли Глазокъ лучше насъ? али вонъ Матренка Свистунъ?...
   -- Полно-ко, Пелагеюшка, хвастать-то! перебила ее Maтрена Семеновна: ужъ я сама-то сватаю да и думаю: "дураки, молъ, будутъ, какъ отдадутъ; только, молъ, дѣвку-то погубятъ, право."
   -- Отчего же, сударыня, они дѣвку-ту погубятъ? спросила, оскорбившись, Пелагея Петровна.
   -- Ну, матка, вѣдь это я пошутила, отвѣтила разсѣянно Матрена Семеновна.
   Пелагея Петровна выставляла на первый планъ только себя, а объ Николаѣ Ивановичѣ не было и помину. Однажды только и то къ слову, спросила объ немъ Матрена Семеновна, что вѣдь чай Николаюшко-то, Петровна, объ этомъ не знаетъ?-- На что ему знать, матушка, отвѣтила на это Пелагея Петровна самымъ серьезнымъ тономъ,-- его-ли это дѣло.
   -- Ну, то-то, я вѣдь только объ этомъ спросила -- заключила Матрена Семеновна.
   Въ слѣдующую ночь, Матрена Семеновна опять отправилась къ Николаю Афанасьевичу для продолженія сватовства; переговоръ былъ почти такого же содержанія, все еще обиняками; только на этотъ разъ находился при переговорѣ и самъ Николай Афанасьевичъ. При прощаньѣ Матрена Семеновна опять услышала: "просимъ покорно, сударыня."
   Такъ повторилось сватовство ночи по три и говорилось все одно и тоже. На четвертую уже ночь Катенькины родители сообщили свахонькѣ Матренѣ Семеновнѣ прямо,-- безъ всякихъ уже обиняковъ, что они дочку свою за предлагаемаго ею жениха выдать согласны. Вслѣдствіе чего на пятую ночь Матрена Семеновна уполномочена была отъ Пелагеи Петровны переговорить на счетъ приданаго.
   Съ удивительнѣйшею памятью и соображеніемъ перебирала Матрена Семеновна все приданое начиная отъ самолучшаго салопа,-- до простой булавки.
   -- Воротвичекъ-отъ на хорошемъ ту салопѣ какой будетъ, сударыня? спрашивала, между прочимъ, она Прасковью Ивановну.
   -- Да, куничей, матушка, отвѣтила Прасковья Ивановна.
   -- Чай, пришитъ будетъ, сударыня? али только на тесемочкахъ привязавъ?
   -- А и не знаю, матушка, какъ у нихъ тамъ сдѣлано, отозвалась Прасковья Ивановна.
   -- Ужъ пришейте, сударыня, такъ будетъ попрочнѣе, замѣтила Матрена Семеновна.
   Это замѣчаніе сдѣлала она съ тѣмъ соображеніемъ,-- что воротникъ, привязанный тесемками, можно послѣ и перемѣнить и привѣсить на мѣсто его хуже, а, также одинъ воротникъ можно такимъ образомъ перевѣшивать ко всѣмъ салопамъ; тогда какъ пришитый воротникъ перемѣнить труднѣе, да и при каждомъ салопѣ, по-необходимости, долженъ быть свой уже воротникъ.
   -- Рубашечекъ-ту сколько за ней будетъ, сударыня? продолжала спрашивать Матрена Семеновна.
   Прасковья Ивановна объяснила, сколько будетъ у невѣсты рубашекъ.
   -- Парочку бы еще не мѣшало прибавить,-- замѣтила для порядка Матрена Семеновна; -- со строчичкамъ-ту, чай, парочки двѣ будетъ, сударыня? прибавила она.
   -- Какъ же матушка; она у меня строчить-то поди какая мастерица? всѣ вотъ рубашки и полотенца сама строчила.
   -- Ужъ вѣстимо, что самой надо, замѣтила Матрена Семеновна.
   -- А съ кружевцамъ-то много-ли, сударыня, будете рубашечекъ-ту?
   -- Да и не знаю, матушка, сколько у ней тамъ будетъ -- отозвалась Прасковья Ивановна.
   -- Ужъ парочки-то двѣ тоже надобно, сударыня, пояснила Матрена Семеновна.
   Прасковья Ивановна соглашалась на все.
   -- Башмачковъ-ту, сударыня, сколько будетъ за ней? продолжала развѣдывать Матрена Семеновна.
   Прасковья Ивановна тоже отозвалась было незнаніемъ, но Матрена Семеновна этимъ не удовольствовалась.
   -- Ужъ объявите, сударыня, сколько будетъ ваше намѣреніе дать, мы ужъ такъ и знать будемъ,-- настаивала Матрена Семеновна.
   Прасковья Ивановна сдалась въ этомъ случаѣ на Матрену Семеновну.
   -- По нашему, сударыня, двѣ бы парочки на кожанномъ поднарядцѣ, ну а двѣ парочки хоть и на холстикѣ, объяснила свое желаніе Матрена Семеновна.
   Прасковья Ивановна и на это согласилась.
   -- Ну, сударыня моя, чулочковъ-то костровыхъ парочки двѣ ужъ надобно,-- заявила дальнѣйшія свои требованія свахонька Матрена Семеновна, да шерстяныхъ тоже, парочки двѣ; а нитяныхъ-ту можно, сударыня и три парочки. Валяночки, хоть двои надобно зимой-ту ходить. А вѣдь подвязочки-то къ чулкамъ чай есть? и безъ этого сударыня нельзя, надобно ужъ хоть подвязки трои.
   Прасковья Ивановна ничему этому не противорѣчила.
   -- Ну, сударыня Прасковья Ивановна, чѣмъ ваше намѣреніе будетъ благословить дочку-ту на счетъ Божія-то милосердія? продолжала Матрена Семеновна.
   Прасковья Ивановна объяснила, какой иконой будетъ благословлять она сама, и какой ея большачокъ, Николай Афанасьевичъ.
   -- Иконы у насъ, матушка, хорошія, присовокупила Прасковья Ивановна,-- всѣ въ окладахъ, да въ ризахъ серебряныхъ.
   -- Ужъ около вѣнчиковъ-ту, сударыня, сдѣлайте сіяніе, какъ вамъ будетъ угодно, объявила положительно Матрена Семеновна.
   Прасковья Ивановна на счетъ придѣлки сіянія представила было какія-то неудобства; что нѣтъ, дескать, здѣсь и серебряниковъ что-ли, или другое что; но Матрена Семеновна понесла такую аколесную, что чуть было не испортила этимъ всего дѣла.
   -- Ужъ если, сударыня, нѣтъ у васъ намѣренія придѣлать сіяніе, такъ ужъ видно разъѣхаться намъ будетъ по простымъ,-- брякнула она, не подумавши.
   Николай Афанасьевичъ страшнымъ образомъ разсердился на эту выходку и дѣйствительно хотѣлъ было разойтись по простымъ; да только ужъ уговарила его Прасковья Ивановна.
   Матрена Семеновна тоже струхнула и для поправки дѣла предложила, "что если не представится случая, то можно обойтись и безъ сіянія."
   -- Мы, вѣдь, матушка, не взыскательны, не какъ иные прочіе, закончила она спорную рѣчь на счетъ сіянія.
   -- Теперь объ дѣлѣ-то надо поговорить, начала опять Матрена Семеновна,-- тепленькое-то одѣяльце, на мѣху-ту, чай, будетъ у васъ, сударыня.
   -- А на что, кажется, мѣховое-то одѣяло? отвѣтила Прасковья Ивановна:-- вѣдь у нихъ, чай, въ горницахъ-ту, матка, тепло. Ваточныхъ два одѣяльца будетъ.
   -- Ваточныя -- само собой, а ужъ безъ мѣховаго одѣяльца, сударыня, тоже нельзя. Неровно лѣтомъ приведется одежду посушить на солнышкѣ, такъ ужъ мѣховаго-то одѣяльца и не будетъ, ровно у сиротки.
   Убѣждаясь такой очевидной необходимостью, Прасковья Ивановна согласилась сшить и мѣховое одѣяльце.
   -- А изъ овчиннова-то, сударыня, будетъ-ли что нибудь? вѣдь ужъ и безъ этого нельзя, сударыня.
   -- Она, матушка, у насъ овчиннаго-то никогда и не нашивала, замѣтила Прасковья Ивановна:-- есть, матушка моя, что надѣть-то и безъ овчиннаго.
   -- Какъ же, сударыня Прасковья Ивановна, представляла свои резоны Матрена Семеновна:-- ужъ какъ овчиннаго-то не будетъ, такъ ужъ нечего будетъ положить и на полатки-то, али на голбчикъ-отъ? да опять же, и на солнышкѣ-то посушить нечего? сами посудите, сударыня, хоть на васъ послаться.
   Убѣждаясь такими резонами, Прасковья Ивановна, дѣлать нечего, согласилась сшить два овчинныхъ полушубка, чтобы, въ самомъ дѣлѣ, было что посушить на солнышкѣ и положить на палатки, или на голбчикъ.
   -- Чай, юбочекъ-то канаватныхъ, али грезетовыхъ будетъ, сударыня, сколько-нибудь, продолжала задавать свои вопросы Матрена Семеновна.
   -- Да, вѣдь, нынче, матушка, этого давно ужъ и не носятъ, возразила Прасковья Ивановна,-- продаютъ-ли, поди, и матеріи-то эдакія. Нынче, вонъ, и сарафановъ-ту мало городскія-то носятъ, а все платья пошли. Моя-то, правда, платьевъ-то небольно люсбитъ, дома-то вонъ все въ сарафанахъ ходитъ; ну а юбокъ-то канаватныхъ ужъ по нашивала; носить-то, вишь, давно перестали.
   -- Носятъ-ли, не носятъ-ли, сударыня Прасковья Ивановна, а ужъ все бы надобно юбочку-то сшить, хоть бы на стѣнкѣ-то по висѣла да покрасовалась.
   Такимъ образомъ, свахонька Матрена Семеновна, перебрала приданое до послѣдней вещи и на счетъ каждой вещи сдѣлала свое замѣчаніе. Въ заключеніе же всего объявила, что кромѣ того невѣста должна вынести въ числѣ приданаго не только на столъ столешникъ, но и на квашню квашенникъ.
   -- Ужъ безъ этого, сударыня Прасковья Ивановна, никакъ нельзя, поясняла Матрена, Семеновна:-- неровенъ, матушка, случай: если,-- не къ тому будь сказано,-- пожаръ случится, за что сначала-то возьмется? вѣдь ужъ, извѣстное дѣло, что сперва наперво надобно приниматься за Божіе милосердіе, да за столешничекъ, да за квашелничекъ, тогда и добро все будетъ цѣло, да сохранно, развѣ ужъ только не успѣешь вытаскать.
   Этимъ закончились послѣднія условія на счетъ приданаго.
   Чтобы не откладывать дѣла въ дальный ящикъ и, какъ говорится, ковать желѣзо, покуда горячо, Пелагея Петровна предложила, Николаю Афанасьичу, чрезъ Матрену Семеновну, сдѣлать, въ слѣдующее же Воскресенье, рукобитье. Николай Афанасьевичъ согласился, но только не иначе, чтобы на рукобитьѣ былъ и женихъ. Хоть свахонька Матрена Семеновна и увѣряла было сватушка Николая Афанасьевича, что и безъ жениха здѣсь дѣло обойдется, что женихъ изъ родительской воли не выдетъ.... но сватъ Николай на это никакъ не согласился.
   -- Безъ жениха, сваха, рукобитья не будетъ, сказалъ онъ на отрѣзъ.
   

VII.
Рукобитье.

   Много опечалила Пелагею Петровну такая неожиданная отсрочка рукобитья. Ее такъ и подмывало, чтобы, дескать, не передумали да не отказали.-- "Долго больно не ѣдетъ, дуй его горой" думала Пелагея Петровна на счетъ Николая Ивановича -- "пожалуй другой какой-нибудь салыбѣсъ подвернется, такъ и откажутъ... Вишь, вѣдь, жошище, что выдумалъ: жениха привести, ровно не сдѣлалось бы дѣло-то безъ жениха-то."
   Къ общему благополучію, и почти неожиданно, на третій день, прибылъ и женихъ; онъ приплылъ на баркѣ. Пелагея Петровна отъ радости такъ и припрянула. Она не пожелала даже проконтролировать и расходовъ, какія сдѣлалъ Николай Ивановичъ во время путины; а только и есть, что спросила его; "все-ли благополучно?"
   -- Да все, слава Богу, отвѣтилъ не слишкомъ впрочемъ весело Николай Ивановичъ:-- только якорь потеряли, присовокупилъ онъ немного помолчавъ.
   -- Экой грѣхъ какой! произнесла Пелагея Петровна съ нѣкоторымъ сожалѣніемъ;-- ну да ужъ дѣлать нечего, прибавила она потомъ довольно спокойно.
   Николай Ивановичъ не могъ и надивиться, что Пелагея Петровна обошлась съ нимъ такъ скромно.
   Не зная, не вѣдая, что рѣшается его судьба, онъ спокойно ворочался около барки. Замѣчалъ онъ, правда, въ домѣ какую-то суету, перешептыванье да перемигиванье, а догадаться все-таки не могъ. Не мало также смущала его и Матрена Семеновна, которая съ утра до вечера, какъ юла, вертѣлась у нихъ въ домѣ.-- "Что-нибудь да недаромъ, подумалъ про себя Николай Ивановичъ.-- Развѣ не Машка-ли, песъ, что надѣлала... ужъ не родила-ли. Эко дѣло... такъ чему бы. кажется, тутъ радоваться-то."
   Между тѣмъ Пелагея Петровна, скоро-на-скоро послала извѣстить сватушка Николая Афанасьича, что пріѣхалъ женихъ и и что нельзя-ли въ воскресенье сдѣлать рукобитье.
   Николай Афанасьевичъ отвѣтилъ, что можно.
   Наканунѣ рукобитья, т. е. въ субботу, когда Николай Ивановичъ былъ дома, Пелагея Петровна торопливо вышла вонъ изъ комнаты и, возвратившись, принесла съ собой хорошіе новые сапоги, отдѣланные подъ козелъ.
   -- На-ко примѣряй! проговорила она повелительно, обращаясь къ Николаю Ивановичу, и съ этимъ словомъ бросила. передъ нимъ сапоги.
   "Часъ отъ часу не легче" подумалъ про себя Николай Ивановичъ -- "Что за милости такія явились!" и сталъ примѣрять сапоги.
   Сапоги оказались немножко тѣсноватые; однако все-таки влѣзли.
   -- Хороши, отвѣтилъ Николай Ивановичъ:-- влѣзли.
   -- Мать-та ужъ худова-то, небось, не купитъ, произнесла самодовольно Пелагея Петровна..
   Тѣмъ для Николая Ивановича и покончился первый приступъ къ дѣлу, изъ котораго онъ все-таки ничего не понялъ, а подумалъ только, что сапоговъ этихъ, хоть онъ ихъ и примѣрялъ, носить ему не дадутъ. Такъ Николай Ивановичъ ничего и не узналъ до самаго воскресенья. Въ воскресенье къ вечеру пришолъ его отецъ крестный, котораго Пелагея Петровна, бывши за обѣдней, сама лично пригласила съ собой на рукобитье.
   Начало смеркаться. Пелагея Петровна стала по-немногу собираться уже на рукобитье.
   -- Ну-ко, Николай, надѣвай новые-то сапоги, да собирайся съ нами! сказала, наконецъ, она обращаясь къ сыну съ повелительнымъ тономъ: -- сибирочку надѣнь, да причешись, да припомадься, а михрютой-то не гляди.
   -- Да куда-же мы пойдемъ? спросилъ съ изумленіемъ Николай Ивановичъ.
   -- Извѣстно куда,-- отвѣтила Пелагея Петровна довольно сердито:-- балбѣсничать-то ужъ нечего, жениться пора. Невѣсту смотрѣть собирайся! рукобитье сегодня будетъ... Нечего фофаномъ глядѣть-то, слышалъ, что говорятъ?!
   Николай Ивановичъ только ротъ разинулъ.
   -- Какую невѣсту смотрѣть?... да кого вы женить-то хотите, меня что-ли? спросилъ онъ самымъ неуклюжимъ манеромъ, потому что немножко растерялся.
   -- Нѣтъ, вонъ, Гришку дьячка!-- съострила Пелагея Петровна: -- Собирайся-ко, собирайся! что еще раздобаривать-то сталъ!
   -- Да что вы это, въ самомъ дѣлѣ? шутить что-ли этимъ хотите?-- заговорилъ, нѣсколько обдумавшись, Николай Ивановичъ:-- не сказавши мнѣ ни слова, не спросивши меня, вдругъ вздумали женить и Богъ знаетъ на комъ!... я вовсе и жениться-то не хочу.
   -- Вотъ, прямъ, "не сказавши," "не спросивши" изволь-ко думать!... мать-то видно докладывать тебѣ станетъ: "не изволишь-ли, молъ, сочетаться законнымъ бракомъ," вотъ сударыня моя?... А какъ возьму, да отвожу бока-те полѣномъ, такъ и станешь говорить "не спросившись." Одѣвайся-ко, одѣвайся, покуда цѣлъ!
   Огорченный и раздраженный такимъ неосновательнымъ требованіемъ матери, Николай Ивановичъ собралъ всѣ свои силы и съ самою отчаянною рѣшимостію хотѣлъ высказать Пелагеѣ Петровнѣ все, что скопилось у него на душѣ въ настоящія минуты. Онъ никогда такъ смѣло и рѣзко не говаривалъ съ своей матерью, какъ собирался говорить теперь, потому что билъ уже на отчаянную. Ему было тогда 23 года, и онъ сталъ уже сознавать въ себѣ нѣкоторую самостоятельность. Оцѣнивая всю важность настоящаго критическаго момента, Николай Ивановичъ хотѣлъ было выразиться не просто, а какъ можно сильнѣе, ученѣе и изысканнѣе, хотѣлъ произнести нѣчто въ родѣ ораторской рѣчи, но въ результатѣ вышло ни тятя ни мама, такъ что эта ораторская рѣчь, какъ можно было замѣтить, сильно позывала Пелагею Петровну схватить ухватъ и отвозить оратору бока. Замѣтивши эти непріязненныя намѣренія своей матери, Николай Ивановичъ, немножко, кажется, струхнулъ, и, на мѣсто витіеватой рѣчи, въ торопяхъ, сталъ выражаться довольно угловато, такъ что послѣ и самъ былъ недоволенъ своими выраженіями.
   -- Ужъ силомъ меня жениться не заставите?-- говорилъ онъ, между прочимъ, самымъ рѣшительнымъ тономъ:-- Ужъ коли не захочу, такъ, хоть зарѣжьте меня -- не женюсь!... Изъ церкви убѣгу!... попа заушу! кнутъ выдержу; а ужъ не женюсь!... говорю вамъ прямо! "Чортъ знаетъ, какъ не хорошо вышло," подумалъ про себя Николай Ивановичъ, закончивъ свою рѣчь: "одинъ-отъ, кажется, говоришь иногда хорошо, а вонъ оно какъ при людяхъ-ту выходитъ."
   Какъ бы то ни было, но эти крутыя и рѣшительныя выраженія Николая Ивановича сильно озадачили Пелагею Петровну. Она видѣла ясно, что ухватомъ тутъ ничего не подѣлаешь. "Хоть и можно вытащить его на рукобитье, думала Пелагея Петровна,-- да пожалуй онъ и тамъ что-нибудь вывезетъ, такъ что отъ стыда не покроешься и подоломъ." Между тѣмъ Пелагея Петровна разсчитывала было обдѣлать это дѣло съ нѣкоторымъ эффектомъ.
   Послѣ такого неудачнаго приступа къ дѣлу, Пелагея Петровна видимо растерялась и не знала какъ дѣйствовать и что начать. Дѣйствовать рѣшительно, т. е. отдубасить Николая Иваноновича хоть, примѣрно, каткомъ -- она не хотѣла; это значило бы испортить дѣло навѣрняка, слѣдовательно опустить почти изъ рукъ такую лакомую невѣсту, которая въ настоящія минуты казалась ей еще лучше, еще достойнѣе; урезонивать Николая Ивановича -- тоже не хотѣла: это значило бы унижать въ глазахъ всѣхъ родительскую власть, которая, по мѣщанскимъ разсчетамъ, здѣсь-то и должна наиболѣе всего обнаруживаться. Итакъ, время шло, а Пелагея Петровна не знала что и дѣлать. Спасибо еще отцу крестному, онъ только и вступился за Пелагею Петровну -- урезонилъ Николая Ивановича, и тѣмъ поправилъ все дѣло, которое чуть было не разъѣхалось.
   -- Да что ты тутъ хорохоришься мохирь {Безсильный и ничтожный человѣкъ съ весьма строптивымъ характеромъ.} эдакой?! вступился съ своими резонами отецъ крестный:-- знаешь-ли ты дѣвку ту?... видалъ-ли ее?
   -- Въ томъ-то и дѣло-то, батюшка крестный, что не видалъ и не знаю, отвѣтилъ Николай Ивановичъ.
   -- То-то и есть -- "не знаю!..." Да у тебя у дурака глаза-то разбѣжится! слюнки потекутъ!... тебя и за волосы отъ нея не оттащишь! какъ увидишь, такъ столбнякъ найдетъ! подъ микитками задрожитъ! дуракъ ты эдакой! старался какъ можно внятнѣе выразить свои резоны отецъ крестный.-- А ты сперва посмотри, а потомъ ужъ и говори, что не хочу, да не надо.
   -- Посмотрѣть-то -- ничего -- можно, отвѣтилъ Николай Ивановичъ: -- ужъ если понравится, такъ дѣлать нечего... а ужъ какъ не понравится, такъ, что вы тамъ не говорите -- уйду! на ножъ полѣзу, а ужъ на своемъ поставлю! бухнулъ онъ по прежнему.
   Послѣ этого онъ опять подумалъ, что и здѣсь вышло у него не больно, чтобы истово.
   -- Уйди только, такъ я, братъ, такихъ подзатылниковъ надаю! замѣтилъ отецъ крестный,-- что тебѣ небо-то съ овчинку покажется! у меня братъ, не у Пелагеи!.. Ну-ко, пойдемъ! что время-то тянуть!
   У крестнова разобрать было нельзя: шутилъ-ли онъ это, или правду говорилъ.
   -- Да къ кому же мы пойдемъ? спросилъ изъ любопытства Николай Ивановичъ.
   -- А ты еще и не знаешь?-- хорошъ женихъ! произнесъ крестный: -- Такъ ты олухъ эдакой, прежде узнай, а потомъ и корячься!.. Николая Аѳанасьевича знаешь?
   -- Знаю,-- отвѣтилъ Николай Ивановичъ.
   -- Ну, такъ какого же тебѣ еще, прости Господи!..
   Крестный не сталъ больше и продолжать: онъ былъ увѣренъ, что яснѣе и убѣдительнѣе этого сказать уже не возможно.
   Николай Ивановичъ видимо смягчился. Онъ уважалъ все семейство Николая Аѳанасьевича, а къ Катенькѣ чувствовалъ даже какую-то инстинктивную привязанность, не смотря на то, что сроду ее не видывалъ, а только зналъ ее по слухамъ. Бывало заговорятъ только про Катеньку Хлѣбникову -- Николай Ивановичъ непремѣнно ужъ покраснѣетъ. Хорошо, что никто этого не замѣчалъ, а то и Богъ знаетъ, чтобы изъ этого вывели.
   "Неужели отдадутъ ее за меня? подумалъ Николай Ивановичъ, и, подстрекаемый какимъ-то отраднымъ чувствомъ, началъ торопливо собираться на рукобитье.
   Какъ будто нехотя, начала собираться и Пелагея Петровна, ее страшно тревожила мысль: "ну, какъ не понравится? ну, какъ уйдетъ?-- голову съ плечъ сниметъ да и только?" Какъ бы-то ни было, но она все-таки собралась; собрался и Николай Ивановичъ.
   Приглаженный и припомаженный, Николай Ивановичъ (чего сроду не бывало) чувствовалъ себя чрезвычайно неловко, даже совѣстился глядѣть на людей. Онъ, правда, и вообще держалъ себя не слишкомъ изящно, а особенно когда, бывало, надѣнетъ на себя свою долгополую сибирочку: въ ней онъ похожъ былъ на какого-то странника, путешествующаго по святымъ мѣстамъ, тѣмъ болѣе, что сибирка была сшита съ запасомъ на ростъ да на толщину, между тѣмъ какъ Николай Ивановичъ въ толщину не подавался нисколько и постоянно былъ какъ выпитой. Когда Николай Ивановичъ совсѣмъ собрался на рукобитье и надѣлъ сибирку, такъ ужъ Пелагея Петровна пытала его одергивать да охорашивать!-- ничего не помогало! Только бы, поправить и уничтожить какой-нибудь кошель, такъ тутъ же -- рядомъ образуется другой кошель, самаго безобразнаго вида. Пелагея Петровна поодергивала, поодергивала его, да такъ и отступилась.
   -- Ну, ужъ пойдемъ, Николай -- хорошо, проговорила она по необходимости, убѣдившись, что къ уничтоженію этихъ проклятыхъ кошелей нѣтъ никакихъ способовъ.-- "Эка снафида роговна придетъ!" прошептала она про себя, полюбовавшись издали на фасонъ сибирки.
   Часовъ въ 9 вечера Пелагея Петровна, помолившись Богу, отправилась съ своими гостями и женихомъ на рукобитье.
   Чуть не такая же исторія произошла и въ домѣ Николая Аѳанасьевича. Катенька хоть и знала о ея сватовствѣ, даже съ дѣтскимъ нетерпѣніемъ ожидала и рукобитья и свадьбы, однако, когда объявили ей, чтобы она. поманеньку снаряжалась уже для выхода къ жениху, съ ней сдѣлалась какая-то тоска и она, какъ будто ни съ того ни съ сего, зарыдала. Ее и уговаривать и усовѣщивать -- нейдетъ ни на какой уговоръ, да и только! Сначала домашніе ее думали, что она плачетъ, какъ и слѣдуетъ невѣстѣ, для одного порядка, а ко времени будетъ готова; однако Катенька не была готова и ко времени. На мѣсто того, чтобы снаряжаться по гостиному, Катенька надѣла на себя полушубокъ, застегнулась на всѣ пуговицы, влѣзла на полати, закатилась тамъ въ самый задній уголъ да такъ начала отваливать, что какъ будто бы хоронила отца роднаго. Звали, звали ее оттуда -- нейдетъ! едва ужъ только могли стащить ее силой и то съ помощію кочерги, да двухъ ухватовъ.
   -- Что ты, матушка Катенька, плачешь? спросилъ ее съ участіемъ Николай Аѳанасьевичъ,-- али женихъ, родимая, тебѣ не нравится? такъ я откажу!
   -- Нѣтъ, не отказывайте, чуть проговорила Катенька.
   -- Такъ объ чемъ же ты, матушка, плачешь?
   -- Не знаю! отвѣтила Катенька, всхлипывая.
   Николай Аѳанасьевичъ успокоился.-- "Ребенокъ! произнесъ онъ про себя и, усмѣхнувшись, отошелъ прочь.
   Разсмѣялась сквозь слезы и Катенька.
   Въ самомъ дѣлѣ, Катенька была совершенный ребенокъ! До-сихъ поръ она жила хорошо и счастливо въ домѣ своихъ родителей; а теперь ей предстояла какая-то другая жизнь, безъ отца и безъ матери. Жениха своего она вовсе не знала, семейства его тоже но знала; поэтому не знала той жизни, которая ее ожидаетъ, знала только одно, что ей скоро нужно будетъ разстаться съ своими родителями, которыхъ она любитъ и почитаетъ болѣе всего на свѣтѣ. Это-то самое чувство привязанности къ родителямъ и вызвало у нея горькія слезы.
   Впрочемъ старыя тетушки да свахоньки истолковали это въ весьма хорошую сторону.
   -- Безъ слезъ свадьба не дѣлается, пояснили опытныя тетушки: -- какая ужъ свадьба безъ слезъ! хорошее-ли дѣло, если не поплачетъ невѣста.
   Наплакавшись до-сыта, не зная объ чемъ, Катенька начала собираться, черезъ полчаса она была уже готова и по-прежнему была весела и покойна. Плачевныхъ признаковъ не осталось и слѣда. Катенька почему-то пожелала одѣться въ русское платье.
   Пелагею Петровну встрѣтили еще на дворѣ со свѣчами. Дворъ былъ уже набитъ биткомъ любопытствующими бабами и дѣвками, которыя, изъ скромности, чтобы ихъ кто-нибудь не узналъ, надѣвали на себя какіе-нибудь худые и непосильные тулупишки и мужскія шапки, закрывая свое лицо высокимъ воротникомъ тулупа. Мущины же, наоборотъ, одѣвались иногда въ женскія шубы и обвязывали голову и лицо большими платками, дѣлая только маленькое отверстіе для глазъ.
   Снаружи дома, у окошекъ, была страшная давка. Любопытствующіе висѣли на оконныхъ наличникахъ, на ставняхъ; хватались за рамы, чуть держались на какихъ-нибудь подставкахъ и не рѣдко обрывались и падали; на мѣсто ихъ карабкались другіе и т. д. Въ числѣ самыхъ рьяныхъ глядѣльщицъ, завязанныхъ почти герметически, кто-то узналъ, по покрою старинныхъ холодниковъ и по росту, Парушу и Оришу.
   Переваливаясь, съ важностію, съ боку на бокъ, Пелагея Петровна, не торопясь и довольно величаво, взошла по крутой лѣстницѣ и, принявъ самую грандіозную осанку, довольно гордо раскланялась съ нареченнымъ сватушкомъ и свахонькой.
   Дорогихъ гостей пригласили въ горницу и попросили сѣсть. Гости сѣли.
   Пелагея Петровна сидѣла какъ на иголкахъ: у нея изъ головы не выходили тревожныя мысли, что "какъ бы, матушки, Николка-та содому какого не надѣлалъ, какъ бы не брякнулъ, "что, дескать, не хочу жениться, или какъ бы не ушелъ, дуй его горой."
   -- Зачѣмъ, сударыня Пелагея Петровна, изволили къ намъ пожаловать? спросилъ, какъ водится, для приличія, нареченный сватушекъ Николай Аѳанасьевичъ.
   -- Да купчика-то, вотъ, Николай Аѳанасьевичъ, привели,-- вступилась на перебой Матрена Семеновна, сопровождая рѣчь свою приличными для этого случая ужимками: -- такъ нельзя-ли ужъ намъ будетъ показать товарецъ-отъ?
   -- Можно, сударыня Матрена Семеновна, отвѣтилъ Николай Аѳанасьичъ -- нашъ товарецъ незавѣтной... И Николай Аѳанасьичъ переглянулся съ своей женой, давъ ей знакъ, чтобы она пригласила невѣсту. Прасковья Ивановна вышла вонъ.
   По уходѣ свахоньки Прасковьи Ивановны, водворилось въ комнатѣ совершенное молчаніе. Всѣ затихли и ожидали прибытія невѣсты.
   "За невѣстой пошли! за невѣстой! послышались переговоры съ улицы.
   "Кто-то выводить-то станетъ?-- въ чемъ-то, дѣвушка, выведутъ? начались громкія перешептыванія глядѣльщицъ въ окошкахъ.
   Наконецъ дверь отворилась и невѣста-красавица, сопровождаемая близкою своею родственницею, какъ лебедь бѣлая, кротко, но величаво вошла въ горницу. Скромная стыдливость и вмѣстѣ съ тѣмъ какая-то дѣтская простота и откровенность выражались на ея бѣломъ лицѣ и во всѣхъ ея манерахъ. Плавно и мягко сдѣлала она три шага, помолилась, по обычаю, образамъ, какъ будто постороннее лицо и привѣтливо поклонилась всѣмъ гостямъ, потомъ тою же непринужденною и ровною поступью, какъ пава, отправилась она на предназначенное ей мѣсто и сѣла за чайный столъ, лицомъ къ гостямъ. Цвѣтной, узорчатый сарафанъ ея изъ самолучшаго битепажевскаго ситца, широко и красиво разметнулся по полу около того стула, на которомъ она красовалась. Рубашка, какъ кипень бѣлая, съ широкими рукавами и красивыми узорчатыми кружевами, своего рукодѣлья, прикрывала высокую бѣлоснѣжную грудь ея, которая, посдавленная корсетомъ, свободно колыхалась какъ тихая волна и, по правдѣ сказать, немножко соблазняла и Николая Ивановича. Въ длинную русую косу,-- дѣвичью красу, была вплетена широкая лента, достающая почти до полу. Съ какою-то невинною и привлекательною улыбкою, Катенька, открыто и довѣрчиво посматривала повременамъ на гостей и только что не говорила: "вотъ, де, я и пришла, любуйтесь на меня." Ужъ и было на что полюбоваться!..
   У Николая Ивановича просто разбѣжались глаза, и дѣйствительно, какъ пророчествовалъ отецъ крестный, задрожало подъ микитками. Въ первый разъ въ жизни случилось ему быть въ сообществѣ съ постороннею дѣвицею, да еще какою дѣвицею! Въ восторгѣ чувствъ, онъ уже не зналъ, что и дѣлать и куда глядѣть, а въ особенности не зналъ куда дѣвать свои руки. Хорошо, что было еще у него маленькое занятіе:-- щипать изъ бороды волоски, да ковырять въ носу, а безъ этого хоть дѣлай надъ руками его операцію, и отпиливай ихъ по плечо.
   "Неужели она будетъ мнѣ жена? подумалъ про себя Николай Ивановичъ, покосившись изъ подлобья на невѣсту, и съ радости началъ глядѣть на потолокъ да по сторонамъ, а на невѣсту такъ ужъ больше и не взглянулъ.
   -- Ну что, понравилась-ли?-- спросилъ его тихонько отецъ крестный, такъ что этого никто не. замѣтилъ.
   Николай Ивановичъ махнулъ только рукой, поглядѣлъ на потолокъ и на стѣны, а отвѣта никакого не далъ.
   -- Что ты тутъ машешься, остановилъ его отецъ крестный:-- Я говорю правится-ли невѣста-та?
   -- Неужто нѣтъ? могъ только выговорить Николай Ивановичъ.
   -- То-то и есть, фофанъ ты эдакой! замѣтилъ ему шопотомъ отецъ крестный, и, по праву родительскому, снабдилъ его, для порядка, небольшимъ толчкомъ въ бокъ, въ родѣ тайной милостыни, потому что эволюція эта произведена была секретно.
   Отецъ крестный сообщилъ Пелагеѣ Потровпѣ, тоже по секрету, радостное извѣстіе, что жениху невѣста больно видно нравится.
   Пелагея Петровна вздохнула свободно и совершенно просвѣтлѣла. Она сдѣлалась весела и разговорчива, точно разливанное море.
   Между тѣмъ Катенька разлила чай, поставила чашки на большой подносъ и пошла сама обносить дорогихъ гостей чаемъ. Стыдливый румянецъ такъ и запылалъ на ея дѣвственныхъ ланитахъ. Руки ея немножко дрожали, а особенно тогда, когда она подошла съ подносомъ къ жениху.
   Николай Ивановичъ, въ свою очередь, совсѣмъ растерялся. Въ это время обнаружилось у него вдругъ нѣсколько желаній: онъ хотѣлъ было и поправить волоса и сибирку и почесать лобъ; былъ такъ же у него позывъ немножко и поковырять въ носу и пощипать бороду, да такъ ничего и не успѣлъ. Какъ-то суетливо поднялся онъ на ноги, схватилъ въ обѣ руки чашку, какъ будто ее у него отнимали, а сахаръ, за неимѣніемъ третьей руки, хотѣлъ ужъ было въ торопяхъ взять ртомъ, да спасибо выручилъ его отецъ крестный; онъ ужъ взялъ за него кусокъ сахару и пихнулъ ему въ руку.
   -- Что чашку-то обѣими-то руками облапилъ, ровно медвѣдь!-- замѣтилъ ему тихонько отецъ крестный; -- что на невѣсту-то не глядишь? олухъ! прибавилъ онъ потомъ, незамѣтно ткнувши его локтемъ.
   Николай Ивановичъ отрицательно потрясъ головой, а на невѣсту дѣйствительно не поглядѣлъ: -- "не взглянуть, говоритъ, ужъ больно близко подошла."
   Обнеся всѣхъ гостей чаемъ, невѣста сѣла на прежнее мѣсто.
   Тутъ свахонька Матрена Семеновна перемигнулась съ Пелагеей Петровной, и напомнила ей, что съ невѣстой, какъ водится, нужно переговорить.
   -- Такъ переговори, сударыня, ужъ ты, сказала Пелагея Петровна.
   -- А женишокъ-отъ самъ, матка, не переговоритъ-ли, предложила Матрона Семеновна.
   Сообщили это, конечно шопотомъ, жениху; но женихъ отъ переговоровъ съ невѣстой отказался начисто. "Ужъ лучше, говоритъ, отъ невѣсты откажусь, а переговаривать съ ней не стану...
   -- Вотъ дуло-бы тебя горой, что вывезъ! замѣтила про себя Пелагея Петровна.
   -- Ужъ переговори, матка, ты, тебѣ поприличнѣе, передала она на ухо Матренѣ Семеновнѣ:-- женихъ еще, молодое дѣло, не знаетъ, что и спросить-то.
   -- Я бы стала подсказывать, отвѣтила самодовольно Матрена Семеновна.
   -- Ну ужъ, матка, сама-то ты переговоришь лучше, заключила Пелагея Петровна.
   Матрена Семеновна чопорно сѣла на стулъ, сложила на груди свои руки, стянула какъ на ниточку свой ротокъ и повела искусную рѣчь съ невѣстой.
   -- Какъ тебя, сударыня, зовутъ? сдѣлала она первый ей вопросъ.
   -- Катерина, отвѣтила невѣста, закраснѣвшись, какъ маковъ цвѣтъ.
   -- А по отечеству-ту, сударыня, какъ величаютъ?
   -- Николавна, отвѣтила невѣста.
   -- Ну вотъ, сударыня моя, Катерина, прямъ, Николаевна!... Какъ же, сударыня, у тебя родителой-то зовутъ, да величаютъ?
   -- Батюшку зовутъ Николаемъ Аѳанасьичемъ, а матушка Прасковья Ивановна.
   -- А по нашему бы тятинька да маминька, замѣтила свахонька самымъ щепетильнымъ манеромъ, поносившись самодовольно на Пелагею Петровну.
   Невѣста закраснѣлась еще больше.
   -- Сколько, сударыня, тебѣ годковъ-то?-- снова принялась свахонька за допросы.
   -- Шестнадцать, отвѣчала невѣста.
   -- Такъ, сударыня, прямъ, шестнадцать. Что подѣлываешь, сударыня моя? пошивать-то умѣешь-ли? можетъ приведется и рубашечку, али другое что, сшить кому-нибудь....
   Матрена Семеновна на слова "кому нибудь"" сдѣлала особенное удареніе, и какъ-то ловко и искусно покосилась на жениха и на всю честную компанію.
   -- Для себя я все шью сама,-- отвѣтила невѣста.
   -- Ну вотъ, сударыня моя, заключила Матрена Семеновна, и тѣмъ покончила свой офиціальный переговоръ съ невѣстой. Послѣ этого та встала, поклонилась всѣмъ гостямъ и вышла.
   По уходѣ невѣсты Николай Ивановичъ вздохнулъ свободнѣе, при ней онъ чувствовалъ себя чрезвычайно не ловко, какъ будто бы у него все гдѣ-нибудь зудило.
   -- Ну вотъ, сударыня, Пелагея Петровна, нашъ и товарецъ весь тутъ, видѣли сами,-- проговорилъ шутливо Николай Аѳанасьичъ, когда Катенька вышла изъ горницы: -- теперь подумайте да погадайте, не нравится -- можно и у другихъ поглядѣть, мы свой товаръ, сударыня, людямъ не наваливаемъ.
   -- Ужъ у насъ давно надумано, Николай Аѳанасьевичъ,-- отвѣтила Пелагея Петровна:-- мы ужъ васъ просимъ покорно согласиться, да чѣмъ время тянуть, помолиться бы и Богу, да ужъ, какъ въ людяхъ водится, ударить по рукамъ.
   Николай Аѳанасьичъ для приличія немножко помялся, подавая видъ, что онъ какъ будто бы на это не такъ-то еще согласенъ, и тогда только изъявилъ на все полное свое согласіе, когда всѣ новые гости повторили ему свою просьбу.
   -- Ну, дѣлать нечего, помолимся Богу, проговорилъ онъ.
   Всѣ присутствующіе на минуточку попритихли, потомъ усердно принялись молиться Богу.
   Послѣ чего отецъ крестный положилъ правую полу своего тулупа на правую руку, то же самое сдѣлалъ и Николай Аѳанасьичъ (они оба для этого нарочно были въ тулупахъ) и подойдя другъ къ другу хлопнулись полами своихъ тулуповъ, т. е. мѣхъ къ мѣху, чтобы богато жить. Это значитъ ударились по рукамъ.
   У Николая Аѳанасьевича во все это время хоть и не сходила съ лица веселая и шуточная улыбка, однако при богомольѣ и рукобитьѣ, сквозь эту улыбку выкатились у него изъ глазъ, на сѣдую бороду, двѣ-три крупныя слезы.
   Послѣ всего этого послышались со всѣхъ сторонъ поздравленья: "съ благополучнымъ начатіемъ дѣла, съ новой родней, съ нареченнымъ женихомъ и невѣстой" и пр. и пр. Съ этого времени новая роденька стала именовать себя сватушками, да свахоньками.
   Началась пировня и веселье. Ни откуда появились различныхъ сортовъ свахоньки да заловушки, которыя, до урочнаго часа, хранились, какъ видно, подъ-спудомъ, а потомъ и выползли всѣ, какъ заповѣдная сила.
   Свахонька Прасковья Ивановна для дорогихъ гостей принесла различныхъ закусокъ, цѣлый подолъ, и тутъ же высыпала ихъ на большой подносъ.
   Пелагея Петровна едва-ли была когда-нибудь такъ весела, какъ теперь. На ее глядя развеселились и всѣ прочіе гости, такъ что отецъ крестный, до того уже расшутился, что при всей честной компаніи принимался разъ съ пять гнуть Матренѣ Семеновнѣ красную дугу.
   Часа въ четыре заполночь кончилась вся пировня, понадобилось подгулявшихъ гостей развезти по домамъ. Николай Аѳанасьичъ поручилъ это дѣло своему работнику Ѳомѣ, котораго онъ особенно любилъ за его вѣжливость и трезвое поведеніе.
   Ѳома чипно развезъ всѣхъ гостей. Подъѣзжая къ дому какого-нибудь гостя, онъ вѣжливо стучался подъ окномъ и сообщалъ домашнимъ, "что онъ привезъ хозяина и что куда прикажете его сваливать".
   -- Очиппо ужъ подгулявши, пояснялъ при этомъ онъ.
   Матрену Семеновну только буде и можно было распознать по однимъ подметкамъ башмаковъ, которые торчали изъ телеги; но головы ея видѣть было нельзя, потому что она покоилась подъ бесѣдкой ямщика. По словамъ вѣжливаго Ѳомы, Матрена Семеновна "лишилась уже всякаго чувствія и молвы."
   Сговоръ положено было сдѣлать черезъ недѣлю, а черезъ двѣ недѣли и свадьбу.
   

VIII.
Отъ рукобитья до свадьбы.

   На другой день рукобитья, послѣ обѣдни, забѣжала на минуточку къ Прасковьѣ Ивановнѣ Ориша, для того, чтобы передать ей лично вынутую заздравную просфирку.
   -- Богъ милости прислалъ, Прасковьюшка! проговорила Ориша, помолясь Богу и кланяясь Прасковьѣ Ивановнѣ. На-ко, матушка, просфирку скушай за здоровье.
   -- Благодарю покорно, Оринушка!-- отвѣтила Прасковья Ивановна, принимая отъ нея просфирку:-- А я, грѣшница, и за обѣдней-то не была... Садись-ко, матка, что стоишь, чай устала.
   -- Некогда, матушка, сидѣть-то: домой тороплюсь: квашню еще творить надо. Забѣжала только на минуточку провѣдать-то: живы-ли, молъ, да здоровы-ли?.. Катенька-то живетъ ли, можетъ-ли?
   -- Слава Богу, матушка, всѣ живы да здоровы.
   -- Ну и слава Богу! здоровье-то, матушка, пуще всего.
   Та и другая замолчали. Ориша ожидала было, что не заговоритъ-ли съ ней сама Прасковья Ивановна на счетъ вчерашняго рукобитья; но Прасковья Ивановна ничего не заговорила, и потому Ориша принуждена была заговорить объ этомъ сама.
   -- Да что, матушка, не затѣвается-ли у васъ чего-нибудь?-- начала она тономъ совершеннаго незнанія дѣла: -- вѣдь мы все въ келейкѣ-то у себя сидимъ, такъ ничего, матушка, не слышимъ и не видимъ; да сего дня Пелагея Петровна хвастаетъ въ церкви, что будто дочку вашу сосватала! Я таки и не повѣрила этому: неужто, молъ, отдастъ, Парасковьюшка-то за эдакова-то созона... Такъ правда-ли это, Ивановна?
   -- Правда, матушка, правда, дѣлать нечего,-- такъ ужъ видно Богъ приводитъ; суженаго-то, видно конемъ не объедошь, матушка... Вчерась ужъ рукобитьеце было, сударыня.
   -- О!.. О!... охъ! охъ! охъ!.. произнесла Ориша самымъ унылымъ тономъ, качая головою: -- экой грѣхъ!.. погубила ты, матушки, свое дѣтище милое!.. За кого ты, матушка, выдаешь?! подумала-ли ты это!
   -- Да ужъ такъ видно Богъ, матушка, приводитъ; не всѣмъ же за богатыхъ выдавать, что дѣлать-то, какъ-нибудь проживутъ; станутъ работать, женихъ-отъ, слава Богу, не пьяница, одно это чего стоитъ.
   -- Еще пьяница-ли, нѣтъ-ли, такъ про это, матушка, старуха на двое сказала, съострила Ориша,-- а вотъ про дѣло-то надобно говорить, неужто, матка Ивановна, ты не знаешь, что онъ колдунъ?.. съ нечистыми знается?
   -- Нѣтъ, матушка, не слыхала, отозвалась съ боязливымъ изумленіемъ Прасковья Ивановна:-- слышала, что рехметчикъ да граматчикъ; {Подъ именемъ рехметчика или граматчика разумѣется въ простонародіи ученый человѣкъ.} а этого не слыхала, матушка ничего; да вѣдь правда-ли это, Оринушка? не врутъ-ли?
   -- Изъ колдуновъ-ту, матушка, колдунъ!-- произнесла утвердительно Ориша: -- во огненнаго змѣя превращается, да все за Волгу и летаетъ къ Анюшкѣ, видно, Финажихѣ тамъ надъ трубой-то у нее и разсыпается. Вѣдь ужъ объ этомъ вся слобода знаетъ, что онъ колдунъ; кого, матушка, ни спросите, развѣ ужъ побоятся только сказать-то. Да чего тутъ далеко-то ходить, вѣдь ужъ я вотъ, пустяковъ говорить не люблю, отъ меня, матушка, слова никто лишняго-то не слышитъ: не люблю, Парасковьюшка, смерть не люблю пустяки-то говорить!.. Здѣсь иду я вечеркомъ... въ пятницу кажется... нѣтъ, матушка, въ четвергъ... такъ-въ четвергъ! гляжу, отъ Петровнина-то двора и поднялся огненный змѣй, да такъ хвостомъ-ту и виляетъ!-- и виляетъ! а глаза-то во всѣ стороны такъ и поводитъ! съ мѣста бы не сойти, Ивановна!.. а искры-то такъ и сыпаютъ! такъ и сыпаютъ! Гляжу, и полетѣлъ, сударыня, за Волгу, такъ ужъ и не видала куда тамъ улетѣлъ. Ужъ чего, матушка, не видала, такъ не видала -- не солгу {Разсказы о летающихъ огненныхъ змѣяхъ очень не рѣдки и особенно между бабами. Говорятъ, что не только нечистые, но и колдуны превращаются въ огненныхъ змѣй и летаютъ, въ такомъ видѣ, къ своимъ возлюбленнымъ.}.
   Къ разсказу этому пристала работница Николая Аѳанасьевича. Оказалось, что и она, недѣли двѣ тому назадъ, тоже видѣла огненнаго змѣя.
   Прасковья Ивановна, пригорюнившись, слушала и только покачивала головой въ глубокомъ раздумьѣ.
   -- А бѣдность-то какая! нищета-то какая! продолжала Ориша: -- такъ со стороны-то глядя животиньки подволочетъ. По троимъ суткамъ, говорятъ, не ѣвши сидятъ! думай-ко ты, Ивановна!.. Ономнясь забѣжала къ намъ ихняя-то работница, да такъ горючими слезами заливается! такъ, дѣвушка, и не выговариваетъ! "Матушка, говоритъ Оришинька! что, говоритъ, мнѣ дѣлать-то будетъ! съ голоду, говоритъ, помираю!" -- "Сойди, молъ, матушка, отъ нихъ, что молъ, тебя, тутъ привязало." -- "Не могу, говоритъ, матушка, разстаться-то, разбойникъ-отъ, говоритъ, приворожилъ!.." Это, видишь, зятюшько-то вашъ нареченной, пояснила Ориша.-- "Поѣшь, молъ, матушка, хоть сухоѣденія-то нашего!" "Не могу, говоритъ, матушка, въ ротъ, говоритъ, ничего нейдетъ..." Такъ вотъ что, Парасковьюшка! подумайко-ты хорошенько-то, за ково, ты, матушка, свое-то дѣтище сосватала?...
   Сказавши это, Ориша засуетилась и торопливо стала собираться домой.
   -- Засидѣлась, матушки мои! проговорила она скороговоркой:-- Простите-ко, Христа ради!.. На минуточку, вѣдь! только забѣжала, просфирку-то вотъ занести... Катеньки-то ужъ видно не увижу... Отъ меня ей ни-и-и-зкой поклонъ!..
   Послѣднія слова Ориша проговорила уже въ сѣняхъ, сбѣгая съ лѣстницы.
   Потупивъ въ землю свою головку, Ориша шла домой тихо и скромно съ свойственною дѣвическою застѣнчивостію. Она глядѣла себѣ только подъ ноги, для того, чтобы не увидѣть на сторонахъ какого-нибудь соблазна и не согрѣшить мыслію.
   Посѣщеніемъ своимъ Ориша навела на все семейство Николая Аѳанасьевича страшное уныніе. Люди они были простые, мало понимающіе и не освобожденные отъ предразсудковъ и суевѣрій.
   -- Что мы надѣлали, большачокъ! говорила Прасковья Ивановна унылымъ тономъ:-- поторопились видно, родимой, не справились ни у кого!
   -- Что же, можно вѣдь и теперь справиться,-- замѣтилъ угрюмо Николай Аѳанасьевичъ, видимо тревожимый этимъ обстоятельствомъ:-- дѣло-то еще не ушло; какъ узнаемъ что-нибудь, такъ откажемъ, не поглядимъ ни на что.
   Послѣ этого Николай Аѳанасьевичъ принялся самъ, и сверхъ того поручилъ близкимъ родственникамъ усердно развѣдывать о жизни и поступкахъ Николая Ивановича. На счетъ того, что не водится-ли Николай Ивановичъ съ чертями, ничего положительнаго не открылось. Иные говорили, что Николай Ивановичъ ни болѣе, ни менѣе какъ рехнетчикъ; но другіе не отвергали, что онъ занимается и колдовствомъ, потому что собираетъ, говорятъ, на Ивановъ день разныя травы, глядитъ по ночамъ на звѣзды, да наводитъ на стѣны дьявольское навожденіе. (У Николая Ивановича былъ волшебный фонарь.)
   Посудили, порядили наши старички, да порѣшили сдѣлать совѣтъ, на который пригласили свата Карпа, да дядю Данила, какъ людей опытныхъ и грамотѣевъ.
   -- Откажи, старичокъ! настаивала съ грустію Прасковья Ивановна: -- подумай-ко, родимой, вѣдь у насъ во всей роднѣ колдуновъ-ту не бывало!
   -- А вотъ, что ужъ тамъ присовѣтуемъ, заключилъ Николай Аѳанасьевичъ.
   Собрался совѣтъ.
   -- Вотъ, сватушко, затѣяли мы дѣло, да не знаемъ, какъ и. кончить, говорилъ, между прочимъ, Николай Аѳанасьевьчъ на совѣтѣ:-- колдунъ, говорятъ, съ нечистыми, говорятъ, знается; ну а другіе говорятъ, что пустяки; такъ ужъ не знаемъ мы со старухой-ту, что и дѣлать-то: отказать-ли, нѣтъ-ли?
   -- Не знаю, сватушко, что тебѣ на это сказать, отвѣтилъ глубокомысленно сватъ Карпъ: -- бабьихъ-ту рѣчей здѣсь всѣхъ не переслушаешь; не мимо говорятъ, что у бабы-то, де, волосъ-отъ дологъ, да умъ коротокъ... У насъ, вонъ, Филька Деминъ,-- не тѣмъ его Богъ помяни,-- тоже съ нечистыми-то знался, а ужъ сдалъ-ли ихъ кому, нѣтъ-ли? не знаю -- ужъ чего не знаю, такъ не знаю -- передъ смертью-ту, говорятъ, искалъ ужъ все такого человѣка, кому-бы, знаешь, сдать-то, ихъ окаянныхъ; ужъ не знаю, вотъ, нашелъ-ли; чего не знаю, такъ по знаю. А какъ томился, такъ ужъ шеломъ поднимали -- не умираетъ такъ-ту... {По мнѣнію мужичковъ всякій колдунъ передаетъ передъ смертію своихъ дьяволокъ другому, и когда колдунъ умираетъ, то поднимаютъ на крышѣ дома шеломъ, т. е. самый верхъ крыши.} Понавѣдаться бы тебѣ, сватушко, стороной, кому онъ ихъ сдалъ; а вѣдь ужъ кому-нибудь да сдалъ. А что про твоего нареченнаго зятя, на счетъ этого неслыхалъ -- не знаю, ужъ чего не знаю, такъ не знаю. Можетъ, вѣдь, и напрасно про него говорятъ, безъ толку. Я говорю, что если бабы слушать, такъ самъ баба будешь! Тѣмъ и заключилъ сватъ Карпъ свою разумную рѣчь.
   На мѣсто его принялся разсуждать дядя Данило.-- Сватъ отъ Карпъ правду говоритъ, что всѣхъ-то бабьихъ рѣчей не переслушаешь, началъ Данило: -- на звѣзды-то вотъ, говорятъ, онъ все ночью-ту глядитъ! Это, что бы такое значило! для чего онъ на нихъ глядитъ?
   -- Да, вѣдь, днемъ-то, Данило Иванычъ, звѣздъ-ту не видно, такъ какъ на нихъ днемъ-ту глядѣть-то станешь? возразилъ на это замѣчаніе Николай Аѳанасьевичъ.
   -- Оно знамо, что не видно, Николай Аѳанасьевичъ, продолжалъ разсуждать Данило:-- да для чего онъ глядитъ-то на нихъ! вотъ про что я говорю.
   -- Да, вѣдь, на планиду-ту Божью, Данило Иванычъ, я думаю, глядѣть-то не грѣхъ, замѣтилъ Николай Аѳанасьевичъ.
   -- Оно знамо, что не грѣхъ, грѣха тутъ нѣтъ, да съ-проста-ли онъ глядитъ-то?.. Мы, вотъ, съ тобой, Николай Аѳанасьевичъ, поглядимъ на небесную-то высоту спроста, а онъ, можетъ, поглядитъ не спроста, вотъ вѣдь про что я говорю, Николай Аѳанасьевичъ!
   Николай Аѳанасьевичъ ничего не могъ возразить на это замѣчаніе, а только развелъ руками.
   -- Небесную высоту да морскую глубину, Николай Аѳанасьевичъ, узнать нельзя, пояснялъ свою глубокую мысль Данило.-- Александръ Маркидонской хотѣлъ было испытать и небесную высоту и морскую глубину, да и не удалось. Онъ вонъ, поднимался было на небеса-то на орлахъ, да опять назадъ спустился -- не долетѣлъ, говоритъ; а и въ море-то тоже спускался въ хрустальномъ шарѣ, да тоже до дна-то не досталъ {Народное преданіе.}. Оттого-то въ писаніи-то и сказано: "ни небесной высоты, ни морской глубины испытывать человѣку не довлѣетъ." Грѣхъ, значитъ. Такъ я, Николай Аѳанасьевичъ, про то-то и говорю, что спроста-ли, молъ, онъ на небеса-то глядитъ? Поразузнать бы тебѣ объ этомъ надо, Николай Аѳанасьевичъ! добавилъ Данило, принявъ на себя самый заботливый видъ.-- А бабьихъ-то рѣчей, тебѣ, Николай Аѳанасьевичъ, слушать нечего, давно сказано, что баба дура!
   На эту же тему продолжались на совѣтѣ и всѣ дальнѣйшія сужденія, изъ которыхъ Николай Аѳанасьевичъ не получилъ для себя никакого полезнаго результата, а только накачалъ еще себѣ на шею новую заботу, что кому именно Филька Деминъ сдалъ съ рукъ чертей, и съ-проста-ли Николай Ивановичъ глядитъ на небеса?
   Послѣ сказаннаго совѣта Николай Аѳанасьевичъ, по-необходимости, опять обратился къ своей старухѣ. Та, разумѣется, стояла на одномъ, чтобы отказать; но Николая Аѳанасьевича брало раздумье.
   -- Оно отказать можно, да чтобы послѣ, мать, не пожалѣть, человѣкъ-отъ онъ, кажется, хорошій, не пьяница, вѣдь, я его давно знаю; какъ бы, кажется, эдакому человѣку съ нечистыми знаться?.. вѣдь, онъ, вонъ, и въ церковь ходитъ, и причащается!..
   -- И я тоже, родимой, бабьимъ-ту умомъ думаю, замѣтила въ свою очередь, Прасковья Ивановна:-- что, кажется бы, эдакому-ту человѣку причащаться-то ужъ нельзя... опять-же, какъ бы онъ, молъ, съ нечистыми-то знался, такъ ровно бы надобно ему жить-то побогатѣе; нечистые-то бы, кажется, денегъ-ту ему натаскали; а, вѣдь, я думаю, какія у него деньги?..
   -- То-то и есть, мать, подхватилъ, съ живостью, Николай Аѳанасьевичъ, видимо осѣненный какою-то новою мыслію:-- денегъ у нихъ, я знаю, нѣтъ ничего, только и есть, что расшивенка-та да барченка-та -- велики-ли это деньги? А вѣдь, какъ расшиву-ту у нихъ изломало, такъ, я знаю, онъ въ деньгахъ-то сильно нуждался: у каждаго просилъ, да занималъ. А вѣдь, что ты же не молвишь, сталъ-ли бы съ бѣсами-то нужду-ту эдакую терпѣть?.. велѣлъ, такъ бы натаскали и денегъ, чѣмъ заставлять веревки-то изъ песку вить {Мужички думаютъ, что бѣсы у ихъ содержателя постоянно требуютъ работы, и когда работы для нихъ не находится, то содержатель заставляетъ ихъ вить изъ сухого песку веревки и переносить ихъ къ себѣ. Нечистые горазды, говорятъ, дѣлать всѣ работы; но песчаныя веревки до сихъ поръ у нихъ отбиваются.}, такъ лучше бы велѣлъ имъ нужду-ту свою поправить.. Али опять, какъ бы онъ съ нечистыми-то знался, такъ оставилъ-ли бы расшиву-ту на мели-то?-- небось бы стащили! не чорта имъ дѣлать-то, такимъ сякимъ?.. Ужъ если они ни денегъ достать не умѣютъ, ни расшивы съ мели стащить, такъ чортъ-ли въ нихъ, послѣ этого?! кто ихъ даромъ-то держать-то станетъ, такихъ сякихъ!..
   Тутъ Николай Аѳанасьевичъ, взойдя немножко въ азартъ, обругалъ, за такіе безпорядки, всю нечистую силу, и изъ всего этого вывелъ такое заключеніе, что или всѣ эти дьявола безтолковы -- хуже бабы, дрянь, значитъ; или Николай Ивановичъ съ ними вовсе не знается. Разсматривая же внимательно всѣ обстоятельства дѣла, Николай Аѳанасьевичъ остановился на послѣднемъ заключеніи.
   Будь бы Николай Ивановичъ въ это время богатъ -- ему бы отказали на вѣрняка; но видимые его недостатки и перенесенныя имъ бѣдствія послужили, въ настоящее время, въ его пользу -- ему не отказали. "Быть бы бѣдѣ, говоритъ русская пословица, да несчастье помогло."
   Въ этотъ же промежутокъ времени, между рукобитьемъ и сговоромъ, какъ-то случайно, и то по дорогѣ, забѣжала къ Пелагеѣ Петровнѣ Паруша. Пелагея Петровна хоть и не слишкомъ была рада дорогой гостейкѣ; но на это время по необходимости должна была обойтись съ ней ласково, изъ опасенія, чтобы въ такое критическое для нея время не разнеслась о ней, т. е. о Пелагеѣ Петровнѣ, молва на счетъ ея непривѣтливости, и чтобы какъ-нибудь не повредило это начатому дѣлу.
   Паруша начала свой разговоръ съ того, что принялась выхвалять Пелагею Петровну и за умъ и за распорядительность; намекнула стороной о ея новыхъ недоброжелательницахъ, и въ заключеніе всего наименовала Пелагею Петровну королемъ.
   -- У насъ, молъ, Петровна-то, въ слободѣ -- то ровно король, ровно король! говорила Паруша: -- ужъ есть, молъ, на что поглядѣть, да есть чего послушать!.. Ужъ какую-то, молъ, ей Богъ дастъ сношку-ту; здѣсь, молъ, по ее-то думу, и невѣстепокъ-то нѣтъ, право... Да что, Петровна, народъ-отъ толкуетъ, будто у тебя дѣльце затѣвается? не женишь-ли Николашу-ту?
   -- Да ужъ время, матушка, пришло и женить, отвѣтила Пелагея Петровна.
   -- У кого, матка, берешь, не у Кузьминишны-ли? дѣвушка-то, говорятъ, больно хороша.
   -- Чего ужъ спрашивать-то, выразилась съ нѣкоторою досадою Пелагея Петровна: -- чай, ужъ двадцать разъ слышала.
   -- Нѣтъ, матушка, я ничего не слыхала, съ мѣста бы не сойдти! Давече въ церквѣ народъ-отъ толкуетъ, что Петровна-де, сына женитъ, а ужъ на комъ? этого не слыхала. Мнѣ, вѣдь матушка, Пелагеюшка, если нельзя сказать, такъ и не говори; я, вѣдь, матушка, нелюбопытна.
   -- Отчего, матка, нельзя сказать, вѣдь это не секретъ, не уводомъ увожу, я по доброй волѣ... У Николая Аѳанасьевича, матушка, сообщила, какъ бы нехотя, Пелагея Петровна, потому что была увѣрена, что Паруша объ этомъ давно знаетъ.
   -- Ну, вотъ, сударыня, прямъ у Николая Аѳанасьича! произнесла, съ нѣкоторымъ удивленіемъ, Паруша: -- жеховнушку вздумала, сударыня, взять; ну да жеховнушка-то, вѣдь, лучше, носъ-отъ не станетъ задирать, не какъ слобожанка.
   -- Чтой-то, сударыня, развѣ ужъ ей имени-то нѣтъ, что ты жеховной-то ее называешь, замѣтила, оскорбившись, Пелагея Петровна.
   -- Я, вѣдь, все по-просту, родимая, ли что не знаю хорошенько-то, какъ ее и зовутъ. Катюшкой, что-ли? кажется, ребята наши Катюшкой называли.
   -- Я думаю ей имя-то не Катюшка, а Катерина, тебя вотъ не Парушкой зовутъ, а Парасковьей.
   -- Меня, матушка, какъ хочешь зовите, мнѣ все равно, не осержусь. Я, вѣдь, все, Петровнушка, по-просту-ту да по-Христову-ту привыкла, а "гдѣ, матушка, просто, тамъ, де, ангеловъ со сто." Вотъ, какъ жеховнушку-ту приведешь... опять, вѣдь, проговорилась, простыня экая! какъ сношку-то деревенскую приведемъ, такъ, можетъ, и частенько проговариваться-то станемъ... Ну, да здѣсь, правда, есть вотъ у кого поучиться-то, свекровушка-то, слава Богу! ума-то занимать у людей не станетъ... Съ нашей стороны, матушка, дай Богъ! тебѣ нравится, а намъ и подавно. Хоть и не вышла-то чѣмъ противъ людей-ту, такъ что кому за дѣло! Пословица говорится: "грѣхъ да бѣда на кого не живетъ," и "на старуху, де, бываетъ проруха..." А ужъ какъ всѣмъ-ту будетъ хороша да исправна, такъ, пожалуй, противъ свекрови-то и рыльце вздернетъ, а эдакая-то и посмирнѣе будетъ.
   -- Да что же за ней порокъ что-ли какой есть! проговорила, съ досадой, Пелагея Петровна:-- Чѣмъ она до людей-то не дошла?
   -- Я, вѣдь, матушка, не знаю, ничего не знаю, все, вѣдь, чужія рѣчи толкую; говорить-то бы, правда, не надобно, да ужъ къ слову-ту вотъ пришлось. Ономнясь, вонъ, Анна Спирина, какъ-то перебирала невѣстъ-ту! "Катьки, говоритъ, Николаихи-жоховны, ни за что не возьму, оцѣлованной-то, говоритъ, дѣвчонки даромъ не надо..." Съ парнями что-ли, говорятъ, она тамъ цѣловалась -- не знаю. Мы, вѣдь, матушка, ничего не знаемъ, да не слышимъ.
   -- Полно, языкъ-бритва! произнесла наконецъ, съ досадою, Пелагея Петровна, не выдержавъ ядовитыхъ намековъ Паруши!-- вѣдь ей еще только шестнадцать лѣтъ? Когда ей съ парнями-то цѣловаться-то? Да твое-ли дѣло-то объ этомъ и говорить-то. Молчали ужъ бы, коли самихъ Богъ обидѣлъ.
   -- Я, вѣдь, Петровнушка, только съ тобой-ту вотъ поговорила, возразила, по-видимому нисколько не обидясь, Паруша!-- а съ чужими-то, матка, стану-ли про это говорить. Развѣ, вотъ, Анюшка-то Спирина, эдакъ же кому не проболтала бы, у нея вѣдь язычокъ-отъ говорливенекъ, помолчать не любитъ. По нашему -- знаю, да не знаю, мало-ли бы вотъ я что знала, да, вѣдь, всего говорить не станешь, Богъ съ ней, не наше дѣло.
   Впрочемъ, какъ ни старалась Паруша своими ядовитыми и изворотливыми намеками очернить Катю и возбудить въ Пелагеѣ Петровнѣ любопытство на счотъ подробностей, касающихся ея поведенія, та не обратила на это никакого вниманія, даже вовсе прекратила съ ней разговоръ. А потому Паруша, поегозивъ еще немножко около Пелагеи Петровны, принуждена была отправиться домой, безъ всякаго успѣха.
   Николай Афанасьевичъ сдѣлалъ сговоръ на славу -- съ выходцемъ. На сговоръ были приглашены не только всѣ ближніе и дальше родственники, но и знакомые.
   Тутъ былъ даже приглашенъ студентъ семинаріи, Іоаннъ Посновскій, котораго Николай Афанасьевичъ любилъ за басистый голосъ. Хоть студентъ держалъ себя довольно гордо и почти неприступно, однако и онъ много содѣйствовалъ всеобщему веселью. Онъ, напр., пропѣлъ, одинъ одинехонекъ: "ночною темнотою", увѣряя, между тѣмъ, что эту пѣсню можно только пѣть хоромъ. А важнѣе всего, онъ нѣсколько разъ принимался декламировать передъ Катенькой отрывки изъ какихъ-то стиховъ, довольно страннаго склада. Были-ли эти стихи его собственнаго сочиненія, нарочито приготовленные для даннаго момента, или выбраны откуда-нибудь? неизвѣстно.
   Величаво и совершенно иногда неожиданно, студентъ пересѣкалъ Катенькѣ дорогу, останавливалъ ее, самъ становился передъ ней въ какую-то особеннаго склада позу, громко откашливался и начиналъ декламировать стихи:
   
   Власы твои, какъ стадо козъ
   Средь Галилейскія долины,
   Какъ кедръ ливанскій есть твой носъ,
   И очи яко голубины.
   Іерихонскіе столбы --
   Твои багряныя ланиты,
   Какъ всадникъ скачущъ на дыбы,
   Такъ перси тканію покрыты и т. п.
   
   Присутствующіе всплескивали только руками и не знали, какъ и дивиться студенческому уму и ловкости.
   Пелагея Петровна всѣхъ своихъ родственниковъ, которые приглашены были на сговоръ, переписала въ реэстръ (съ объясненіемъ степени родства), и передала этотъ реэстръ Николаю Афанасьевичу.
   Сначала Николай Иванычъ держалъ себя на сговорѣ чрезвычайно неуклюже и угловато, а потомъ -- ничего, обошолся.
   Въ продолженіе стола, передъ каждымъ кушаньемъ, какъ водится, просили гостей виномъ. Гость бралъ рюмку, отвѣдывалъ и, будто отъ горечи, чрезвычайно морщился, чтобы присластить эту горечь, гость просилъ жениха и невѣсту поцѣловаться; послѣ чего выпивалъ уже подслащенную рюмочку съ видимымъ наслажденіемъ. Такъ обязаны были дѣлать каждый гость и гостья. Сверхъ того, каждый гость подходилъ къ молодымъ цѣловаться, для того, чтобы немножко и самому помолодѣть.
   Сначала гость цѣлуетъ жениха, потомъ проситъ его поцѣловаться съ невѣстой, чтобы засластить горькій поцѣлуй гостя и вмѣстѣ съ тѣмъ показать ему дорожку къ невѣстѣ. По этой дорожкѣ гость цѣлуетъ невѣсту и опять проситъ ее поцѣловаться съ женихомъ, чтобы засластить свой горькій поцѣлуй. Послѣ этого гость, поблагодаривъ жениха и невѣсту поклономъ, отправляется на свое мѣсто. Такимъ образомъ жениху и невѣстѣ, во время сговорнаго стола, приводится поцѣловаться, по крайней мѣрѣ, 1000 разъ. По этому случаю Катенька, какъ непривыкшая ни къ притворству, ни къ обману, подъ конецъ вечера сообщила жениху, безъ всякой церемоніи, что ей ужъ цѣловаться не хочется, "больно ужъ, говоритъ, надоѣло."
   Передъ концомъ стола начались дары. Николай Афапасьичъ обязанъ былъ одарить всю прихлынувшую къ нему новую роденьку, согласно представленному ему реэстру, съ соблюденіемъ степени родства. Такимъ образомъ новые родственники получили: кто на сибирку нанки, кто на шаровары, кто на жилетку; иные получили по платку и пр. Сверхъ этого каждаго родственника подарили большимъ печатнымъ пряникомъ, длиною около 10 вершковъ, а шириною около 7 верш. На пряникъ, сверхъ того насыпалось самыхъ мелкихъ пряничниковъ, именуемыхъ орѣхами, величиною съ горошину, столько, сколько могло помѣститься ихъ въ чайное блюдечко. Дальнихъ родственниковъ дарили одними только большими пряниками, а дальнѣйшихъ -- одними орѣшками.
   Жениху подарили сукна на сибирку, а свахонькѣ, Пелагеѣ Петровнѣ, драдедаму на капотъ.
   Не нужно говорить, что каждая церемонная свахонька отговаривалась отъ даровъ всѣми силами, представляя въ резонъ, "что она этого не спрашиваетъ, что она не затѣмъ пришла, что она этого не стоитъ." Отнѣкиванье да отговариванье въ такихъ случаяхъ считается необходимостью.
   По окончаніи стола нужно было жениху исполнить еще одно обыкновеніе: сходить за занавѣску. Это дѣлается такимъ образомъ:
   Въ какую-нибудь комнату налезетъ бабъ, конечно изъ гостей, тьма тьмущая, а между ними, гдѣ-нибудь въ уголку, встанетъ и невѣста. Женихъ обязанъ среди этого множества бабъ отыскать свою невѣсту, которую бойкія бабы стараются всячески загородить собою. Отыскавши невѣсту, тутъ же долженъ дарить ее деньгами, т. е. пихнуть ей въ руку, что Богъ положитъ по сердцу. Потомъ его опять выталкиваютъ вонъ изъ этой комнаты, а невѣсту между бабъ переставляютъ на другое мѣсто. Женихъ опять ищетъ свою невѣсту и опять даритъ ее деньгами. Такъ повторяется до трехъ разъ. Это значитъ, что женихъ три раза ходилъ за занавѣску.
   Когда женихъ ходитъ за занавѣску, то бабы стараются шутливо отводятъ его въ сторону и всячески препятствовать подойти къ невѣстѣ, представляя ему различные шутливые резоны;-- "Чтой-то это, матушки, куда ты лезешь?., что ты здѣсь потерялъ?.. Хорошее-ли дѣло къ бабамъ пришолъ!., что тебѣ здѣсь надобно?.. Здѣсь, батюшка, лишняго ничего нѣтъ, а твоего-то и не бывало... Не въ тотъ кругъ заѣхалъ!.. Ошибся, сударь!... Твое-то мѣстечко вонъ у мущинъ..." и жениха даже отталкиваютъ въ сторону.
   Николай Ивановичъ въ первый разъ принесъ за занавѣску три талера, во-второй разъ два цѣлковыхъ, а въ третій -- полтора цѣлковыхъ.
   Только что женихъ успѣлъ кончить хожденіе свое за занавѣску, какъ между бабами поднялось страшное шушуканье: -- "сколько, матушка, за занавѣску-то наносилъ, не слыхали?" спрашивала съ нетерпѣніемъ одна другую.-- Три талера, сударыня, да три цѣлковыхъ, да полтинникъ" отвѣчала та, переименовывая буквально всѣ разнородныя монеты.-- "Ну, ужъ не мѣшало бы еще полтинпичекъ-отъ прибавить!" замѣчала, всколзь, первая баба.
   Сговорный столъ продолжался ровно восемь часовъ, такъ что дорогіе гости успѣли сдѣлать по пяти выходцевъ.
   Послѣ стола свахонька Прасковья Ивановна предложила свахонькѣ Пелагеѣ Петровнѣ въ подарокъ сладкій короваецъ, довольно изящнаго приготовленія. Короваецъ этотъ обозначалъ: "что вотъ, дескать, свахонька, мы чѣмъ свою-то дочку все кормили, чѣмъ-то, дескать, вы ее станете кормить?"
   Сговоръ кончился на другой день часовъ въ девять. Дорогихъ гостей развозили по домамъ какъ мертвыя тѣла.
   Послѣ сговора женихъ каждый день ходилъ къ невѣстѣ съ закусками и каждый день дарили его различнаго рода платками и шалями хорошей доброты; да послѣ опять все, у добраго молодца, и отобрали назадъ: такое ужъ, говорятъ, обыкновеніе.
   На другой день послѣ сговора одна слобожанка пожелала, между дѣломъ, перекинуться словцомъ-другимъ съ своей сосѣдкой, которая жила насупротивъ, т. е. на другой сторонѣ улицы. Открывъ свое окошко, слобожанка крикнула черезъ улицу:
   --Тимофеевна!-- а Тимофеевна!
   -- Что-те Ѳадѣевна? отвѣтила Тимофеевна, тоже открывши окошко.
   -- Была-ли, сударыня, на сговорѣ-то вчерась! спросила Ѳадѣевна.
   -- Была, сударыня, отвѣтила Тимофеевна.
   -- Что стряпали, сударыня? хороша-ли стряпня-то была?
   Тимофеевна разсказала до малѣйшей подробности всю стряпню, какая была на сговорѣ, отзываясь, конечно, о ея достоинствѣ и недостаткахъ.
   На счетъ стряпни Ѳадѣевна съ своей стороны замѣтила только одно, что телячьи ножки слѣдовало бы, кажется, подавать прежде телячьей головы.
   -- Чѣмъ дарили, сударыня? снова начала Ѳадѣеевна.
   -- Э! матушка! платчишко клѣтчатой точно псу пихнули!.. Тимофеевна объяснила даже, куда именно и пихнули.
   -- Эки безстыжіе зенки! безсоромные глаза! какъ имъ съ харей-то не стыдно! отозвалась съ участіемъ Ѳадѣевна.
   -- Чего ужъ взять у жоха? Жохъ,-- жохъ и есть!-- и имя-то ему мужикъ-вахлакъ! выразилась съ своей стороны Тимофеевна.
   -- А Сидориху-ту чѣмъ подарили, не слыхала-ли?
   -- Тоже, матушка, платчишкомъ въ полтину. Ужъ Сидориха-то такъ и рвется, такъ и рвется! Ужь я, говоритъ, имъ, жохамъ, это припомню. Да ужъ того, матушка, и стоятъ,-- заключила съ своей стороны Тимофеевна.
   Подобные этому разсказы были почти въ каждомъ домѣ.
   

IX.
Бракъ съ послѣдствіями.

   Наконецъ насталъ и день свадьбы. Наканунѣ еще въ обоихъ домахъ начались страшныя хлопоты и суета. Въ свадебный день по-утру женихъ самъ обошелъ всѣхъ своихъ родственниковъ и пригласилъ ихъ на свадебный столъ; а потомъ уже отправилась сватья просить дорогихъ гостей "къ новобрачному князю хлѣба кушать."
   Когда женихъ готовъ уже былъ отправиться къ вѣнцу, Пелагея Петровна торопливо сбѣгала въ хлѣвъ, взяла тамъ нарочно приготовленнаго для этой цѣли большаго живаго гуся, охорошила его, вымыла изъ подъ рукомойника водой съ мыломъ, навязала ему на шею и подъ папоротки, бантами, розовыхъ лентъ и отправила съ однимъ своимъ родственникомъ къ сватушку Николаю Аѳанасьевичу, какъ требовалъ этого обычай.
   Это обозначало, "что мы, дескать, съ своей стороны готовы." Гусь въ настоящемъ случаѣ исправлялъ должность вѣстоваго.
   Родственникъ взялъ разряженнаго гуся подъ мышку, прихватилъ его одной рукой за шею и пошелъ съ нѣкоторою торжественностію къ сватушку Николаю Аѳанасьевичу.
   -- Гуся несутъ! гуся! возгласили любопытные слобожане, которые давнымъ давно переталкивались уже на базарѣ съ тою цѣлію, чтобы посмотрѣть, какъ понесутъ гуся.
   Ношатый нарочно сдѣлалъ лишній крюкъ, чтобы только пронести гуся самой людной улицей, а особенно базаромъ. Онъ шелъ съ нѣкоторою величавостію, какъ-будто-бы сей-часъ только получилъ первый чинъ.
   Любознательные мѣщане огромной толпой хлынули на средину улицы и, образовавъ изъ себя для прохода нѣчто въ родѣ корридора, съ величайшимъ вниманіемъ и любопытствомъ смотрѣли, какъ мимо ихъ пронесли гуся.
   Бабы-мѣщанки чуть стеколъ у себя не перебили: всѣ бросились въ окошки, чтобы полюбоваться, какъ несутъ гуся. Одна мѣщанка такъ и заревѣла, когда объявили ей, что гуся уже пронесли и она не видала.
   -- Эки дѣла какія! экой грѣхъ какой -- не видала! заголосила она плачевнымъ голосомъ:-- такъ бы и разорвался, такъ бы и разорвался!.. И мѣщанка отъ досады и нетерпѣнія отхлопнула окошко и по крайней мѣрѣ поглядѣла хоть въ ту сторону, куда пронесли гуся.
   -- Бѣгите, ребятишки, вонъ гуся пронесли! передала она, какъ будто для облегченія себѣ, только что выбѣжавшимъ на улицу рябятишкамъ.
   Рябятишки въ одинъ духъ бросились въ догонку гусеносу, догнали его и проводили уже до самаго дома, забѣгая впередъ и заглядывая ношатому въ лицо съ величайшимъ любопытствомъ.
   Какъ скоро ношатый вошелъ съ гусемъ въ горницу, тотчасъ освободилъ его изъ рукъ и пустилъ по горницѣ погулять.
   Освободившись изъ рукъ, нарядный гусь гордо пошелъ по полу, загагайкалъ во все горло и тутъ же сдѣлалъ что-то такое, на что всѣ гости обратили свое вниманіе.
   -- Экъ -- раздуло бы тебя горой! произнесла при этомъ работница, наблюдавшая за гусемъ и какъ видно недовольная его поведеніемъ: -- экъ какъ нажрался! И работница обошлась съ гусемъ какъ знала.
   Съ гуся сняли ленты и на мѣсто ихъ навязали другія,-- другаго уже цвѣта. Когда невѣста совсѣмъ приготовилась къ вѣнцу, то этого же самаго гуся отправили къ свахонькѣ Пелагеѣ Петровнѣ, только съ другимъ ношатымъ. Точно съ такимъ, же любопытствомъ слобожане и слобожанки встрѣтили и проводили и этого гусеноса.
   Когда гусь кончилъ свой парадный визитъ, тогда связали съ него ленты и, безъ всякой уже церемоніи, загнали въ хлѣвъ.-- "Чортъ знаетъ, зачѣмъ это меня таскали?!" подумалъ про себя гусь.
   Послѣ этого, Николай Ивановичъ, ни мало не медля, отправился въ церковь, а черезъ четверть часа пріѣхала и невѣста съ своимъ поѣздомъ, въ числѣ котораго былъ Катенькинъ дѣдушко Кузьма, съ материнской стороны,-- старикъ чрезвычайно добрый и простой. Катенька. выросла у него на глазахъ, онъ любилъ ее, какъ свое родное дѣтище, и до сихъ поръ не могъ ею налюбоваться. Трудно было рѣшить, кто больше любилъ и баловалъ Катеньку: дѣдушка ли Кузьма, или Николай Аѳанасьевичъ? по этому случаю дѣдушка Кузьма не утерпѣлъ, чтобы не посмотрѣть на Катенькино вѣнчанье.
   Начался брачный обрядъ. Народу было тьма тьмущая! такъ что Паруша и Ориша продраться не могли до невѣсты и по этому не могли уже лично удостовѣриться, что веселы-ли стоятъ женихъ и невѣста.
   Женихъ и невѣста, по-видимому, робѣли, а тѣмъ болѣе, когда сознавали, что на нихъ устремлены теперь тысячи любопытствующихъ глазъ, наблюдающихъ за всѣми ихъ движеніями.
   Невѣста подъ вѣнцомъ была еще красивѣе, еще привлекательнѣе! Обвѣшенная жемчугомъ, въ свѣтломъ брачномъ вѣнцѣ, съ блестящими стразами и финифтяными украшеніями, она стояла, какъ царица. Народъ на невѣсту не могъ и налюбоваться: всѣ въ одно слово говорили, что невѣста красавица -- наливное яблочко. Самыя рьяныя слобожанки, которыя для того только и въ церковь пришли, чтобы отыскать на невѣстѣ какой-нибудь изъянъ и поднять ее на зубки, и тѣ не могли на ней найти никакой захулы! Только и замѣтили одно, что какъ будто бы невѣста высоконько подняла брови, да покосилась у нея немножко на груди булавочка, а больше не замѣтили ничего.
   Въ глухомъ народномъ говорѣ только и слышны были одни слова: "Этакое сокровище! Этакое яблоко!.."
   -- Знаемъ мы это яблоко! проговорила, какъ будто про себя, Ориша, отжатая народомъ въ самый задній уголъ: -- чтобы не сдѣлалась калиной!-- присовокупила она въ какомъ-то загаданномъ смыслѣ.
   -- Пойдемъ-ка, матка Ориша, домой! послышался неожиданно изъ-за народу Парушинъ голосъ:-- чего здѣсь не видать-то? Жоховны-то, что-ли, матушка, не видала?.. Эка невидаль-та какая!..
   -- Плевать я на твою-ту жоховну хотѣла! перебила ее Ориша... И обѣ сестрички, осѣненныя какой-то ангельской улыбочкой, сгорбясь, потряслись домой.
   По окончаніи вѣнчальнаго обряда, женихъ и невѣста, будучи въ вѣнцахъ, приложились къ мѣстнымъ иконамъ, потомъ взошли на амвонъ, оборотились лицомъ къ народу и оба вмѣстѣ, довольно торжественно, поклонились народу на всѣ стороны.
   -- Здорово, матушка ты моя! радость ты моя! произнесъ въ восторгѣ чувствъ и совершенно неожиданно дѣдушко Кузьма, который во все время брака съ умиленіемъ и. слезами любовался на свою дорогую внучку и никакъ уже не выдержалъ ея величаваго и торжественнаго поклона. И у дѣдушки Кузьмы, отъ живѣйшаго участія и сочувствія чужой радости, закапали слезы.
   Кончился вѣнчальный обрядъ. Вся свадебная процессія шла пѣшкомъ, вплоть до самаго женихова дому. Впереди шли пѣвчіе и пѣли: "О тебѣ радуется, Благодатная, всякая тварь..." за ними шли: священникъ и дьяконъ, а за ними, въ вѣнцахъ,-- женихъ съ невѣстой, которые въ рукахъ своихъ держали вѣнчальныя свѣчи. Священникъ часто оборачивался и осѣнялъ новобрачныхъ крестомъ -- новобрачные всякій разъ при этомъ крестились.
   Отецъ крестный, вмѣсто родителя, а Пелагея Петровна, какъ мать, встрѣтили новобрачныхъ на крыльцѣ съ образомъ, да съ хлѣбомъ и съ солью. Приложившись къ образу и поцѣловавъ отца и мать, новобрачные вошли въ горницу, гдѣ священникъ прочиталъ приличную молитву и снялъ съ нихъ вѣнцы. Тѣмъ и закончился весь вѣнчальный обрядъ.
   Не будемъ описывать свадебнаго стола: онъ былъ точь въ точь такой же, какъ и на сговорѣ. Дары были съ жениховой уже стороны. Впрочемъ, столъ этотъ шелъ весьма скоро, для того, чтобы дать покой молодымъ.
   Послѣ стола невѣста отправилась въ особую комнату, взяла въ руки подносъ съ рюмкой, и, стоя на одномъ мѣстѣ, просила всѣхъ гостей виномъ, привезеннымъ отъ сватушка Николая Аѳанасьевича. Гости подходили по одиночкѣ, выпивали вино и клали на подносъ деньги, у кого что случилось, по состоянію, и смотря по тому, какіе получили себѣ подарки: кто клалъ двугривенный, кто пятіалтынный, а кто и пятакъ серебра.
   При такихъ случаяхъ, монета обыкновенно завертывается въ бумажку, и въ такомъ видѣ кладется на подносъ. Пользуясь этимъ, нѣкоторые безсовѣстные гости кладутъ иногда и по копѣйкѣ.
   Наконецъ гости разъѣхались, и молодыхъ, съ особеннымъ тріумфомъ и пѣснями, проводили въ спальню, чтобы на первый разъ не стѣснять невѣсту своимъ присутствіемъ, когда она будетъ ложиться въ постель, Николаи Ивановичъ вышелъ изъ спальни вонъ. Признаться сказать, онъ и самъ немножко стѣснялся ея присутствіемъ.
   Приподнявъ крючокъ, которымъ заперта была дверь, молодой супругъ вышелъ вонъ. Крючокъ случайно остановился на точкѣ равновѣсія; а потому, когда Николай Ивановичъ затворилъ дверь, то, отъ сотрясенія, приподнятый крючокъ опять упалъ на свое мѣсто и по-прежнему заперъ дверь. Катенька, запятая своимъ дѣломъ, конечно, не обратила на это никакого вниманія, тѣмъ болѣе, что ударъ крючка почти былъ не слышенъ.
   Оставшись одна, Катенька поспѣшила раздѣться, легла въ постель и, какъ утомленная свадебными церемоніями, въ одну минуту заснула крѣпкимъ сномъ.
   Выждавъ достаточное время, молодой возвратился; толкнулся въ комнату -- заперта. Не дѣлая напрасныхъ усилій и избѣгая большаго шуму (потому что по всѣмъ чуланамъ спали гости), Николай Ивановичъ осторожно постучался въ дверь -- не отпираютъ. Онъ постучался въ другой разъ, немножко посильнѣе -- не отпираютъ.
   "Покорно благодарю, подумалъ про себя Николай Ивановичъ: -- "заперлась да не отпираетъ. Видно она, глупенькая, боится меня, право."
   Что дѣлать? какъ поступить?.. стучаться сильнѣе, или начать сквозь дверь переговоръ?-- гости услышатъ, поднимутъ гвалтъ. Думалъ -- думалъ Николай Ивановичъ, да и надумалъ войти тихонько на дворъ, приставить снаружи къ окошку лѣстницу и переговорить съ Катенькой посредствомъ диры, провернутой на оконномъ косячкѣ для болта. Такъ Николай Ивановичъ и сдѣлалъ. Приладивъ свою губу къ сказанной дирѣ, самымъ искуснымъ манеромъ, Николай Ивановичъ заговорилъ жалобнымъ голо сомъ:
   -- Катенька, отопри!
   Отвѣта не было.
   -- Не бось меня! вѣдь -- я ничего, ей Богу -- ничего! отопри, пожалуйста!
   Отвѣта тоже не было, потому что Катенька въ это время спала какъ убитая. Да и хорошо, что она не слыхала его голоса, который, выходя изъ диры, Богъ знаетъ на что и походилъ, что бы она подумала, если бы услышала этотъ голосъ съ просонья, Пожалуй, подумала бы, что къ Николаю Ивановичу ломятся черти и просятъ у него работы. Да другаго-то и подумать было нельзя, потому что человѣка-то было не видно.
   -- Я, Катенька, не трону тебя, ей Богу, не трону! только пусти! продолжалъ упрашивать ее Николай Ивановичъ, предполагая, что Катенька его слышитъ, да только боится ему отпереть. Но Катенька не слыхала.
   Послѣ всего этого, Николай Ивановичъ приложилъ къ отверстію свое ухо, прислушался -- въ комнатѣ не шелохнетъ, только чуть-чуть наноситъ тихое и спокойное дыханіе спящей Кати.
   Не желая тревожить молодую свою жену, Николай Ивановичъ рѣшился оставить супругу въ покоѣ, а самъ отправился въ другую комнату, пріютился къ кому-то изъ гостей подъ бочокъ и тоже успокоился сномъ праведника, какъ будто такъ и надо.
   На другой день, рано утромъ, когда еще, какъ говорится, и черти на кулачки не дрались, Матрена Семеновна была ужъ на ногахъ и шмыгала по всѣмъ комнатамъ, съ дѣломъ и безъ дѣла, замѣняя собою хозяйку. Увидѣвши Николая Ивановича въ посторонней комнатѣ, Матрена Семеновна въ недоумѣніи всплеснула только руками и, не говоря ни слова, выбѣжала вонъ. Мгновенно, какъ нѣкогда Пинетти, который выѣхалъ говорятъ, въ одну и ту же минуту изъ всѣхъ петербургскихъ заставъ, Матрена Семеновна оповѣстила объ этомъ всѣхъ гостеекъ и свахонекъ.
   Свахоньки такъ и ахнули и въ одно слово заключили, что Николай Ивановичъ къ супружеской жизни вовсе неспобенъ.
   Наконецъ вѣсть дошла и до Пелагеи Петровны, которая въ это время еще спала. Пораженная такимъ извѣстіемъ, она отъ изумленія не могла уже ничего и вымолвить.
   -- Что-нибудь да не даромъ, Пелагеюшка! замѣтила съ особенною ужимкою Матрена Семеновна.
   И вотъ всѣ свахоньки, одѣтыя на скорую руку: кто въ простыню, кто въ одѣяло, кто въ коверъ, общимъ сонмомъ, подъ главнымъ предводительствомъ Пелагеи Петровны, ввалили въ комнату, гдѣ покоился Николай Ивановичъ.
   -- Что это ты Николай? спросила угрюмо Пелагея Петровна, толкая его въ бокъ.
   Николай Ивановичъ, пробудившись и увидѣвъ разноколиберную толпу растрепанныхъ свахонекъ, такъ и остолбенѣлъ.
   -- Что это такое?! проговорилъ онъ съ изумленіемъ, торопливо. привскочивъ съ постели и, по видимому, готовясь защищаться.
   -- Да что ты это, съ ума что-ли сошелъ? присовокупила Пелагея Петровна.
   -- Да что это такое? твердилъ свое Николай Ивановичъ, не понимая причины такой странной костюмировки свахонекъ.
   -- Да что ты здѣсь дѣлаешь? спросила наконецъ съ сердцемъ Пелагея Петровна.
   -- Извѣстно что -- спалъ, отвѣтилъ хладнокровно и немножко уже сурово Николай Ивановичъ, которому стала уясняться причина такого заботливаго и обязательнаго посѣщенія досужихъ свахонекъ.
   -- Какъ, Господи помилуй, спалъ? да что же ты отъ жены-то ушелъ?
   -- Что мнѣ уйти-то?... я не ушелъ, ломилъ еще суровѣе Николай Ивановичъ, въ той надеждѣ, что теперь, дескать, я въ чести -- молодой: теперь, де, ничего мнѣ не сдѣлаешь.
   -- Дверь, вонъ, проклятая заперлась, пояснялъ онъ какъ будто нехотя; а она тамъ видно заснула, что-ли, такъ я ужъ будить-то и не захотѣлъ.
   Свахоньки всѣ до одной перемигнулись.
   -- Какъ, матушки мои, заперлась! да ты бы-постучался продолжала допрашивать Пелагея Петровна.
   -- Да я стучался -- не отперла, видно не слыхала.
   Тутъ всѣ долгохвостыя свахоньки выбѣжали вонъ, подбѣжали къ спальнѣ и каждая попробовала отворить дверь. Дверь дѣйствительно ne отворялась. Начали стучаться: кто въ дверь, кто въ стекла и все-таки насилу достучались. Катенька едва-едва пробудилась: она, какъ беззаботное дитя, спала въ это время самымъ сладкимъ и крѣпкимъ сномъ.
   Увидѣвши себя одну одинехоньку въ чужой комнатѣ, она на силу сообразила, гдѣ она и что съ ней, а на-счетъ Николая Ивановича она даже и не хватилась. Съ величайшею робостію отворила Катенька дверь, въ которую тутъ же въ семеры руки пропихнули Николая Ивановича, захлопнули дверь и заперли снаружи задвижкой.
   Катеньку, повидимому, нисколько не смутило это происшествіе: она приписывала его къ числу обычныхъ обрядовъ и церемоній, которыхъ она хорошенько не знала, да не узнала бы и теперь, если бы не растолковалъ ей этого Николай Ивановичъ.
   

X.
Послѣ брака.

   На другой день свадьбы, свахонька Пелагея Петровна состряпала. сладкій короваецъ самаго изящнѣйшаго приготовленія, и отправила его въ подарокъ свахонькѣ Прасковьѣ Ивановнѣ. Короваецъ этотъ былъ несравненно сдобнѣе и узорчатѣе того коровайца, которымъ подарили на сговорѣ Пелагею Петровну. Это былъ отвѣтный короваецъ. Значеніе его заключалось въ томъ, "что мы, дескать, свахонька Прасковья. Ивановна, вотъ чѣмъ будемъ дочку-то вашу покармливать." Конечно, объясненій этихъ, на самомъ дѣлѣ, не бываетъ, но уже каждая свахонька знаетъ, для чего что дѣлается.
   Въ тотъ же день, у жениха были гости по случаю того, что для молодыхъ была истоплена баня и въ этой банѣ всѣмъ гостямъ нужно было перепариться. Молодые парились дѣйствительно, потому что этого невозможно было ни обойти, ни объѣхать; но гостей парили уже только въ шутку. Шутка эта сопровождалась извѣстнаго рода церемоніями и тріумфомъ, за которые нѣкоторые свахоньки поплатились дорогонько.
   Послѣ того, какъ молодые уже выпарились, рьяные распорядители церемоній отыскали самаго безобразнаго вида дровни, положили на нихъ корыто, а для разнообразія ставили иногда вмѣсто корыта плетюху (чѣмъ смѣшнѣе и безобразнѣе тѣмъ лучше), и въ этомъ экипажѣ начали возить поочередно каждаго гостя и гостью въ баню париться. Для этого хватали гостя или гостью (иногда и не слишкомъ церемонно) въ трои руки, волей и неволей сажали въ плетюху, или въ корыто и, прямо изъ комнаты, въ ручную, везли въ баню. Поѣздка эта сопровождалась самымъ неистовымъ крикомъ и брякомъ въ сковороды, въ тазы и во все, что только можетъ издавать пронзительный звукъ. Привезя въ баню, сватушка или свахонька, черезъ, силу, втаскивали на полокъ и, для шутки, парили вѣниками; потомъ опять стаскивали съ полка и съ тѣмъ же тріумфомъ отвозили обратно въ комнату, изъ которой вывезли. Тутъ уже не справлялись, цѣлы-ли послѣ этой поѣздки остались ребра у сватушка или у свахоньки, а заботились только о томъ, чтобы непремѣнно свозить каждаго свата и сваху въ баню попариться. Былъ-ли кто расположенъ къ этой поѣздкѣ? позволяло-ли, наконецъ, кому здоровье выдержать такую пытку? этого въ разсчетъ не принималось. "Садись! а не хочешь, посадятъ силой." Случалось, что иная малосильная свахонька такъ и заливается въ источный голосъ, а ее все-таки везутъ, не обращая вниманія на ея болѣзненные вопли.
   Какъ на грѣхъ, время было тогда холодное и сырое, и потому нѣкоторыхъ рьяныхъ свахонекъ до того прохватило, что на другой день онѣ слегли въ постель, а нѣкоторыя даже отдали душу Богу.
   -- Не узнано, вотъ, кому когда смертный-отъ часъ написанъ! все во власти Божіей находится! замѣчали глубокомысленно оставшіяся въ живыхъ свахоньки, съ глубокимъ сожалѣніемъ провожая новопредставленныхъ свахонекъ въ могилу.
   По окончаніи всѣхъ церемоній, Николай Ивановичъ благодарилъ своего тестя за воспитаніе своей молодой жены, за что и обязанъ былъ поклониться ему въ ноги.
   Послѣ этого, новая роденька, состоящая изъ свахонекъ, тетушекъ да сношекъ по женскому колѣну, выбравъ удобное время, подхватили молодую (Катеньку) подъ руки и насильно утащили ее въ особую комнату; тамъ обступили они ее кругомъ и завели съ ней родственную и дружескую бесѣду по секрету; потому что невѣстина родня, въ первое время послѣ брака, всегда имѣетъ право говорить съ молодой по секрету и дѣлать ей различныя полезныя, родственныя, наставленія касательно брачной жизни..
   -- Что это, матушка, у васъ надѣлалось? спросила Катеньку двоюродная ея тетушка Зоя Ивановна.
   -- Да ничего, отвѣтила простодушно Катя.
   -- Какъ ничего? Ты, матушка, отъ насъ не скрывайся, вѣдь мы тебѣ родные, худова тебѣ не пожелаемъ.... Здоровъ-ли онъ у тебя?
   Очевидно, что дѣло касалось Николая Ивановича.
   -- Кажется, здоровъ, отвѣтила Катя: а другое дѣло не знаю, онъ мнѣ объ этомъ ничего не говорилъ.
   -- Нездоровъ, матушка, помяни ты мое слово, что нездоровъ! По глазамъ видно, что нездоровъ! только чужой вѣкъ заѣлъ! Настрадаешься ты съ пинъ, мое дитятко! Помяни ты мое слово, что настрадаешься! Вѣкъ пережить, Катеринушка, не поле перейти! Какъ разлежится, да расхворается, такъ что съ хворымъ-ту экимъ ты дѣлать-то станешь? подумай-ка ты... Вели, петь, сходить ему къ Гришкѣ Багру! Онъ, матушка, отъ всякихъ болѣзней лечитъ. Вели, петь, ему полечиться! послушайся ты меня! Вѣдь ужъ я тебѣ, дружочикъ, худова не пожелаю.
   -- Да какъ же, тетушка, я ему стану говорить-то про это? Отъ чего онъ станетъ лечиться-то, если онъ здоровъ! Какъ бы я знала, что онъ нездоровъ, такъ -- такъ, а то, вѣдь, онъ мнѣ про это не говоритъ.
   -- Какой ужъ тутъ здоровъ?.. видимое дѣло.... Отчего ты думаешь онъ отъ тебя ушолъ? какъ ты думаешь, отчего?
   -- Да такъ, ни отчего.... Онъ вышелъ, а крючокъ-отъ опустился, только и есть. Мы вонъ и послѣ-то ужъ сколько разъ пробовали -- все самъ запирается...
   -- Ей, петь, Катенька, помянешь мое слово! сто разъ помянешь, да не во время! перебила ее Зоя Ивановна: все это онъ тебѣ только штуки однѣ подвелъ, да на крючокъ-отъ и сваливаетъ.
   -- Зоя-та Ивановна правду говоритъ, что штуки подвелъ, вступилась на перебой свахонька Макрида Ивановна: штуки таки и есть.... спросила-ли ты, матушка, его, любитъ-ли онъ тебя?
   -- Да какъ же я про это его спрашивать-то буду, тетушка Макрида? отозвалась Катя: вѣдь про это, кажется, не спрашиваютъ. Онъ, вонъ, меня про это. не спрашивалъ. А если я его стану любить, такъ ужъ, я думаю, и онъ меня полюбитъ.
   -- Ей, петь, Катенька! помянешь мое слово! онъ тебя не любитъ! послѣ можетъ вспомнишь мои-то словеса.
   -- Такъ что же мнѣ дѣлать-то, тетушка Макрида? произнесла Катенька печально: ужъ если онъ меня не любитъ, такъ ужъ видно моя судьба такая. Да почему же ты, тетушка, знаешь, что онъ меня не любитъ.
   -- А потому, что я постарше тебя живу, да поопытнѣе тебя, такъ и знаю. Много ужъ я, Катеринушка, всего на свѣтѣ-то видала, такъ ужъ меня, родимая, не проведешь'....
   -- Еще теперь, тетушка, не за что ему и любить-то меня: еще онъ меня хорошенько и не знаетъ. А вотъ я стану ему угождать, да дѣлать, что ему нравятся, такъ онъ меня и полюбитъ....
   -- Молодо еще да зелено, Катеринушка! молодо-зелено! перебила ее Макрида Ивановна: ничего еще не смыслишь, дружочикъ, такъ-ту и говоришь, а поживешь, такъ и по то заговоришь!... Ты, прямъ, станешь ему угождать... Полно, матушка моя! онъ на тебя сядетъ да поѣдетъ да и ножки свѣситъ! Помяни ты мое слово!... Ужъ я бы, кажется, не хуже была другихъ прочихъ, а и то злодѣй-отъ мой, пьяница-то, не тѣмъ его Богъ помяни.... царство ему небесное!... и глядѣть на меня не хотѣлъ; вѣдь десять лѣтъ я съ нимъ, съ жидомъ, билась, точно смолу пахтала, на силу-то на своемъ-ту. поставила.... "Чортъ, говоритъ, съ тобой, видно, говоритъ, не сапогъ -- съ ноги не снимешь" "А-а! молъ, не на ту, молъ, напалъ, голубчикъ!" Послѣ-то ужъ и ничего, жили, слава Богу, не хуже другихъ; какъ бы не умеръ, такъ видно бы и еще пожили.... Такъ вотъ что, Катеринушка. А. какъ поразсказать-то тебѣ....
   -- Твоя рѣчь впереди! съ нетерпѣніемъ перебила ее свахонька Соломонида Пудовна: о дѣлѣ-то надобно поговорить, Макрида Ивановна: что ты, матушка Катенька, спросила-ли его, много-ли у него денегъ-ту? чтобы вамъ съ кошелемъ не находиться, матушка!
   -- Да что ужъ объ этомъ, свахонька, теперь спрашивать-то, отвѣтила Катя: ужъ чѣмъ видно Богъ благословилъ, тѣмъ и будемъ жить.
   -- На Бога-то, матушка, надѣйся, а сама-то не плашись, пословица-то говорится. Вѣдь ты не изъ кое-какова дому-ту взята, не подкошельница какая-нибудь; неужто, матка, нищеплету какому кориться станешь? подумай-ка ты! вѣдь ужъ я тебѣ худова не пожелаю.... А что я знаю, такъ у него денегъ нѣтъ, помяни ты мое слово! Скоро можетъ съ матченкой-ту запоютъ: "Безденежное зачатіе, гольтепа несказанная!" ха! ха! ха!
   Острота эта разсмѣшила и прочихъ свахонекъ, кромѣ Кати, которая стояла въ горькомъ раздумьѣ, какъ приговоренная къ # смерти.
   -- Какъ-нибудь проживемъ, свахонька, проговорила печально Катя,-- не всѣ же въ богатствѣ живутъ, двоимъ-ту намъ немного надобно.
   -- Какъ двоимъ? а матченка-та?... а сестренка-та?... да еще погоди, матушка, вотъ какъ дѣтки пойдутъ, такъ расходецъ-отъ будетъ вдвое.
   -- О дѣткахъ-ту еще, матушка Соломонида Нудовна, старуха на двое сказала, подхватила Зоя Ивановна: либо пойдутъ, либо и нѣтъ. Не до дѣтокъ ужъ, матушка! хоть бы голову-ту Богъ далъ сносить по добру-ту но здорову, такъ и то ужъ хорошо! Чего ужъ говорить-то, надобно говорить правду, здѣсь постороннихъ нѣтъ, все свои родные; а Катеньки-то опасаться нечего:, вѣдь для ея же пользы это и говорится.... Вѣдь ужъ чуть живъ, чуть живъ! въ чемъ только и душа-то держится! Запущать, матушка Катенька, ненадобно этаку болѣзнь. Завтра же бы сходилъ къ Гришкѣ-то Багру, покланялся бы да попросилъ бы его, дѣлать-то ужъ нечего, можетъ быть и помогъ бы.
   -- Да чѣмъ же онъ болѣнъ-то, тетушка? полюбопытствовала Катя.
   Зоя Ивановна наименовала такую болѣзнь, что этакой болѣзни отродясь никто и не слыхивалъ.
   -- Да ужъ, Катеринушка, ты, матушка, поговори ему какъ Зоя-то Ивановна учитъ, вступилась за Зою Ивановну Макрида Ивановна: она ужъ, матушка, эти дѣла всѣ произошла, такъ знаетъ.... Да испытай-ка ты, Катенька, его: любитъ-ли онъ тебя?
   -- Да какъ же я, тетушка, испытывать-то его стану? я не знаю, какъ испытываютъ.
   -- А вотъ какъ, матушка, какъ ляжешь ужо съ нимъ на постельку-ту, такъ и отворотись отъ него, слова съ нимъ не говори: тогда и посмотри, приворотитъ ли онъ тебя? Помяни ты мое слово, что не приворотитъ! а ужъ если и приворотитъ, такъ это изъ хитрости: побоится, знаешь, на первое-то время оказать-то себя. А ты, матушка, на это не гляди: выбери время, да и отворотись, да и посмотри, что изъ него будетъ. Я, вонъ, своего-то жида, не тѣмъ его Богъ помяни, сколько времени испытывала! все, знаешь, отворачивалась отъ него, да не говорила; такъ что же бы вы думали? цѣлый годъ, сударыня, не оказывалъ своей-ту злобы! все знаешь, скрывался. Ужъ черезъ годъ только оказалъ себя:-- "Чортъ, говоритъ, съ тобой, отворачивайся! да съ тѣхъ поръ все врознь со мной и спалъ. Такъ вотъ они какіе, Катеринушка! сколько они не хитры! А ты еще, матушка, молодо-зелено! ничего, родимая, не знаешь.
   -- Гдѣ ей знать, свахонька, подхватила Соломонида Пудовна; вѣдь она еще нужды-то никакой не видала, жила все подъ родительскимъ крылышкомъ; ну, а теперь, можетъ быть, Богъ приведетъ и нуждицу узнать. Какъ въ одной-то рукѣ макъ, а въ другой-ту такъ, такъ немного, матушка, навеселишься да нарадуешься... А ты, матушка Катеринушка, не поддавайся имъ больно-то, чтобы они на тебя не сѣли да не поѣхали. "Окажи, молъ, капиталъ, такъ и покарюсь!" Что онъ тебѣ на это скажетъ? ты намъ приди да и скажи, ничего, матушка, отъ насъ не утаивай! вѣдь, мы тебѣ не чужіе, не съ боку припека, худова тебѣ не пожелаемъ...
   Такъ свахоньки и тетушки сбивали юное довѣрчивое сердце! Пелагея Петровна между тѣмъ уже отыскивала свахонекъ.
   -- Что-то, матушки мои, куда вы это задѣвались? заговорила она, увидѣвъ свахонекъ; закусить ужъ, матки, пора, милости просимъ, сударыни, чѣмъ Богъ послалъ.
   -- Съ невѣстушкой-то молоденькой все разговаривали, матушка, отвѣтила за всѣхъ свахонька Соломонида Пудовна; учили, да наставляли какъ жить-то. Не привыкла еще, матушка, скучаетъ видно, немножко; чего, молъ, матушка, скучать-то, не кое-молъ, куды выдана, слава Богу; свахонька-та, молъ, Пелагея Петровна, "не хухлы-мухлы, не худы рудни", есть, молъ, кого почесть да уважить; а и мужинекъ-отъ, молъ, слава Богу, можно съ этакой доброй головушкой вѣкъ коротать... Старшихъ-ту, молъ, матушка, люби да почитай, а наипаче, молъ, всего почитай свекровушку, да муженька; и пойдетъ, молъ, у васъ все какъ по. маслицу, по скоромненькому, сочла нужнымъ добавить искусная свахонька.
   Пелагеѣ Петровнѣ весьма понравились такія основательныя наставленія свахоньки.
   Катенька, хоть не буквально, но все-таки держалась немножко совѣтовъ свахонекъ. Она, видимо, стала скрываться отъ Николая Ивановича, секретничать отъ него. Проговоритъ иногда на единѣ съ какой-нибудь свахонькой цѣлый вечеръ, а послѣ съ Николаемъ Ивановичемъ не скажетъ ни одного слова. Тотъ спрашиваетъ иногда, о чемъ онѣ такъ долго говорили, а она отвѣчаетъ, что ни о чемъ. Случалось, что когда Николай Ивановичъ нечаянно входилъ къ нимъ въ комнату, онѣ вдругъ прекращали разговоръ или заводили такую рѣчь, по которой тотчасъ можно было догадаться, что она сей-часъ только придумана, по случаю его прихода.
   Однажды Катенька, настроенная свахонькой Соломонидой Пудовной, рѣшилась-таки спросить Николая Ивановича, сколько у него денегъ?
   -- Для чего тебѣ это знать? спросилъ угрюмо Николай Ивановичъ, видимо недовольный сдѣланнымъ ему вопросомъ: что не спрашивала меня объ этомъ раньше, когда я былъ у васъ на рукобитьѣ? теперь ужъ поздно!
   -- Все же ты долженъ и теперь сказать мнѣ, сколько у тебя денегъ-ту, вѣдь я тоже не изъ кое-какова дому-ту взята, пояснила Катенька почти безсознательно, выразивъ здѣсь изъ слова въ слово свахонькины рѣчи.
   -- Ни одной копѣйки! отвѣчалъ огорченный Николай Ивановичъ:-- въ долгу какъ въ шелку! прибавилъ онъ въ досадѣ.-- Ужъ если хочешь любить меня, такъ люби не за деньги, а за деньги-то я найду и другую, подумалъ онъ про себя.-- Это тебѣ все твоя роденька -- сволочь, наговорила! по шеѣ бы ихъ, проклятыхъ, надобно изъ дому-ту гонять! продолжалъ, разгорячившись, Николай Ивановичъ вслухъ..
   -- Что же роденька-та моя тебѣ сдѣлала? проговорила Катя, видимо огорчившись на такой отзывъ о ея роденькѣ.
   -- А то и сдѣлала, что къ чорту ихъ всѣхъ надобно послать, отвѣтилъ въ горячкѣ и безъ всякаго объясненія Николай Ивановичъ.
   Катенька замолчала и, по видимому, готова была прослезиться, а можетъ быть одна и поплакала.
   Николай Ивановичъ сдѣлалъ большой промахъ, отзываясь такимъ образомъ о Катенькипой роднѣ.
   Надобно замѣтить, что у Николая Ивановича съ нѣкотораго времени сталъ образовываться довольно крутой и вспыльчивый характеръ. Это, кажется, онъ получилъ въ наслѣдство отъ родителей. Правда, въ характерѣ его не было ничего злаго или злонамѣреннаго: онѣ дѣйствовалъ всегда съ благонамѣренною цѣлію и притомъ съ личнымъ въ этомъ убѣжденіемъ, но все-таки не для каждаго были ясна эти убѣжденія, тѣмъ болѣе, что и самъ онъ не старался ихъ хорошенько разъяснить, а только ломилъ съ плеча, по своему, предполагая, что кому будетъ нужно, такъ тотъ и самъ пойметъ, для чего онъ такъ ломитъ. Не пріобрѣтя надлежащей опытности, онъ не принаровился еще тогда ни къ жизненному такту, ни къ правильной оцѣнкѣ людскихъ способностей. Ему и въ голову тогда не приходило, что люди не всѣ одинаково способны къ пониманію предметовъ, и что, при взглядѣ на извѣстныя обстоятельства, не у всѣхъ слагаются одинаковыя убѣжденія. Онъ думалъ, что если извѣстный предметъ для него самого ясенъ, то, значитъ, ясенъ и для всѣхъ. Отзывъ о непониманіи предмета онъ приписывалъ только къ лѣни, къ нехотѣнью понимать, или просто къ злоупотребленію. По этому случаю, обругавъ Катенькину родню, онъ думалъ, что если Катенька захочетъ, то пойметъ, за что онъ ихъ обругалъ и кого именно обругалъ; а если не понимаетъ, значитъ, не хочетъ понять, а если не хочетъ -- значитъ не любитъ его, потому что не хочетъ для него потрудиться. Вотъ какой логики держался тогда Николай Ивановичъ.
   Въ свою очередь и Катенька ощущала то же самое. Слова Николая Ивановича о его капиталѣ она приняла за чистую монету и убѣдилась изъ этого, что онъ нищій; изъ суроваго отзыва о ея роднѣ, которая, по ея понятіямъ, не сдѣлала ему никакого вреда, она вывела заключеніе, что онъ и ее не любитъ; но за всѣмъ тѣмъ, онъ не сходилъ у нея съ ума, и она тосковала, когда его не было дома. Если Катенька становилась когда на колѣни и начинала усердно молиться Богу, то, значитъ, молилась за него.
   -- Правду говорила тетушка Зоя, что у него нѣтъ денегъ, такъ оно и оказалось, разсуждала про себя Катя.-- Да деньги-то бы Богъ съ ними, а вотъ бѣда, что онъ, кажется, меня не любитъ. Ужъ не даромъ же про это говорила тетушка-то Макрида, видно она знала это.
   И Катенька, чтобы удостовѣриться въ этомъ положительно, рѣшилась испытать Николая Ивановича. Она, противъ воли, сжавъ сердце, перестала къ нему ласкаться и начала всегда отворачиваться. Николай Ивановичъ замѣтилъ было ей объ этомъ раза два, и какъ будто всколзь, да больше и говорить не сталъ.
   -- Насильно, видно, милъ не будешь, подумалъ онъ про себя, и предался самымъ тяжелымъ и мучительнымъ думамъ.
   Умѣя любить глубоко и искренно, Николай Ивановичъ требовалъ, чтобы и ему отвѣчали тѣмъ же. Онъ хотѣлъ, чтобы его любили безусловно, беззавѣтно, не вслѣдствіе какихъ-нибудь доказательствъ или убѣжденій, а вслѣдствіе одной искренней, сердечной привязанности, предъ которой, чтобы, ни наружная красота, ни богатство не имѣли никакого значенія; чтобы, при случайной утратѣ того и другаго, не было въ любви никакой перемѣны. Николай Ивановичъ требовалъ этого на томъ основаніи, что самъ чувствовалъ себя способнымъ къ такой любви и дружбѣ. "Чтобы съ Катей ни сдѣлалось, разсуждалъ онъ, будь она преступница -- разбойница, опозоренная закономъ и обществомъ, я и тогда не измѣню ей ни въ любви, ни въ дружбѣ, самъ за нее лягу подъ кнутъ! пойду съ ней на каторгу! только бы она меня любила."
   По этому случаю, Николай Ивановичъ не хотѣлъ добиваться любви ни ласкою, ни ухаживаніемъ: "это ужъ не любовь, разсуждалъ онъ, если возбуждается она съ помощію искусства, т. е. особенною ласкою и ухаживаніемъ, а какое-то натянутое состояніе души. Такая любовь, которая требуетъ искусственной поддержки, непрочна; это господская любовь, а не наша. Нѣжностей да ухаживанья всегда не наберешься, да они, по моему, къ мущинѣ и не очень идутъ; мущина долженъ болѣе доказывать любовь свою дѣломъ и неусыпнымъ попеченіемъ о спокойствіи любимаго предмета. Другое дѣло женщина. Она, дѣйствительно, любовь свою должна выражать всегда нѣжностію и ласкою, къ ней это идетъ, да у нея такая ужъ и натура. А Катенька вотъ не ласкова со мной; значитъ, она меня не любитъ."
   Такъ думалъ и разсуждалъ Николай Ивановичъ, и тайная тоска и грусть, какъ червь, начала точить его сердце.
   По сосѣдству съ Николаемъ Ивановичемъ жилъ секретарь, у котораго была молоденькая и хорошенькая жена. Секретарь былъ давно знакомъ съ Николаемъ Ивановичемъ: онъ часто приглашалъ его къ себѣ для различныхъ починокъ мебели, установки и поправки часовъ. Онъ не чуждался также и знакомствомъ съ Николаемъ Ивановичемъ, и потому часто приглашалъ его къ себѣ на дружескую бесѣду. Бывало, Николай Ивановичъ выдетъ на дворъ, секретарь и кричитъ уже ему сквозь забо ръ: "Бобровъ заходи ко мнѣ чай пить! Что давно не бывалъ?" и Николай Ивановичъ отправлялся къ нему пить чай. Случалось, что секретарь присылалъ за Николаемъ Ивановичемъ свою работницу, которая обыкновенно выражалась, "что баринъ проситъ его пожаловать къ себѣ чай кушать," однако на дѣлѣ иногда выходило, просилъ его не баринъ, а барыня, т. е. секретарша.
   Секретарша сначала интересовалась Николаемъ Ивановичемъ собственно за его угловатость и нецеремонность въ обращеніи; а потомъ, когда стала хорошенько вслушиваться въ его сужденія, и оцѣнила его взглядъ на предметы, тогда заинтересовалась имъ иначе. О чемъ бы секретарша ни начинала съ нимъ говорить Николай Ивановичъ находился ей отвѣчать. Хоть отвѣты его выходили иногда немножко топорной работы, но за то всегда имѣли серьезный смыслъ и значеніе. Секретаршѣ, какъ женщинѣ довольно умной и нѣсколько даже неначитанной, начинало это нравиться, и она внутренно отдавала Николаю Ивановичу предпочтеніе предъ всѣми ухаживающими за ней чиновниками, которыхъ она знала.
   Секретарша весьма нравилась и Николаю Ивановичу, онъ любилъ съ нею говорить и слушать ея изворотливыя рѣчи, такъ ясно характеризующія хитрую, ловкую даму и способную водить мужа за носъ.
   Правда, Катенька не выходила у него изъ головы и въ то время, когда онъ находился въ сообществѣ съ секретаршей; но все-таки проводилъ съ ней время не скучно. Бывало, когда найдетъ на Николая Ивановича тоска, онъ, подъ предлогомъ "къ секретарю", отправится къ секретаршѣ, посидитъ съ ней, побесѣдуетъ и на душѣ у него сдѣлается легче.
   Пелагея Петровна ни мало не препятствовала этому знакомству, потому что секретарь въ слободѣ считался за первое лицо, а съ такими лицами Пелагея Петровна любила поддерживать знакомство.
   Не менѣе, если не болѣе того, страдала душою и Катенька. Она видѣла, что Николай Ивановичъ сдѣлался къ ней холоденъ и невнимателенъ, нисколько не подозрѣвая того, что причина его холодности заключается въ ней же самой. Она видѣла, что онъ часто ходилъ къ секретарю; но тоскующее ея сердце тотчасъ подсказало ей, что онъ ходилъ не къ секретарю, а къ секретаршѣ, и незнакомое ей доселѣ чувство мучительной ревности закралось въ ея душу.
   -- Не даромъ говорила тетушка Макрида, что онъ меня не любитъ, думала Катя -- такъ оно и вышло: онъ любитъ не меня, а секретаршу.
   Одинъ Богъ знаетъ, сколько Катенька пролила въ уединеніи горькихъ слезъ, оплакивая свою несчастную судьбу.-- "Лучше бы я была нищая, только бы онъ меня любилъ," разсуждала Катя: -- "съ нимъ бы я всегда была счастлива."
   Мучимая безотрадною тоскою, Катенька нѣсколько разъ покушалась было излить предъ Николаемъ Ивановичемъ свои чувства и грусть, и высказать ему всѣ свои подозрѣнія на счотъ секретарши; но тетушки и свахоньки не велѣли ей объ этомъ и думать.
   -- И въ помышленіи ты этого не имѣй! говорили ей тетушки:-- петь, не моги ему кориться! погубишь ты себя! помяни ты наше слово, что погубишь!
   И напуганная этимъ Катенька оставалась въ прежнемъ, горькомъ положеніи: по-прежнему плакала, по-прежнему тосковала.
   Случалось, что Николай Ивановичъ, возвратившись отъ секретарши, замѣчалъ иногда у Катеньки заплаканные глаза, но дѣлалъ видъ, что какъ будто онъ этого не замѣчаетъ; не сказывала также и Катенька, о чемъ она безъ него плакала.
   Молодые люди, пріучивъ себя почти насильственно къ такому мучительному образу жизни, не имѣли уже и силъ отъ этого освободиться. Характеры ихъ грубѣли и пріобрѣтали какую-то дикую и упорную настойчивость. Катенька начала чахнуть.
   Однажды на нее нашла такая страшная тоска и грусть, что она не знала куда и дѣваться. Хотѣла было броситься къ своимъ тетушкамъ; но въ это время онѣ ей почему-то опротивѣли и представились какими-то адскими фуріями. У Кати невольнымъ образомъ стало проявляться тогда какое-то смутное сознаніе, что какъ будто бы онѣ причиной такой ея мучительной жизни.-- "Да и что же онѣ мнѣ? разсуждала Катенька,-- вѣдь Богъ не съ ними благословилъ меня жить, а съ мужемъ. Почему я съ ними откровенна, а ему до сихъ поръ не ввѣряла ни одной своей тайной мысли? Не за это-ли онъ меня, мой батюшка, и не любитъ!.." И Катенька, осѣненная такою отрадною мыслію, сейчасъ же готова была броситься къ своему мужу и излить предъ нимъ все, что давно тяготитъ ея душу; но Николай Ивановичъ сидѣлъ тогда у секретарши. Катенька не знала, какъ его и дождаться: въ это время часы и минуты казались ей годами. Послать за нимъ она не смѣла Пелагеи Петровны, да и не знала, какой найти къ этому предлогъ.
   Николай Ивановичъ возвратился домой часовъ въ десять вечера и прямо отправился въ свѣтелку, гдѣ была Катя.
   Заслышавъ шаги Николая Ивановича, Катенька быстро вскочила съ своего мѣста, встрѣтила его еще въ сѣняхъ, повисла му на шею и крѣпко поцѣловала.
   -- Что ты сего-дня больно ласкова? спросилъ ее полушутливо Николай Ивановичъ, и въ душѣ его промелькнуло какое-то отрадное чувство.
   -- Другъ ты мой! возлюбленный ты мой! мнѣ безъ тебя скучно! произнесла Катенька со слезами.
   Николай Ивановичъ для чего-то скрѣпился и промолчалъ. Внезапная эта перемѣна какъ будто поразила его: онъ не зналъ, что объ этомъ и подумать. Притомъ же, какъ на грѣхъ, сегодняшній вечеръ секретарша сдѣлала на него какое-то особенное впечатлѣніе, такъ что онъ до самаго этого момента думая только объ ней.
   -- Тебѣ, видно, дружочикъ, не хочется со мной говорить-то? спросила его Катя, съ невыразимою грустію и съ любовію во взорахъ:-- Скажи, радость ты моя, за что ты меня не любишь?
   -- Ты лучше скажи, за что ты меня не любишь? проговорилъ Николай Ивановичъ, стараясь поддержать прежнее хладнокровіе.
   -- Нѣтъ, батюшка мой, я въ тебѣ души не слышу! произнесла Катя. Везъ тебя, я какъ въ аду мучусь; пожалѣй ты меня, другъ ты мой сердечный! Утри ты мои горькія слезы! Я вся изчахну, если ты меня оставишь!.. и Катенька, захлебнувшись въ рыданіяхъ, поверглась на грудь Николая Ивановича.
   Николай Ивановичъ, молча, обнялъ Катю и чуть не задушилъ ее въ своемъ, поцѣлуѣ.
   -- Сокровище ты мое! проговорилъ онъ глухо, и, не выдержавъ душевной тревоги, залился слезами.
   Въ это время исчезла у него въ воображеніи и секретарша съ своими фразами, которыя показались ему тогда до того ничтожными и пустыми, что, по его мнѣнію, всѣ онѣ не стоили одного Катенькина слова.
   Долго пробыли они въ такомъ положеніи, ни тотъ ни другой не хотѣли другъ отъ дружки оторваться, потому что каждый чувствовалъ, что ему слишкомъ хорошо. Въ эти минуты они жили самою усладительною жизнію и какъ будто отдыхали отъ тѣхъ мучительныхъ страданій, которыя они, по неопытности своей, сами себѣ устроили и такъ долго переносили.
   -- Неужели ты, Катя, такъ меня любишь? спросилъ ее, нѣсколько успокоившись, Николай Ивановичъ.
   -- Люблю, дружочикъ мой, больше себя люблю, отвѣтила Катя.
   -- Такъ отчего же ты со мной такая все неласковая была?
   -- Въ этомъ, батюшка, я виновата передъ тобой, я принуждала себя къ этому, послушалась тетушки Макриды...
   Тутъ Катя разсказала все подробно, какъ учили ее тетушки.
   Какъ гора съ плечъ свалилась у Николая Ивановича. Онъ воскресъ душою, и въ эти минуты чувствовалъ себя первымъ счастливцемъ въ мірѣ.
   

VI.
Свекровь.

   Черезъ недѣлю послѣ свадьбы, въ воскресный день, Пелагея Петровна должна была вывести свою сношку къ обѣднѣ. Слободскія бабы знали это навѣрняка и потому отъ тѣсноты въ церкви не было продору. Всѣ слобожанки поголовно были у обѣдни съ тою собственно цѣлію, чтобы посмотрѣть, въ чемъ свекровушка будетъ выводить молодую, и вмѣстѣ съ тѣмъ замѣтить, на какое именно мѣстечко свекровушка ее поставитъ.
   Пелагея Петровна насилу могла сообразить, гдѣ поставить въ церкви свою сношку.
   -- "Это мѣсто Анны Петровны, это -- Аграфены Ивановны, разсуждала Пелагея Петровна, соображая мѣста:-- это Домны Кузьминишны... наконецъ Пелагея Петровна выбрала для своей сношки мѣстечко между Аграфеной Ивановной и Домной Кузьминишной, около одной замѣтной на полу щелки, указавъ ее, конечно, для памяти и своей сношкѣ, съ тѣмъ замѣчаніемъ, чтобы она всегда только бы на это мѣстечко и становилась.
   Такъ-какъ не всѣ слобожанки могли видѣть, гдѣ Пелагея Петровна поставила свою сношку, то послѣ этого бабьимъ толкамъ не было конца.
   -- Гдѣ, сударыня, сношку-то свою поставила Пелагея-то Петровна? спрашивала одна другую.
   -- Да этакъ-ту бы, сударыня, стоитъ Анна Петровна, отвѣчала та, къ кому относился вопросъ, указывая примѣрно на мѣста: -- а этакъ-ту бы Аграфена Ивановна, такъ-ту бы вотъ Домна Кузьминишна, а здѣсь бы вотъ и сношка-та.
   Для тупыхъ въ соображеніяхъ, услужливыя слобожанки дѣлали даже на полу рисунки углемъ, и самымъ нагляднѣйшимъ образомъ изображали, какъ поставлена въ церкви сношка Пелагеи Петровны въ отношеніи къ другимъ извѣстнымъ уже личностямъ.
   Въ первые мѣсяцы, даже во весь первый годъ послѣ свадьбы, Пелагея Петровна, хоть и покрикивала у печки, во время стряпни, то на Машу, то на работницу, но съ молодыми была ласкова. Въ это время имъ было не житье, а масляница. Каждое утро пекли для нихъ то аладьи, то блины, то пряженцы и кормили какъ на убой. Только и есть, что томило ихъ тогда собственное горе, а когда они объяснились, такъ жизнь ихъ сдѣлалась какъ въ раю.
   Послѣдовавшая между ними перемѣна была, кажется, замѣтна и для домашнихъ. Бывало, Николай Ивановичъ просидитъ цѣлый вечеръ и не промолвитъ съ Катенькой ни одного слова, только "да да," "нѣтъ" и больше ничего; а теперь никто и не видалъ ихъ, чтобы они о чемъ-нибудь съ собой втихомолку не разговаривали. Уйдетъ-ли Николай Ивановичъ изъ дому, Катенька, какъ говорится, изъ устъ его не вынесетъ: "Чтой-то долго нейдетъ Николай Ивановичъ! скоро-ли придетъ Николай Ивановичъ?.." Двадцать разъ поглядитъ она въ окошко, двадцать разъ выбѣжитъ на улицу. А и Николай Ивановичъ, только что придетъ домой, и не положитъ еще на мѣсто шапки, какъ ужъ спрашиваетъ: "гдѣ Катя?" Та иногда безъ него, отъ скуки, соберется сходить къ своимъ (къ отцу), и Николай Ивановичъ, узнавши объ этомъ, тотчасъ отправится туда же, и домой уже возвращаются они вмѣстѣ.
   Нравилась-ли Пелагеѣ Петровнѣ такая ихъ дружба, и любовь, неизвѣстно; но только съ нѣкотораго времени и съ сынкомъ и со сношкой прежнія свои отношенія она совершенно измѣнила и стала покрикивать не только на сынка, но и на сношку.
   -- Ну-ко, бѣлоручка, принимайся за дѣльцо-то, нечего барыней-ту сидѣть-то, говорила она Катѣ, заставляя ее что-нибудь работать:-- не велико дворянство-то... У меня вонъ дочь-то стоитъ тебя, да и то сложивши-то ручки не сидитъ.
   Катя безотговорочно принималась за то дѣло, которое ее заставляли дѣлать.
   Дѣйствуя такимъ образомъ, Пелагея Петровна, можетъ быть, придерживалась общаго мѣщанскаго обычая, по которому каждая свекровь требуетъ отъ своей снохи безграничнаго себѣ почета и уваженія и кромѣ того, неизвѣстно на какомъ основаніи, считаетъ себя вправѣ наносить снохѣ своей оскорбленія, какія только ей вздумается. Она, напримѣръ, постоянно укоряетъ сноху за какіе-нибудь недостатки въ приданомъ, хотя въ этомъ сноха нисколько не виновата, а виноваты-ли нѣтъ-ли ея родители; укоряетъ также ея родословной, если только есть въ числѣ ея родственниковъ порочный человѣкъ; не останавливается также страмить при ней и ея родителей, лишь бы только найти къ этому предлогъ. Какъ скоро приведутъ въ домъ сноху, то мать тотчасъ измѣняетъ уже свои отношенія къ сыну, и наоборотъ, сынъ измѣняетъ свои отношенія къ матери: между тѣмъ и другимъ начинается вражда. Если сынъ окажетъ женѣ своей лишнюю ласку -- мать отъ этого раздражается, почему эта ласка оказана не ей. Если сынъ купитъ для жены какую-нибудь обновку -- мать приходить въ бѣшенство, а тѣмъ болѣе, если сынъ дастъ промаха и въ то же время не купитъ для матери лучшей обновки; тогда строгая мать, за такіе поступки непокорнаго сына, не мудрено, что предастъ и проклятію. Строгая мать находитъ себѣ большое удовольствіе постоянно попрекать своего сына какими-нибудь недостатками его жены. Если почтительный сынъ во всемъ съ ней соглашается и оба вмѣстѣ начнутъ ратовать противъ бѣдной жены, если изъ угожденія благочестивой матери, онъ начнетъ кормить свою жену оплеухами, то онъ не лишается материнскаго благословенія и любви; но если онъ дерзнетъ защищать свою жену, а тѣмъ болѣе рѣшится предложить своей маменькѣ оставить ихъ въ покоѣ и не ввязываться въ ихъ супружескія отношенія,-- тогда онъ непремѣнно долженъ готовиться къ проклятію. И эта самая свекровь или мужнина мать, дѣйствующая такимъ образомъ въ разрывъ семейному счастію, считаетъ себя въ правѣ требовать отъ обоихъ лицъ, т. е. отъ сына и отъ снохи, самаго высокаго себѣ почета.
   Слабые и безхарактерные мужья такъ и дѣлаютъ. Если иные и не бьютъ своихъ женъ, для угожденія старшимъ, то, по крайней мѣрѣ, ставятъ въ ничто, если жена, его безвинно, иногда до души оскорбляемая свекровью или золовкой, въ родѣ Парупіи или Ориши, день и ночь заливается горькими слезами!-- "Отъ старшихъ можно и потерпѣть," говоритъ онъ въ утѣшеніе своей женѣ, какъ будто бы всѣ младшіе обречены судьбою въ жертву старшихъ! какъ будто бы старшіе для того прежде и произошли на свѣтъ, чтобы мучить младшихъ! Свекровь, въ мѣщанскомъ или деревенскомъ домѣ, есть лицо деспотическое, дѣйствующее самопроизвольно и не терпящее никакихъ противорѣчій. Безъ позволенія свекрови, сноха, не смѣетъ ни выйти на улицу, ни одѣться по своему вкусу; на все должно испрашивать у свекрови благословенія.
   Но если гдѣ есть золовка, тамъ семейнаго раздору еще больше. Въ описываемую мною эпоху трудно было въ мѣщанскомъ домѣ найти такой примѣръ, чтобы между снохою и свекровью, или золовкою не было постоянной вражды. По этому случаю, если сваха сватается къ невѣстѣ, то выставляетъ иногда за самое счастливое для невѣсты условіе, что у жениха нѣтъ въ домѣ сестеръ, т. е. будущихъ ея золовокъ. И родители выдавали свою дочь несравненно охотнѣе въ тотъ домъ, въ которомъ не было золовокъ. Золовки наводили на всѣхъ какой-то паническій страхъ.
   Золовка требуетъ отъ снохи почти такого же себѣ почета и уваженія, какъ и свекровь. Золовка, неизвѣстно почему, считаетъ себя въ домѣ, въ отношеніи къ снохѣ, старшимъ лицомъ. Обязанностію своею она считаетъ: постоянно внушать снохѣ и братцу, чтобы они первымъ долгомъ почитали "старшихъ", разумѣя, конечно, подъ именемъ старшихъ, себя. На ея же попеченіи лежитъ: укорять сноху за недостатки приданаго, ядовито отзываться на счотъ ея родственниковъ, подсмѣиваться надъ снохой, если она одѣнется не впопадъ, выставлять брату сношнины недостатки. Золовка входитъ также и въ семейныя дѣла. Она постоянно внушаетъ братцу, что бы онъ не промѣнялъ "старшихъ" на свою жену, чтобы не давалъ ей воли надъ собой и чтобы держалъ ее подъ погтемъ; а кольми паче, чтобы безъ позволенія "старшихъ" не покупалъ ей никакихъ обновъ. За эти-то собственно заботы ни попеченія она и требуетъ отъ снохи себѣпочета и уваженія.
   Само собою разумѣется, что, при такихъ условіяхъ, между снохою и свекровью или золовкою возникаетъ непримиримая вражда. Конечно, если сноха имѣетъ уступчивый и мирный характеръ, то вражда эта въ наружу не выходитъ, но если сноха мѣстъ злой и неуступчивый характеръ, то вражда эта развивается иногда до ужасныхъ размѣровъ.
   Въ прежнее время сноха, или золовка (смотря потому, кто былъ злѣе и кто считалъ себя болѣе обиженнымъ), въ случаѣ неудачи или невозможности излить непосредственно свою злость на враждебное ей лицо, начинало бѣситься. Въ такомъ случаѣ бросалась она на полъ, ломалась, неистово кричала и повидимому приходила въ изступленіе. Въ это время она представляла изъ себя лицо, мучимое нечистымъ духомъ. А такъ какъ въ простонародіи есть суевѣріе, что нечистый духъ не самъ входитъ въ человѣка, а кто-нибудь его туда сажаетъ по злобѣ, то, пользуясь этимъ убѣжденіемъ простаго народа, искусственно бѣснующаяся сноха или золовка, во время своего видимаго изступленія и бѣшенства, обыкновенно объясняла, или, какъ говорятъ, выкликала, кто именно посадилъ въ нее этого бѣсенка. Если бѣсилась сноха., то выкликала, что бѣса въ нее посадила золовка, или свекровь; а если дуло горой золовку, то она выкликала, что ее испортила сноха.
   Выкликанье приписывается не самой бѣснующейся, а дѣйствію, находящагося въ ней и говорящаго ея языкомъ, нечистаго духа.
   Простой крикъ мнимо-бѣснующейся принимался только за огласку, за повѣстку, за окликъ народу, все равно какъ въ старину проклинать кличъ и оповѣстить народъ о чемъ-нибудь необыкновенномъ. Поэтому случаю неистовый крикъ бѣснующейся дѣйствительно именуется кличъ или кликаньемъ, а сама бѣснующаяся кликушей. Кликуша кличетъ для того, что какъ будто бы сзываетъ къ себѣ народъ, чтобы передать ему свои страданія и указать на виновное лицо посредствомъ уже выкликанья.
   Если кликуша начинала кликать, то обступали ее любопытствующія бабы, заботливо спрашивая другъ друга, что не слыхалъ-ли кто, на кого кликуша выкликаетъ.
   -- На Окульку, матушка, отвѣчала какая-нибудь баба:-- это сношенька, видно, вѣдьма! вотъ она какова, не зла ли! смотри-ко, какъ дѣвку-то погубила, муку-то какую ей даетъ!
   И всѣ бабы начинаютъ, конечно, жалѣть кликушу и проклинать злорадную ея сношку; чрезъ это самое и достигалась цѣль кликуши.
   Послѣ этого злую сношку начинали гнать съ бѣлаго свѣта и догоняли иногда до того, что и та закличетъ.
   Кликуши обыкновенно кличутъ въ церквахъ во время службы и именно во время пѣнія херувимской пѣсни. Въ прежнее время кликушъ этихъ было такое обиліе, что не обходилась безъ нихъ никакая праздничная служба. Теперь ихъ стало несравненно меньше.
   Катя во всемъ уступала Пелагеѣ Петровнѣ и только развѣ тутъ ей и противорѣчила, когда не могла выполнить ея приказаній, а на оскорбительные ея намеки почти не обращала никакого вниманія. Такая безусловная покорность безъ противорѣчій, Пелагею Петровну, повидимому, начинала немножко бѣсить: тутъ по ея мнѣнію, не слишкомъ рѣзко обнаруживалась ея власть надъ Катей: она, напримѣръ, прикажетъ,-- Катя безотговорочно исполнитъ, да исполнитъ еще такъ, что какъ будто бы ей самой этого хотѣлось; ну, ничего тутъ и не выходило, власти-то, какъ будто, и не выказывалось. Между тѣмъ Пелагея Петровна не столько, кажется, любила безусловную покорность, сколько -- оставаться побѣдительницею всѣхъ противорѣчій, т. е. любила всякое дѣло брать съ бою. "Хоть тебѣ, дескать, это и не нравится, но если я приказываю, такъ должна сдѣлать."
   По праву золовушки, Маша тоже однажды вступилась было въ какія-то семейныя дѣла Николая Ивановича и коснулась какихъ-то Катенькиныхъ недостатковъ; но Николай Ивановичъ, войдя въ азартъ, чуть только не отпотчивалъ ее за это ощепкомъ.
   -- У меня, братъ, на старшинство-то ты не надѣйся! произнесъ онъ довольно вспыльчиво: Скажу тебѣ, Марья, на отрѣзъ, что если ты опять когда нибудь вступишься въ наши дѣла и коснешься Кати, такъ не останется у тебя во рту ни одного зуба, а про косу нечего и говорить, косу какъ бритвой обрѣю! говорю тебѣ прямо; въ первый и послѣдній разъ!
   Съ тѣхъ поръ Маша дѣйствительно не вступалась въ семейныя дѣла и присмирѣла какъ курочка, тѣмъ болѣе, что Николай Ивановичъ о чемъ-то ей тогда еще напомнилъ.
   Съ Пелагеей Петровной Николай Ивановичъ обходился не слишкомъ бойко. Во первыхъ, умаливала его Катя, чтобы онъ ни въ чемъ ей не противорѣчилъ; а во вторыхъ, онъ самъ побаивался ее, потому что она, по праву матери, угрожала его отпороть на земской. "Отпоретъ, не что возьмешь", думалъ Николай Ивановичъ.
   Правда, до этого времени Пелагея Петровна не слишкомъ свирѣпо обращалась съ молодыми супругами; но постоянно угрюмый и нахмуренный видъ ея и порывистые пріемы ясно рекомендовали, что готовится гроза.
   Однажды Николай Ивановичъ, выходя куда-то изъ дому на весь день, подошелъ къ Катѣ, взялъ ее за руку и крѣпко поцѣловалъ. Пелагея Петровна это видѣла: она покосилась немного на Николая Ивановича, какъ будто хотѣла ему что-то сказать; однако не сказала ничего. Николай Ивановичъ вышелъ вонъ, Катя встала, его проводить; Пелагея Петровна и на это покосилась, и тоже ничего не сказала, а только какъ будто немного измѣнилась въ лицѣ.
   Послѣ ухода Николая Ивановича, Пелагея Петровна не промолвила съ Катей ни одного слова, даже не отвѣчала ей и на вопросы. Въ это время она какъ будто оглохла и онѣмѣла.
   Когда Николай Ивановичъ возвратился домой и вошелъ въ комнату, Катенька въ это время сидѣла на лавкѣ и что-то шила, а Пелагея Петровна тутъ же занималась по хозяйству. Какъ скоро Катенька завидѣла Николая Ивановича еще въ дверяхъ, кивнула ему своей головкой и встрѣтила его своимъ ласковымъ и привѣтливымъ взоромъ.
   Николай Ивановичъ, раздѣвшись, хотѣлъ было сѣсть возлѣ Кати; но Пелагея Петровна съ суровымъ видомъ оттолкнула его прочь.
   -- Ступай прочь! произнесла она отрывисто.
   Николай Ивановичъ, полагая, что это мѣсто хочетъ занять его мать, сѣлъ немножко подальше; но когда увидѣлъ, что Пелагея Петровна занимается совсѣмъ другимъ дѣломъ, опять было придвинулся къ Катѣ.
   -- Ступай, говорятъ, прочь! крикнула Пелагея Петровна еще суровѣе, оттолкнувши Николая Ивановича въ другой разъ, и опять стала, молча, заниматься своимъ дѣломъ.
   Николай Ивановичъ пересѣлъ на другую лавку и тихонько мигнулъ Катѣ, чтобы она къ нему пересѣла. Катя, захвативши шитье, привстала было съ лавки съ видимымъ намѣреніемъ пересѣсть къ Николаю Ивановичу; но Пелагея Петровна съ такою же суровостію остановила ее на прежнемъ мѣстѣ.
   -- Куда идешь? сиди здѣсь! произнесла она повелительно.
   -- Я вонъ туда пересяду, проговорила Катя кротко, указывая на мѣсто возлѣ Николая Ивановича.
   Пелагея Петровна не отвѣтила ничего, а принялась заниматься своимъ дѣломъ, только, повидимому, дѣло въ рукахъ не спорилось.
   Катенька, покосившись на Пелагею Петровну, опять начала было тихонько подниматься съ мѣста; но та опять остановила ее.
   -- Говорятъ тебѣ, сиди здѣсь! вскричала Пелагея Петровна задыхающимся уже голосомъ и какая-то зеленоватая блѣдность стала выступать на ея лицѣ.
   -- Да что это такое? вступился было Николай Ивановичъ.
   -- Молчать! перебила его Пелагеи Петровна.
   -- Отчего же ужъ мнѣ, батюшки, не пересѣсть-то? заговорила въ свою очередь Катя съ величайшею грустію и чуть не со слезами: неужели намъ ужъ и вмѣстѣ-то по сидѣть?
   -- Молчать, говорятъ! крикнула Пелагея Петровна: что это, матушки мои! али ужъ мать-ту да свекровь-ту изъ дому выжить хотите? нѣтъ еще, голубушка, погоди маленько! я въ домѣ-то хозяйка-та, а не ты! когда вотъ свой-отъ домъ съ мужемъ-то наживешь, тогда и распоряжайтесь.
   -- Да кто же васъ, маменька, изъ дому-то выживаетъ? отвѣтила Катя, опасаясь, чтобы молчаніемъ своимъ дѣйствительно не подать повода подумать, что они ее выживаютъ; но Пелагея Петровна не дала ей и выговорить ни одного слова.
   -- Говорятъ тебѣ, молчать! закричала она на перебой Катѣ. Раненько еще защочила, щока ременная!.. раненько начала рожокъ-отъ на свекровь-ту ростить! сломлю еще оба рога.
   Тутъ опять было вступился за Катю Николай Ивановичъ и началъ было добиваться причины такого озлобленія; но Пелагея Петровна разсвирѣпѣла какъ звѣрь.
   -- Замолчишь-ли ты, подлецъ! закричала она, задыхаясь отъ злости: ребра всѣ твои переломаю, подлецъ! Вы ужъ, видно, думаете, что я теперь не мать стала? нѣтъ еще, подлецъ, материнская власть съ меня не снята! На земскую, подлеца, сведу! всю шкуру до пятъ сдеру!..
   Катенька, не слыхавши въ родительскомъ домѣ подобныхъ выраженій и угрозъ, задрожала какъ листъ и, заплакавъ, вышла вонъ, а за ней поспѣшилъ выдти и Николай Ивановичъ.
   -- Что, окаянный! али съ матерью-то ужъ противно стало сидѣть-то? закричала Пелагея Петровна вслѣдъ Николаю Ивановичу. Али сволочь-ту завелъ, такъ и говорить-то съ матерью-ту не хочешь? м! м! подлецъ! мозговъ твоихъ наемся!!.
   Покричавъ такимъ образомъ вслѣдъ Николаю Ивановичу, Пелагея Петровна все-таки осталась въ избѣ, а за нимъ не побѣжала. Съ невыносимой досады она тутъ же начала всхлипывать, и пріунывши сѣла на такое мѣсто, гдѣ нельзя было мимо ея пройти, чтобы не задѣть ея платья. Какъ хищный голодный звѣрь сторожитъ свою добычу, такъ точно Пелагея Петровна сторожила, что не пройдетъ ли кто мимо и не задѣнетъ-ли ея платья.
   Разсвирѣпѣвшая до нельзя, Пелагея Петровна желала бы, кажется, въ это время разорвать по клоку всѣхъ своихъ дѣтокъ, именно за то, что не за что ей было на нихъ злиться.
   Послѣ каждой подобной сцены, Пелагея Петровна ясно сознавала, что она поступила жестоко и безъ всякой причины, или по крайней мѣрѣ гнѣвъ свой выразила не въ той степени, какъ бы этого требовала справедливость. Въ эти минуты она нѣкоторымъ образомъ сама считала себя бичомъ для своего семейства, и это невольное сознаніе мучило ее страшнымъ образомъ. По этому случаю вмѣсто того, чтобы постараться хоть немножко смягчить свой злобный характеръ, она всѣми силами старалась отыскать предлогъ къ своему оправданію. Для этого она, такъ сказать, насиловала факты, увеличивала въ своихъ глазахъ обвиненія тѣхъ, кого она старалась обвинитъ; но внутренній голосъ все-таки говорилъ ей, что для оправданія ея этого недостаточно.
   -- Что это такое у васъ здѣсь было? спросилъ Николай Ивановичъ Катю, когда они вышли въ другую комнату.
   -- Ничего, батюшка, не было, отвѣтила Катя, не знаю, съ чего она такъ и разсердилась.
   -- Неужели вы до меня ничего не говорили?
   -- Совершенно ничего.
   -- Звѣрь! произнесъ про себя Николай Ивановичъ:-- въ ней не то, что материнскаго, но и человѣческаго-то чувства нѣтъ. Только и хороша она во время большихъ несчастій, а въ остальное время негодится никуда. Хоть-бы Богъ еще насъ какимъ-нибудь несчастьемъ наказалъ. Прижечь развѣ все?
   -- Полно, батюшка, не говори ты этого, не сердись ты на нее, родимой! пожалуста, не сердись! Что ужъ дѣлать-то? вѣдь, она тебѣ все-таки мать.
   -- Да вѣдь, Катенька, я не ангелъ; сколько ужъ лѣтъ я отъ нея это терплю! всякое терпѣніе лопнетъ. Добро хоть бы она тебя-то еще не бранила, а то она, вонъ, и на тебя-то ужъ стала напущать, что она кричитъ да хвастается, что домъ-отъ ея: домъ-отъ не ее, а мой! ее-то нѣтъ здѣсь ни одной копѣйки. Она только можетъ требовать отъ меня одного содержанія, и больше ничего. Я ее и безъ того содержу и почитаю; чего же еще она отъ меня хочетъ? Чтобы тебя бить, что-ли?.. нѣтъ, ужъ это надо отдумать!
   -- Не бить, батюшка, а вотъ еще дотерпѣть отъ нея, замѣтила Катя шутливымъ тономъ:-- какъ потерпишь, такъ за это тебя Богъ не оставитъ. Вѣдь ужъ она не напрасно же на насъ нападаетъ, напрасно-то бы Богъ не допустилъ ее до этого. Видно мы, родимой, чѣмъ-нибудь предъ Богомъ-ту грѣшны, такъ онъ насъ этимъ и наказываетъ.
   -- Такъ она палачомъ, что-ли, у Бога-то вызвалась быть?... Славная обязанность! Вѣдь Богъ-отъ, Катенька, человѣка-то наказываетъ только чрезъ злыхъ и негодныхъ людей, а хорошаго человѣка для этого не употребляетъ.
   -- Ужъ въ этомъ, батюшка, она сама за себя отвѣтъ Богу отдастъ, насъ съ тобой не спросятъ. Ужъ если мы стбинъ этого наказанія, такъ видно бы не черезъ нее, такъ черезъ другова, а все-таки получили бы его. Такъ ужъ лучше отъ своей потерпѣть, чѣмъ отъ чужова человѣка. Неужто отъ чужова-то человѣка ты бы лучше перенесъ? подумай-ко ты.
   -- Чужому-ту бы я за это самъ взрыльника далъ, отвѣтилъ, не подумавши, Николай Ивановичъ.
   -- А Богъ-отъ бы за это еще больше наказалъ бы тебя, возразила Катя: -- такъ и присмирѣлъ бы, хвостъ-отъ бы и поджалъ, прибавила она шутливымъ тономъ.
   Николай Ивановичъ разсмѣялся и внутренно сознался, что его ученыя сужденія противъ простой Катиной мудрости никуда негодятся. Въ сужденіяхъ его не было той примирительной теплоты и снисходительности къ людскимъ недостаткамъ, коими отличались простыя сужденія Кати.
   -- Мнѣ тебя жаль, Катя! за что она на тебя нападаетъ, заговорилъ онъ снова.
   -- Обо мнѣ, батюшка, ты не заботься, я перенесу,-- отвѣтила Катя:-- вѣдь она мнѣ не чужая. Она, родимой, и сама-то ужъ, я думаю, не рада своему-ту характеру; и ей, дружочикъ, нашего-то не легче. Мы вотъ уйдемъ да поговоримъ другъ съ дружкой, такъ у насъ и горе все пройдетъ; а ей вѣдь отъ своего-то характера дѣваться ужъ некуда; она, я думаю, день и ночь мучится. Ее, вѣдь, это дьяволъ на зло-то наущаетъ. Намъ вотъ и отъ человѣка кажется тяжело переносить-то, а ей съ дьяволомъ-ту каково бороться-то? Надобно, родимой, и ее пожалѣть. А ты, батюшка, молись за нее каждый день; можетъ быть, ее Богъ и смиритъ. Она вотъ мнѣ не родная, да я все за нее молюсь -- Богъ съ ней!
   -- Да и я все молился, а теперь ужъ, право, что-то и не хочется, сердце не спокойно. Можетъ быть и грѣшу, а все-таки теперь молиться за нее не могу. Вѣдь, Катенька, я терплю отъ нея, это съ тѣхъ поръ, какъ себя запомню. Если, какъ ты говоришь ее дьяволъ на это наущаетъ, такъ для чего она дьяволу-ту поддается. Вѣдь она видитъ, что дурно, что хорошо.
   -- Вѣдь и ты, батюшка, вотъ, дьяволу-ту поддаешься. Мы вотъ оба вмѣстѣ брань-ту отъ нея выслушали, ты вонъ какъ разстроился и осердился, а я, вотъ, ничего, не разсердилась.
   -- Хорошо у тебя характеръ такой уступчивой, такъ тебѣ и легко; а, я перенести этого не могу.
   -- Ужъ ты на характеръ-отъ, дружочикъ мой, не ссылайся, арактеръ можно переломить. Если ты теперь на характеръ-отъ свой ссылаешься, такъ ужъ и ее не вини: и у нея такой характеръ.
   Николай Ивановичъ чувствовалъ себя побитымъ на всѣхъ пунктахъ.
   -- Такъ какъ же, Катенька, быть-то? вѣдь досадно больно какъ безъ вины-то бранятъ, началъ опять Николай Ивановичъ совершенно смягченнымъ уже тономъ, обнимая Катю и крѣпко ее цѣлуя.
   -- Неужто, другъ мой, ты такой малодушной, что и этого не перенесешь? отвѣтила Катя: -- пусть ее бранится, а ты думай, что бранятъ не тебя, а хоть Василису, прибавила она смѣючись: -- Я все такъ думаю. Мнѣ, когда она бранится, такъ еще ничего, а вотъ какъ ты разстроиться или разсердишься на меня, такъ это несравненно для меня прискорбнѣе.
   -- Ты, Катя, у меня настоящій философъ! произнесъ послѣ этого Николай Ивановичъ, любуясь Катей.
   -- А что это за философъ? спросила Катя съ любопытствомъ.
   -- Это наука такая есть -- философія, отвѣтилъ уклончиво Николай Ивановичъ:-- кто ее знаетъ, такъ тѣхъ называютъ философами.
   -- Ты мнѣ объ этомъ разскажи, дружочикъ, хорошенько; поучи ты меня хоть немножко; вѣдь я, батюшка, ничему не училась -- ничего не знаю.
   -- Послѣ ужъ когда-нибудь поговорю объ этомъ, заключилъ Николай Ивановичъ.
   Такъ Катенька въ семействѣ своемъ была ангеломъ примирителемъ. Пелагея Петровна иногда разругаетъ ее въ пухъ и прахъ, а она отправится къ обѣднѣ и принесетъ ей заздравную просфору. Посмотришь, послѣ этого и Пелагея Петровна немножко присмирѣетъ.
   

XIII.
Пропажа.

   Во все это время Маша вела себя чрезвычайно смирно и не только не отговаривалась отъ какой-нибудь работы, но даже навязывалась на нее сама и старалась не допускать Катеньку ни до какой работы.-- "Ужъ я таковская", часто говорила она съ глубокимъ смиреніемъ. Пелагеѣ Петровнѣ она не осмѣливалась сказать никогда поперекъ слова. Безъ отвѣта и съ покорностію она исполняла всѣ ея приказанія, замѣчая, между тѣмъ, что хоть это для нея и трудненько и не хочется дѣлать, да ужъ коли приказываетъ маменька, такъ, видно, надобно дѣлать, а то и порядка не найдешь. "Какъ гдѣ старшіе-то въ домѣ-то есть, добавляла Маша къ своимъ замѣчаніямъ, "такъ живешь точно подъ правымъ крылышкомъ"... По этому случаю, Маша, замѣчательнымъ своимъ повиновеніемъ и уваженіемъ къ старшимъ, всегда служила для Кати примѣромъ.
   Такимъ же примѣромъ служила она и въ отношеніи экономіи, потому что часто замѣчала она съ особенною заботливостію, "что какимъ бы образомъ расходцы по дому немножко поуменьшить", тогда какъ Катенька на домашніе расходы, повидимому, не обращала никакого вниманія.
   Но что такое? Въ домѣ Пелагеи Петровны внезапно сдѣлалась страшная перемѣна. Пелагея Петровна, разстроенная и озабоченная какимъ-то особеннымъ обстоятельствомъ, совалась во всѣ чуланы и закоулки, сноху свою называла съ имени и съ отчества, Николая Ивановича -- то Николей, то Николаюшкомъ. Николай Ивановичъ съ Катей, не менѣе того разстроенные и озабоченные, тоже бѣгали по всѣмъ мѣстамъ. Аханьямъ и всплескиваньямъ рукъ не было конца. Пелагея Петровна бѣгала на подволоку, въ баню, въ огородъ, лазила во всѣ заулки. Въ одномъ глухомъ заулкѣ нашла она нѣсколько пустыхъ бутылокъ и разбитыхъ штофовъ и больше ничего.
   У Пелагеи Петровны сдѣлалась пропажа. У нея пропало изъ чулана все ея старинное платье, какъ-то: дарадоровая епанечка, самолучшій ея штофный сарафанъ, канаватная юбка, грезетовая юбка и проч., пропало также начисто все Машино приданое; да сверхъ того но оказалось въ домѣ и самой Маши.
   Пропажа эта случилась ночью. Наканунѣ все было по добру по здорову: Маша была на лицо и отправилась, по обыкновенію, спать въ чуланъ; Пелагея Петровна легла, какъ и всегда, въ избѣ съ работницей, а Николай Ивановичъ съ Катей въ задней горницѣ; но утромъ не оказалось ни Маши, ни ея приданаго. Правда, Пелагея Петровна на счетъ Машинаго приданаго и своего платья не могла сказать положительно, что цѣло-ли оно было наканунѣ потому что то и другое, для предостереженія отъ пожару, заботливая Маша давно склада все въ сундуки, которые были постоянно заперты, а ключи отъ нихъ въ послѣднее время хранились иногда и у Маши. Но было ли что наканунѣ въ этихъ сундукахъ?-- неизвѣстно. Старинное платье Пелагеи Петревны почти никогда ей не требовалось, стало быть не было надобности ходить и въ сундукъ, а въ свой сундукъ Маша всегда ходила сама. Можетъ быть и теперь Пелагея Петровна но хватилась бы своего платья, но сундукъ оказался открытымъ.
   Пораженная такимъ неожиданнымъ обстоятельствомъ, Пелагея Петровна не знала, что и дѣлать. Она обратилась было съ допросами къ работницѣ; но та изклялась и избожилась, что ничего не знаетъ, что дѣлать и что начать?
   Покуда Пелагея Петровна находилась въ такомъ горькомъ раздумьѣ, прибѣжала къ ней опрометью Матрена Семеновна.
   -- Что, Петровнушка, здорово-ли у васъ въ домѣ-то? едва проговорила она запыхавшись.
   -- Нѣтъ, матушка, а что? съ нетерпѣніемъ спросила ее Пелагея Петровна.
   -- Да сейчасъ навозникъ Трошка къ намъ пріѣхалъ, да и сказываетъ; "Ровно бы, говоритъ, Петровнипу дочку встрѣтилъ, ѣдетъ, говоритъ, съ какимъ-то мужикомъ къ Вознесенью, да таково, говоритъ, прытко ѣдутъ да оглядываются. Въ рукахъ-то, говоритъ, у нея такой большой узелъ съ чѣмъ-то. Не самокруткой ли, говоритъ, собралась за мужъ выдти:" Такъ, Петровнушка, и говоритъ... Неужто, матка, Маши-то въ правду нѣтъ?
   -- Въ правду, матушка, отвѣтила съ прискорбіемъ Пелагея Петровна.
   -- Такъ поѣзжай, матушка, скорѣе, захватывай! видно, другъ, собралась самокруточкой {Самокруточкой значитъ: сама собой, уходомъ, безъ дозволенія родителей. Въ прежнее время самокруточныя свадьбы были не рѣдки.}. Тамъ, матушка, давно, говорятъ, у пономаря живетъ никакой чужестранной, и чортъ его знаетъ чей! такъ по онъ ли, родимая, увезъ?
   Пелагея Петровна скоро на скоро послала Николая Ивановича за лошадьми, и въ чемъ была, въ томъ и отправилась къ Вознесенью.
   До Вознесенья всего на всего было только 10 верстъ. Пелагея Петровна заплатила ямщику тройные прогоны, чтобы только гналъ онъ туда на одинъ духъ. Такъ ямщикъ и сдѣлалъ.
   Первымъ дѣломъ Пелагея Петровна бросилась къ священнику и допросила его, что не г.ѣпчалъ-ли онъ кого нибудь сегодня.
   Священникъ какъ-то замялся и едва едва могъ отвѣтить, что не вѣнчалъ; "да безъ вѣдѣнія приходскаго священника и не намѣренъ былъ и вѣнчать," добавилъ онъ безъ всякаго объ этомъ спроса, какъ бы оправдываясь, что онъ тутъ ни въ чемъ не виноватъ.
   -- Гдѣ же она теперь? спросила Пелагея Петровна въ той увѣренности, что священникъ знаетъ уже, о комъ его спрашиваютъ.
   -- Это невѣста-то? да они оба у пономаря остановились, отвѣтилъ не обинуясь священникъ.
   Пелагея Петровна опрометью бросилась къ пономарю. Тотъ сначала началъ было отзываться, что у него никого нѣтъ; но Пелагея Петровна съ такимъ строгимъ и угрожающимъ видомъ потребовала у него отъ задней горницы ключей, что тотъ задрожалъ, торопливо отыскалъ ключи у себя въ карманѣ и съ нѣкоторою робостію подалъ ихъ Пелагеѣ Петровнѣ, оговариваясь, между тѣмъ, что онъ пустилъ ихъ къ себѣ не для какихъ нибудь худыхъ дѣлъ, а только постоять на квартирѣ.
   -- Отпирай! произнесла сурово Пелагея Петровна, совершенно не слушая никакихъ объясненій.
   Пономарь, еще съ большею робостію и торопливостію, отперъ горницу и, отворивши ее, почтительно пригласилъ Пелагею Петровну войти.
   Молча и не торопясь вошла Пелагея Петровна въ комнату. На блѣдномъ и совершенно измѣнившемся ея лицѣ выражалось тогда какое-то убійственное спокойствіе, отъ котораго попятишься назадъ.
   Увидѣвши Пелагею Петровну, совершенно растерявшаяся Маша такъ и остолбенѣла и какъ прикованная осталась на мѣстѣ.
   Въ комнатѣ былъ безпорядокъ: по всѣмъ мѣстамъ разбросаны были различныя принадлежности женскаго туалета.
   Въ одномъ углу лежалъ большой узелъ съ платьемъ, а возлѣ него стоялъ средней величины кованный сундукъ.
   У одной стѣны, передъ зеркаломъ, стояла Маша, а возлѣ ея, на скамейкѣ, сидѣлъ мужчина лѣтъ подъ сорокъ, съ густою окладистою бородою и весьма выразительною физіономіею. На немъ былъ надѣтъ синій суконный чапанъ, плисовые шаровары и козловые сапоги со скрипомъ.
   Маша была одѣта въ хорошее шелковое платье, которое было чрезвычайно измято и, повидимому, надѣто кое-какъ. Во всемъ ея костюмѣ, хотя довольно нарядномъ, обнаруживалось крайнее небреженіе, доказывающее какую-то поспѣшность и торопливость при одѣваньи. Волосы ея были полуразбиты, полупричесаны. Лицо ея тоже измѣнилось. Съ какою-то полуболѣзненною улыбкою оно ясно выражало робкое и тревожно безпокойное состояніе души. Руки ея дрожали, да и во всемъ тѣлѣ замѣтно было какое-то лихорадочное сотрясеніе.
   Маша совсѣмъ приготовила себя къ браку, и если бы Пелагея Петровна промедлила полчаса, то можно бы было ее поздравить съ новобрачными.
   Мрачно, но съ какимъ-то мертвеннымъ хладнокровіемъ и спокойствіемъ Пелагея Петровна обвела глазами всю комнату и остановила свой испытующій взглядъ на мужчинѣ, черты его лица поразили ее. Мужчина былъ совершенно не здѣшній, но въ чертахъ его лица она припоминала что-то знакомое.
   -- Вы, маменька, меня должно быть не узнали, проговорилъ онъ вкрадчивымъ голосомъ, повидимому немножко растерявшись.
   -- А-а! голубчикъ, произнесла Пелагея Петровна съ иронически-язвительной улыбкой.
   Въ мужчинѣ она узнала отца Пафнутія.
   Мнимый отецъ Пафнутій, или вѣрнѣе Несторъ Ивановъ, счелъ за полезное именовать Пелагею Петровну. маменькой.
   -- Не поздравить ли ужъ васъ съ законнымъ бракомъ, сударыня? едва проговорила Пелагея Петровна какимъ-то необычнымъ и дрожащимъ голосомъ, въ которомъ выражалась и ядовитая иронія, и удерживаемая злоба и вмѣстѣ съ тѣмъ внутреннее душевное разстройство.
   -- Еще брака не было, маменька-сударыня, пояснилъ за Машу Несторъ Ивановъ: намѣрены попросить вашего благословенія! присовокупилъ онъ, обращаясь къ Машѣ.
   Какъ будто очнувшаяся отъ этихъ словъ, Маша машинально бросилась Пелагеѣ Петровнѣ въ ноги и въ рыданіяхъ и слезахъ стала просить у нея прощенія и благословенія.
   -- Чтожъ? благословите ужъ, маменька, насъ! присталъ въ свою очередь Несторъ Ивановъ, стараясь, повидимому, выразиться какъ можно вычурнѣе и изящнѣе: вы, можетъ быть, маменька, сомнѣніе имѣете на счетъ моей любви къ Машѣ, или уваженія? на счетъ этого, смѣю вамъ доложить, не имѣйте никакого сомнѣнія, мы любить намѣрены со всѣмъ нашимъ удовольствіемъ.
   Но Пелагея Петровна ни на вычурныя слова жениха, ни на Машины слезы не обращала никакого вниманія. Съ убійственнымъ хладнокровіемъ она оттолкнула Машу прочь и потребовала, чтобы она сейчасъ же собрала все, что унесла изъ дому и отправлялась бы съ ней.
   -- Гдѣ, распутная воровка, у тебя ворованныя-то вещи? давай ихъ сюда всѣ! проговорила она дрожащимъ голосомъ.
   Маша, какъ автоматъ, собрала всѣ вещи въ два большихъ узла и предложила ихъ Пелагеѣ Петровнѣ.
   Пелагея Петровна машинально осмотрѣла вещи и замѣтила, что многаго еще нѣтъ; но Маша отозвалась, что больше у нея нѣтъ уже ничего.
   -- Пропито, видно? спросила Пелагея Петровна.
   Маша не отвѣтила ни слова, потому что вещи дѣйствительно были пропиты.
   -- У тебя, что-ли, плутецъ? спросила сурово Пелагея Петровна Нестора Иванова.
   -- Никакъ нѣтъ-съ, маменька, отозвался вѣжливо Несторъ Ивановъ.
   Пелагея Петровна презрительно отъ него отвернулась и приказала своему ямщику уложить узлы въ телѣгу.
   -- Стало быть, нѣтъ вашего намѣренія отдать за меня свою дочку? заговорилъ опять Несторъ Ивановъ, видя, что все Машино приданое уложили опять въ телѣгу. Послѣ эвтова какъ вамъ будетъ угодно... Прощенія просимъ, сударыня Пелагея Петровна! И Несторъ Ивановъ, помолившись Богу и раскланявшись съ Пелагеей Петровной, вышелъ вонъ.
   Черезъ часъ Несторъ Ивановъ былъ уже за десять верстъ и гналъ во весь духъ по большой дорогѣ.
   -- Пойдемъ, гостейка дорогая, благодари хозяина за хлѣбъ за соль, съ большимъ усиліемъ, но спокойно выговорила Пелагея Петровна, удерживая на лицѣ своемъ ядовитую ироническую улыбку, и, взявъ Машу за косу, повела вонъ.
   Безпрекословно, но съ болѣзненнымъ выраженіемъ на лицѣ, пошла Маша за матерью.
   -- Садись! произнесла Пелагея Петровна, повелительно, когда подвела Машу къ телѣгѣ.
   Маша сѣла, а за нею влѣзла въ телѣгу и Пелагея Петровна.
   -- Чтобы ты, бѣгляночка, и здѣсь отъ матери-то не убѣжала.... выразилась съ злою насмѣшкою Пелагея Петровна; съ этимъ слономъ она опять схватила Машу за косу и молча, но довольно порывистыми пріемами, крѣпко привязала ее за бильцо.
   -- Пошелъ! произнесла она хладнокровно.
   Ямщикъ тронулъ лошадей, телѣга запрыгала и несчастная Маша начала колотиться головой о бильцо.
   Чтобы облегчить болѣзненные удары, Маша принуждена была держать свою голову на вѣсу; но все-таки сильно подергивало ее за косу, а иногда и колотило.
   -- Матушка, маменька! прости ты меня, ради Христа! почти завопила страдающая Маша, когда начало ее колотить и подергивать. Согрѣшила я, грѣшница, передъ тобой! Будь ты ко мнѣ милостива, матушка! прости ты меня, Христа ради!
   Пелагея Петровна на всѣ эти моленія не отвѣчала ни слова. Слышала ли она эти страдательные вопли своей дочери, или уже собственная, раздирающая душу, скорбь оцѣпенила ея чувственные органы -- неизвѣстно; но только ни словомъ, ни дѣломъ по выразила она никакого сочувствія и состраданія къ несчастной Машѣ. Она сидѣла какъ истуканъ, не имѣющій ни слуха, ни голоса. На лицѣ ея выражалась какая-то мертвенная неподвижность и рѣшимость. Во всю дорогу не промолвила она ни одного слова и не выронила ни одной слезинки, не смотря на то, что Маша во всю дорогу вымаливала у нея себѣ прощеніе, омывая свой проступокъ, можно сказать, кровавыми слезами искренняго раскаянія.
   Ямщикъ съ черствымъ сердцемъ, повидимому, весьма покойно смотрѣлъ на всю эту сцену. Вмѣсто того, чтобы принять хотя маленькое участіе въ печальной судьбѣ несчастной Маши, онъ на дорогѣ припомнилъ извѣстную пѣсню о пропажѣ купеческой дочери, и, оборотясь къ Пелагеѣ Петровнѣ, проговорилъ:
   -- Видно, тетушка Пелагея, "пропадала, его дочь, во глухую во полночь?" И у васъ, видно, этотъ же грѣхъ случился?
   Пелагея Петровна, конечно, не отвѣтила на эту глупую выходку ямщика. Ямщикъ тоже не погнался за отвѣтомъ, а, хлестнувъ безсознательно лошадей, забунчалъ беззаботно себѣ подъ носъ продолженіе этой пѣсни:
   
   "Какъ нашлась эта пропажа
   У сосѣда на дворѣ" и проч.
   
   Наконецъ ямщикъ въѣхалъ въ слободу. Люди, дома и предметы какъ бы очнули Пелагею Петровну и вывели ее изъ безчувственнаго, апатическаго состоянія.
   -- На земскую! проговорила она ямщику.
   Ямщикъ поворотилъ на земскую, т. е. къ дому становаго пристава (тогда были уже становые пристава).
   Пелагея Петровна, отвязавъ Машу, взяла ее хоть не за косу, а все таки и не за руку, а за платье и повела къ становому.
   Когда Пелагея Петровна вошла въ комнату къ становому, тотъ занимался въ это время какимъ-то письмоводствомъ и, повидимому, не очень былъ доволенъ ея посѣщеніемъ.
   -- Что тебѣ надобно? спросилъ становой, почти не поднимая головы.
   -- Да вотъ, батюшка, дочкѣ наставленыще дьть пришла, проговорила Пелагея Петровна усиленнымъ и прорывающимся голосомъ.
   Въ это время Пелагея Петровна каждое слово выражала съ величайшимъ трудомъ и усиліемъ. У нея, дѣйствительно, вся внутренность находилась тогда въ какомъ-то оцѣпенѣломъ состояніи.
   -- Какое наставленьице, спросилъ становой недовольнымъ тономъ: высѣчь, что-ли?
   -- Высѣчь, отвѣтила глухо Пелагея Петровна,.
   -- Такъ и говори, что высѣчь.... Эй! Коверзневъ! закричалъ становой, не поднимая головы.
   -- Чего изволите? отвѣтилъ Коверзновъ изъ прихожей.
   -- Розогъ!
   -- Слушаю, ваше благородіе!
   -- Ступай туда, тамъ отпорютъ, проговорилъ становой равнодушно.
   Пелагея Петровна молча вышла вонъ, взявши Машу за платье.
   Въ сѣняхъ подхватили Машу десятскіе и повели въ особую комнату.
   -- Прости ты меня, матушка, маменька! ради-то Царя небеснаго! снова принялась Маша умаливать Пелагею Петровну, бросившись ей въ ноги, когда все уже было приготовлено. Рабой тебѣ буду служить, матушка, по гробъ своей жизни. Умилосердись ты надо мной, несчастной! Все оставлю, матушка, ничего ты за мной больше не увидишь!
   -- Подержите ее! проговорила Пелагея Петровна десятскимъ, не обращая никакого вниманія на моленіе Маши.
   Десятскіе принялись держать и Пелагея Петровна сама обошлась съ несчастной Машей какъ знала.
   Маша сначала молила ее о помилованіи самымъ раздирающимъ голосомъ, а потомъ ожесточилась и стала поносить ее укорительными и ругательными словами, а потомъ совсѣмъ затихла.
   Пелагея Петровна отстала тогда, когда изнемогла. По окончаніи своего дѣла, она, запыхавшись, сѣла на стулъ.
   Маша какъ бы очнулась и болѣзненно простонала. Потомъ тихо подняла голову и съ какимъ-то отвращеніемъ посмотрѣла на виновницу своего бытія.
   -- Допивала-бы кровь-ту, кровопійца! проговорила она слабымъ болѣзненнымъ голосомъ. За что ты меня тиранишь, да позоришь? Ты сама меня до этого довела, кровопійца!.., чему ты меня выучила?... только воровать да обманывать! какъ ты меня ни опозорила, а все-таки я твоя дочь!...
   Отъ безсилія Маша не могла больше говорить. Пелагея Петровна хотѣла было опять приняться, но ужъ не могла. Собравши всѣ свои злобныя и мстительныя силы Пелагея Петровна произнесла дрожащимъ голосомъ, но съ нѣкоторою торжественностію:
   -- Ты мнѣ не дочь, а я тебѣ не мать! будь ты отъ меня проклята!.. и съ этихъ поръ не приближайся къ моему дому!
   Выговоривши эти роковыя и убійственныя слова, Пелагея Петровна, какъ угорѣлая, встала съ своего мѣста и, шатаясь, медленно побрела домой; а Маша осталась на земской.
   Что чувствовала тогда Пелагея Петровна, опредѣлить трудно, но только замѣтно было, что она тогда почти потеряла сознаніе. Съ какимъ-то тупымъ и безжизненнымъ выраженіемъ лица она бродила по улицамъ, натыкалась на проходящихъ и едва могла отыскать свой домъ.
   Пелагея Петровна, не промолвивъ ни съ кѣмъ ни одного слова, машинально отправилась въ горницу и почти въ безпамятствѣ бросилась на постелю какъ попало. На всѣ дѣланные ей вопросы она отвѣчала только одними глухими стонами, но слезъ у нея не было.
   Послѣ ухода Пелагеи Петровны съ земской, десятскіе помогли Машѣ встать. Обезсилѣвъ душевно и тѣлесно, Маша едва едва держалась на ногахъ. Роковыя слова проклятія поразили ее какъ громомъ и окончательно убили послѣднія нравственныя силы.
   -- Отведите меня куда нибудь, ради Христа! стала умолять Маша десятскихъ слабымъ и болѣзненнымъ голосомъ.
   -- Да куда тебя отвести-то, домой, что-ли? отвѣтилъ одинъ десятскій, нюхая табакъ.
   -- Нѣтъ, батюшки мои, домой ужъ теперь идти нельзя. Не возьметъ ли меня кто нибудь къ себѣ пожить, Христа ради, покуда я хоть немножко поправлюсь! Пожалѣйте вы меня, несчастную! отведите къ кому нибудь, Христа ради!
   Какъ ни грубы были черствыя сердца, десятскихъ, однако и между ними нашелся-таки одинъ добрый человѣкъ, который пожалѣлъ несчастную Машу; онъ отвелъ ее къ какой-то знакомой ему женщинѣ, которая, по правдѣ сказать, хоть и не отличалась особенною нравственностію, но за то была весьма сострадательна къ несчастнымъ и преимущественно къ тѣмъ, которыхъ застегнуло несчастіе на безнравственномъ пути и которыхъ всѣ гнушаются.
   Узнавши о всѣхъ обстоятельствахъ, постигшихъ несчастную Машу, добрая женщина приняла въ ней живѣйшее участіе и успокоила ее какъ могла, потому что сама не рѣдко нуждалась въ дневномъ пропитаніи.
   Маша была больна цѣлый мѣсяцъ не отъ однихъ только побоевъ, но и отъ сильнаго душевнаго разстройства. Роковыя слова проклятія потрясли въ основаніи всю ея внутренность и снова извратили ея образъ мыслей.
   Здѣсь Маша узнала самую тяжелую нужду, потому что не рѣдко приходилось ей питаться милостыней, поданной Христа ради.
   Какъ бы то ни было, но черезъ мѣсяцъ Маша опять поправилась и стала выходить. Впрочемъ, днемъ она никуда не выходила, потому что совѣстилась слобожанъ, да и не въ чемъ было выходить: у нея не было почти никакого платья.
   Узнавши о несчастной судьбѣ Маши и о мѣстѣ ея пребыванія, Катенька крайне о ней сожалѣла и сдѣлала ей посильное вспомоществованіе подъ глубокимъ, впрочемъ, секретомъ.
   Какъ только Маша поправилась, то къ хозяйкѣ ея начали заходить для ночевки кой-какіе запоздалые пьянчужки, а иногда заходили и молодые ребята, которымъ ночью удавалось уйти украдкой изъ дому. Такъ раза два-три забѣгалъ туда босикомъ и въ какой-то фуфайкѣ Андрей Трифоновичъ Картузовъ.
   Послѣ этого обстоятельства Маша стала какъ будто немножко поправляться: у нея завелись кой-какія платьица и она уже милостыней не питалась. Но все-таки жизнь ея была грустна и печальна! все-таки не рѣдко находили на нее такія тяжелыя минуты, когда не милъ ей становился свѣтъ Божій! когда готова она была броситься въ Волгу, чтобы утопить въ ней грусть-тоску свою!
   Такъ прожила Маша около года, а потомъ вдругъ пропала безъ вѣсти, что сдѣлалось съ Машей? куда она задѣвалась? и жива ли, наконецъ, осталась?-- неизвѣстно, потому что о несчастной ея судьбѣ никто не заботился.
   

XIV.
Старый знакомый.

   Теперь нужно сказать нѣсколько словъ объ отцѣ Пафнутіѣ, послѣ того, какъ мы въ первый разъ съ нимъ разстались.
   Оставивъ Гаврилову слободу, онъ отправился верстъ за 200, чтобы не донеслись туда какіе нибудь слухи объ его житьѣ бытьѣ въ Гавриловой слободѣ, и сталъ бродить по деревнямъ. Въ деревняхъ, конечно, жить ему было простѣе и свободнѣе, но за то не такъ-то доходно и меньше было удовольствія, чѣмъ въ Гавриловой слободѣ или въ какомъ нибудь городѣ. Въ деревняхъ, особенно въ лѣтнюю пору, всѣ поголовно, бабы и мужики, постоянно находятся на работѣ, дома остается только старый да малый. Стало быть, человѣку усталому и измученному работой не до странника. Накормить-то его накормятъ, чѣмъ Богъ послалъ, и ночлегъ дадутъ, а больше-то ужъ ничего и не получишь. А и пища у деревенскаго мужика не слишкомъ лакома: въ иныхъ деревняхъ сами-то ѣдятъ чуть не одну мякину, такъ ужъ тутъ не до странника. Конечно, не вездѣ такая бѣдность: есть и богатые мужики, даже богатыя деревни; но у богатаго мужика тоже не обрыбишься. Богатые мужики скупы и менѣе привѣтливы. Мужикъ рѣдко богатѣетъ отъ земледѣлія: онъ богатѣетъ или отъ торговли или отъ промышленныхъ занятій на чужой сторонѣ; а такіе мужики утрачиваютъ уже первобытную свою простоту и патріархальность. Онъ дѣлается уже тогда или купцомъ скрягой, или усвоиваетъ себѣ отвратительную, вычурную и въ тоже время самую наглую развязность фабричнаго, у котораго нѣтъ, кажется, ничего святаго; или, наконецъ, поддѣлывается подъ тактъ какого нибудь барина. У всѣхъ подобныхъ людей отцу Пафнутію трудно было поживиться. По этому случаю, побродивши по деревнимъ, онъ рѣшился, наконецъ, отправиться въ матушку Москву бѣлокаменную, вашу старинную кормилицу да поилицу. Онъ слышалъ, что въ Москвѣ бродячаго народу много, и всѣ они, по милости Божіей, живутъ тамъ припѣваючи, даже лучше тѣхъ, которые посильнымъ своимъ трудомъ стараются принести какую нибудь общественную пользу. Тамъ стоитъ только какому нибудь шарлатану надѣть на себя черненькую ряску, подпоясаться широкимъ ремнемъ, на голову надѣть что нибудь въ родѣ скуфьи и смѣло можно идти въ Замоскворѣчье. Привѣтливыя купчихи и мѣщанки примутъ такого человѣка съ распростертыми объятіями и дадутъ ему самый надежный пріютъ. "Люди, дескать, за святостью-ту въ Кіевъ ходятъ да на Аѳонскую гору, а здѣсь, де, святость-то сама на домъ пришла, чего еще лучше?"
   Такъ мнимый отецъ Пафнутій и сдѣлалъ: пришелъ въ Москву, поселился въ Замоскворѣчья и зажилъ тамъ, какъ говорится, припѣваючи. Поживетъ, напримѣръ, въ одномъ домѣ, да перейдетъ въ другой, потомъ въ третій и т. д. Такъ бы онъ и прожилъ хорошохонько, такъ нѣтъ, смирно-то не живется, больно неугомоненъ, началъ пророчествовать да предсказывать будущее. Сначала онъ, правда, только пошутилъ: сказалъ одной купчихѣ, которая его приглашала къ себѣ, и сказалъ-то просто на махъ, что онъ придетъ къ. ней на свадьбу, а оно такъ и случилось: у купчихи была дочь невѣста, которую она въ первый же мясоѣдъ и видала. Съ этого случая и пошло ходить, что отецъ Пафнутій предсказываетъ будущее. Къ тому же случилось тутъ еще одно обстоятельство. Однажды его пригласили къ какому-то богатому купцу, у котораго былъ огромный каменный домъ. Только что святоша вошелъ въ комнаты богатаго купца и скромно раскланялся съ хозяевами, то, смиренія ради, пожелалъ употребить тутъ извѣстную пословицу: "залетѣла ворона въ высокія хоромы," разумѣя, конечно, подъ именемъ вороны себя.
   Около этого времени къ купцу дѣйствительно залетѣла въ сѣни ворона и перебила у нихъ всѣ стекла. Происшествіе это смутило хозяевъ страшнымъ образомъ. Всѣ думали, что ворона залетѣла къ нимъ не къ добру. По этому случаю суевѣрные хозяева, какъ только услышали отъ отца Пафнутія слово "ворона", отъ изумленія такъ и ахнули и всѣ въ одно слово заключили, что отецъ Пафнутій настоящій прорицатель, потому что узнать ему о воронѣ было не отъ кого, даже не успѣли еще объ этомъ узнать и всѣ домашніе.
   -- Ужъ къ добру ли, батюшка, это? не случится ли чего нибудь? спросила его съ робостію хозяйка, въ той увѣренности, что святоша знаетъ воронье дѣло со всею подробностію.
   -- Богъ милостивъ, ничего не случится, отвѣтилъ на нихъ отецъ Пафнутій.
   Послѣ этого отъ московскихъ бабъ отцу Пафнутію не было и отбою: навалили къ нему за предсказаніями со всѣхъ концовъ. Онъ вралъ всѣмъ съ плеча, что только придетъ ему въ голову, и все выходило ладно.
   Наконецъ слава объ немъ дошла до полиціи, потянули добраго молодца въ часть и потребовали письменнаго вида. Письменнаго вида не оказалось. Хоть для селъ и деревень и былъ у него письменный видъ, собственнаго изобрѣтенія, но въ Москвѣ онъ его показать не рѣшился, а заблагоразсудилъ лучше объявить себя непомнящимъ родства. Его посадили въ острогъ, съ тѣмъ, чтобы, по сдѣланіи надлежащихъ справокъ, сослать въ Сибирь на поселенье. Въ острогѣ онъ узналъ отъ какихъ-то арестантовъ, что его презлѣющая барыня побывшилась и что имѣніе послѣ ея досталось, по наслѣдству, ея племянникамъ, господамъ весьма честнымъ и добрымъ, и что ихъ крестьянамъ стало теперь не житье, а масляница. По этому случаю Несторъ Ивановъ, чѣмъ идти въ Сибирь на поселеніе, да принимать такую страду, рѣшился открыть начальству сущую правду, что онъ дворовый человѣкъ. Сдѣлали справку -- оказалось вѣрно; и Нестора Иванова отправили по принадлежности. Господа дѣйствительно оказались отличные люди, чтобы не нажить въ Несторѣ Ивановѣ себѣ врага, они не подвергли его за побѣгъ никакому наказанію. Впрочемъ, считая его за безполезнаго и не слишкомъ надежнаго человѣка, они предложили ему выкупиться на волю. Несторъ Ивановъ согласился, и господа, получивъ съ него умѣренный выкупъ, дали ему вольную.
   Получивъ вольную, Несторъ Ивановъ опять пошелъ шататься по разнымъ, мѣстамъ. Къ честному труду и занятіямъ онъ чувствовалъ себя совершенно неспособнымъ, да и не зналъ за что и приняться. Странничать да бродить по селамъ да по деревнямъ ему ужъ что то надоѣло, въ Москву въ странническомъ нарядѣ явиться уже но посмѣлъ, а безъ этого наряда тамъ выиграть нечего. Тутъ Нестору Иванову пришла въ голову мысль жениться. Но на комъ жениться? взять кое-какую изъ бѣднаго семейства, Несторъ Ивановъ не хотѣлъ, да и не было ему расчета: порядочной невѣсты, съ хорошимъ приданымъ, зналъ, что не дадутъ, потому что его не знаютъ, а и узнаютъ, такъ польститься не на что. Въ тѣхъ же мѣстахъ, гдѣ его хорошо узнали, онъ оставилъ послѣ себя порядочные озадки, такъ что нельзя уже ему было послѣ этого показаться и на глаза. Думалъ, думалъ Несторъ Ивановъ, наконецъ и надумалъ: познакомиться на короткой ногѣ съ какой нибудь дѣвицей, уговорить ее, да и жениться на ней уводомъ, т. е. безъ согласія родителей. Собственно говоря, Несторъ Ивановъ не столько хлопоталъ о супружескомъ счастіи, сколько о приданомъ, да о томъ, чтобы жена была взята мало мальски изъ порядочнаго дому, какая бы она ни была. Замашка-то у него была совершенно господская: "что, говоритъ, поживется, а не понравится, или будетъ лишняя, такъ можно, говоритъ, и бросить."
   Для осуществленія своихъ намѣреній, Несторъ Ивановъ заблагоразсудилъ отправиться въ Гаврилову слободу, потому что гавриловскія дѣвки видно ему понравились. А такъ какъ прямо онъ показаться туда боялся, чтобы за прежніе его грѣшки не вздумалось кому нибудь отвозить ему бока, то и путешествовалъ онъ туда по ночамъ, а настоящее свое пристанище имѣлъ въ сторонѣ -- у Вознесенскаго пономаря.
   Конечно, съ тѣхъ поръ, какъ онъ удалился изъ слободы, обстоятельства много перемѣнились: прежніе его почитатели не хотѣли объ немъ и слушать; но все-таки нашлось дома два-три съ запоздалыми невѣстами, которые не отказали ему въ прежнемъ привѣтѣ. Несторъ Ивановъ искалъ только случая, хоть куда бы нибудь на первый разъ втереться, "а тамъ ужъ сами другъ дружку опутаютъ," думалъ Несторъ Ивановъ. Такъ оно и случилось. Знакомки его стали сбивать съ толку своихъ знакомокъ, а тѣ своихъ, и пошло опять чуть не по старому, съ тою только разницею, что все содержалось теперь въ глубокомъ секретѣ.
   Этимъ путемъ, и съ помощію услужливыхъ работницъ да приживалокъ, Несторъ Ивановъ добрался и до Маши.
   Хоть слободскія дѣвки теперь и не считали Нестора Иванова за совершенно святаго, но по крайней мѣрѣ считали за бѣглаго, который хоронится отъ людей; а съ такимъ человѣкомъ вести тайное знакомство все-таки не такъ совѣстно: "Кто знаетъ, можетъ онъ святость-ту свою и не оказываетъ."
   Несторъ Ивановъ, обиняками да шуточками, сталъ дѣлать кое-кому намеки на счетъ замужства уходомъ, не за него, а хоть за кого-де нибудь: про себя онъ не говорилъ; но получалъ на это отвѣты самые не удовлетворительные. Замужство уходомъ никому не нравилось. "Если-де женихъ будетъ хорошъ, такъ можно будетъ выдти за него и не уходомъ, а если плохъ, такъ имъ-де не худо жить и въ родительскомъ домѣ." Одна только Маша и высказала свое мнѣніе, что она готова выйти замужъ хоть за чорта, только бы выдали.
   -- Чѣмъ за чорта, такъ лучше за меня поди, сообщилъ на прямикъ Несторъ Ивановъ.
   Маша, разумѣется, согласилась; только выразила свое сомнѣніе, что не выдадутъ. Несторъ Ивановъ предложилъ, что можно сдѣлать дѣло самокруткой; Маша и на это согласилась. Тѣмъ, на первый разъ, у нихъ дѣло и порѣши лось. Стали выжидать удобнаго къ тому случая. А между тѣмъ приспѣлъ великій постъ, по этому нужно было, по необходимости, отложить это дѣло до слѣдующаго мясоѣда.
   Около половины поста Несторъ Ивановъ передалъ Машѣ одно необходимое условіе, что безъ всего приданаго, какое у нея есть, онъ ее не возьметъ. Маша, подумавши немного, согласилась и на это, и въ удостовѣреніе подарила на первый разъ Нестору Иванову какой-то платокъ хорошей цѣны.
   Такъ дѣло тянулось еще довольно долго, приданое по маленьку передавалось Нестору Иванову; но Маша все еще медлила, даже думала было отказаться, да ужъ слишкомъ далеко зашла.
   И вотъ однажды Несторъ Ивановъ сообщилъ Машѣ на отрѣзъ, что если она будетъ еще тянуть, да если не захватитъ всего, что у нихъ есть въ домѣ поцѣннѣе, то онъ самъ отъ нея откажется и въ благодарность за все, вымажетъ у нихъ ворота, написавъ на нихъ ея имя, что онъ дѣйствительно и исполнилъ въ первый день Пасхи.
   Несторъ Ивановъ немножко ошибся въ расчетѣ: онъ думалъ, что Маша привезетъ съ собою и Богъ знаетъ что.
   Послѣ этого Несторъ Ивановъ куда-то отлучился на цѣлый годъ, а потомъ опять явился и опять сдѣлалъ Машѣ тоже предложеніе и съ тою же угрозою: снова вымазать у нихъ ворота.
   Оробѣвшая Маша объявила, что она къ завтрашней ночи непремѣнно приготовится и чтобы онъ пріѣзжалъ за ней на лошади.
   Получивъ это рѣшительное извѣстіе, Несторъ Ивановъ обдѣлалъ дѣло. Онъ хлопоталъ о бракѣ болѣе потому, что боялся нѣкоторымъ образомъ преслѣдованія, что если увезти Машу такъ, не обвѣнчавшись, то ихъ могутъ поймать и тогда его будутъ судить какъ вора. А если онъ успѣетъ съ Машей обвѣнчаться, то хоть бы и поймали, такъ ужъ ничего не сдѣлаютъ, потому что я, до, ѣду съ женой, а это, де, она вынесла въ приданое. Притомъ же въ приданое никто не можетъ и вступиться, кромѣ ея матери, которая послѣ вѣнчанія будетъ уже ему теща, а извѣстно, что всѣ тещи зятевей своихъ любятъ больше, нежели сыновей.
   Такъ думалъ Несторъ Ивановъ, и на основаніи этихъ думъ на другой день, въ глухую полночь пріѣхалъ въ Гаврилову слободу за Машей. Лошадь онъ остановилъ, немного не доѣзжая до дому у пустаго забора, а самъ заулкомъ пролѣзъ на дворъ. Маша ожидала уже его на условномъ мѣстѣ съ послѣднимъ узломъ приданаго.
   -- Все ли здѣсь? спросилъ ее осторожно Несторъ Ивановъ.
   -- Все, отвѣтила Маша.
   -- Изъ дому-ту все ли захватила?
   -- Все! все!
   -- То-то, смотри, чтобы все и было!
   Послѣ этого Маша опять за чѣмъ-то возвратилась къ себѣ, а между тѣмъ Несторъ Ивановъ понесъ къ лошади узелъ.
   Отворивши тихонько дверь въ горницу, Маша съ невыразимою скорбію въ душѣ и со слезами сдѣлала иконамъ три земныхъ поклона. Потомъ вышла на дворъ и отдала такой же поклонъ на избныя окошки, гдѣ спала ея родительница. "Прости меня, маменька-матушка, и благослови!" прошептала Маша, заливаясь слезами и отдавая земной поклонъ своей матери.
   Проникнутая безотрадною грустію, Маша на силу поднялась съ земли, обвела прощальнымъ взоромъ домъ и дворъ, потомъ осторожно отворила ворота и съ невыразимою тоскою въ душѣ вышла изъ родительскаго дома.
   Несторъ Ивановъ съ нетерпѣніемъ уже дожидался ее на улицѣ. Онъ схватилъ Машу въ охапку, посадилъ въ телѣгу и помчался къ Вознесенью.
   Остальное читателямъ уже извѣстно.
   

XV.
Слѣдствіе и арестъ.

   Николай Ивановичъ опять сдѣлалъ путину. Кладь имъ была снята отъ Вьюнова.
   Пасмурный осенній день наводилъ на душу человѣка какое-то уныніе и тоску. Небо покрыло всю природу, какъ свинцовымъ однообразнымъ шатромъ. Въ воздухѣ была какая-то тонкая, туманоподобная изморось, застилающая даже и слишкомъ отдаленные предметы. Видимо дождя хоть и не было, но за что ни возьмись, все было мокро; лицо постоянно нужно было вытирать платкомъ. Кое-гдѣ тянулись по Волгѣ бичевою запоздалыя осеннія барки. Бурлаки въ коротенькихъ кафтанахъ, какъ видно, не съ большою охотою шли по грязному и скользкому бичевнику. Унылая осенняя природа не располагала даже и къ ходовымъ пѣснямъ. Изъ одной артели затянули было, для ободренія себя, человѣкъ пять-шесть извѣстную безконечную пѣсню:
   "Держи туже -- пойдетъ елабже, "Давай ближе -- вода тише, и т. д. но прочіе артельщики не подхватили, но этому случаю пересталъ и запѣвало.
   Въ это унылое время вверхъ по теченію Волги гребла въ два весла легкая лодка, посреди которой, на подстилкѣ изъ сверченыхъ мочальныхъ снастей, лежалъ, скорчась на рогожкѣ, Николай Ивановичъ. Въ защиту отъ измороси и отъ начинающагося средка мелкаго дождика, онъ тоже покрылъ себя рогожей. Около Николая Ивановича, а также на кормѣ и на носу лодки лежали короваи печенаго хлѣба.
   Какъ скоро лодка равнялась съ какой нибудь артелью бурлаковъ, идущихъ бичевою, тотчасъ съ лодки дѣлали артели привѣтственный окликъ: -- "Богъ въ помощь, коренная шишка съ товарищами" {Коренная шишка называется самый передній бурлакъ изъ всей артели, которая лямками тянетъ бичеву.}.
   -- Богъ спасетъ! отвѣчала на это вся артель.
   Тѣмъ дѣло и кончалось, лодка гребла мимо, а бурлаки по прежнему тянули бичеву.
   Николай Ивановичъ съѣзжалъ съ барки въ одно селеніе для закупки харчей: нужно было купить гороху, говядины и хлѣба; но Николай Ивановичъ по необходимости ограничился однимъ только хлѣбомъ: на прочія харчи недостало у него денегъ. Онъ надѣялся было, что не дадутъ ли ему этого въ долгъ;. но надежды его не оправдались.
   Въ головѣ и въ душѣ Николая Ивановича не лучше было окружающей его природы: мысли его также были мрачны и туманны. Онъ разсматривалъ тогда жизненныя свои обстоятельства; обстановку и ту среду, въ которой жилъ, которую онъ началъ понемногу понимать и оцѣнивать и которая пугала его своею безчувственностію и дикимъ, невѣжественнымъ взглядомъ на предметы. На каждомъ шагу встрѣчалъ онъ рѣзкое противорѣчіе своимъ убѣжденіямъ, вездѣ сталъ замѣчать одинъ только обманъ и зложелательство, прикрываемые благовидною личиною, а иногда и безъ всякой прикрышки. Опытъ жизни началъ убѣждать его въ самой горькой истинѣ, что въ той средѣ, въ которой судьба заставила его вращаться, безчестному человѣку жить несравненно выгоднѣе. Такой человѣкъ можетъ вѣрно разсчитывать и на особенный себѣ почетъ и на общественное уваженіе, даже, нѣкоторымъ образомъ -- на сочувствіе. Николай Ивановичъ зналъ, напримѣръ, одного человѣка, котораго назадъ тому нѣсколько времени всѣ единодушно презирали и гнушались за отвратительную черноту его развратной жизни, за его грубое и невѣжественное обхожденіе, за его замѣчательное тупоуміе и проч., и проч., а теперь, когда этотъ человѣкъ ознаменовалъ себя болѣе замѣчательнымъ, безчестнымъ дѣломъ, когда удалось ему ограбить другого человѣка, завести у себя подъ рукой отдѣленіе монетнаго двора и огласить внезапно появившійся у него капиталъ подъ тѣмъ предлогомъ, что будто бы ему капиталъ этотъ свинья на рылѣ принесла -- все общество обратилось къ нему съ самымъ умильнымъ лицомъ; всѣ стали въ глаза отдавать ему почесть и уваженіе, стали считать себѣ за честь, если онъ своей грязной лапой пожметъ чью нибудь руку. Какъ грубый невѣжда, онъ сдѣлался еще отвратительнѣе, повелъ жизнь еще развратнѣе, безчестные поступки сталъ дѣлать уже не стѣсняясь -- открыто. Всѣ это знали и видѣли, и ни у кого не поворачивался языкъ назвать его, за глаза, именемъ, всѣ называли его плутомъ и мошенникомъ, и все таки избрали его градскимъ главою. Напротивъ, бѣдный человѣкъ, честнымъ трудомъ добывающій себѣ скудный кусокъ хлѣба, сколько бы онъ честенъ и благороденъ ни былъ, остается въ вѣчномъ уничиженіи, и въ самой крайней своей нуждѣ не можетъ уже разсчитывать ни на чье сочувствіе.
   Николай Ивановичъ все это видѣлъ и сознавалъ ясно, а частію испыталъ и самъ.
   Не менѣе того тяготила Николая Ивановича и его домашняя -- семейная жизнь. Безграничный деспотизмъ и жестокость матери начали его пугать: "Пожалуй, и со мной сдѣлаетъ тоже, что и съ Машей," думалъ Николай Ивановичъ.
   Но теперь болѣе всего заботили его настоящія печальныя обстоятельства. Ему непремѣнно нужны были деньги, а взять ихъ было негдѣ.
   Чтобы выпутаться изъ этихъ обстоятельствъ, онъ рѣшился на отчаянный поступокъ: продать изъ барки пшеницы на столько чтобы поправить свои нужды, а хозяину представить за это. какъ онъ хочетъ, во первыхъ % рядной цѣны за поставку, а во вторыхъ, все свое движимое имущество, котораго на это достанетъ.
   По контракту, Николай Ивановичъ имѣлъ только право продать часть клади на удовлетвореніе бурлацкихъ нуждъ, т. е. на продовольствіе ихъ во время пути, а для исправленія своихъ домашнихъ нуждъ права не имѣлъ. Здѣсь уже онъ рѣшался на авось. "Если сойдетъ съ рукъ, такъ сойдетъ, думалъ Николай Ивановичъ -- а не сойдетъ, такъ пусть дѣлаютъ со мной что хотятъ, пусть хоть въ Сибирь ссылаютъ; а другаго исхода дѣлу нѣтъ." Хозяинъ отказался отъ всякаго вспомоществованія, не смотря на то, что за собой оставилъ двѣ трети рядной цѣны; другіе въ долгъ не даютъ; мать требуетъ денегъ, бурлаки требуютъ харчей, въ противномъ случаѣ хотятъ разбѣжаться и они правы, потому что въ харчахъ остановить нельзя. "Такъ чортъ знаетъ, что и дѣлать-то теперь? продолжалъ разсуждать Николай Ивановичъ, теперь вотъ съ честностью-то и выпутайся изъ этого дѣла. А все проклятыя суденышки, да барочки до этого довели." Тутъ Николаю Ивановичу окончательно опротивѣла волжская промышленность, ей только и приписывалъ онъ свои тяжелыя обстоятельства. "Если дома меня оставятъ -- продолжалъ разсуждать Николай Ивановичъ -- такъ, по крайней мѣрѣ, не будетъ у насъ судовъ: хозяинъ, вѣроятно, заберетъ себѣ и судно и барку. Денегъ тоже лишнихъ не будетъ, стало быть вновь покупать будетъ не на что. Конечно, плохо жить и безъ денегъ, да ужъ все же лучше, какъ разо ришься. Матушка, отъ несчастія, вѣроятно, присмирѣетъ, а обвинять меня въ этомъ не можетъ, потому что сама видитъ, что я не зря бросилъ капиталъ, а не жалѣя уже себя хлопоталъ все о пріобрѣтеніи денегъ."
   Покуда Николай Ивановичъ, лежа въ лодкѣ, разсуждалъ такимъ образомъ, лодка между тѣмъ подъѣхала къ своей баркѣ. Какъ скоро бурлаки увидѣли, что хозяинъ не купилъ для нихъ ни гороху, ни говядины, всѣ закричали на него благимъ матомъ, начали ругаться и потребовали паспортовъ, тѣмъ болѣе, что встрѣтилось тутъ новое обстоятельство, барка на перекатѣ не проходила, нужно было ее распаузить.
   -- Шелепомъ бы тебя съ Волги-то прогнать, промышленника! кричали бурлаки.
   Николаи Ивановичъ въ оправданіе свое сообщилъ бурлакамъ чистосердечно, что у него нѣтъ денегъ.
   -- Такъ что же ты безъ денегъ промышлять-то суешься, такой сякой! неистово кричали бурлаки: ужъ коли денегъ своихъ нѣтъ, такъ что же ты у хозяина-то не бралъ? помнился-ли съ чѣмъ въ путину-ту отправлялся?
   -- Да хозяинъ-отъ, мошенникъ, обманулъ, обѣщался дать, а потомъ отказалъ.
   -- Такъ что ему, мошеннику, въ зубы-то глядѣть-то, пшеницу продавай! пшеницы-то намъ на харчи-то достанетъ; раскаталъ всю, да и шабашъ, а барку-то на небеса пустилъ! прибавляли бурлаки шуточнымъ тономъ, намекая этимъ на то, что барку послѣ можно сжечь. Мало-ли этакъ-то дѣлаютъ. Сидорка, вонъ, Трепало отъ этого въ люди вышелъ!
   -- Всего, ребята, не переймешь, что люди-то дѣлаютъ, отвѣтилъ Николай Ивановичъ;-- а я вотъ хоть не всю, а немногого дѣйствительно надобно продать, дѣлать-то нечего.
   -- Немного нечего приниматься, нечего и рукъ марать,-- замѣтили бурлаки положительнымъ тономъ: -- семь бѣдъ -- одинъ отвѣтъ.
   -- Ну, ужъ тамъ увидимъ, что продастся, сказалъ Николай Ивановичъ для успокоенія бурлаковъ: только вотъ покупателей, я думаю, здѣсь не найдешь?
   -- Здѣсь только цыкни, мужики здѣсь богатые, живо прикатятъ! сообщили положительно лоцманъ и водоливъ, повидимому, весьма довольные такимъ намѣреніемъ Николая Ивановича: -- пожалуй, мы сходимъ, такъ сейчасъ же прійдутъ покупатели.
   -- Пожалуй, и мы сходимъ! вызвались изъ артели человѣкъ съ десять.
   -- Сходите! произнесъ угрюмо Николай Ивановичъ.
   Водоливъ и нѣсколько человѣкъ бурлаковъ опрометью побѣжали за покупателями.
   Николай Ивановичъ сошелъ въ казенку. Грустное чувство овладѣло имъ. "Ужъ подлинно, что вѣкъ пережить, не поле перейти! думалъ онъ про себя, чего-то въ своей жизни не переживешь! чего не перечувствуешь! чего не передѣлаешь!.. Вотъ хоть бы теперь рѣшился я продать чужой пшеницы, со стороны ужъ всякій скажетъ, что это мошенническая штука, и мошенникъ-отъ первый это и скажетъ, потому что подобныя штуки большею частію только одни мошенники и дѣлаютъ. А если вникнуть въ сущность дѣла, такъ съ моей стороны мошенничества тутъ немного, даже дѣлаю это себѣ не столько въ пользу, сколько во вредъ -- въ убытокъ. Теперь я долженъ по необходимости продавать пшеницу за безцѣнокъ, а ужъ извѣстно, что хозяинъ поставитъ за нее самую высокую цѣну. Я продамъ, напримѣръ, на ту сумму, которая теперь за нимъ и чего стоитъ барка, а ужъ вѣрно въ то число прихватитъ и расшиву; а пожалуй, присватается и къ дому; впрочемъ, нужно, чтобы домъ остался, нужно, значитъ, продать лучше по меньше. Ужъ разоримся такъ разоримся! а домъ все-таки нужно оставить."
   Къ вечеру явились покупатели, а къ полуночи Николай Ивановичъ закончилъ продажу.
   Лоцманъ и водоливъ и всѣ бурлаки, такъ и изумились, что Николай Ивановичъ остановился, по ихъ мнѣнію, на половинѣ дороги.
   -- Что ты, хозяинъ! мало! еще надобно продавать! настаивали лоцманъ и водоливъ.
   -- Довольно! теперь исправимся, отвѣтилъ Николай Ивановичъ.
   -- Да исправимся-то, знамо что исправимся, да чего тутъ взять-то? самъ посуди! Вѣдь тоже, вотъ, мы хлопотали, да и ребята-то, вонъ, тоже хлопотали... намекнулъ лоцмапъ.
   -- Вы на то порядились, что хлопотать, отвѣтилъ немножко съ досадою Николай Ивановичъ.
   -- Такъ какъ же, Николай Ивановичъ? этакъ-то, вѣдь, небольно ладно, что ты пшеницу-то чужую по плесамъ началъ продавать, заговорила вся артель совершенно другимъ уже тономъ; мы за тебя, братъ, отвѣчать не станемъ, прямо тебѣ говоримъ, мы сейчасъ же объ этомъ объявимъ начальству, что такъ, молъ и такъ.
   -- Объявленіемъ-то меня, ребята, не стращайте, я самъ объ этомъ объявлю, отвѣтилъ съ твердостію Николай Ивановичъ: я, вѣдь, продалъ это не украдкой, а скажу объ этомъ хозяину, пожалуй, и вы скажите, я этого не боюсь.
   Лоцманъ и водоливъ только руками развели, и заключили изъ этого, что либо хозяинъ у нихъ вовсе сошелъ съ ума, либо ужъ дѣйствительно такого олуха надобно прогнать съ Волги шелепомъ. "Чортъ знаетъ что и дѣлаетъ!" произнесъ про себя лоцманъ, въ недоумѣніи всплеснувши руками.
   Послѣ этого бурлаки, потолковавши кое-что между собой, какъ будто нехотя принялись работать.
   Лоцнанъ и водоливъ страшно пригорюнились и часто между собою о чемъ-то перешептывались.
   На другой день утромъ лоцманъ и водоливъ, принявъ на себя заботливый видъ, сообщили Николаю Ивановичу, что они на счетъ распродажи пшеницы больно ужъ сомнѣваются, что нужно непремѣнно подать объ этомъ объявленіе, а иначе они не тронутся и съ мѣста. Здѣсь -- хозяинъ, надобно говорить дѣло, какъ бы не наотвѣчаться и намъ. Какъ начальство само объ этомъ узнаетъ, такъ тогда ужъ поздно будетъ объявлять. Теперь надобно тебѣ объявить, въ городъ надо съѣздить, дѣлать-то нечего, себя-то очистишь, да и мы-то будемъ покойны.
   Николай Ивановичъ и самъ разсудилъ, что, дѣйствительно, нужно подать объ этомъ объявленіе, и потому, ни мало немедля, съѣхалъ на беретъ и отправился въ городъ, который находился въ 50 верстахъ.
   По прибытіи въ городъ, онъ подалъ въ земскій судъ объявленіе въ такомъ смыслѣ, "что по случаю мелководія, онъ встрѣтилъ крайнюю нужду въ деньгахъ, какъ для покупки или найма паузка, такъ равно и для продовольствія рабочихъ, и потому, за неимѣніемъ денегъ, онъ, по силѣ контракта, проситъ разрѣшенія продать для этого часть клади, и тѣмъ дать возможность къ своевременному доставленію поставки до предназначеннаго мѣста."
   Земскій судъ сначала было заартачился, но Николай Ивановичъ, при помощи нѣсколькихъ рублей серебромъ, убѣдилъ всѣхъ членовъ ясно и положительно, что препятствовать въ этомъ нельзя. Убѣжденный доводами Николая Ивановича, земскій судъ согласился и выдалъ ему дозволеніе: "продать клади столько, сколько потребуетъ этого дѣйствительная необходимость."
   Получивъ такое дозволеніе изъ земскаго суда, Николай Ивановичъ сдѣлался много спокойнѣе. Послѣ продажи пшеницы мысли его совсѣмъ перестроились. Онъ началъ тревожиться, чтобы за этотъ поступокъ и въ самомъ дѣлѣ не сослали его въ Сибирь. Хоть ссылки онъ и теперь не боялся, но боялся за Катю, что она, не перенесетъ этого удара и не выдержитъ дороги въ Сибирь хоть на это она и согласилась.
   Но болѣе всего безпокоило Николая Ивановича наказаніе, что какъ бы не отдули еще его плетьми. Этого ему прежде по приходило и въ голову, совершенно упустилъ изъ виду. Хоть и не считалъ онъ себя преступникомъ, потому что проданную пшеницу обезпечивалъ своимъ капиталомъ; но все-таки сознавалъ, что на посторонній взглядъ поступокъ его не можетъ назваться похвальнымъ и законнымъ. Теперь, когда получилъ разрѣшеніе на продажу пшеницы, онъ сдѣлался покойнѣе.
   Въ это время подулъ довольно сильный низовый вѣтеръ. Николай Ивановичъ хотѣлъ было подождать своей барки въ городѣ, думалъ, что она не подбѣжитъ-ли вѣтромъ; но послѣ опять раздумалъ, поопасился, что какъ бы его не стали, съ дуру, дожидаться бурлаки на одномъ мѣстѣ. А потому сѣлъ онъ въ легкую лодку и отправился на встрѣчу барки.
   Судя по разстоянію и по попутному вѣтру, Николай Ивановичъ давно уже посматривалъ своей барки, по ее не показывалось. Наконецъ, проѣхавъ еще верстъ пятокъ, онъ посмотрѣлъ впередъ, да такъ и осовѣлъ. Барка его ткнулась въ береговую каменную гряду и затонула по порыска.
   -- Что вы это надѣлали, мошенники! закричалъ Николай Ивановичъ, взлѣзая на барку.
   -- Что станешь дѣлать! произнесъ лоцманъ съ глубокимъ сожалѣніемъ и, повидимому, чрезвычайно разстроенный настоящимъ несчастіемъ: вѣтромъ бѣжали, Николай Ивановичъ, да никакъ правежъ не взялъ, хоть спроси вотъ всей артели.
   -- Никакъ не справили, Николай Ивановичъ! сила не взяла да и только! заорала чуть не вся артель.
   -- А оно, знаешь, подхватило изъ оболочка да этакъ, знаешь, и тово... добавилъ одинъ бурлакъ.
   -- Вихорокъ, знаешь, вкатился въ на русъ-отъ, правежъ-отъ, значитъ, и не взялъ, пояснилъ третій.
   -- Легче-бы руки на себя наложить! произнесъ, въ свою очередь, лоцманъ, всплеснувши отъ огорченіи руками.
   -- Ну, ужъ руки-то теперь накладывать на себя некогда, замѣтилъ торопливо Николай Ивановичъ: дѣло-то надобно дѣлать; пшеницу-то надобно таскать на берегъ.
   -- Мы отъ дѣла не отказываемся, Николай Ивановичъ! вскричали съ готовностію всѣ бурлаки: мы работать готовы, только заставляй!.. И бурлаки съ величайшимъ усердіемъ принялись работать.
   Николай Ивановичъ первымъ дѣломъ поспѣшилъ отправить къ хозяину клади эстафету и распорядился о выгрузкѣ затопшаго хлѣба.
   Сначала разослали на берегу парусъ, топсель и сколько было рогожъ и стали таскать на нихъ изъ барки мокрую пшеницу. Сверху пудовъ 300 захватили еще сухой.
   Въ это время набѣжало изъ деревень народу человѣкъ двѣсти. По просьбѣ Николая Ивановича всѣ принялись пособлять бурлакамъ таскать пшеницу.
   По выгрузкѣ затопшей пшеницы, Николай Ивановичъ снова поспѣшила, въ городъ для подачи объявленія о встрѣтившемся несчастій.
   Въ нижнемъ земскомъ судѣ, повидимому, рады были этому объявленію: тотчасъ нарядили слѣдственную коммисію, въ составѣ которой пожелалъ быть самъ капитанъ-исправникъ и сверхъ того: засѣдатель, членъ магистрата и приличное число канцелярскихъ служителей.
   По прибытіи на мѣсто, слѣдственная коммисія сочла нужнымъ, въ видахъ сбереженія хозяйскаго интереса, распорядиться о немедленной распродажѣ всей пшеницы, которая была вытаскана на берегъ, и которую, по случаю пасмурныхъ дней, дѣйствительно трудно было высушить, а нѣкоторую даже и невозможно, потому что слишкомъ уже размокла.
   За дешевою пшеницею со всѣхъ сторонъ съѣхалось народу многое множество. Для скорости пшеница распродавалась не вѣсомъ и не мѣрою, а кучами -- глазомѣрно. Коммисія сама назначала за кучи цѣну, сама получала деньги и сама себя контролировала. Николая Ивановича до этого уже не допускали.
   Пшеницу распродали въ однѣ сутки, и на другой день не осталось на берегу ни одного зерна. Слѣдственная коммисія, по дорогѣ, распродала уже и сухую пшеницу.
   Тутъ Николаю Ивановичу невольнымъ образомъ пришли на память знаменитыя слова своего родителя, относящіяся до чиновнаго люда: "Вы, господа, моліе, поядающее вся."
   Носились слухи, будто бы нижній земскій судъ выручилъ за эту пшеницу всего до 10,000 рублей; но изъ постановленія слѣдственной коммисіи ясно было видно, что всего выручено только 4,896 руб. 391/2 коп. Стало быть, слухи были ложны.
   Послѣ этого произведено было слѣдствіе, по которому оказалось, что барка Николая Ивановича, нагруженная пшеницею купца Вьюнова, такого-то числа бѣжала весьма сильнымъ вѣтромъ и, волею Божіею, набѣжала на камни, отъ чего и затонула. Самого же хозяина при этомъ не было.
   Обстоятельство это подтвердили единогласно всѣ бурлаки, спрошенные подъ присягою, и сверхъ того, нѣсколько человѣкъ постороннихъ, которые видѣли, какъ-Барка бѣжала вѣтромъ.
   Сдѣлавши бурлакамъ надлежащіе допросы, слѣдственная коммисія поспѣшила выдать имъ паспорта и дать свободу. Бурлаки не стали ждать ни одной минуты, а опрометью отправились по домамъ.
   На третій день послѣ прибытія слѣдственной коммисіи, прискакалъ и хозяинъ, и засталъ еще коммисію на мѣстѣ слѣдствія.
   Узнавъ въ скорую руку о настоящемъ положеніи дѣла и не имѣя никакихъ душевныхъ качествъ, кромѣ малодушія, злости и скряжничества, Вьюновъ первымъ дѣломъ заревѣлъ какъ баранъ, и, не вынеся душевной своей скорби, началъ со злости вырывать по щепоткѣ и безъ того уже весьма скудные остатки своихъ волосъ.
   Образумившись немного, Вьюновъ напустился на Николая Ивановича.
   -- Что ты, мошенникъ, надѣлалъ со мной! началъ Вьюновъ неистово:-- погубилъ ты меня, разбойникъ этакой! Куда добро-то мое дѣвалъ, мошенникъ!.. Ой, батюшки! о! о! о! ой!... Въ Сибирь, разбойника, сошлю! въ каторгу!... слышишь? въ каторгу!... о!-о-ой!... и Вьюновъ въ досадѣ опять выдернулъ маленькую щепоточку волосъ.
   -- За что же ты меня ругаешь? отозвался Николай Ивановичъ; развѣ я здѣсь получилъ какую-нибудь выгоду? я самъ отъ этого разорился.
   -- Надъ тобой бы дѣлалось, надъ мошенникомъ! Чтобы тебѣ въ аду-то мѣста не было, разбойнику!.. Вѣдь у меня здѣсь, разбойникъ, погибло на двадцать тысячъ! о-о-ой! батюшки!.. о-о-ой!
   -- Не все еще погибло, возразилъ Николай Ивановичъ: моихъ денегъ за тобой 800 рублей, барка вотъ съ припасами тебѣ же пойдетъ, деньги вырученныя получишь...
   -- Не учи меня, разбойникъ! самъ не хуже тебя все знаю, перебилъ его Вьюновъ: вѣдь ты всю пшеницу у меня распродалъ, мошенникъ! да и барку-то потопилъ нарочно.
   -- Что я продалъ самъ, за то отвѣчаю, а барка потонула безъ меня, ты этимъ меня не кори. А затопшую пшеницу продало начальство. За что же ты меня ругаешь?
   -- Молчи ужъ, разбойникъ, не раздражай меня! закричалъ Вьюновъ, и отъ невыносимой досады заткнулъ себѣ уши пальцами, для того, чтобы не слышать словъ Николая Ивановича.
   Обругавъ по своему усмотрѣнію поставщика, Вьюновъ бросился на земскую полицію, нагрубилъ всѣмъ членамъ и въ азартѣ обозвалъ ихъ грабителями.
   Оскорбленная этимъ коммисія пришла въ страшное неистовство, сдѣлала объ этомъ постановленіе и представила на обсужденіе судебнаго мѣста.
   Съ тѣхъ поръ члены земскаго суда сдѣлались заклятыми врагами Вьюнова и, конечно, старались сдѣлать ему на перекоръ.
   По прибытіи въ городъ, коммисія передала слѣдственное дѣло на обсужденіе городоваго магистра, а вырученныя за пшеницу деньги постановлено было выдать по принадлежности купцу Вьюнову. Всей вырученной суммы, по вновь произведенной свѣркѣ, оказалось не 4,896 руб. 39 1/2 коп. а 3,896 руб. 39 1/2 коп., стало быть цыфра 4 вмѣсто 3 поставлена была по ошибкѣ писца. Это уже ясно какъ день!
   Послѣ этого, оставалось бы, кажется, Вьюнову благодарить только нижній земскій судъ, что онъ такъ заботливо соблюдалъ всѣ его интересы: пшеницу продалъ своевременно и по самымъ высокимъ цѣнамъ; вырученныя деньги сохранилъ въ цѣлости до послѣдней полу копѣйки и предназначилъ къ выдачѣ ему: такъ нѣтъ, купецъ Вьюновъ и тѣмъ остался недоволенъ, заподозрилъ въ чемъ-то нижній земскій судъ и подалъ прошеніе губернатору о строжайшемъ переслѣдованіи дѣла и о какихъ-то злоупотребленіяхъ со стороны земскаго суда.
   Губернаторъ распорядился произвести самое строжайшее слѣдствіе, нарядилъ новую коммисію, въ составъ коей командировалъ одного изъ самыхъ свирѣпѣйшихъ чиновниковъ особыхъ порученій, человѣка исполнительнаго, строгаго и совершенно уже неподкупнаго.
   Сверхъ того, въ коммисіи находились: городничій, водяной смотритель, стряпчій, ратманъ и канцелярія. Впрочемъ, стряпчій былъ только для счету, потому что постоянно находился въ безчувственномъ состояніи. Главнымъ президентомъ былъ хоть городничій, но дѣлами орудовалъ чиновникъ особыхъ порученій. Коммисіи велѣно открыть всѣ обстоятельства дѣла, до малѣйшей подробности.
   Строгіе слѣдователи первымъ дѣломъ распорядились взять Николая Ивановича подъ караулъ, сдѣлали ему строжайшій допросъ: сколько онъ продалъ пшеницы, на какую сумму, кому именно продалъ и проч.
   Николай Ивановичъ показалъ все какъ было: объяснилъ, сколько продалъ пшеницы, въ какихъ деревняхъ, а кому именно? не знаетъ, но обѣщался тѣхъ людей узнать въ лицо.
   Коммисія отправилась на мѣсто происшествія, захвативъ съ собой, конечно, и Николая Ивановича.
   Дорогой строгіе слѣдопроизводители разъ пять принимались внушать Николаю Ивановичу, что они имѣютъ полное право упечь его въ Сибирь и оставить дома.
   Къ вечеру, по пріѣздѣ уже на мѣсто, кавалеръ водянаго смотрителя перевелъ эти внушенія на общественный русскій языкъ что господъ нужно поблагодарить хоть, по крайнѣй мѣрѣ, 50-го рублями.
   -- Нѣтъ, братъ кавалеръ, самъ теперь нуждаюсь, отвѣтилъ Николай Ивановичъ: доложи своимъ господамъ, какъ возвратимся въ городъ, такъ поблагодарю, сколько могу, а теперь, братъ, со мной нѣтъ.
   Нужно замѣтить, что Николай Ивановичъ всѣ лишнія деньги отослалъ домой къ Пелагеѣ Петровнѣ.
   -- Не жалѣй! произнесъ кавалеръ довольно грознымъ тономъ: эй, петь, не жалѣй! пожалѣешь -- худо будетъ! Мы съ бариномъ все дѣло можемъ перевернуть, мы и не такіе дѣла-то обдѣлывали. А не то знаешь, что сдѣлаемъ?.. вонъ куда улетишь!.. И кавалеръ указалъ на страшную даль.
   -- Ты думаешь, мы даромъ будемъ хлопотать, а? продолжалъ кавалеръ: даромъ, что-ли, думаешь?
   Сдѣлавши такой вопросъ, кавалеръ принялъ на себя самую грозную и величавую осанку и сталъ быстро прохаживаться по избѣ, не сводя грозныхъ глазъ съ Николая Ивановича.
   -- Я, вонъ, сегодня въ мѣстѣ не посидѣлъ, началъ опять кавалеръ, остановившись предъ Николаемъ Ивановичемъ и сердито стянувъ брови: это, я думаю, чего нибудь да стоитъ? я вѣдь не мѣщанинишко какой-нибудь! изъ за чего я хлопочу-то?! изъ за чего мы съ бариномъ-то здѣсь проѣдаемся, а?
   -- Богъ дастъ, заплачу, кавалеръ, вотъ какъ въ городъ пріѣду; а теперь вотъ тебѣ за хлопоты... И Николай Ивановичъ, чтобы отвязаться отъ кавалера, сунулъ ему въ руки цѣлковой.
   -- Смотри, чтобы заплатить! чтобы было вѣрно! я, братъ фальши не люблю; мы можемъ подождать и до города, только, слушай, чтобы было вѣрно! ты, братъ, у насъ и въ городѣ не уйдешь. Я такъ доложу и барину; а ужъ какъ я доложу, такъ и будетъ: что баринъ, что я, все равно.
   Слѣдопроизводители пріѣхали въ тѣ деревни, гдѣ Николай Ивановичъ продавалъ пшеницу, сбили поголовно всѣхъ мужиковъ и сдѣлали имъ очныя ставки съ Николаемъ Ивановичемъ. Изъ числа ихъ Николай Ивановичъ узналъ только двухъ человѣкъ, которые покупали у него пшеницу.
   -- А-а! мошенники! вотъ они гдѣ, разбойники! закричалъ неистово чиновникъ особыхъ порученій, схвативши мужиковъ за бороды: я васъ, мошенниковъ! всѣхъ въ Сибирь упрячу! и продавца, и покупателей одной цѣпью скую! въ острогѣ уморю! меня ужъ не подкупите, разбойники! Я не чиновникъ земскаго суда!.. Много-ли вы пшеницы-то купили? говорите!
   -- Никакъ нѣтъ, отвѣтили оробѣвшіе мужики; мы знать ничего не знаемъ и вѣдать не вѣдаемъ.
   -- А-а! разбойники! запираться? постойте, мошенники! скажете все!.. Попа сюда! давай сюда поскорѣе попа! вскричалъ слѣдопроизводитель.
   Пришелъ священникъ и привелъ кого слѣдуетъ къ присягѣ.
   Для чего именно строгій слѣдопроизводитель пустилъ предварительно такую грозу?-- неизвѣстно; но только всѣ мужики пришли въ такой трепетъ и ужасъ, что рѣшились, во что бы то ни стало, не говорить слѣдопроизводителю никакой правды, а стоять на одномъ, что "знать не знаю -- вѣдать не вѣдаю.."
   -- Крестъ-отъ цѣловать-то, вѣдь, не грѣхъ, замѣтили мужики на счетъ присяги.
   -- Меня, я думаю, двадцать разъ къ прнеягѣ-то гоняли, подтвердилъ одинъ мужикъ:-- какъ бы все правду-то говорить, такъ ужъ давно бы быть въ Сибири.
   Принялись дѣлать формальные допросы. Письмоводитель, какъ слѣдуетъ, началъ отбирать показанія, а строгіе слѣдопроизводители тѣмъ временемъ отправились закусывать и съ усталости выпить водки.
   "18... года сентября... дня. Крестьянинъ деревни Кувердяева, Иванъ Сидоровъ, въ присутствіи такихъ-то слѣдопроизводителей былъ спрашиванъ и показалъ: Иваномъ меня зовутъ, Сидоровъ сынъ, у исповѣди и св. причастія бываю, грамотѣ не знаю, въ штрафахъ и подъ судомъ не бывалъ, никакой раскольнической секты не придерживаюсь. Мѣщанина Николая Боброва никогда не видалъ, пшеницы у него не покупалъ и покупалъ-ли кто другой -- не знаю и ни у кого объ этомъ не слыхалъ. Въ чемъ и показую самую сущую правду" и проч.
   Изъ слова въ слово показали и всѣ другіе крестьяне, которыхъ опрошено было человѣкъ до-ста.
   Отобравши всѣ показанія, грозные производители переѣхали въ тѣ деревни, противъ которыхъ потонула барка.
   Слѣдствіе началось точно также. Слѣдопроизводители, съ пылающимъ гнѣвомъ, стали допрашивать мужиковъ; мужики всѣ единогласно показали, что "когда барка бѣжала вѣтромъ -- но видали, и бѣжала-ли она -- этого они не знаютъ, да и самой барки не видали, изъ барки пшеницы на берегъ не таскали, мокрой пшеницы ни у кого не покупали и продавалась-ли таковая, того не знаютъ"...
   Такимъ образомъ, по произведеніи строжайшаго переслѣдованія, оказалось, что не только пшеницы никто не покупалъ, но и барка какъ-будто никогда не тонывала и все обстоитъ благополучно.
   Между тѣмъ Николай Ивановичъ развѣдалъ, что когда онъ ѣздилъ въ городъ подавать объявленіе, то лоцманъ и водоливъ, заодно съ бурлаками, тихонько продавали пшеницу и барку потопили, можетъ быть, умышленно.
   -- "Ну, ужъ чья душа въ грѣхѣ, та и въ отвѣтѣ", подумалъ про себя Николай Ивановичъ, махнувши на все рукою.
   Сформировавъ слѣдственное дѣло самымъ изящнымъ манеромъ, подшивъ, для ясности и полноты дѣла, всѣ приказы сотскимъ и десятскимъ, строгіе слѣдопроизводители съ гордостію возвратились въ городъ.
   Въ дѣлѣ, по перемѣтѣ, оказалось 712 листовъ.
   Узнавъ о содержаніи новаго слѣдствія, Вьюновъ начисто уже ощипалъ свою голову, такъ что но#ое огорченіе нельзя ужъ было ему порядочно и выразить. Скрежетать зубами онъ тоже не могъ, потому что и зубовъ было немного.
   Новое слѣдственное дѣло препроводили къ общему обсужденію городоваго магистрата; а Николая Ивановича, неизвѣстно для чего, отдали подъ присмотръ городской полиціи до окончаніи дѣла.
   Избѣгая лишнихъ хлопотъ, полиція лишила его всякой свободы и заключила на съѣзжій домъ, ни мало не заботясь о томъ, чѣмъ онъ будетъ себя продовольствовать.
   Первый день своего заключенія Николай Ивановичъ провелъ рѣшительно безъ куска хлѣба, потому что негдѣ было взять его. На другой день голодъ заставилъ его обратиться съ просьбою къ сторожу, чтобы онъ потрудился достать ему калачей.
   -- А гдѣ мнѣ ихъ взять-то?-- отвѣтилъ грубо сторожъ: -- Еще калачей захотѣлъ! а не жрешь хлѣбъ да воду? вишь какой баринъ.
   -- Ты, служивой, только купи мнѣ да принеси сюда, а ужъ я денегъ-то дамъ,-- объяснялъ Николай Ивановичъ, разговаривая со сторожемъ сквозь маленькое окошко, продѣланное на двери.
   -- Что я за мальчикъ ходить-то про тебя!-- рыкнулъ свирѣпо сторожъ: -- у меня служба -- некогда.
   -- Да, вѣдь, мнѣ не умирать же здѣсь, проговорилъ съ огорченіемъ Николай Ивановичъ.
   -- А хоть и околѣешь, такъ мнѣ невелика нужда-то. Колѣй! чортъ съ тобой! произнесъ сторожъ, спокойно нюхая табакъ.
   Если бы Николай Ивановичъ былъ тогда на свободѣ, то но мудрено, что для сторожа слова эти были бы послѣдними.
   Оголодавшій до-нельзя и раздосадованный такимъ безчеловѣчнымъ съ нимъ обращеніемъ, Николай Ивановичъ готовъ былъ тогда положить сторожа на мѣстѣ; но желѣзная задвижка и крѣпкая дверь остановили его порывы.
   Отъ злости и досады, Николай Ивановичъ не могъ говорить, а. потому отошелъ отъ двери и прислонился къ стѣнѣ, чтобы немножко успокоиться. Въ комнатѣ не было ни лавокъ, ни стульевъ, на полу валялись какіе-то два пьяныхъ арестанта, которыхъ посадили туда ночью для отрезвленія.
   Постоявъ съ полчаса у стѣны и томимый голодомъ, Николай Ивановичъ опять подошелъ къ двери и, скрѣпя себя, снова стадъ упрашивать сторожа сходить за калачами.
   -- Сходи, пожалуйста, служивой! я тебѣ заплачу за это сколько угодно!
   -- Знаемъ мы васъ -- заплачу,-- отвѣтилъ сторожъ.-- сколько заплатишь-то?
   -- Да вотъ купи мнѣ 10 калачей, а то тамъ возьми изъ сдачи-то сколько тебѣ нужно,-- сказалъ Николай Ивановичъ подавая сторожу цѣлковый.
   -- Ну, давай сюда, дѣлать ничего, схожу, проговорилъ сторожъ лѣниво.
   По какому-то особенному случаю полиція оплошала и не озаботилась отобрать у Николая Ивановича деньги. А то, изъ видовъ сбереженія частной собственности, она, у подобныхъ арестантовъ, всегда обирала деньги. Ужъ тамъ возвращали-ли, нѣтѣли, это ея дѣло, а обирать-то обирала.
   -- Что это у тебя за деньги? отобрать бы надобно ихъ,-- проворчалъ про себя сторожъ, и съ этими словами отправился за калачами.
   Николай Ивановичъ дожидался сторожа цѣлый часъ, едва-едва дождался: голодъ мучилъ его страшнымъ образомъ.
   Сторожъ возвратился уже пьяный и принесъ Николаю Ивановичу ѲДизмятыхъ и истасканныхъ калачей, которые продавались по 2 коп. серебромъ.
   -- На вотъ, братъ, не жалуйся на меня! проговорилъ кое-какъ сторожъ, подавая Николаю Ивановичу калачи: -- одинъ только калачикъ взялъ себѣ на закуску. Сегодня крошки во рту не бывало... службу, значитъ, знаемъ.
   -- А сдача-то гдѣ же кавалеръ? спросилъ Николай Ивановичъ.
   -- Какая тебѣ сдача? что за сдача? я дамъ тебѣ такую сдачу, что опять не попросишь!... Еще сдачи захотѣлъ... съ этими словами сторожъ полѣзъ къ себѣ на печку.
   Въ это время, находящіеся вмѣстѣ съ Николаемъ Ивановичемъ пьяные арестанты немножко уже проспались и бродили по комнатѣ. Отвратительныя и отталкивающія ихъ физіономіи ясно доказывали, что они вполнѣ достойны подобнаго помѣщенія. Оба они были въ худыхъ и засаленныхъ нанковыхъ сибиркахъ и опоясаны кушаками. Повидимому, они занимались однимъ и тѣмъ же ремесломъ.
   Когда Николай Ивановичъ отошелъ отъ двери, не получивъ отъ сторожа сдачу, оба арестанта захохотали надъ нимъ самымъ наглымъ образомъ.
   -- Что, братъ-товарищъ, много-ли сдачи-то получилъ? ха! ха! ха!...
   Николай Ивановичъ не обратилъ на эту выходку никакого вниманія.
   -- Давай-ко, братъ-товарищъ, разнюхаемъ съ горя табаку,-- заговорилъ опять одинъ изъ арестантовъ съ красновато-бугристымъ носомъ, подходя къ Николаю Ивановичу и поднеся ему табаку изъ берестеной табакерки.
   -- Не нюхаю,-- отозвался отрывисто Николай Ивановичъ.
   -- Ну, сыта собака, коли сѣна не ѣстъ, сказалъ арестантъ, и въ видѣ особенной остроты бросилъ Николаю Ивановичу въ глаза щепотку табаку.
   Другой арестантъ захохоталъ на эту выходку во все горло.
   Николай Ивановичъ, съ горькимъ чувствомъ отвернулся и не сказалъ ни слова, опасаясь озлобить такихъ людей, которые, повидимому, готовы были на. всякую дерзость, и, какъ видно, могли въ этомъ мѣстѣ распоряжаться какъ дома.
   Черезъ нѣсколько часовъ пришли на съѣзжую квартальный и нѣсколько полицейскихъ чиновниковъ.
   Одинъ изъ чиновниковъ довольно начальственнымъ тономъ, послалъ сторожа за водкой, даже, за недостачей нѣсколькихъ копѣекъ на полштофъ, приказалъ сторожу доложить своихъ. Сторожъ безпрекословно повиновался
   Другой чиновникъ, повидимому солиднѣе еще перваго, сталъ въ окошко разсматривать арестантовъ.
   -- А, Горловъ! ты опять здѣсь, табашная ноздря? воскликнулъ чиновникъ, увидѣвши арестанта, который подчивалъ Николая Ивановича табакомъ.
   -- Что дѣлать, ваше благородіе, отвѣчалъ улыбаясь Горловъ: -- захмѣлѣлъ вчерась немножко.
   -- А это Ванька? продолжалъ любопытствовать чиновникъ, смотря на другаго арестанта: -- такъ и есть Ванька! Ахъ вы мошенники этакіе! отпороть бы васъ, мошенниковъ, прибавилъ чиновникъ шутливымъ тономъ.
   -- Вся ваша власть, ваше благородіе, отвѣтили арестанты съ видомъ покорности. Прикажите выпустить, ваше благородіе.
   -- За что они посажены? спросилъ чиновникъ, обращаясь къ квартальному.
   -- Разодрались вчерась на стояломъ дворѣ, да въ карманъ было къ кому-то залѣзли -- отвѣтилъ хладнокровно квартальный.
   -- Все это напрасно на насъ, ваше благородіе, отозвался Горловъ съ двусмысленной наглой улыбкой:-- прикажите выпустить, ваше благородіе.
   -- А штофъ вина купишь? спросилъ шутливо чиновникъ.
   -- Хоть полведра, ваше благородіе! подхватили арестанты: -- у насъ за этимъ, сами знаете, дѣло никогда не встанетъ.
   -- Экіе мошенники! экіе разбойники! произносилъ съ усмѣшкою чиновникъ:-- выпустите ихъ, мошенниковъ, сообщилъ онъ шопотомъ свой совѣтъ квартальному.
   Квартальный согласился, и арестанты были выпущены.
   -- А это по дѣлу? спросилъ чиновникъ, указывая на Николая Ивановича и принявъ на себя довольно строгій видъ.
   -- По дѣлу, отвѣчалъ квартальный.
   Николай Ивановичъ тоже рѣшился было попросить о свободѣ; но его не стали и слушать. Онъ передалъ было что-то на счетъ сторожа и на счетъ его содержанія; но ему приказали замолчать; а въ противномъ случаѣ, за грубости противъ начальства, угрожали связать ему назадъ руки.
   Николай Ивановичъ замолчалъ.
   Часа два на съѣзжей продолжалась попойка, въ которой участвовали и освобожденные арестанты.
   Въ маленькихъ мѣстечкахъ и глухихъ городахъ подобныя временныя помѣщенія для арестованныхъ бываютъ ужасны. Сторожа и десятскіе также соотвѣтствуютъ помѣщенію. Большею частію служатъ тутъ люди грубые и безчеловѣчные. Сердобольный человѣкъ служить туда не пойдетъ, да и не исполнитъ своей обязанности, какая съ него требуется. Бѣдственное положеніе и горькія слезы несчастныхъ жертвъ, случайно и часто безъ всякой вины попавшихъ въ руки полиціи, ихъ нисколько не тревожатъ. По примѣру своихъ старшихъ, всегда свирѣпо выражающихъ свою власть надъ младшими, сторожа и десятскіе также грубо и свирѣпо обращаются съ своими заключенными, которые находятся въ полномъ и безотвѣтномъ ихъ распоряженіи. Жаловаться некому: большое начальство туда не заглядываетъ, а малое почти само находится во власти сторожей и десятскихъ, потому что, при содѣйствіи этихъ людей, пріобрѣтаетъ себѣ хлѣбъ насущный.
   Такъ, въ описываемую мною эпоху, часто люди правые и честные попадались случайно во власть полиціи и подвергались мучительному томленію въ холодной лачугѣ, постоянно съ разбитыми стеклами, валяясь на грязномъ полу, потому что нѣтъ въ лачугѣ ни скамей, ни стульевъ!
   Войдя въ подобную комнату, можно подумать, что тутъ содержатся самые отчаянные преступники -- ничуть не бывало. Пройдетъ поздненько на улицѣ простой человѣкъ, не догадается уступить дорогу какой нибудь полицейской власти -- его забираютъ на съѣзжій дворъ. Затѣялось какое нибудь слѣдственное дѣло, въ которомъ участвуетъ бѣдный и беззащитный человѣкъ, незамѣшанный ни въ какомъ предосудительномъ поступкѣ -- его отправляютъ подъ присмотръ полиціи, сажаютъ его на съѣзжій дворъ и отдаютъ во власть сторожей. Тамъ терпитъ онъ и холодъ, и голодъ и, конечно, портится нравственно.
   Николай Ивановичъ присѣлъ въ уголокъ своей грязной лачуги и предался самымъ горькимъ размышленіямъ. "За что меня такъ тиранятъ?-- думалъ онъ -- су домъ-ли опредѣлено мнѣ такое наказаніе? или меня считаютъ вреднымъ и опаснымъ человѣкомъ для общества? Такъ съ чего же они взяли, что я опасный человѣкъ? Дѣйствительно-то вредныхъ людей они, вотъ, освободили, а меня оставили... Неужели начальство подобное заключеніе считаетъ ни во что? О! какъ оно въ этомъ ошибается! Одинъ день подобной мучительной жизни въ такой отвратительной лачугѣ, въ которой нельзя ни присѣсть, ни прилечь, въ сообществѣ съ пьяными мошенниками, подъ начальствомъ пьянаго сторожа грубіяна... одинъ день отниметъ, кажется, полвѣка! Неужели они этого не понимаютъ? Здѣсь могутъ заглохнуть въ человѣкѣ всѣ благородныя чувства, здѣсь онъ можетъ совершенно огрубѣть, оскотиниться ожесточиться, даже сдѣлаться преступникомъ. Неужели это имъ непонятно? вѣдь они, кажется, люди образованные!..."
   Николай Ивановичъ не умѣлъ еще хорошенько различать тогда людей. Всякое начальственное лицо онъ считалъ за человѣка образованнаго. Кончившій курсъ въ гимназіи, въ семинаріи, а тѣмъ болѣе въ какомъ нибудь корпусѣ представлялся въ его глазахъ ученѣйшимъ человѣкомъ, понимающимъ общественную жизнь и ея нужды. Онъ не зналъ, въ какой степени получается въ этихъ мѣстахъ образованіе, не зналъ, наконецъ, и того, что могутъ дѣлать злоупотребленіе и образованные люди. При томъ же между образованнымъ только и истинно просвѣщеннымъ человѣкомъ онъ не полагалъ никакого различія, да и не изъ чего было узнать ему это. Въ эту тяжелую эпоху времени не только просвѣщеніе, но и образованіе въ тѣ край не проникало. Народъ, утопающій въ невѣжествѣ, не сознавалъ потребности ни въ томъ, ни въ другомъ. Правда, являлись изрѣдка и въ эти край, какъ феномены, довольно образованныя иногда личности, но чѣмъ онѣ могли заявить предъ народомъ преимущества своего образованія предъ невѣжествомъ? Въ чемъ могла проявиться ихъ образованная дѣятельность, когда онѣ сами обязаны были находиться подъ рукой и безусловно подчиняться извѣстной формѣ? да и достаточно-ли, наконецъ, одного образованія, чтобы произвести благодѣтельное впечатлѣніе на невѣжественную массу и заставить ее сознать свои общественные недуги? Едва-ли!
   Всего этого Николай Ивановичъ не зналъ, потому что не зналъ настоящихъ жизненныхъ условій, не зналъ, чего отъ тогдашней администраціи можно было требовать и чему должно безусловно покориться.
   Чрезъ нѣсколько времени еще пихнули въ его комнату двухъ пьяныхъ мужиковъ, которые побурлили немножко, по барахтались, потомъ растянулись на полу и заснули крѣпкимъ сномъ.
   "Хоть бы и мнѣ напиться", подумалъ Николай Ивановичъ,-- "можетъ быть и я бы заснулъ, или можетъ быть не такъ бы было грустно; да ужъ больно вино-то, проклятое, не нравится".
   Часу въ десятомъ вечера въ сторожкѣ послышался женскій голосъ, который, какъ видно, упрашивалъ о чемъ-то пьянаго сторожа.
   -- Нельзя! вскричалъ сторожъ:-- говорятъ тебѣ, что нельзя! значитъ и нельзя!
   Женщина еще что-то проговорила сторожу; но тотъ, разсвирѣпѣвъ, выгналъ ее вонъ.
   Николай Ивановичъ въ это время немножко было вздремнулъ, но послѣднія слова женщины заставили его очнуться. Въ голосѣ ея онъ узналъ свою Катю.
   

XVI.
Адъ.

   У Николая Ивановича сердце облилось кровью, когда услышалъ онъ, что его милаго друга вытолкали и не допустили съ нимъ свидѣться, и кто же не допустилъ? пьяный сторожъ! Отъ скопленія злобныхъ чувствъ онъ такъ и задрожалъ, торопливо вскочилъ съ своего мѣста и подбѣжалъ къ двери.
   -- Эй, сторожъ! вскричалъ онъ въ дверное окошко.
   -- Что ты тутъ кричишь! что тебѣ надо? отозвался сторожъ сурово.
   -- Кто это сейчасъ приходилъ?
   -- А что тебѣ за дѣло! сиди, коли сидишь! а не то, я приду, такъ тотчасъ уйму?
   -- Да что ты, въ самомъ дѣлѣ, грубіянишь, мерзавецъ! вспылилъ Николай Ивановичъ, выходя изъ себя: это моя жена приходила, какъ ты смѣлъ не пустить ее ко мнѣ?!
   -- Плевать я на твою-то жену хотѣлъ! опять придетъ, такъ еще по шеѣ прогоню отсюда. Не въ урочные часы не ходи!...
   -- Дотронись только до нея, такъ и шкуры-то на тебѣ не останется! выразился довольно желчно Николай Ивановичъ: здѣсь не пустоплесье, разбойничать-то не велятъ здѣсь, братъ, есть тоже начальство; погоди немножко, я съ тобой сдѣлаюсь!
   Николай Ивановичъ говорилъ это почти безсознательно, но въ самомъ дѣлѣ, совершенно не зналъ, какъ съ нимъ сдѣлаться. Лишенный всякой свободы и возможности писать, куда бы то ни было, онъ рѣшительно не могъ ничего и сдѣлать.
   -- Я тебѣ дамъ, начальство! бурлилъ сторожъ, лежа на печи, только встать не хочется, у меня узналъ бы ты начальство! Вашему брату руки велятъ вязать, вотъ что! а то начальствомъ меня сталъ стращать... здѣсь я начальство! вотъ что... начальство!... я дамъ тебѣ начальство!...
   -- Что же ты нейдешь руки-то мнѣ вязать? вызывалъ его озлобленный до нельзя Николай Ивановичъ. Онъ до того взволновался, что въ порывахъ своей горячности имѣлъ твердое намѣреніе, если сторожъ отворитъ дверь, выхватить дверную задвижку и размозжить ему всю голову; но, къ счастію обоихъ, сторожъ вязаніе рукъ почему-то отложилъ доутра.
   -- Погоди вотъ до утра, я съ тобой сдѣлаюсь, угрожалъ съ печи сторожъ: отъ меня не уйдешь!
   -- Нѣтъ, по удастся тебѣ ничего со мной сдѣлать. Десяти тысячъ не пожалѣю, а ужъ сдѣлаюсь съ вами, съ мошенниками! угрожалъ въ свое утѣшеніе Николай Ивановичъ. У меня пройдешь сквозь зеленую рощу!... этимъ намекалъ онъ, что сторожа прогонятъ сквозь строй.
   Однако, какъ онъ ни горячился, чѣмъ не угрожалъ, а все таки остался на заперти, а сторожъ спокойно лежалъ на печкѣ, разъясняя между тѣмъ законъ, что послѣ "зори" въ караульныя мѣста никто ходить не смѣетъ.
   Надобно замѣтить, что десять-ли тысячъ, зеленая-ли роща, но на сторожа что-то подѣйствовало: онъ, повидимому, присмирѣлъ, а только и есть, что ворчалъ себѣ подъ носъ, что "онъ знаетъ службу, и что послѣ зори не ходятъ."
   Сознавъ, наконецъ, всю безполезность подобныхъ угрозъ и пустой горячности, Нцколай Ивановичъ прекратилъ со сторожемъ всѣ переговоры. Съ горькимъ, взволнованнымъ чувствомъ отошелъ онъ отъ двери и, какъ угорѣлый, бросился въ грязный уголъ своей лачуги.
   Тутъ на Николая Ивановича напала такая смертельная тоска, какой не ощущалъ онъ во всю свою жизнь.
   Мысли его, главнымъ образомъ, сосредоточены были тогда на одной Катѣ. "Лучше бы Богъ прибралъ ее ужъ къ себѣ", думалъ онъ, "одинъ я легче бы перенесъ свое горе... Катенька, другъ мой сердечный! гдѣ ты теперь?.. что съ тобой дѣлается?! укрѣпи ее Господи!.." И Николай Ивановичъ, со слезами, сталъ мысленно молиться о своей Катѣ.
   Въ комнатѣ была совершенная темнота. Пьяные собесѣдники Николая Ивановича стали пошевеливаться. Одинъ изъ нихъ, какъ слышно уже было, пощупалъ около себя полъ и сталъ, должно быть, соображать, гдѣ онъ находится. Послѣ минутнаго соображенія, онъ началъ тяжело вздыхать и творить молитву.
   Ощупавъ около себя своего товарища и узнавъ его по пыхтенію и по осязанію, онъ проговорилъ жалобнымъ образомъ:
   -- Ванька! вѣдь мы, братъ, въ аду сидимъ!
   -- Какъ же это? отозвался угрюмо Ванька, тоже приподымаясь съ своего мѣста.
   -- Околѣли, братъ, видно, пояснялъ мужикъ съ самыми тяжелыми вздохами. Вотъ до чего допились, окаянные грѣшники! что мы надѣлали?
   -- До чего допились то? много, что-ли, выпили? возразилъ въ свое оправданіе Ванька, который, какъ видно, характеромъ былъ немножко потверже. Не пивали, что-ли, по столысу-то? Ужъ это такъ, видно, какъ-нибудь -- право!... Эко, братецъ, какъ оно вышло... право.
   -- Не говори, братъ, этого, произнесъ первый мужикъ самымъ жалобнымъ голосомъ: погибли наши головушки!.. что Дунька-то безъ меня дѣлать-то станетъ?
   -- Вотъ еще про Дуньку вздумалъ, замѣтилъ угрюмо Ванька, что Дунькѣ-то тамъ сдѣлается? Сюда же попадетъ, лучше что-ли Дунька-то твоя людей!
   -- Ой! батюшки! что съ нами и будетъ! голосилъ первый мужикъ, не слушая Ванькиныхъ разсужденій. Куда это насъ посадили, грѣшниковъ!... И мужикъ, со вздохами и съ молитвою, поползъ по полу и началъ ощупью осматривать свое адское жилище.
   -- Кто еще тутъ?! произнесъ жалобно мужикъ, наткнувшись на Николая Ивановича и съ нѣкоторою боязнію ощупывая его рукою.
   -- Что вы тутъ барабошитесь, отозвался Николай Ивановичъ, котораго настоящая сцена немножко развеселила и разогнала его мрачныя думы.
   -- Послушай-ко, любезный, гдѣ это мы? въ аду, что-ли? спросилъ, чуть выговаривая, первый мужикъ.
   -- Въ аду, братъ, въ аду, отвѣтилъ для шутки Николай Ивановичъ.
   -- Чего ужъ тутъ спрашивать-то, видимое дѣло-то, гдѣ сидимъ, замѣтилъ Ванька самымъ рѣшительнымъ тономъ.
   Мужикъ жалобно заохалъ; Ванька тоже пыхтѣлъ и покрякивалъ какимъ-то недовольнымъ тономъ.
   -- Послушай, любезный, началъ опять первый мужикъ, обращая робкую и несмѣлую рѣчь свою къ Николаю Ивановичу, что же здѣсь чертей-то нѣтъ?
   -- Стосковался, что-ли, ты безъ чертей-то? замѣтилъ Ванька недовольнымъ тономъ.
   -- Нѣтъ, я только спрашиваю, проговорилъ мужикъ, что есть-ли, молъ, они здѣсь.
   -- Есть, братъ, есть, сказалъ Николай Ивановичъ: одинъ чортъ и теперь здѣсь сидитъ.
   -- А гдѣ же онъ, родимой, сидитъ? спросилъ боязливо и уже шопотомъ любопытный мужикъ.
   -- Да рядомъ, вотъ, въ другой каморкѣ; приставленъ караулить насъ.
   -- Чай, вѣдь, пріятель, они больно ужъ злы? продолжалъ развѣдывать робкій мужичокъ.
   -- Чего ужъ у чорта-то взять-то, замѣтилъ въ свою очередь, Ванька: чортъ -- чортъ и есть.
   -- Нѣтъ, какъ съ нимъ ласково-то обходишься, такъ -- ничего, продолжалъ шутить Николай Ивановичъ, заинтересовавшись крайнимъ простодушіемъ мужиковъ. Поговори съ нимъ, коли хочешь, онъ любитъ, какъ съ нимъ говорятъ.
   -- Да вѣдь, какъ бы, родимой, не прогнѣвать, замѣтилъ съ робостію мужикъ, объ чемъ съ нимъ говорить-то станешь?
   -- Объ чемъ хочешь, говори -- ничего. Скажи хоть, кто ты, да откуда, все ужъ лучше. Какъ, вотъ, поджигать-то станутъ, такъ онъ знакомому-то огня-то и поменьше подложитъ.
   -- Неужто, батюшка, и поджигать еще насъ станутъ? спросилъ боязливо мужикъ.
   -- Станутъ, братъ, станутъ, отвѣтилъ Николай Ивановичъ, какъ будто печальнымъ тономъ: разъ въ недѣлю поджигаютъ: меня, вотъ, ужъ много разъ поджигали. Я какъ познакомился со здѣшнимъ-то чортомъ, да поговорилъ съ нимъ, такъ и полегче стало.
   -- Гдѣ же бы, милый человѣкъ, поговорить-то съ нимъ?
   -- Да вотъ, я тебѣ укажу... И Николай Ивановичъ всталъ, взялъ ощупью мужика и подвелъ его къ дверному окошечку.
   Мужикъ, съ страшнаго похмѣлья и съ боязни, дрожалъ всѣмъ тѣломъ и едва-едва держался на ногахъ, и то уже ухватившись рукою за окошечко.
   Долго собирался онъ съ духомъ и не рѣшался говорить. Наконецъ, какъ видно, собралъ ужъ, всѣ свои душевныя силы, сунулъ свою бороду въ окошко, понатужился и съ робостію произнесъ:
   -- Послушай-ко, любезный! не знаю, какъ тебя назвать...
   -- Такъ чортомъ и зови! подсказывалъ тихонько Николай Ивановичъ, онъ это любитъ.
   -- Послушай, чортушко, повторилъ мужикъ, смягчая чортово наименованіе.
   -- Я тебѣ дамъ, "чортушко!" отозвался съ печи сторожъ.-- Не заставьте меня встать, я васъ такъ присмирю! что вы тутъ...
   -- Ничего, пріятель -- ничего! мы такъ только промежь собой говоримъ,-- чуть выговорилъ сробѣвшій мужикъ, торопливо отскочивъ отъ двери.
   -- Чего тутъ съ нимъ, съ такимъ сякимъ, говорить-то,-- пробормоталъ про себя Ванька -- что у него взять-то?
   Мужикъ съ робостію прикорнулъ на полъ и затихъ совершенно, какъ будто въ мохъ палъ, только и слышны были одни тяжелые, но нѣсколько сдерживаемые вздохи и осторожный шопотъ молитвы.
   Ванька тоже, какъ видно, сдерживалъ свое пыхтенье.
   Николаи Ивановичъ захохоталъ. Ему, наконецъ, жаль стало мужиковъ, которые отъ крайней своей простоты скорбѣли душою не менѣе, чѣмъ онъ самъ. И потому, чтобы избавить ихъ отъ напрасныхъ и преждевременныхъ адскихъ мученій, онъ объяснилъ имъ настоящее ихъ положеніе, что они сидятъ не въ аду, а только еще на съѣзжей.
   Ванька тотчасъ созналъ свою ошибку; но перваго мужика на силу могли разувѣрить: въ аду сидитъ да и только! Когда же, наконецъ, убѣдился и онъ, такъ отъ радости чуть не заплакалъ, и тутъ же положилъ зарокъ до безчувствія не напиваться. Это былъ тотъ самый простенькой мужичокъ изъ-за Волги, который разсказывалъ о чудесахъ о. Пафнутія.
   Хоть положеніе мужиковъ въ сущности нисколько не измѣнилось: они были въ томъ же аду; но на душѣ у нихъ стало легче, только, какъ видно, сильно трещали головы съ похмѣлья. Какъ бы то ни было, но черезъ часъ они опять успокоились. Простенькой мужичокъ предложилъ себя Николаю Ивановичу на мѣсто изголовья. Николай Ивановичъ не отказался отъ этого предложенія, прилегъ къ нему и положилъ на него свою голову. Мужики заснули скоро; но Николай Ивановича, долго еще думалъ; однако все-таки, къ утру заснулъ и онъ.
   

XVII.
Нечаянная встрѣча.

   Николай Ивановичъ увѣдомлялъ жену свою письменно о своемъ только здоровьѣ и о томъ, что потонула барка, не придавая даже обстоятельству этому слишкомъ большаго значенія; писалъ также, что производится слѣдствіе, что въ отношеніи къ нему все слава Богу, что убытковъ большихъ отъ этого несчастнаго случая имъ не будетъ, и что устроивши здѣсь свои дѣла, онъ скоро возвратится домой и т. п. Но о стѣсненныхъ своихъ обстоятельствахъ и объ арестѣ онъ не писалъ ни слова; вопервыхъ потому, что не хотѣлъ огорчить этимъ жену, а вовторыхъ потому, что крайне былъ стѣсненъ въ перепискѣ.
   Какъ-бы то ни было, но Катенька все-таки узнала объ его несчастіюмъ положеніи другимъ путемъ. Узнала, что затѣвается дѣло немаловажное, которое угрожаетъ имъ окончательнымъ разорѣніемъ.
   Городовой магистратъ, куда поступило слѣдственное дѣло, тотчасъ же сдѣлалъ распоряженіе о наложеніи запрещенія на движимое и недвижимое имѣніе Бобровыхъ. Имѣніе было опечатало и даже прихвачено было и Катепькипо приданое.
   Обстоятельство это сильно поразило Катеньку: она такъ и задрожала и едва-едва устояла на ногахъ, а Пелагея Петровна, мать Боброва, просто слегла въ постелю.
   Пораженная такою печалью, Катенька тихонько сбѣгала къ своимъ домашнимъ, заняла у нихъ денегъ, захватила съ собой кое-что и, не думая ни мало, отправилась къ Николаю Ивановичу. Пелагеѣ Петровнѣ сообщила она объ этомъ только тогда, когда стала садиться уже въ телѣгу.
   Въ дорогѣ пробыла она полтора дня и въ это время не пила и не ѣла. Пріѣхавъ въ городъ часовъ въ восемь вечера, она остановилась на постояломъ дворѣ, которымъ завѣдывалъ какой-то дворникъ. Первымъ ея вопросомъ дворнику было, что не знаетъ-ли онъ хозяина затонувшей барки, Боброва?
   -- Знать-то его не знаю,-- отвѣтствовалъ дворникъ,-- а слыхать-то слыхалъ. Теперь, говорятъ, онъ содержится на съѣзжей.
   -- На какой съѣзжей? спросила испуганная Катя: ужъ не острогъ ли это?
   -- Нѣтъ, оно не то что острогъ, а такъ съѣзжая. Острогъ-отъ вѣдь тамъ, на выѣздѣ.
   У Катеньки немножко отлегло отъ сердца.
   -- Гдѣ же, родимый, эта съѣзжая: далеко ли отсюда? спросила она.
   -- Извѣстно гдѣ,-- отозвался дворникъ разсѣянно, занимаясь своимъ дѣломъ:-- на томъ же мѣстѣ-то стоитъ; куда ей дѣваться-то?
   -- Я здѣсь, родимый, ничего не знаю, въ первый разъ сюда, пріѣхала; укажи пожалуста, гдѣ она.
   -- Да вонъ тамъ! отозвался дворникъ, махнувши рукой въ ту сторону, гдѣ по его разсчетамъ должна находиться съѣзжая.
   -- Да гдѣ тамъ-ту? ты хорошенько мнѣ растолкуй пожалуста!
   -- Знамо гдѣ: за Кирсаломъ-ту первый домъ. Кирсала знаешь?
   -- Я говорю тебѣ, что въ первый разъ здѣсь -- никого незнаю.
   -- Да вотъ не доходя Успепскаго-то дьячка Гришки двухъ домовъ. Вѣдь Гришку-ту, дьячка, чай знаешь?.. бѣлыя-то ставни?
   -- Ахъ ты какой, право! говорятъ тебѣ, что никого здѣсь не знаю, въ первый разъ.
   -- Ну такъ въ полицію ступай, тамъ скажутъ, проговорилъ дворникъ недовольнымъ тономъ.
   -- Гдѣ же хоть полиція-то, ты мнѣ скажи?
   -- Знамо, гдѣ полиція-то -- гдѣ городничій-отъ живетъ? тутъ и полиція, извѣстно дѣло, гдѣ полиція-то... Гдѣ еще полиціи-то быть-то?
   Дворникъ видимо начиналъ сердиться. Какъ Катенька къ нему ни приставала, какъ ни распрашивала, но толку добиться не могла. По этому случаю взяла она въ провожатые своего извощика и отправилась съ нимъ отыскивать съѣзжій домъ. Отыскавъ этотъ домъ, Катенька съ величайшею робостію отправилась въ караульную, въ которой находился сторожъ.
   -- Служивый! не здѣсь ли сидитъ Гавриловскій мѣщанинъ Бобровъ? спросила она робко караульнаго, который лежалъ въ это время на печи.
   -- А чортъ его знаетъ! вскричалъ пьяный сторожъ:-- много ихъ здѣсь, мошенниковъ, сидитъ.
   -- Спроси пожалуста, не здѣсь-ли; если здѣсь, такъ пропусти меня къ нему.
   -- Нельзя! отвѣтилъ грозно сторожъ. Много васъ здѣсь шатается, стану я для каждой шлюхи вставать.
   -- Пожалуста, кавалеръ, спроси хоть не здѣсь ли.
   -- Говорятъ тебѣ нельзя! ступай вонъ! а не то... сторожъ началъ приподниматься.
   Не имѣвши во всю жизнь сношеній съ подобными людьми, Катенька чрезвычайно испугалась сторожа и торопливо выбѣжала изъ караульной.
   По неопытности она познала, что сторожу сперва нужно было что нибудь дать, а лотомъ уже и спрашивать.
   Такъ какъ было довольно поздно, то Катенькѣ ничего не оставалось болѣе дѣлать, какъ отправиться обратно на постоялый дворъ.
   Незлая гдѣ именно находится ея милый другъ и совершенно не понимая судебныхъ дѣлъ, Катенька и Богъ-знаетъ чего только тогда не передумала.-- "Не въ острогѣ ли онъ, мой батюшка, сидитъ, или не сослали ли его въ Сибирь, или не умеръ ли онъ, мой батюшка, съ печали, да только мнѣ не сказываютъ..." Такого рода грустныя безотрадныя мысли убили въ юной и неопытной женщинѣ послѣднюю силу духа. Ни родныхъ, ни знакомыхъ у нея здѣсь не было, слѣдовательно но съ кѣмъ было раздѣлить горя и размыкать смертельную тоску. Взглянувъ машинально на св. икону, Катя вспомнила объ общемъ пашемъ помощникѣ во всѣхъ бѣдахъ и напастяхъ, и лучъ надежды, едва не подавленный отчаянными мыслями, блеснулъ въ ея христіанской душѣ. Оставшись одна одинехонька въ своей маленькой комнатѣ, Катенька заперлась на крючекъ и съ дѣтскимъ вѣрованіемъ принялась усердно, со слезами, молиться за того, кто составлялъ единственную отраду ея жизни.
   Всю ночь Катя не смыкала глазъ: то молилась Богу, то въ горькомъ раздумьѣ садилась на стулъ; на минуточку иногда ложилась она на постелю, но тутъ же опять находила на нее страшная тоска, опять она вставала съ постели и опять начинала молиться. Безконечная эта ночь показалась ей годомъ.
   На другой день довольно рано Катя вышла съ квартиры и снова отправилась отыскивать Николая Ивановича.
   Судьба привела ее встрѣтиться съ добрымъ человѣкомъ Григоріемъ Ивановичемъ Кругловымъ, кореннымъ тутошнимъ жителемъ. Катенька, хоть и незнала его лично, но фамилію Круглова слыхала. Онъ былъ нѣсколько знакомъ съ ея отцомъ, а главное былъ закадычнымъ другомъ покойнаго Ивана Порфирыча, ея свекра.
   Кругловъ жилъ прежде кой-у кого въ прикащикахъ, ѣздилъ на низъ закупать хлѣбъ, но, какъ человѣкъ честный, онъ не нажилъ себѣ ничего, кромѣ только одного честнаго имени. Даже не заслужилъ себѣ порядочнаго отзыва въ отношеніи знанія прикащической уловки, оборотливости, честнымъ человѣкомъ его считали, но хорошимъ и расторопнымъ прикащикомъ никто неназывалъ. Такъ Григорій Ивановичъ и былъ, что называется, ни въ тѣхъ ни въ сѣхъ. Къ счастію его, онъ получилъ тысячи до полторы рублей въ наслѣдство послѣ родного его дяди. На эти деньги, съ помощію кредита, онъ завелъ мускательную лавочку и началъ понемногу торговать.
   Григорій Ивановичъ былъ человѣкъ рѣдкой доброты и простоты. Онъ жилъ холостякомъ до сорока лѣтъ, а потомъ, когда завелъ лавочку и сталъ вести осѣдлую жизнь, ему сдѣлалось скучно и онъ возымѣлъ желаніе жениться. Случай свелъ его съ одной иногородной дѣвицей, Лизаветой Петровной, въ которую онъ влюбился на старости лѣтъ по уши, ухаживалъ за ней цѣлый годъ, не объявляя впрочемъ своихъ намѣреній, потому что совѣстился. Наконецъ, послѣ годичнаго уже знакомства, Григоріи Ивановичъ, выходя однажды изъ церкви, сошолся въ тѣснотѣ народа съ Лизаветой Петровной, поздравилъ ее, какъ водится, съ праздникомъ и, воспользовавшись тѣмъ, что былъ притиснутъ къ ней давкою, сдѣлалъ ей на ухо предложеніе: что, дескать, не желаетъ ли она сочетаться съ нимъ законнымъ бракомъ? Предложеніе было принято благосклонно, и вотъ теперь уже пятый годъ, какъ Григорій Ивановичъ наслаждался семейнымъ счастіемъ.
   Лизавета Петровна была круглая сирота; она пропитывала себя рукодѣльемъ и большею частію проживала у своего дяди, гдѣ и встрѣтилась въ первый разъ съ Григоріемъ Ивановичемъ. Лизу всѣ хвалили за красоту и кроткій нравъ и говорили, что если-бы Лизѣ приданое, такъ она была бы славная йевѣста. Но Григорій Ивановичъ взялъ се и безъ приданаго.
   Встрѣтившись съ Григоріемъ Ивановичемъ, Катенька спросила его: незнаетъ ли онъ Гавриловскаго мѣщанина Боброва?
   -- Какъ, сударыня, незнать -- знаю, отвѣтилъ съ какою-то радостью Григорій Ивановичъ, приподнявши вѣжливо свою фуражку:-- позвольте, сударыня, узнать: вы откуда?
   -- Я его жена, объяснила Катя.
   -- Это кого же вы супруга-то будете, переспросилъ съ недовѣрчивостію Григорій Ивановичъ:-- ужъ не Николаши-то ли?
   -- Да, я Николая Ивановича Боброва жена, подтвердила Катя.
   -- Ахъ, голубчикъ мой! ужъ онъ женился! А я вѣдь этого еще не слыхалъ! Я, сударыня, съ покойнымъ-ту его родителемъ былъ большой пріятель; его хлѣба-соли никогда не забуду. А вы сударыня, изъ какого роду-ту взяты?
   -- Я Николая Афапасьича Хлѣбникова дочь, отвѣтила Катя.
   -- Знаю, матушка, знаю, перебилъ ее Григорій Ивановичъ: такъ это ты будешь Катерина Николаевна?
   Григорій Ивановичъ при первой встрѣчѣ былъ чрезвычайно вѣжливъ, а черезъ часъ ужъ говорилъ всѣмъ ты.
   -- Я, отвѣчала Катя.
   -- Ай-ай-ай! Вѣдь я тебя, матушка, вотъ какою еще зналъ... И Григорій Ивановичъ показалъ рукою самый маленькій ростъ. Родителя твоего знаю, матушка, хорошо. Хлѣбомъ-солью его доволенъ. Такъ что же матушка, Катерина Николаевна, зачѣмъ ты сюда пожаловала?
   Обрадованная такой неожиданной встрѣчей, Катенька разсказала Григорію Ивановичу въ короткихъ словахъ всѣ свои обстоятельства и просила его помочь ей въ ея горѣ.
   -- Давно бы ты, матушка моя, ко мнѣ обратилась,-- произнесъ съ участіемъ Григорій Ивановичъ: за хлѣбъ за соль вашего батюшки я готовъ вамъ служить всѣмъ, чѣмъ могу. Успокойся, матушка, Катерина Николаевна, Богъ милостивъ; все обойдется помаленьку... Да гдѣ же ты, матушка, остановилась?
   -- На постояломъ дворѣ, отвѣтила Катя.
   -- О! какъ это можно на постояломъ дворѣ! Ко мнѣ пожалуйте, непремѣнно ко мнѣ! Сейчасъ же вотъ и пожалуйте. Много ли у васъ клади-то?
   -- Да только одинъ сундучекъ, да кое-что изъ одежи.
   -- Пойдемъ, матушка, я сейчасъ же это принесу. У меня здѣсь свой домишко, все ужъ лучше стоялаго-то двора.
   Катенька почти безсознательно повиновалась Григорію Ивановичу и не возражала ему ни слова.
   Григорій Ивановичъ самъ раздѣлался за Катю на постояломъ дворѣ, забралъ въ руки все ея имущество и торопливо отправился съ ней въ свой домъ.
   -- Милости просимъ ко мнѣ, Катерина Николаевна!-- говорилъ онъ во время дороги;-- познакомтесь съ моей женой, она будетъ вамъ очень рада. А я, матушка, обо всемъ справлюсь да похлопочу. Гдѣ тебѣ, молоденькой женщинѣ, хлопотать! Я здѣшній жилецъ, знаю къ кому обратиться; меня тоже всѣ знаютъ. Мнѣ знакомъ и городничій, и стряпчій, и судья... Богъ милостивъ, все дѣло обдѣлаемъ.
   Между тѣмъ они подошли къ дому. Григорій Ивановичъ проводилъ Катю до горницы, отворилъ дверь и попросилъ войдти.
   -- Милости просимъ, сударыня, Катерина-Николаевна!-- Лиза! прими дорогую-ту гостейку! вскричалъ Григорій Ивановичъ своей женѣ, заглянувъ въ ея комнатку. Потомъ пихнулъ всѣ Катины вещи въ уголокъ и, не говоря болѣе ни слова., побѣжалъ со двора справляться и хлопотать о Николаѣ Ивановичѣ.
   Какъ Лиза встрѣтила Катю и какъ послѣдняя ей отрекомендовалась -- неизвѣстно; но только Григорій Ивановичъ, въ торопяхъ, поставилъ Катю въ довольно затруднительное положеніе въ отношеніи къ хозяйкѣ.
   

XVIII.
Освобожденіе изъ подъ ареста.

   Сперва Григорій Ивановичъ справился на съѣзжей, что тутъ ли находится Бобровъ. Удостовѣрившись въ этомъ отъ квартальнаго, онъ опрометью бросился въ табачную лавку, купилъ тамъ два ящика что ни есть лучшихъ сигаръ, по 3 руб. сер. за ящикъ, какихъ у него самого не было, и отправился съ ними къ городничему хлопотать о свободѣ Боброва.
   Григорій Ивановичъ былъ съ городничимъ въ довольно хорошихъ отношеніяхъ. Онъ на каждый почти праздникъ носилъ ему хоть не самолучшихъ, но все-таки порядочныхъ сигаръ. А городничій до порядочныхъ сигаръ былъ страстный охотникъ. Въ этомъ отношеніи въ немъ замѣчалась даже особенная слабость. Того не сдѣлаетъ онъ, бывало, за сто руб., что сдѣлаетъ за два ящика сигаръ. Сигары производили на него какое-то магическое дѣйствіе. Завидѣвъ у посѣтителя ящикъ сигаръ, городничій мгновенно превращался изъ лютаго звѣря въ самаго кроткаго агнца.
   Григорій Ивановичъ зналъ за городничимъ эту слабость и потому уже всегда приносилъ ему сигаръ.
   -- Что тебѣ нужно, любезнѣйшій Кругловъ? спросилъ еги привѣтливо городничій, когда увидѣлъ у него въ рукахъ два ящика сигаръ.
   Городничій зналъ изъ опыта, что все что появлялось въ его комнатѣ, возврата изъ оной не имѣло.
   -- Сигарочекъ вашему высокоблагородію принесъ для пробы. Имѣю желаніе поторговать такими сигарочками, такъ для легкой руки и для почину принесъ вашему вы -- дію два ящика. Благоволите принять, ваше высокоблагородіе!
   -- Покорно благодарю, любезнѣйшій Кругловъ! покорнѣйше благодарю! благодарю покорно! произнесъ городничій, принимая отъ Круглова сигары. А свидѣтельство у тебя есть?
   -- Какъ же, есть ваше вы...іе.
   -- Покорнѣйше благодарю! благодарю покорно! продолжалъ городничій, разсматривая сигары. Не нужно ли тебѣ что до меня, любезнѣйшій Кругловъ?
   -- Есть нуждица, ваше в-іе.
   -- Что такое?
   -- Да на съѣзжемъ дворѣ своякъ мой находится, такъ нельзя ли освободить его, ваше выс...діе и отдать мнѣ на поруки!
   Григорій Ивановичъ для большаго успѣха назвалъ Боброва своимъ своякомъ.
   -- Кто такой? спросилъ заботливо городничій.
   -- Николай Бобровъ, ваше выс...діе, гавриловскій мѣщанинъ.
   -- Какъ! развѣ Бобровъ тебѣ своякъ?
   -- Своякъ, ваше выс...іе.
   -- Такъ что же ты, братецъ, мнѣ до сихъ поръ не говорилъ? Давно ли же онъ на съѣзжей-ту сидитъ?
   -- Да ужъ, я думаю, дней пять будетъ, отвѣтилъ на махъ Григорій Ивановичъ, потому что и самъ незналъ давно ли Боброва посадили на съѣзжую.
   -- Освободить! освободить! непремѣнно освободить! Я, братецъ, незналъ, а то давно бы освободилъ. Эй! кто тамъ! вскричалъ городничій въ переднюю.
   -- Я, ваше выс...іе! отозвался кто-то въ передней.
   -- Стручковъ, ты?
   -- Точно такъ, ваше в...діе!
   Городничій что-то заподозрилъ Стручкова въ голосѣ.
   -- Ступай сюда! что же ты тамъ кричишь?
   -- Слушаю, ваше в...діе!
   Дверь отворилась, и въ комнату вошолъ бравый на видъ унтеръ-офицеръ квартировавшаго въ тѣхъ мѣстахъ С. полка. Остановившись у самыхъ дверей, какъ верстовой столбъ и вытаращивъ на городничаго глаза, унтеръ-офицеръ крикнулъ малороссійскимъ выговоромъ:
   -- Здравія желаю, в... в..ле!
   -- Вотъ, дуракъ! произнесъ городничій, смотря съ насмѣшкой на унтеръ-офицера:-- развѣ ты Стручковъ?
   -- Никакъ нѣтъ, в... в...іе!
   -- Зачѣмъ же ты, дуракъ, отвѣчалъ? вѣдь я спрашивалъ Стручкова?
   -- Точно такъ, в... выс...іе!
   -- Такъ вѣдь ты не Стручковъ?
   -- Никакъ нѣтъ, в... выс...іе!
   -- Дуракъ! произнесъ городничій, отвернувшись отъ унтеръ-офицера.
   -- Слушаю, в... выс...іе!
   -- Зачѣмъ ты? что тебѣ нужно? началъ городничій.
   -- Не могу знать, в... выс...іе!
   -- Какъ "не могу знать?!" да что тебѣ отъ меня нужно?
   -- Не могу знать, в... выс...іе!
   -- Да кто тебя прислалъ?
   -- Ихъ высокоблагородіе, господинъ подполковникъ изволили прислать, в... выс...іе!
   -- Да зачѣмъ же онъ тебя прислалъ?
   -- Не могу знать, в. выс...іе!
   Городничій пожалъ плечами и посмотрѣлъ на Круглова.
   -- Да вѣдь онъ говорилъ тебѣ что нибудь? началъ опять городничій.
   -- Изволили говорить, в. выс...іе!
   -- Такъ что же онъ тебѣ говорилъ?
   -- Не могу знать, в... выс...іе! оченно много изволили говорить!
   -- Дуракъ, братецъ, ты! снова произнесъ городничій съ досадою.
   -- Слушаю, в... выс.ле!
   -- Какъ твоя фамилія?
   -- Пьянченко, в... выс...іе! а охвицеры зовутъ Дураченко.
   Городничій, усмѣхнувшись, посмотрѣлъ на Круглова.
   -- А начальство у васъ хорошо? полюбопытствовалъ городничій, желая, какъ видно, испытать дѣйствительныя достоинства Пьянченки.
   -- Хорошо, в. выс...іе, отвѣтилъ съ азартомъ Пьянченк о.
   -- Вы всѣ довольны своимъ начальствомъ?
   -- Всѣ довольны, в. выс...іе! неистово закричалъ Пьяичеико.
   -- Пайки получаете сполна?
   -- Сполна, в. выс...іе!
   -- Притѣсненій никакихъ нѣтъ?
   -- Никакихъ нѣтъ, в. выс...іе!
   -- Ну, вотъ молодецъ, братъ Пьяичеико, молодецъ! проговорилъ одобрительно городничій, расхаживая по комнатѣ.
   -- Что дѣльно, то дѣльно! значитъ службу знаетъ!
   Пьянченко, во время этого разговора, стоялъ какъ истуканъ; только и есть, что поводилъ глазами за городничимъ.
   -- Хорошо ли вамъ здѣсь на квартирахъ-то стоять? началъ опять городничій.
   -- Хорошо, в.выс...іе!
   -- Не плохо ли кормятъ?
   -- Плохо, в. выс...іе!
   -- Что же они, мошенники, плохо-то кормятъ; ты отдаешь-ли имъ свой-отъ паекъ?
   -- Никакъ нѣтъ, в. выс...іе!
   -- Какже, братецъ, надо-бы отдавать, замѣтилъ городничій,-- ужъ коли самъ получаешь, такъ надо отдавать... Или, можетъ быть, не получаешь?
   -- Никакъ нѣтъ, в. выс...іе!
   -- А говоришь, что получаешь?
   -- Точно такъ, в. выс...іе!
   -- Такъ что же: подучаешь или нѣтъ?
   -- Никакъ нѣтъ, в. выс...іе!
   -- Почему же ты, братецъ, не получаешь?
   -- Не могу знать, в. выс...іе!
   -- Такъ ты бы получалъ.
   -- Да не даютъ, в. выс...іе!
   -- Ну, это другое дѣло, проговорилъ городничій, видимо недовольный такимъ отвѣтомъ Пьянченки.
   -- А ты, братецъ, никогда не долженъ этого говорить, что "не даютъ," замѣтилъ серьезно городничій:-- даютъ ли, не даютъ ли, ты всегда долженъ говорить, что даютъ; слышишь?
   -- Слышу, в. выс...іе!
   -- Даютъ паекъ?
   -- Даютъ, в. выс...іе!
   -- Такъ всегда и говори!
   Городничій, какъ самъ военный человѣкъ, любилъ защищать военное начальство. Безусловную покорность и дисциплину онъ ставилъ выше всѣхъ заслугъ, и эту покорность и дисциплину старался даже вводить и въ гражданскую службу. Разсужденій онъ не любилъ и всячески избѣгалъ разсуждающихъ чиновниковъ, напротивъ чиновниковъ неспособныхъ ни къ какимъ разсужденіямъ, онъ умѣлъ отличать и выводить въ люди. Правда онъ всегда называлъ ихъ дураками и ослами, но въ этомъ-то и заключалась главная суть. Дѣло ясное: если подчиненный способенъ переносить отъ начальника подобнаго рода эпитеты, значитъ способенъ и къ повышеніямъ. Такъ, покрайней мѣрѣ, разсуждалъ городничій.
   -- Такъ ты ступай, братецъ, продолжалъ городничій Пьянченкѣ:-- скажи подполковнику, чтобы онъ прислалъ ко мнѣ записочку, слышишь?-- записочку!
   -- Слушаю, в. выс...іе! отозвался Пьяиченко выпучивъ глаза.
   -- Понялъ ты меня?
   -- Понялъ, в. в...іе, отвѣтилъ Пьянченко не трогаясь съ мѣста.
   ---Такъ что же ты стоишь? чего дожидаешься?
   -- Записочки, в. выс...іе!.
   -- Ступай, дуракъ, вонъ! произнесъ наконецъ съ досадою городничій.
   -- Слушаю, в. выс...іе! счастливо оставаться!
   И Пьянченко ловко повернулся на каблукахъ на лѣво кругомъ и молодецки вышелъ изъ комнаты.
   Городничій съ какимъ-то наслажденіемъ посмотрѣлъ искоса на ловкій поворотъ Пьянченки и вѣрную его шагистику.
   -- Вѣдь славный унтеръ-офицеръ, замѣтилъ городничій, по уходѣ Пьянченки, обращаясь къ Круглову:-- самъ полковникъ мнѣ про него говаривалъ: "у меня, говоритъ, Пьянченко лучшій изъ всего полка; въ огонь и въ воду, говоритъ, бросается не думавши." А на службѣ вѣдь только это и нужно. Само собой разумѣется, что надо знать ружейные пріемы и маршировку, да это онъ, говорятъ, знаетъ отлично! Ты видѣлъ ли какъ онъ сдѣлалъ на лѣво-то кругомъ?
   -- Видѣлъ, отозвался Кругловъ.
   -- Каково сдѣлалъ, а?
   -- Отлично сдѣлалъ! выразился Григорій Ивановичъ, не понимая между тѣмъ въ этомъ дѣлѣ ни чуха ни рыла.
   -- Только вотъ объясниться не такъ-то умѣетъ, замѣтилъ городничій: -- безтолковъ немножко... Впрочемъ это пустяки! присовокупилъ онъ, утвердительно махнувъ рукою.
   -- Такъ любезнѣйшій Кругловъ, я вотъ заговорился, началъ городничій, совершенно измѣнивъ тонъ:-- свояка твоего надо освободить, непремѣнно освободить! Тутъ городничій, позвалъ къ себѣ настоящаго Стручкова, приказалъ ему сейчасъ же отправиться съ Кругловымъ въ съѣзжій домъ и непремѣнно освободить Боброва.
   -- Что бы сейчасъ же! Непремѣнно! присовокупилъ городничій солдату самымъ строгимъ тономъ.
   Распростившись съ городничимъ, Кругловъ поспѣшилъ на съѣзжую освобождать Николая Ивановича. Дорогой онъ сунулъ Стручкову, неизвѣстно за что, пятиалтынный.
   Кругловъ первый прибѣжалъ въ караульную и наскоро сообщилъ сторожу городническое приказаніе: выпустить Боброва.
   -- Поспѣешь, отозвался сторожъ, лѣниво нюхая табакъ.
   -- Сейчасъ же! непремѣнно! рявкнулъ Стручковъ, появившись въ дверяхъ караульной.
   Почуявъ власть, сторожъ сталъ поворачиваться поторопливѣе и хоть съ недовольнымъ бормотомъ подъ носъ, а все-таки отперъ арестантскую и выпустилъ Николая Ивановича.
   Николай Ивановичъ вовсе незналъ кому онъ обязанъ былъ своей свободой. Круглова хоть онъ и видалъ, но тому назадъ лѣтъ десять; такъ что теперь не могъ его припомнить, впрочемъ замѣтилъ, что лицо его нѣсколько ему знакомо.
   Николай Ивановичъ былъ чрезвычайно пасмуренъ. Сурово посмотрѣлъ онъ на сторожа, посмотрѣлъ на желѣзную задвижку и немного пріостановился въ какой-то нерѣшимости.-- Что полезнѣе, подумалъ онъ на счетъ сторожа:-- уничтожить эту гадину или оставить въ судъ Богу?"
   За часъ передъ этимъ у него была новая стычка со сторожемъ изъ за Кати. Николай Ивановичъ спросилъ его: не приходила ли къ нему, то есть къ Николаю Ивановичу, жена; а тотъ, на зло ему, солгалъ: сказалъ, что приходила, и что онъ будто бы прогналъ ее по шеѣ. Это до того взбѣсило Николая Ивановича, что онъ рѣшился съѣздить сторожа по головѣ желѣзной задвижкой при первомъ удобномъ случаѣ. Случай этотъ представился только теперь. Если бы дверь арестантской отворилась въ самый разгаръ, то Николай Ивановичъ, конечно, не задумался бы привести свое намѣреніе въ исполненіе; но теперь брало его раздумье, разсудокъ началъ вступать въ свои права.
   -- Пожалуйте, сударь Николай Ивановичъ, васъ супруга дожидается,-- произнесъ вѣжливѣйшимъ образомъ Григорій Ивановичъ, когда замѣтилъ, что тотъ остановился въ какой-то странной нерѣшимости.
   -- А гдѣ она? спросилъ съ нетерпѣніемъ Николай Ивановичъ.
   -- У меня, сударь, у меня въ гостяхъ -- пожалуйте!
   -- Моли ты Бога!... проговорилъ только Николай Ивановичъ, погрозя сторожу пальцемъ по самому носу, и съ этимъ словомъ поспѣшилъ выйдти вонъ.
   Григорій Ивановичъ на минуточку остался и тихонько пихнулъ сторожу въ руку гривенникъ.
   -- Не грѣхъ бы и побольше дать, забормоталъ сторожъ,-- сколько и съ нимъ хлопотъ-то положилъ: службу бросалъ да исполнялъ его-то прихоти; то за калачами бѣгалъ, то туды то моды... просто измучился!
   -- Въ лавку когда забѣги ко мнѣ, любезный, проговорилъ уже въ дверяхъ Григорій Ивановичъ, выходя вонъ.
   Николай Ивановичъ только дорогою познакомился съ своимъ освободителемъ. Кругловъ разсказалъ ему въ короткихъ словахъ о себѣ и о знакомствѣ съ покойнымъ Иваномъ Порфиръичемъ; а также и о томъ, какъ онъ встрѣтился съ Катей, какъ ходилъ къ городничему и подарилъ ему ящикъ сигаръ. О другомъ ящикѣ онъ почему-то умолчалъ.
   -- Благодарю васъ покорно, произнесъ съ чувствомъ Николай Ивановичъ;-- съ честію вамъ заплачу за все..
   -- Ненужно, батюшка, ничего ненужно -- отозвался Григорій Ивановичъ, махнувши рукой:-- вѣдь мы съ вашимъ покойнымъ родителемъ были большіе пріятели, дай Богъ ему царство небесное; въ вашемъ-ту домѣ вѣдь я, бывало, гостемъ гостилъ; вы, батюшка, тогда были вотъ еще какіе! и Кругловъ показалъ рукою дѣтскій ростъ.-- А сколько добра-то разнаго я отъ родителя вашего получилъ -- и не перечесть! Какъ по правдѣ-то сказать, такъ я отъ него и въ люди-то пошелъ; капиталецъ почтичто отъ него нажилъ,-- вотъ что.
   Какъ Григорій Ивановичъ отъ Ивана Порфирьича будто бы въ люди вышелъ и нажилъ капиталецъ -- этого никто незналъ. Какъ бы то ни было, но онъ высоко цѣнилъ дружбу покойнаго и всегда помнилъ его радушную хлѣбъ-соль.
   Дорогою Кругловъ совершенно подружился съ Николаемъ Ивановичемъ я ужъ началъ говорить ему ты. Мимоходомъ забѣжалъ онъ въ фруктовую лавку и накупилъ тамъ разныхъ лакомствъ.
   -- Ты ужъ, батюшка Николай Ивановичъ, у меня съ супругой-ту своей помѣстись,-- предложилъ Григорій Ивановичъ: -- ужъ чѣмъ богаты, тѣмъ будемъ и рады. Только просимъ покорно не взыскать на наши припасы.
   -- Благодарю васъ покорно, отозвался Николай Ивановичъ: мнѣ бы очень пріятно было остановиться у васъ; только бы не стѣснить васъ.
   -- Какое, братецъ, стѣснишь: вы намъ доставите величайшее удовольствіе, увѣряю васъ. А жена какъ будетъ рада! Она у меня, ты вотъ увидишь, какая: не то что я... да что говорить, увидишь самъ.
   Разговаривая такимъ образомъ они подошли къ дому Григорія Ивановича.
   -- Дорогого гостя веду, Лиза! закричалъ еще съ улицы Григорій Ивановичъ, завидѣвъ свою жену у окошка.
   Увидавъ Николая Ивановича, Катенька опрометью бросилась было встрѣчать его, но утомленная глубокою душевною печалью, не выдержала радостнаго чувства. Ухватившись въ сѣняхъ за перила, она едва-едва удержалась:.ноги ея задрожали, въ глазахъ пронесся какой-то туманъ. Если-бы Николай Ивановичъ не поспѣшилъ поддержать ее, она непремѣнно упала бы съ лѣстницы. Не сказавъ ни слова, она бросилась Николаю Ивановичу на шею и залилась слезами.
   Глядя на нее прослезился и Григорій Ивановичъ.
   -- Ну, да полноте вы, хомяки эдакіе! произнесъ онъ шутливо, утирая свои слезы: говорите, что все слава Богу; вотъ тебѣ и разъ!.. Объ чемъ тутъ плакать-то? что за слезы? Вотъ ужъ женщину-то и видно,-- слабый сосудъ! не какъ нашъ братъ, мужчина.-- Богъ ее знаетъ объ чемъ и плачетъ.
   -- Да я не плачу, чуть выговорила Катя,-- я это такъ, немного...
   -- То-то и есть "не плачу", переговорилъ Григорій Ивановичъ, отвернувшись въ сторону. Лиза ставь-ко поскорѣе самоваръ:-- мы съ дороги-то чайку попьемъ и побесѣдуемъ. Для Катерины-то Николаевны я вотъ и гостинцу купилъ, а тебѣ шишъ! прибавилъ онъ шутливо, и тутъ же подалъ своей женѣ два тюрика конфектъ.
   -- У меня сама не тронь, продолжалъ шутить Григорій Ивановичъ,-- по для тебя куплены, а для дорогихъ гостей.., что, чай Катерину-ту Николаевну ты здѣсь ничѣмъ не поподчивала?
   -- Нѣтъ, подчивала: мы пили чай, недавно только кончили.
   -- Чай-чаемъ, а мочоныхъ яблочковъ поди не принесла?
   -- Да Катерина Николаевна отъ всего что-то отказывается, ничего не кушаетъ.
   -- Она тамъ себѣ отказывайся какъ хочетъ, а ты бы все-таки принесла. Эхъ, Лиза, какая ты недогадливая, право! Какъ это можно, чтобы мочоными яблоками не шшодчивать? Отъ этого, я думаю, она бы не отказалась... И Григорій Ивановичъ повидимому съ негодованіемъ сбросилъ съ себя чуйку и принялся хлопотать о самоварѣ: налилъ въ него воды, развелъ огонь и положилъ уголья; а Лизавету Петровну той порой все-таки послалъ за мочоными яблоками. Мочоныя яблоки Григорій Ивановичъ любилъ больше всего и полагалъ, что онѣ такъ же правятся и другимъ.
   Лизавета Петровна безпрекословно отправилась въ погребъ и сверхъ яблоковъ принесла еще и грибковъ въ уксусѣ.
   -- Ну, вотъ, молодецъ! вотъ люблю! произнесъ Григорій Ивановичъ, когда увидѣлъ, что жена принесла грибковъ.-- Вотъ спасибо. А грибы, я вамъ скажу, тоже хорошій фруктъ.-- За это разрѣшаю тебѣ скушать конфетку.
   -- Скушаю и безъ разрѣшенія, замѣтила тоже шутя Лизавета Петровна.
   -- Ну ужъ безъ дозволенія-то моего не посмѣешь, заключилъ Григорій Ивановичъ.
   Катенька, хоть и желала узнать отъ мужа главныя обстоятельства судебнаго дѣла, но не рѣшалась его объ этомъ распрашивать, потому что опасалась услышать, что нибудь для себя непріятное.
   -- Ты теперь не уйдешь никуда? робко спросила она его, держа его руку и смотря съ любовью ему въ глаза.
   -- Куда же мнѣ идти-то? не уйду никуда, отвѣтилъ Николай Ивановичъ.
   -- Ну, слава тебѣ Господи! произнесла Катя, перекрестившись:-- такъ мы значитъ скоро поѣдемъ домой?
   -- Нѣтъ! нѣтъ! домой вы скоро не уѣдете! перебилъ Григорій Ивановичъ, услышавъ послѣднія слова Кати;-- не отпущу, сударыня Катерина Николаевна, не отпущу; такъ скоро отъ старыхъ пріятелей не уѣзжаютъ. А вы недѣльку, другую погостите, а тамъ, если ужъ не нравится вамъ наша хлѣбъ-соль, съ Богомъ поѣзжайте. Да вотъ мы еще съ Николаемъ-то Ивановичемъ объ дѣлѣ-ту ничего не поговорили, а вы ужъ и домой собираетесь.
   -- Да вѣдь она это такъ, не подумавши сказала, вступился Николай Ивановичъ: -- мнѣ еще самому такъ скоро нельзя ѣхать; нужно еще кой-объ-чемъ справиться.
   -- Нужно, сударь, нужно, непремѣнно нужно, подтвердилъ Григорій Ивановичъ: торопиться нечего, нужно покончить при себѣ все дѣло. Конечно твое дѣло пустяки, прибавилъ онъ собственно для успокоенія Кати: -- да ужъ лучше какъ при себѣ покончить.
   Между тѣмъ поспѣлъ самоваръ. Григорій Ивановичъ выпилъ три чашки простаго чаю, а потомъ предложилъ всей честной компаніи выпить по чашечкѣ, другой съ постными сливочками, разумѣя подъ этими сливочками ромъ. Какъ ни отговаривались всѣ отъ постныхъ сливочекъ, однако Григорій Ивановичъ настоялъ на своемъ.
   -- Нельзя, сударыня Катерина Николаевна, никакъ нельзя, чтобъ не выпить, возражалъ на всѣ отговорки Григорій Ивановичъ,-- если-бы льзя было, я и говорить бы не сталъ. Неужели ты супругу своему не рада?
   Катенька отвѣтила, что рада.
   -- А коли рада, подхватилъ Григорій Ивановичъ, такъ на радостяхъ-то какъ же не выпить? подумайте-тко вы хорошенько-то. Вонъ у меня Лиза въ ротъ ничего не беретъ, а для дорогихъ гостей тоже не откажется -- выпьетъ. Издревле еще сказано, что "вино веселитъ сердце человѣка;" такъ-то сударыня моя, Катерина Николаевна!,
   Противъ такихъ резоновъ Катенька не нашлась ничего и отвѣтить.
   Для себя и для Николая Ивановича Григорій Ивановичъ сдѣлалъ цуншикъ покрѣпче, а для женщинъ слабѣе.
   -- Теперь чокнемтесь, дорогіе мои -- предложилъ Григорій Ивановичъ, взявши чашку съ пуншемъ.
   Волей и неволей всѣ взяли свои чашки и по обычаю чокнулись. Григорій Ивановичъ пожелалъ сверхъ того всѣхъ перецѣловать, начиная съ Николая Ивановича и оканчивая своей Лизой. Послѣ этого всѣ принялись пить пуншъ. Григорій Ивановичъ кушалъ его съ видимымъ наслажденіемъ, но прочія лица пили, какъ видно, только изъ угожденія къ радушному хозяину. Какъ-Бы-то ни было, но первые пуншики начали производить свое дѣйствіе. У Лизаветы Петровны, ни съ того, ни съ сего, явилось сильное желаніе смѣяться. Катя тоже повеселѣла, она повидимому примирилась съ настоящею своею жизнью. У нея явилась даже какая-то искренняя любовь ко всему окружающему. Подъ вліяніемъ этого чувства, она весело подошла къ Лизаветѣ Петровнѣ, обняла ее какъ давнишнюю пріятельницу и крѣпко поцѣловала. Та страшнымъ образомъ на это расхохоталась; въ свою очередь ухватила Катю въ охапку и потащила ее на постель поиграть.
   Николаю Ивановичу тоже хотѣлось поиграть и поваляться на постели, но не хватило смѣлости; онъ только дивился на Катю, что какъ та больно скоро сошлась съ хозяйкой.
   Григорій Ивановичъ съ наслажденіемъ смотрѣлъ на шумную игру подгулявшихъ молодыхъ женщинъ.
   -- Не выпить ли, голубчики мои, еще по махонькому пуншику? предложилъ онъ съ особенною любезностію, выражая между тѣмъ и позой и лицомъ всю пріятность пуншика.
   -- По маленькому-то не мѣшало бы, Григорій Ивановичъ, проговорила смѣючись Лизавета Петровна.
   -- Нѣтъ, нѣтъ! не надо, Григорій Ивановичъ, отозвалась Катя, стараясь зажать рукою ротъ Лизаветы Петровны.
   Николай Ивановичъ тоже сталъ было отговариваться отъ пунша, но Григорій Ивановичъ настоялъ.
   -- У меня Лиза никогда пустова ужъ не скажетъ, замѣтилъ онъ довольно серіозно, и на этомъ основаніи сдѣлалъ еще по маленькому пуншику.
   Послѣ этого Лиза еще болѣе расхохоталась, по поводу тому, что по замѣчанію ея какъ у нея самой, такъ и у Кати стали немножко заплетаться язычки.
   -- У меня кажется не заплетается, отозвалась шутливо Катя.
   -- А выговоришь-ли; "быкъ тупогубъ у быка губа тупа," предложила Лизавета Петровна.
   Катя со смѣхомъ принялась было выговаривать, но Николай Ивановичъ на перебой вступился съ своимъ предложеніемъ:
   -- Нѣтъ вотъ выговорите-ко: "брала вралья изъ ларя, а враль клалъ въ ларь."
   Такое предложеніе выговаривать мудреныя слова разсмѣшило всѣхъ. Оставя "быка тупогуба" всѣ принялись было выговаривать "вралью...", но вралья не давалась никому.
   Послѣ этого Григорій Ивановичъ предложилъ Николаю Ивановичу потянуться на палкѣ. Николай Ивановичъ не отказался. Силы у обоихъ оказались почти равныя; перетягивалъ только тотъ, кто успѣвалъ потянуть немножко попрежде.
   Между тѣмъ время шло, а приготовленій къ обѣду еще не было. Григорій Ивановичъ первый вспомнилъ, что пора гостямъ пообѣдать.
   -- А я ужъ думала, что ты объ обѣдѣ позабудешь, отозвалась шутливо Лиза.
   Но Григорій Ивановичъ, оставя всѣ шутки, настоялъ, чтобы Лиза какъ можно скорѣе распорядилась насчетъ обѣда. Они съ женой обходились безъ кухарки и работницы, только разъ въ недѣлю, именно въ субботу, приходила къ нимъ женщина вымыть полы да бѣлье, за что и получала но гривеннику въ недѣлю.
   Покуда Лиза приготовляла обѣдъ, Григорій Ивановичъ сбѣгалъ, никому не сказавшись, на Волгу, купилъ у рыбаковъ парочку стерлядочекъ и самъ принялся варить уху на таганѣ.
   -- Никто не подступайся! говорилъ онъ шутя, помѣшивая уху ложкой: самъ знаю какъ сдѣлать.
   Впрочемъ Григорій Ивановичъ украдкой частенько таки, заглядывалъ въ какую-то старинную поваренную книгу. Какъ бы то ни было, по книгѣ или сама но себѣ, но уха дѣйствительно вышла вкусна.
   -- Каково ушицу-то сварилъ? произнесъ самодовольно Григорій Ивановичъ, предлагая женѣ своей отвѣдать съ ложечки приготовленной ухи.
   -- Хороша, хороша, отозвалась ласково Лиза:-- да вѣдь и я не хуже бы тебя сварила.
   -- Ты, Лиза, знаю, что сваришь, ты у меня -- молодецъ, а ужъ не всякой же такую уху сваритъ: здѣсь нужно и знаніе и снаровка, а безъ этого ничего не выйдетъ.
   Григорій Ивановичъ любилъ-таки похвастать насчетъ своего знанія въ поварскомъ искусствѣ, которымъ, подчасъ, любилъ заняться самъ; даже нерѣдко дѣлывалъ для жены опару и мѣсилъ тѣсто.
   Замѣтивши, что уха всѣмъ понравилась, онъ пришолъ просто въ восторгъ, а тѣмъ болѣе, когда убѣдился, что хвалили ее не изъ одной только вѣжливости къ хозяину, а что дѣйствительно этой похвалы она заслуживала.
   Послѣ обѣда Григорій Ивановичъ посовѣтовалъ Николаю Ивановичу и Катеринѣ Николаевнѣ, по русскому обычаю, соснуть часочекъ -- другой.
   -- Отдохните, голубчики мои, предлагалъ Григорій Ивановичъ:-- соснуть вамъ необходимо, опять же полезно и для пищеваренія.
   Отправивши гостей отдохнуть въ особенную маленькую комнатку, Григорій Ивановичъ занялся кой-какими хозяйственными распоряженіями.
   -- Ты, Лиза, побереги ихъ да похоль, говорилъ онъ своей женѣ:-- они люди заѣзжіе, родныхъ у нихъ здѣсь нѣтъ, а ужъ добрые-то какіе да честные, кабы ты знала'..
   -- Да ты, батюшка, и самъ-то ихъ, я думаю, знаешь столько-же, сколько и я, отвѣтила Лиза шутливымъ тономъ: у тебя всѣ добрые да честные, знаю я тебя.
   -- Эхъ ты лакая, Лиза, право! кабы я по зналъ-то ихъ, такъ-бы и не говорилъ. Отъ кого, ты думаешь, я въ люди-то вышелъ? торговать-то сталъ? все отъ Ивана Порфирьича -- царство ему небесное, голубчику! Много онъ мнѣ хорошихъ совѣтовъ давалъ, продолжалъ Григорій Ивановичъ:-- и на тебѣ жениться-то онъ же вотъ посовѣтовалъ. Вотъ онъ каковъ былъ человѣкъ-отъ! Али опять Николай-то Афанасьичъ Хлѣбниковъ, какой человѣкъ-отъ!? а вѣдь это ихъ дѣти! Нѣтъ ужъ, Лиза, какъ хочешь, а надобно ихъ приласкать да приголубить, они здѣсь люди заѣзжіе...
   -- Да я и то ужъ, батюшка, забочусь объ нихъ, ровно объ родныхъ, отвѣтила Лиза: не знаю чѣмъ и угодить-то.
   -- А знаешь ли что, Лиза? вареньица-бы какъ нибудь сварить, а?
   -- Да изъ чего же теперь сварить-то? теперь вѣдь осень, ягодъ никакихъ нѣтъ.
   -- Да, точно что теперь не изъ чего... проговорилъ съ сожалѣніемъ Григорій Ивановичъ... А хорошо бы вареньица-то.
   -- Такъ въ лавкѣ купи; въ лавкахъ-ту, я думаю, не дороже своего-то варенья.
   -- Но въ томъ дѣло, Лиза; знаю, что купить можно, да купленое-то ужъ совсѣмъ не то,-- пріятность не та. Мнѣ хочется поподчивать ихъ своимъ собственнымъ рукодѣльемъ; вотъ что дорого, Лиза. Да нельзя ли изъ изюму сварить?
   -- Не знаю... изъ изюму мнѣ кажется не варятъ, по крайней мѣрѣ я не видала и не слыхала.
   -- Такъ изъ чего же бы?.. произнесъ, призадумывшись, Григорій Ивановичъ... О! не говори ничего! прибавилъ онъ весело: -- знаю изъ чего, сейчасъ!.. И Григорій Ивановичъ, не говоря, больше ни слова, поспѣшно вышелъ вонъ, отправился къ сосѣду черезъ домъ и попросилъ у него позволенія порвать въ огородѣ его рябинки.
   -- Сколько вамъ угодно, Григорій Ивановичъ, отвѣтилъ сосѣдъ.-- Али полакомиться захотѣли? прибавилъ онъ.
   -- Нужно, сударь, очень нужно, произнесъ значительно Григорій Ивановичъ и, поблагодари сосѣда, поспѣшно отправился въ огородъ, нарвалъ тамъ крупной и зрѣлой рябины цѣлый платокъ и отправился съ нею къ своей Лизѣ.
   -- На вотъ, Лиза, сейчасъ же такъ и вари! произнесъ онъ весело, подавая ей рябину. Хорошій фруктъ для варенья.
   -- Ну ужъ не легкой фруктъ, замѣтила, смѣючись, Лиза, разсматривая рябину:-- изъ рябины то, я думаю, варенья то и не варятъ.
   Не отвѣчая ни слова, Григорій Ивановичъ торопливо отыскалъ старинную поваренную книгу, нашолъ въ ней статью: "варенье изъ рябины" и, открывъ книгу, поднесъ ее къ Лизѣ.
   -- Это что? проговорилъ онъ указывая на заглавіе статьи.
   -- Ну, вижу, вижу, сейчасъ же сварю, отвѣтила Лиза.
   -- То-то и есть: "сварю", со мной ужъ никогда не спорь. Насчетъ этого знаю все досконально. Я не то что изъ книги узналъ, а самъ знаю, у хорошихъ людей ѣдалъ много разъ, такъ со мной, матушка, ужъ не спорь.
   Лиза принялась варить варенье, а Григорій Ивановичъ той порой отправился въ свою лавку, не для торговли, потому что торговать ужъ было некогда, а такъ, какъ говорится, себя показать и людей посмотрѣть. Едва только онъ успѣлъ отпереть свою лавку, какъ ударили къ вечернѣ.
   

XIX.
Гостинорядцы.

   -- Али поторговать вышли, Григорій Ивановичъ? спросили его насмѣшливо другіе гостинодворцы:-- не раненько ли хотите лавочку-то отпирать, а?
   -- Дѣла задержали, дѣла, отвѣтилъ Григорій Ивановичъ: -- знакомые люди пріѣхали, еще и родственники будутъ по женѣ, присочинилъ онъ въ видѣ оправданія.
   -- Хорошее дѣло, хорошее дѣло-съ, проговорили ловкіе гостинодворцы нѣсколько насмѣшливымъ тономъ, придавая физіономіямъ своимъ какое-то особенное выраженіе.
   Понялъ или не понялъ эту насмѣшку Григорій Ивановичъ -- неизвѣстно, но возраженія никакого не сдѣлалъ.
   Черезъ полчаса къ берегу пристала тихвинка, которая нагружена была какими-то цѣнными товарами изъ Петербурга и пробѣгала до Саратова.
   Въ тихвинкѣ, въ качествѣ пассажира, проѣзжалъ какой-то богатый баринъ, человѣкъ, повидимому, весьма образованный и наблюдательный. Онъ на каждый предметъ обращалъ вниманіе, обо всемъ раскрашивалъ, съ каждымъ разговаривалъ и многое даже записывалъ въ памятную книжку.
   Хозяинъ тихвинки и рабочіе сошли на берегъ для разныхъ закупокъ, съ этою же цѣлію, повидимому, сошолъ и баринъ. Сойдя на берегъ, онъ прямо отправился въ ряды гостинаго двора и пошелъ по галереѣ.
   Цѣлый сонмъ ловкихъ прикащиковъ выскочили изъ лавокъ и бросились къ барину съ предложеніями.
   -- Что угодно, господинъ? пожалуйте сюда, здѣсь все для васъ имѣется! кричали бойкіе прикащики, наперерывъ одинъ другого, ловко размахивая своими шапками и картузами.
   -- Валяныхъ сапоговъ не желаете ли получить?-- перчатокъ? у насъ есть самолучшіе теплые перчатки...
   -- Капители не желаете ли получить?-- строганцу?-- фольги?.. церковной утвари не покупаете ли, господинъ?..
   -- Хомутовъ, шлей и прочей конской збруи не требуется ли для васъ, господинъ? у васъ есть самолучшіе дворянскіе хомуты...
   -- У насъ есть генеральскіе -- княжескіе хомуты! кричали наперерывъ другіе прикащики.
   -- Табакъ жуковъ есть? спросилъ баринъ одного изъ лавочниковъ мускательной лавки, въ которой, повидимому была, всякая всячина.
   -- Еще чего не прикажите-ли? отвѣтилъ лавочникъ особеннымъ тономъ, ловко сдернувъ свой картузъ и съ особеннымъ искусствомъ откинувъ съ нимъ руку немножко въ сторону, но такъ, что картузъ держался на одной высотѣ съ головою и даже нѣсколько повыше, чаю-сахару не прикажите-ли? у насъ есть чай высокихъ сортовъ, настоящей кяхтинской работы.
   -- Я спрашиваю: табакъ жуковъ есть? повторилъ баринъ серьезно, выражая нѣкоторую досаду.
   -- Еще для васъ не угодно ли чего? повторилъ въ свою очередь ловкій прикащикъ: -- резины не желаете ли получить?
   -- Дуракъ! проговорилъ съ досадою баринъ, отвернувшись, и съ словомъ пошолъ отъ лавки прочь.
   -- Есть-съ, господинъ, есть-съ, пожалуйте! закричалъ вслѣдъ ему ловкій прикащикъ:-- лучшихъ сортовъ табаки есть, настоящій жуковъ, заграничнаго, значитъ, приготовленія, пожалуйте! сколько вамъ угодно?
   Но баринъ, не слушая прикащика, толъ далѣе.
   -- Тамъ гнилова изволите получить-съ, лежалова,-- продолжалъ кричать прикащикъ, увидавъ, что противъ одной лавки баринъ опять пріостановился.
   -- Тамъ товары подмоченые! подхватили другіе, не менѣе ловкіе прикащики вслѣдъ барину:-- тамъ хорошіе люди никогда не покупаютъ...
   -- У насъ самые лучшіе табаки, машинной крошки, съ ароматомъ! прокричалъ съ какимъ-то верескомъ особенно расторопный прикащикъ, обладавшій, по выраженію гостинодворцевъ, ловкостію высшаго навыка. У насъ табаки самаго турецкаго и американскаго вкуса. Пожалуйте!.. и прикащикъ, съ ловкостію высшаго навыка, подхватилъ барина подъ руку и безъ церемоніи потащилъ его въ свою лавку. Сосѣдніе прикащики, чтобы не остаться передъ своими хозяевами въ дуракахъ, тоже подскочили къ барину и потянули его въ свои лавки.
   -- Вонъ какъ люди-то дѣлаютъ, вонь какъ торгуютъ! замѣтилъ одинъ толстый бородастый купецъ своему молоденькому сыну, котораго онъ пріучалъ къ торговому дѣлу.-- не какъ ты, олухъ эдакой! Въ лавку-ту хорошенько покупателя-то зазвать неумѣешь, олухъ! Видишь ли, вонъ какъ люди-то хорошіе дѣлаютъ, а? видишь ли, говорю?
   -- Вижу, робко отвѣтилъ мальчикъ.
   -- То-то "вижу," произнесъ строго суровый отецъ, смотря искоса и изъ подлобья на своего сына.-- Зазвонныхъ бы тебѣ хорошихъ надавать, такъ и сталъ бы помнить: "вижу..." Тебѣ бы книжки только читать разбойнику!.. И отецъ, подойдя тихонько къ мальчику, дѣйствительно далъ ему порядочную затрещину по затылку и пихнулъ его въ лавку, приказавъ строго-настрого переставить хрустальную посуду на другое мѣсто, съ тою разумною цѣлію, чтобы мальчикъ не былъ безъ дѣла и не думалъ о книжкахъ.
   Между тѣмъ ловкіе прикащики, ухватившись за барина, казалось готовы были разорвать его на части. Баринъ растерялся и не зналъ что дѣлать. Раздосадованный до нельзя такими выходками и дерзостію, онъ началъ вырываться.
   -- Мошенники! вскричалъ онъ наконецъ безъ церемоній расталкивая прикащиковъ локтями и колѣнами во что попало.-- Обворовать что ли меня хотите, мошенники?!.. Но бойкіе прикащики, какъ будто въ досаду барину, вцѣпились въ него еще крѣпче, такъ что несчастный нашъ наблюдатель нравовъ едва-едва отъ нихъ освободился и то уже тогда, когда подъ вліяніемъ счастливаго вдохновенія, онъ началъ не милосердно лягаться.
   -- Здѣсь ничего нельзя купить! здѣсь просто мошенники! разсуждалъ вслухъ раздосадованный баринъ, торопливо сбѣжавъ съ галереи.-- Какая дерзость! какое невѣжество!
   -- Здѣсь мошенниковъ никакихъ нѣтъ-съ,-- протрещали съ галереи расторопные прикащики.
   -- Въ ошибку изволили впасть, господинъ, присовокупилъ въ свою очередь прикащикъ съ ловкостью высшаго навыка, сопровождая рѣчь свою приличной иронической улыбкой.
   -- За ефти рѣчи можете отвѣтить-съ... Но баринъ какъ видно отвѣта не боялся, а продолжалъ говорить свое.
   Однако, какъ онъ ни былъ раздосадованъ, но какъ человѣкъ наблюдательный не могъ не замѣтить въ концѣ галереи одного лавочника, который во время непріятной сцены скромно стоялъ противъ своей лавки и съ недовольнымъ видомъ покачивалъ только головою на продѣлки бойкихъ прикащиковъ. На этого лавочника баринъ обратилъ свое вниманіе, тѣмъ болѣе, что и физіономія лавочника какъ-то особенно ему понравилась. Лавочникъ этотъ былъ ни кто иной какъ Григорій Ивановичъ Кругловъ. Не вступая на галерею, баринъ опросилъ его издали, что есть ли у него жуковъ табакъ?
   -- Есть, отвѣтилъ Григорій Ивановичъ, почтительно снявъ шапку.
   -- Почемъ за фунтъ?
   -- Но 2 р. 40 к., отвѣтилъ Кругловъ.
   Тутъ бойкіе лавочники опять закричали во сто голосовъ, что баринъ изволилъ впасть въ ошибку, что товары тутъ всѣ гнилые, да подмоченые, что вмѣсто табаку продается сѣно и проч. Но баринъ, не слушая ничего, рѣшился таки войти въ лавку Круглова, нѣсколько впрочемъ ускореннымъ шагомъ.
   Прикащикъ съ ловкостью высшаго навыка замѣтилъ при томъ, что баринъ вовсе не имѣетъ ни супердинаціи, ни образовательности.
   -- Запри, братецъ, лавку-то, чтобы и сюда не вбѣжали да опять не схватили меня, мошенники этакіе!-- замѣтилъ заботливо баринъ, когда вошелъ къ Круглову.
   -- Нѣтъ, не войдутъ-съ, отвѣтилъ утвердительно Кругловъ.
   -- Какое невѣжество! Боже мой! какое невѣжество! произнесъ про себя баринъ, садясь на стулъ. Они думаютъ, что этой грубой и дерзкой привѣтливостію прилучатъ къ себѣ покупателей!.. Скоты!.. Покажи любезный, каковъ у тебя Жуковъ-отъ табакъ? присовокупилъ онъ, обращаясь къ Круглову.
   -- Обыкновенный, отвѣтилъ Кругловъ, подавая четвертку табаку:-- Жуковъ табакъ вездѣ одинъ.
   -- Знаю, что одинъ, да не подмоченъ ли какъ нибудь, или не подмѣшанъ ли чѣмъ?
   -- Никакъ нѣтъ-съ, отвѣтилъ усмѣхнувшись Кругловъ.
   По внимательномъ осмотрѣ, табакъ дѣйствительно оказался неподмочеянымъ и неподмѣшаннымъ.
   -- А у нихъ, небось, подмоченъ? спросилъ съ усмѣшкою баринъ.
   -- Я думаю, что и у нихъ не подмоченъ, развѣ ужъ какъ въ лавку протекло, да едва ли: лавки у насъ крѣпки, недавно перекрывали.
   -- Такъ почему же они кричали, что у тебя будто весь товаръ подмоченъ?
   -- Такая ужъ здѣсь у продавцовъ привычка, пояснилъ Кругловъ: думаютъ черезъ это больше продать.
   -- Скоты! произнесъ раздосадованный баринъ.-- Такъ у тебя по 2 рубл. 40 коп. Я было хотѣлъ купить только два фунта, да вижу что ниже этой цѣны не купить ни въ Нижнемъ ни въ Казани, такъ все равно куплю лучше у тебя. Наклади, братецъ, мнѣ цѣлый ящикъ. Сколько вотъ въ этотъ ящикъ войдетъ?
   -- Фунтовъ двадцать войдетъ, отвѣтилъ Кругловъ.
   -- Ну и накладывай двадцать фунтовъ.
   Григоріи Ивановичъ тщательно уложилъ табакъ въ ящикъ и обвязалъ бичовочками.
   -- Ну прощай, братецъ! Желаю успѣха! сказалъ баринъ, вставая со стула и подавая Круглову руку.
   -- Дуракамъ значитъ всегда счастье, замѣтили между собою лавочники насчетъ Круглова когда увидѣли, что баринъ купилъ у него большой ящикъ табаку, да и обошолся съ нимъ такъ ласково:-- выходитъ и комерцію-то еще хорошенько познаетъ, да и насчетъ приличнаго обхожденія съ покупателями не имѣетъ значитъ ничего такого, знаете... эдакъ...
   -- Какой же теперича выходитъ онъ торговецъ, перебилъ насмѣшливо прикащикъ съ ловкостью высшаго навыка:-- когда теперича уступки дѣлаетъ не въ сообразность: это значитъ человѣкъ какъ есть вовсе неумѣетъ вести комерцію, и только выходитъ подсачиваетъ своего брата... И прикащикъ какимъ-то особаго рода взглядомъ окинулъ своихъ товарищей. Въ отвѣтъ на это двое изъ сотоварищей ухмыльнулись, а двое съ особенною граціозностью отплюнулись такъ, что плевки ихъ отлетѣли сажени на двѣ. Тѣмъ и покончились сужденія насчетъ Круглова.
   Такъ Кругловъ всегда дѣйствовалъ. Онъ далъ себѣ слово брать, вопервыхъ, за товаръ умѣренный барышъ, а вовторыхъ ничего не запрашивать. Правда, сначала трудно ему было пріучить къ себѣ народъ, но потомъ -- ничего, привыкли. Сначала, напримѣръ, никто не рѣшался дать ему за вещь ту цѣпу, какую онъ назначалъ съ перваго раза; всякій требовалъ уступки; "этотъ ничего не уступаетъ," говорили покупатели, "пойдемте въ другія лавки;" но потомъ тѣ же покупатели стали соображать, что хотя въ другихъ лавкахъ купили они товаръ и съ большими уступками, но все-таки онъ оказывается дороже первоначальной цѣны, какую назначалъ Кругловъ. По этому случаю стали понемногу заглядывать и къ Круглову, и хоть съ большими упреками на его упрямство, но все-таки стали помаленьку покупать по первой объявленной имъ цѣнѣ.
   Такимъ образомъ торговля Григорія Ивановича шла не только не хуже другихъ, но, судя по его капиталу, во многихъ отношеніяхъ лучше, а главное, что шла она безъ всякаго шуму и крику. Барыша на годичное продовольствіе ему хватало, и онъ былъ весьма этимъ доволенъ. Впрочемъ, примѣръ Григорья Ивановича въ торговомъ отношеніи нисколько не подѣйствовалъ на его сотоварищей; всѣ они остались при прежнихъ своихъ убѣжденіяхъ: въ три дорога запрашивали, обманывали и съ неистовыми криками и воплемъ зазывали къ себѣ покупателей. Григорія Ивановича всегда подымали на смѣхъ и онъ слылъ у нихъ за человѣка непонимающаго комерціи.
   Проводивши барина, Кругловъ не сталъ болѣе сидѣть въ лавкѣ, заперъ ее и благополучно отправился домой.
   -- Спокойной ночи, Григорій Ивановичъ, пріятнаго сна! прокричалъ насмѣшливо прикащикъ съ ловкостью высшаго навыка.
   -- Благодарю покорно, отвѣтилъ просто Григорій Ивановичъ, проходя мимо лавокъ.
   Всѣ прикащики засмѣялись и даже нѣкоторые похлопали въ ладоши, давая этимъ знать, что они лучше другихъ поняли настоящую сущность дѣла.
   

XX.
Кое-что.

   Николай Ивановичъ до того развалялся послѣ обѣда, что насилу подняли его въ семь часовъ вечера. Катя встала гораздо раньше.
   -- Каково, сударь Николай Ивановичъ, отдохнули? спросилъ его Григорій Ивановичъ, когда тотъ явился въ комнату:-- не мѣшали ли вамъ?
   -- Отлично отдохнулъ, ничего не мѣшало, отвѣтилъ Николай Ивановичъ протирая глаза.
   Вечеромъ Григорій Ивановичъ подчивалъ дорогихъ гостей свѣжимъ, рябиннымъ вареньемъ, которое Лизавета Петровна давно уже приготовила.
   -- Кушайте, голубчики мои! говорилъ онъ тому, и другому, предлагая варенье: -- вѣдь это не купленое, а свое собственное издѣліе. Лиза у меня такая хозяйка, что на-поди! Гдѣ это она только отыщетъ всего, право! разсуждалъ онъ, отвѣдывая варенье и показывая видъ будто незнаетъ, когда и какъ Лиза его приготовила:-- молодецъ, Лиза! браво! этакого варенья самъ король шведскій не ѣдалъ никогда...
   -- Что, каково-съ? спрашивалъ Григорій Ивановичъ то Катю, то Николая Ивановича.
   -- Отличное варенье, отвѣчали они въ одно слово.
   -- Да ужъ не похулите-съ, заключилъ Григорій Ивановичъ.
   Григорій Ивановичъ имѣлъ маленькую слабость похвастаться своимъ произведеніемъ, а особенно произведеніемъ Лизы; но болѣе всего любилъ похвастать самой Лизой. "У меня Лиза -- молодецъ!". нерѣдко говаривалъ онъ въ дружеской бесѣдѣ:-- ясамъ выбралъ Лизу сразу, братецъ ты мой, увидѣлъ, что это будетъ золотой человѣкъ, такъ вотъ оно и вышло...
   -- А говорилъ, что Иванъ Порфирычъ тебѣ посовѣтовалъ взять-то меня, замѣчала на это Лиза.
   Григорій Ивановичъ только конфузился, а отвѣта на это не давалъ никакого.
   Въ достоинствахъ Лизаветы Ивановны Григорій Ивановичъ видѣлъ свои собственныя достоинства. Оскорбите его самого -- онъ ничего, снесетъ; за то ужъ за Лизу вступался горячо.-- "Ты, матушка Лизанька, прости его дурака, Богъ съ нимъ! вѣдь ты его умнѣе," непремѣнно скажетъ Григорій Ивановичъ своей Лизѣ, когда узнаетъ, что ее кто-нибудь оскорбилъ: -- "а ужъ если не простишь -- вступлюсь, непремѣнно вступлюсь, урезоню его..." но какимъ бы образомъ онъ за нее вступился, какъ сталъ бы урезонивать обидчика -- этого никто еще не зналъ, потому что Лиза дѣйствительно прощала всѣхъ, кто обижалъ ее.
   Впрочемъ Лизавету Петровну обижали весьма рѣдкіе, потому что любили ее всѣ отъ стараго до малаго. Много правда содѣйствовалъ ей въ этомъ самъ Григорій Ивановичъ; онъ то и дѣло совѣтовалъ ей: "ты, матушка Лизанька, пожалуйста ни объ комъ не говори худова, этимъ ты только раздражишь себя, вооружишь противъ себя добрыхъ людей, враговъ, наживешь, да и лишній грѣхъ возьмешь себѣ на душу, а ужъ пользы-то никакой себѣ не сдѣлаешь..." и Лиза крѣпко держалась этого совѣта.
   Послѣ вечерняго чая Григорій Ивановичъ увелъ Боброва въ особенную комнатку и занялся съ нимъ серьезнымъ разговоромъ о его дѣлѣ. Онъ посовѣтовалъ ему непремѣнно сходить къ магистратскому секретарю и узнать отъ него обстоятельнѣе о своемъ дѣлѣ.
   -- Ты, Николай Ивановичъ, голубчикъ, завтра же къ нему сходи; онъ здѣсь всѣми дѣлами ворочаетъ, чудеса дѣлаетъ такія, что и уму непостижимо. Онъ у насъ здѣсь лѣтъ ужъ двадцать служитъ, пять губернаторовъ пережилъ... Поблагодарить тебѣ его надо будетъ, непремѣнно поблагодарить; ужъ ты не пожалѣй пожалуйста: если у васъ недостанетъ, такъ я дамъ сколько могу, а ужъ ему ничего не жалѣйте. Онъ все можетъ сдѣлать, что захочетъ.
   -- Да что же онъ можетъ сдѣлать-то? возразилъ Николай Ивановичъ: -- сверхъ закона, я думаю, ничего не сдѣлаетъ, а ужъ отъ закона-то видно не уйдешь.
   -- Эхъ, батюшка, Николай Ивановичъ! не говори ты этого пожалуйста! ты видно еще въ этихъ дѣлахъ неопытенъ: все, батюшка, сдѣлаетъ, что только захочетъ, и законы подведетъ, такой ужъ онъ человѣкъ. Здѣсь всѣ его боятся. На что вонъ судья, такъ и тотъ боится. Мало ли на него ужъ и просьбъ-то было -- все ничего. Съѣздитъ только въ губернію, да покошелится видно тамъ съ кѣмъ слѣдуетъ, ну и опять ничего, опять останется цѣлъ и невредимъ.
   -- Да вѣдь не одинъ же онъ въ магистратѣ-то дѣла рѣшаетъ; вѣдь тамъ есть тоже присутствіе!-- бургомистръ, ратмана, возразилъ Николай Ивановичъ.
   -- Полноте, батюшка, что вы тутъ говорите, вѣдь эти люди никакихъ дѣлъ не могутъ рѣшать; всѣ дѣла обдѣлываетъ секретарь, онъ одинъ и рѣшенія подводитъ, а они только подписываютъ, да и подписываютъ-то иногда по карандашу, какъ назначитъ секретарь: "извольте, говоритъ, вотъ здѣсь подписывать". Они такъ и подписываютъ и сами незнаютъ, что подписываютъ. Ужъ это правда вездѣ такъ водится, не у однихъ насъ, вездѣ секретари одни орудуютъ всѣми дѣлами. А ужъ нашему брату, не ученому, да неопытному, гдѣ съ ними спорить: тотчасъ подведутъ въ уголовную палату.
   -- Да вѣдь чтожъ: если ужъ слишкомъ беззаконно рѣшатъ, такъ можно подать апелляціонную жалобу въ уголовную палату.
   -- Эхъ, батюшка Николай Ивановичъ, еще до уголовной-то палаты, какъ захотятъ, всего тебя измучатъ, въ конецъ разорятъ, такъ что гербоваго-то листа тебѣ не на что будетъ купить, тогда и объявятъ тебѣ, что, дескать, "цѣло твое рѣшено, только не въ твою пользу." Тогда вотъ и подавай апелляціонную-ту жалобу какъ ужъ ѣсть-то тебѣ будетъ нечего. А вѣдь и апелляція-то тоже самое. Уголовная палата магистратскаго рѣшенія почти никогда не измѣняетъ; перемѣнитъ-ли нѣтъ-ли за деньги, а даромъ ни за что не измѣнятъ: не бывало примѣра. А на законъ они вовсе по смотрятъ: подведутъ иногда статью и больно-больно не подходящую -- все сойдетъ съ рукъ; указывать имъ никто не станетъ, да и не посмѣетъ... Я самъ служилъ въ магистратѣ, знаю тамъ какъ дѣла-то производятся, только ужъ говорить-то нечего... и Григорій Ивановичъ съ горестію махнулъ рукой.
   -- Да вѣдь можно кажется губернатору пожаловаться, объяснить ему хорошенько всю сущность дѣла; неужели же онъ согласится на какое нибудь беззаконное дѣло? этого кажется не можетъ быть.
   -- Полноте, батюшка Николай Ивановичъ, губернаторъ въ этомъ дѣлѣ не поможетъ ничего, истинно тебѣ говорю, что не поможетъ. Лицо онъ высокое, солидное, подобными дѣлами онъ никогда не занимается, да и заниматься, я думаю, некогда. Просьбу-то онъ отъ тебя пожалуй и приметъ, даже удостоитъ нѣкоторымъ разговоромъ, для памяти пожалуй и уголокъ загнетъ на просьбѣ, а ужъ распоряженіе-то по ней сдѣлаетъ все-таки не онъ, а правитель канцеляріи или какой-нибудь секретарь губернскаго правленія, а губернатору въ эти дѣла невозможно вникать: они люди высокіе, солидные...
   Григорій Ивановичъ всѣхъ знатныхъ лицъ, въ особенности губернаторовъ, называлъ всегда людьми высокими, солидными, а секретарей -- людьми могучими. Въ доказательство губернаторской солидности и секретарскаго могущества онъ тутъ же разсказалъ Николаю Ивановичу одинъ случай: что какая то, знакомая ему, барыня обратилась однажды съ просьбой прямо къ губернатору о вводѣ ея во владѣніе въ какое-то купленное ею имѣніе. Губернаторъ, какъ водится, принялъ просьбу, разсмотрѣлъ ее и дня черезъ два сообщилъ барынѣ, что просьбы этой удовлетворить онъ не можетъ потому, что имѣніе находится въ спорѣ. Барыня представила противъ этого какія-то возраженія; губернаторъ ихъ принялъ, разсмотрѣлъ и снова отозвался невозможностію исполненія просьбы, какъ незаконной. Барыня опять-таки раза два ходила къ губернатору, такъ что наконецъ его превосходительство изволилъ разгнѣваться на такую настойчивость барыни и объявилъ ей рѣшительно, что просьбы ея онъ исполнить не можетъ и чтобы она больше его не безпокоила. Тѣмъ дѣло и кончилось. Послѣ этого кто-то посовѣтовалъ этой барынѣ обратиться съ этой же просьбой къ правителю канцеляріи. Барыня такъ и сдѣлала: попросила его, поблагодарила какъ слѣдуетъ, да видно и впредь обѣщала... И вотъ, спустя послѣ этого недѣлю, пришло отъ губернатора строжайшее предписаніе: "немедленно ввести барыню во владѣніе." Барыня просто изумилась, она и сама не думала, чтобы губернаторъ такъ скоро согласился измѣнить прежнее свое рѣшеніе и потому, чтобы не остаться предъ нимъ неблагодарною, она заблагоразсудила отправиться къ его превосходительству съ тѣмъ, чтобы лично поблагодарить за его къ ней вниманіе и милости. Барыня была въ полной увѣренности, что на этотъ разъ онъ приметъ ее благосклонно; но вышло напротивъ. "Вы, говоритъ, теперича опять пришли меня безпокоить своей просьбой! выразились его превосходительство довольно гнѣвнымъ тономъ:-- я сказалъ вамъ, сударыня, ясно и положительно, что просьба ваша неумѣстна, несправедлива, незаконна! что я исполнить ее не йогу; а что я сказалъ, то значитъ вѣрно!!... добавили съ достоинствомъ его превосходительство. Барыня хотѣла что-то возразить, но его превосходительство не стали и слушать: -- "Извините, говоритъ, сударыня, я занимаюсь дѣлами..." такъ барыня и не успѣла изъявить его превосходительству благодарности. "Ужъ вѣрно ли, говорила она себѣ въ раздумьѣ, что отъ его превосходительства пришло такое предписаніе..." Но оказалось, что вѣрно.
   -- Такъ вотъ, сударь мой, что значитъ правитель отъ канцеляріи!-- заключилъ свой разсказъ Григорій Ивановичъ, а здѣсь тоже значитъ секретарь. А губернаторъ, голубчикъ мой, вникать въ такія дѣла никогда не станетъ: особа онъ слишкомъ высокая, солидная, прибавилъ Григорій Ивановичъ съ нѣкоторымъ благоговѣніемъ.
   -- Да что намъ въ его-то солидности! возразилъ съ досадою Николай Ивановичъ: -- здѣсь не солидность нужна, а дѣло.
   -- Такъ, голубчикъ мой, объ этакихъ особахъ отзываться нельзя, замѣтилъ съ робостію Григорій Ивановичъ:-- это власть большая, обсуживать ихъ дѣла намъ вовсе не приходится. Вѣдь они подписываютъ, батюшка, только для скрѣпы, для силы знаешь, а всякія дѣла, читать имъ не приходится: они на то начальники, да и начальники-то большіе.
   -- Такъ для чего же имъ послѣ этого просьбы-то подаютъ, если они ихъ не читаютъ, да и не разбираютъ? спросилъ прежнимъ непочтительнымъ тономъ Николай Ивановичъ.
   -- Кому же, батюшка, и просьбу-то подавать какъ не начальнику? подумайте-ко вы; онъ на то и поставленъ, чтобы принимать всякія просьбы, а ужъ прочитаетъ ли онъ ее, нѣтъ ли, это дѣло его; на то онъ начальникъ,-- власть, да и власть-то большая. Вѣдь и губернаторъ, когда былъ на мѣстѣ секретаря, тоже дѣлалъ, что и они; ну, а теперь, въ эдакихъ то чинахъ, да рангахъ равняться то съ ними обизорно (конфузно). Хочетъ что сдѣлать, такъ сдѣлаетъ, а не хочетъ -- поручитъ другому, намъ же учить его не приходится, грѣшно и не наше дѣло ихъ обсуживать.
   -- Какъ не наше дѣло! возразилъ съ негодованіемъ Николай Ивановичъ: -- вы же сами говорили, что чиновники насъ могутъ раззорить, измучить, довести до нищеты, а тутъ еще и не жалуйся.
   -- Этого, Николай Ивановичъ, нельзя ужъ ни обойти, ни объѣхать: такъ ужъ свѣтъ божій устроенъ! Для этого-то и нужно съ ними ладить, да исполнять по возможности все, что они ни потребуютъ. Дѣлать ужъ нечего... И Григорій Ивановичъ глубоко вздохнулъ.-- Плеть обуха не перешибетъ: потому-то я вамъ и совѣтую сходить къ магистратскому секретарю, да и поблагодарить его какъ водится. Безъ этого, голубчикъ мой, нельзя: ихняя горница тѣмъ и кормится.
   Григорій Ивановичъ разсуждалъ объ этомъ предметѣ такъ, какъ разсуждали въ то время всѣ, принадлежащіе къ его сословію. Онъ боялся и мыслить о какомъ-бы-то ни было измѣненіи къ лучшему, чиновникъ не взяточникъ для него былъ немыслимъ, да такого чиновника тогда кажется никто бы и не уважилъ...
   Тутъ кто-то постучался въ дверь. Григорій Ивановичъ вышелъ посмотрѣть.
   Покуда онъ разговаривалъ съ пришедшимъ человѣкомъ, въ комнату къ Николаю Ивановичу пришли Лизавета Петровна и Катя, потому что однѣмъ имъ сдѣлалось скучно.
   -- Я говорилъ, что непремѣнно надо сходить къ секретарю, произнесъ Григорій Ивановичъ, возвращаясь въ комнату:-- такъ оно и выходитъ. Самъ прислалъ за тобой сторожа: "сейчасъ бы, говоритъ, пришолъ, если дома; а не то пришолъ бы, говоритъ, завтра утромъ." Я сказалъ, что тебя нѣтъ дома, а придетъ, молъ, такъ пришлю. Такъ вотъ, батюшка, сегодня ужъ ходить нечего, а завтра утромъ сходи непремѣнно: утро вечера мудренѣе. Онъ за этимъ и прислалъ, чтобы ты его поблагодарилъ. Не жалѣй, батюшка, поблагодари, да ужъ побольше поблагодари, дѣлать нечего.
   -- Мало ли бы что "побольше," да взять-то бы было гдѣ, отозвался Николай Ивановичъ.
   -- Нѣтъ ужъ, дружочикъ мой, ничего не жалѣй пожалуйста, вступилась Катя, вслушиваясь въ ихъ разговоръ:-- если чего не достанетъ, такъ я все съ себя продамъ. Какъ бы онъ, батюшка, чего съ тобой не сдѣлалъ?...
   -- Сдѣлать-то онъ ничего не сдѣлаетъ, замѣтилъ успокоительно Григорій Ивановичъ. Попробуй-ка, сдѣлай?! такъ мы его знаешь какъ повернемъ! И Григорій Ивановичъ грозно притопнулъ ногой.
   Лизавета Петровна усмѣхнувшись посмотрѣла на него и довольно сомнительно покачала головой.
   -- Сколько же ему дать-то? спросилъ Николай Ивановичъ.
   -- Онъ, батюшка, самъ скажетъ, отвѣтилъ Григорій Ивановичъ: -- онъ, спасибо, человѣкъ нецеремонный, самъ объявитъ сколько ему надо. Только ужъ предупреждаю, Николай Ивановичъ, у него заведена такая манера какъ и у меня же: что скажетъ, такъ ужъ не выступитъ ни одной копѣйки; развѣ только еще прибавитъ, если кто станетъ просить объ уступкѣ. Такъ ужъ ты съ нимъ пожалуйста не торгуйся, не раздражи его.
   -- Честный, значитъ, человѣкъ, коли не измѣняетъ своему слову, замѣтилъ иронически Николай Ивановичъ.
   

XXI.
Встрѣча съ незнакомыми.

   На другой день Григорій Ивановичъ поднялся ни свѣтъ ни заря, поставилъ самоваръ и разбудилъ всѣхъ, начиная съ Николая Ивановича.
   -- Нужно, Николай Ивановичъ, отправиться пораньше, чтобы неопоздать, замѣтилъ Григорій Ивановичъ: -- лучше ужъ у него подождать маленько.
   Николай Ивановичъ, напившись чаю, хотѣлъ было отправиться къ секретарю, но Григорій Ивановичъ остановилъ его.
   -- Присядьте, Николай Ивановичъ, да помолитесь Богу, предложилъ онъ:-- какъ можно такъ идти, не помолившись.
   Всѣ на минуточку присѣли, кому гдѣ привелось; Николай Ивановичъ между тѣмъ затеплилъ лампадку и тоже присѣлъ на стулъ. Потомъ всѣ встали и помолились Богу. Всѣхъ усерднѣе молилась Катя и Григорій Ивановичъ.
   Николая Ивановича провожали какъ будто и Богъ знаетъ въ какую дорогу и желали ему благополучія.
   -- Дай Богъ благополучно!-- проговорилъ въ свою очередь Григорій Ивановичъ перекрестившись: -- отправляйся съ Богомъ! Только пожалуста ужъ съ нимъ не торгуйся,-- прибавилъ онъ вслѣдъ.
   -- Хорошо, хорошо, отвѣчалъ Николай Ивановичъ, выходя изъ горницы.-- "Видно порядочной же чортъ," подумалъ онъ про магистратскаго секретаря.
   Домъ магистратскаго секретаря, судя по уѣздному городу, былъ довольно великъ -- деревянный, выкрашенный жолтою краскою съ бѣлыми ставнями. Лѣтомъ ставни закрывались съ восьми часовъ, а зимой -- съ четырехъ часовъ; ворота въ это же время запирались на замокъ. На дворѣ постоянно лаяла огромнѣйшая цѣпная собака, которую по ночамъ спущали на вѣкшу.
   Во всѣхъ комнатахъ секретарскаго дома царствовала мертвая тишина, наводящая на душу человѣка какое-то уныніе. Стѣны были голыя, поштукатуренныя и необитыя никакимъ сбоемъ. Незамѣтно было нигдѣ ни малѣйшаго украшенія: на стѣнахъ не было ни одной картинки, кромѣ только того, что въ каждой комнатѣ висѣло по большому, старинному образу, да сверхъ того кое-гдѣ стоялъ какой нибудь старинный стулъ или старинные же изломанные кресла. Этимъ только и отличались секретарскія комнаты отъ пустыхъ сараевъ.
   Въ прихожей у секретаря Николай Ивановичъ засталъ уже двухъ просительницъ, которыя сидѣли на ларѣ, устроенномъ въ видѣ длиннаго и узкаго ящика изъ стѣны въ стѣну. Изъ прислуги не было въ прихожей ни одного человѣка. Вбѣжала правда одна, оборванная и босоногая дѣвушка, съ унылою, болѣзненною физіономіею, вѣроятно вызванная въ прихожую двернымъ стукомъ, но и та посмотрѣла только на Николая Ивановича и опять выбѣжала вонъ.
   Одна, изъ посѣтительницъ была старушка лѣтъ шестидесяти, одѣтая покупечески довольно прилично. Хотя глубокія морщины порядочно избороздили ея лицо, однако все-таки сохранило оно нѣкоторый оттѣнокъ прежней красоты и пріятности. Видно было также, что женщина эта прожила свой вѣкъ не безъ горя и печали.
   Другая была дѣвица лѣтъ двадцати съ небольшимъ, одѣтая вся въ чорномъ. На головѣ была надѣта толковая косыночка, изъ подъ которой нѣсколько волнообразно вились густыми прядями прекрасные, темнорусые волосы. Дѣвица во всѣхъ отношеніяхъ была очаровательной красоты и граціозности. Безукоризненно бѣлое и притомъ полное жизни лицо, темные, но съ какимъ-то особеннымъ блескомъ и выраженіемъ глаза, проникающіе въ самую душу, поразили Николая Ивановича окончательно. Такой женщины онъ въ жизнь свою невидывалъ, даже не подозрѣвалъ, что существуютъ въ божьемъ мірѣ такія очаровательныя красавицы.
   Увидѣвши дѣвицу, Николай Ивановичъ до того смутился духомъ, что тутъ же взяла его какая-то оторопь. Первымъ дѣломъ онъ, совершенно уже ни къ селу ни къ городу, извинился, что вошолъ въ прихожую, а потомъ поклонился одной только дѣвицѣ, да и поклонился-то самымъ неуклюжимъ манеромъ: какъ-то по медвѣжьи. Онъ какъ видно покушался было сказать ей какое-то привѣтствіе, но въ словахъ его не оказалось ни складу ни ладу.
   -- Вы ужъ здѣсь? могъ только выговорить онъ, обращаясь къ обѣимъ женщинамъ какъ будто къ своимъ знакомымъ, съ которыми только что разстался.
   -- Здѣсь, батюшка,-- отвѣтила старушка, какъ-то грустно, но внимательно посмотрѣвъ на Николая Ивановича.
   Старушка совершенно не замѣтила въ немъ никакого смущенія, потому что какъ видно глубоко занята была своею мыслію -- своимъ дѣломъ.
   Дѣвица, повидимому, немножко сконфузилась и покраснѣла; оттого ли, что она можетъ быть неразсчитывала здѣсь встрѣтиться съ молодымъ незнакомымъ мущиной или можетъ быть замѣтила она видимое его смущеніе и угадала его причину?-- неизвѣстно.
   Николай Ивановичъ отъ собственныхъ своихъ словъ сконфузился еще больше, потому что сдѣлавши вопросъ онъ тутъ же понялъ всю его неумѣстность.
   -- А ты, батюшка, кто такой? спросила старушка все еще смотря на Николая Ивановича.
   -- Николай Бобровъ,-- отвѣтилъ торопливо Николай Ивановичъ, обрадовавшись такому простому вопросу, на который кажется можно отвѣчать не думавши; но въ ту же минуту опять сознался, что отвѣтъ сдѣлалъ онъ совершенно неудовлетворительно.
   -- Изъ Гавриловой слободы, добавилъ онъ потомъ.
   -- Такъ, батюшка, прямо изъ Гавриловой слободы, повторила старушка:-- чай знаешь, поди, тамъ Трифона Васильича Картузова? спросила она.
   -- Какъ не знать -- знаю, отвѣтилъ Николай Ивановичъ безъ всякой уже ошибки.
   -- Дай Богъ ему доброе здоровье, а умретъ такъ вѣчное блаженство!-- произнесла съ болѣзненнымъ вздохомъ старушка,-- разорилъ насъ въ конецъ.
   Николай Ивановичъ только хмыкнулъ, онъ хотѣлъ, какъ видно, выразить этимъ свое участіе, но участія совершенно никакого не выразилось.
   -- А вы къ Андрею Николаевичу что ли пришли? сдѣлала новый вопросъ старушка..
   -- Да, къ Андрею Николаевичу (такъ звали секретаря), отвѣтилъ Николай Ивановичъ.
   -- Такъ батюшка; и мы вотъ тоже къ нему пришли, давненько ужъ вотъ и дожидаемся.
   -- А Андрей Николаевичъ должно быть еще не всталъ? спросилъ Николай Ивановичъ все еще оправляясь отъ перваго впечатлѣнія.
   -- Нѣтъ ужъ всталъ, батюшка, да говорятъ что молится теперь Богу,-- пояснила старушка. А вамъ дѣло до него какое нибудь есть? спросила она.
   -- Да, есть дѣло,-- отвѣтилъ Николай Ивановичъ.
   -- Не должны ли вы ему, батюшка? полюбопытствовала старушка.
   -- Нѣтъ, не долженъ, я пришолъ къ нему по другимъ дѣламъ.
   -- Какъ вы это, маменька, говорите, что "не должны ли?" вступилась съ нѣкоторымъ негодованіемъ дѣвица:-- вѣдь не всѣ же Андрею Николаевичу должны, мало ли до его какія дѣла есть.
   -- Вѣдь я, матушка, только такъ спросила, что не долженъ ли молъ, такъ ужъ лучше-бы, молъ, съ нимъ раздѣлаться поскорѣе,-- произнесла старушка самымъ скромнымъ тономъ.
   Серебристый и мелодичный голосъ дѣвицы совершенно очаровалъ Николая Ивановича.
   -- Вѣроятно вы здѣшнія? какъ бы полюбопытствовалъ онъ въ свою очередь, но въ самомъ дѣлѣ старался только этимъ вопросомъ вызвать на разговоръ дѣвицу.
   -- Здѣшнія, батюшка, отвѣтила вмѣсто дѣвицы старушка, потому что Николай Ивановичъ хоть и желалъ говорить съ дѣвицей, а, вѣжливости ради, обращался все къ ея матери.
   -- Должно быть за надобностью какой нибудь пришли къ Андрою-то Николаевичу? началъ наконецъ разговариваться Николай Ивановичъ.
   -- Конечно за надобностью, батюшка, отвѣтила старушка:-- безъ надобности бы не пришли.
   -- Знамо, что не пришли бы, повторилъ Николай Ивановичъ, досадуя внутренно на свою неловкость.
   Послѣ такой неудачной попытки сдѣлать разговоръ общимъ, онъ заблагоразсудилъ лучше замолчать и немножко пообдуматься.
   -- Вотъ ужъ скоро и мухи перестанутъ кусаться,-- началъ опять Николай Ивановичъ, совершенно уже обдумавшись, и замѣтивъ на стѣнѣ муху -- кусаку.
   -- Да ужъ время видно къ этому идетъ,-- отозвалась разсѣянно старушка.
   -- Вы давно ужъ здѣсь дожидаетесь? сдѣлалъ Николай Ивановичъ новый вопросъ, почти безъ всякаго затрудненія.
   -- Да ужъ съ часъ кажется, будетъ,-- отвѣтила старушка, посмотрѣвъ вопросительно на свою дочь.
   -- Я думаю что будетъ,-- отозвалась дѣвушка.
   -- Неужели онъ все еще молится? поспѣшилъ опять спросить Николай Ивановичъ.
   -- Онъ, говорятъ,-- по утрамъ молится часа по два, а иногда и больше,-- замѣтила улыбнувшись дѣвушка.
   -- А вы тоже, я думаю, молитесь? поторопился какъ можно скорѣе спросить дѣвушку Николай Ивановичъ, желая этимъ поддержать разговоръ и не дать времени заговорить старушкѣ, которая только что хотѣла было что-то сказать.
   -- Къ чему вы это меня спросили?-- отвѣтила дѣвушка, улыбнувшись:-- развѣ вы думаете, что я безбожница какая?
   Николай Ивановичъ опять растерялся, опять увидѣлъ, что сдѣланный имъ для поддержки разговора вопросъ не годится никуда.
   -- Я только такъ васъ спросилъ,-- отвѣтилъ онъ съ запинкою и больше не могъ уже продолжать, потому что много больно скопилось у него тогда въ головѣ постороннихъ мыслей.
   Что теперь старая ничего не говоритъ? подумалъ онъ про себя, покосившись съ негодованіемъ на старушку.
   Николай Ивановичъ въ обыкновенныхъ разговорахъ съ незнакомыми людьми былъ крайне ненаходчивъ, а особенно въ присутствіи хорошенькихъ женщинъ: при нихъ онъ двухъ словъ иногда не свяжетъ порядочно. Для обыкновенныхъ, общественныхъ разговоровъ онъ не имѣлъ никакого навыка. Если скажетъ что нибудь дѣльное, такъ выходитъ слишкомъ грубо -- топорно: а не то выдетъ какая нибудь нескладица въ рѣчахъ. Но разговаривая съ знакомыми людьми о какихъ нибудь важныхъ предметахъ, онъ былъ даже краснорѣчивъ, а особенно когда рѣчь коснется философскихъ предметовъ, тутъ онъ не сто снялся иногда присутствіемъ постороннихъ. Главное, что за Николаямъ Ивановичемъ водился одинъ грѣшокъ. Онъ, т. е. Николай Ивановичъ, въ присутствіи хорошенькихъ и образованныхъ, по незнакомыхъ ему женщинъ, для чего-то старался говорить поизящнѣе. Тутъ-то, какъ на грѣхъ, и не связывалось у него ни одной порядочной мысли. Оно, пожалуй, выдетъ иногда и изящно, да. ничего не поймешь.
   -- Плохо какъ мущинки-то въ домѣ нѣтъ, заговорила вдругъ старушка съ грустію:-- гдѣ ужъ намъ женщинамъ обдѣлывать всякія дѣла. Одна вотъ стара, а другая еще молода да неопытна. Женщину ужъ всякій обидитъ, а защитить некому.
   -- Должно-быть у васъ несчастіе какое-нибудь? судебное видно дѣло? спросилъ ее Николай Ивановичъ.
   -- Было, батюшка, всего довольно: испытали и судебныя дѣла. Какъ Александръ Иванычъ, покойный свѣтъ, былъ живъ, такъ ничего не знали да не видали: жили, слава Богу, не хуже другихъ, а теперь и нужду узнали. Одну бѣду проводишь со двора, а другая идетъ на дворъ, что ты будешь дѣлать! такъ видно Богу угодно, Его святая воля. Вотъ хоть бы и теперь; женское ли бы дѣло по секретарямъ ходить; а нужда привела такъ и съ дочкой вотъ пришла. Невѣритъ, вотъ, есть ли, говоритъ, у тебя дочь-та; приведи, говоритъ, ко мнѣ, такъ я самъ посмотрю. Дѣлать нечего, вотъ и привела.
   Старушка, убитая горемъ, нѣсколько терялась уже въ соображеніи и забывала, что объ обстоятельствахъ ея дѣла Николай Ивановичъ не имѣлъ никакого понятія.
   -- Да для чего же ему дочка-то ваша нужна? полюбопытствовалъ Николай Ивановичъ.
   -- Ну, видишь, я прошу все у него жемчужекъ-отъ свои, который ему заложила. "У меня, говорю, и капиталъ-отъ теперь весь состоитъ въ одномъ-ту только жемчужкѣ. Дочку нужно пристроить, женишки, молъ, сватаются.
   -- Да вѣдь они, маменька, нашихъ дѣлъ вовсе не знаютъ,-- перебила ее дочка:-- да можетъ быть и знать-то не желаютъ. А изъ вашихъ словъ посторонній человѣкъ не пойметъ ничего.
   -- Конечно всего нашего дѣла понять ему нельзя, согласилась старушка: да вѣдь мнѣ, матушка, всего-то дѣла но порядку-ту и не разсказать: ты бы вотъ, Машенька, поразсказала ему, пусть-бы, добрые люди, послушали какъ боззащитныхъ-то сиротъ обижаютъ... И старушка глубоко вздохнула.
   -- Да вѣдь, маменька, не для всякаго-же наши дѣла будутъ интересны,-- замѣтила Маша:-- для насъ-то они важны, а для посторонняго человѣка, я думаю, нисколько не любопытны, у всякаго свои дѣла.
   Николай Ивановичъ выказалъ какъ могъ, только не слишкомъ изящно, самое искреннее желаніе выслушать обстоятельства этого дѣла. Видно, что и Марья Александровна (такъ звали дѣвушку) непрочь была передать ему это. Нестѣсняясь, она перешла было поближе къ Николаю Ивановичу, чтобы имѣть возможность говорить съ нимъ какъ можно тише. Но въ это самое время вбѣжала въ прихожую та же босоногая дѣвушка, и осмотрѣвъ заботливо нѣтъ ли въ ней еще кого нибудь изъ просителей, сообщила какимъ-то робкимъ голосомъ, что "баринъ изволятъ скоро кончить молитву и что сейчасъ къ нимъ выдутъ, только еще приложатся къ образамъ."
   Подобныя подробности Андрей Николаевичъ любилъ сообщать каждому своему просителю.
   Не прошло пяти минутъ какъ въ сосѣдней комнатѣ заскрипѣли половицы и послышались тихіе, шеберстящіе шаги. Это значило, что Андрей Николаевичъ кончилъ уже свою утреннюю молитву и пошолъ по комнатамъ прикладываться къ образамъ.
   Войдя въ комнату, онъ дѣлалъ земной поклонъ иконѣ, съ громкимъ произношеніемъ обычнаго молитвеннаго слова, потомъ вставалъ на стулъ и прикладывался къ иконѣ.
   Сдѣлавъ послѣ этого еще три поясныхъ поклона, Андрей Николаевичъ притворилъ немножко дверь въ прихожую, окинулъ глазами всѣхъ присутствующихъ и довольно ласковой рѣчью пригласилъ къ себѣ старушку, назвавъ ее съ имени и съ отчества.
   

XXII.
Судебный процессъ.

   Подробности дѣла, которое привело Дарью Гавриловну къ магистратскому секретарю, Николай Ивановичъ узналъ послѣ, отъ Григорія Ивановича. Но для полноты настоящаго разсказа и лучшаго пониманія слѣдующихъ за нимъ сцепъ, которыхъ Николай Ивановичъ былъ случайнымъ свидѣтелемъ, мы сообщимъ объ этомъ читателю теперь. Главная сущность дѣла состоитъ вотъ въ чемъ:
   Покойный отецъ Марьи Александровны и мужъ старушки Дарьи Гавриловны, Александръ Ивановичъ Швецовъ, туточный природный купецъ, имѣлъ торговыя дѣла съ купцомъ Картузовымъ и остался ему должнымъ по векселю 1000 руб. У Швецова были свои расшивы, на которыхъ онъ возилъ у Картузова кладь съ низовыхъ пристаней до Рыбинска по контрактамъ и деньги эти заработалъ ему почти вдвойнѣ, такъ что причиталось уже ему получить съ Картузова около 800 руб. Окончивъ благополучно послѣднюю путину, Швецовъ попросилъ Картузова сдѣлать съ нимъ разсчетъ и выдать ему тѣ деньги, которыя съ него, Картузова, причитается получить.
   -- За мной, братъ родимой, не пропадутъ, Богъ милостивъ отвѣтилъ Картузовъ. И разсчитаться Богъ дастъ успѣемъ, все, братъ Александръ Иванычъ, по милости Божіей въ нашихъ рукахъ: не сегодня, такъ завтра разсчитаемся при помощи Его, создателя, если Богъ грѣхамъ потерпитъ, а ужъ если не потерпитъ -- Его святая воля!.. Али ужъ, братъ, не вѣришь мнѣ, старику, а?
   -- Какъ это можно, Трифонъ Васильичъ, чтобы вамъ не вѣрить,-- возразилъ Швецовъ,-- да деньги-то, сударь, теперь, очень нужны.
   -- А на что, братъ, тебѣ теперь деньги-то, а? Какая особенная-то пужда пришла?
   -- Да вотъ дровецъ-бы надобно на зиму запасти, да то, да другое, мало-ли что, сударь, надобится по дому.
   -- Ну, пущай дровецъ -- такъ, ну, а "то-то да другое", что это?
   Швецовъ, въ торопяхъ, насилу пашолся сказать, что нужно ему кое-гдѣ вставить у себя въ домѣ стекла.
   -- Градомъ что ли у тебя, братъ-родимой, стеклы-то выбило, а? спросилъ шутливо Картузовъ.
   -- Хоть градомъ-то и не градомъ, да все ужъ вставить-то, сударь, надобно.
   -- Коли не градомъ, такъ кто же у тебя, стекла-то это бьетъ? Мамаево побоище что-ли у тебя въ домѣ-то было, а? на-ко ты, всѣ стекла выбили!
   -- Я не говорю, сударь, что всѣ, а такъ, этакъ, кое-гдѣ есть повыбиты.
   -- А много ли же повыбито, братъ-родимой?
   -- Да не могу, сударь, навѣрное вамъ сказать, а есть повыбиты.
   -- Ну, примѣрно?
   Швецовъ не радъ былъ, что и заговорилъ про выбитыя стекла. Если сказать, что ихъ выбито слишкомъ много, то боялся отъ Картузова замѣчаній, что отчего, дескать, такъ много выбито, кабакъ-де, что ли у тебя и т. п. Но если сказать, что мало, то слишкомъ мало приходится заплатить за нихъ денегъ;, не стоило, значитъ, и говорить про это.
   -- Стеколъ десятокъ, я думаю, будетъ,-- отвѣтилъ на махъ Швецовъ, досадуя внутренно на Картузова.
   -- Ну, десятокъ такъ десятокъ, десять, значитъ, пятаковъ пятьдесятъ копѣекъ только, братъ-родимой, и есть, сумма не большая: коли нѣтъ у тебя, такъ я пожалуй дамъ, не задержу. А дрова, братъ Алексаха, ты теперь не покупай: по первопутку, Богъ дастъ, купишь дешевле, несравненно дешевле, тогда вотъ и денегъ я тебѣ дамъ сколько нужно, а теперь все равно деньгамъ-то лежать,-- что у тебя, что у меня. Я самъ, вотъ, все покупаю по первопутку: дешевле лѣта! Вѣдь тебѣ, я думаю, не Богъ знаетъ сколько дровъ-то надобно? Много ли зимой-ту печей-то топишь?
   -- Да печи четыре только, отвѣтилъ не подумавши Швецовъ.
   -- Охъ, братъ, какъ ты харчисто живешь! произнесъ Картузовъ съ удивленіемъ:-- но даромъ, братъ, тебѣ стеколъ-ту вставить не на что, смотритко ты какъ прокладно живешь: четыре, прямъ, печи топишь! Вѣдь четыре-то печи, пріятель, зиму-ту протопить не шутка! Я вотъ, стоитъ тебя, да и то только три печи топлю, на вольной-отъ свѣтъ, братъ-родимой, добра-то не напасешься: все улетитъ въ трубу. Надо, братъ-родимый, по одежкѣ протягать ножки, такъ-то, сударь мой, Александръ Иванычъ!.. И Картузовъ похлопалъ Александра Иваныча по плечу.-- Балы видно, что ли, ты частые сводишь, что четыре-то печи топишь, а? прибавилъ онъ потомъ.
   -- Да вѣдь съ баней, сударь, четыре-то печи топлю,-- насилу надумалъ немножко поправиться Александръ Иванычъ.
   -- Да, съ баней!-- произнесъ Картузовъ: это другое дѣло, да и съ баней, по моему, четыре печи много: трехъ печей будетъ за глаза. Одна печь въ кухнѣ, да одной печью можно двѣ горлицы отопить, вѣдь горницы-то у тебя не Богъ знаетъ какія. Одна-то горница все ужъ будетъ тепла, а другая-то хоть для прихожаго-то человѣка немножко и въ прохолодъ будетъ -- ничего, не замерзнетъ.
   -- У меня, сударь, и въ одной-то горницѣ двѣ печи, да и то какъ-то лишняго-то тепла нѣтъ. И Богъ ее знаетъ что! замѣтилъ Швецовъ для своего поправленія.
   -- Отчего же это, братъ-родимой? подхватилъ Картузовъ. Печи видно плохо больно складены, самъ, значитъ, виноватъ, какъ это можно, чтобы въ одной горницѣ двѣ печи! Обороты видно въ печахъ-то больно широки сдѣланы, такъ тепло-то, знаешь, и вытягаетъ. Прытко тянетъ у тебя въ печахъ-то, какъ топится?
   -- Потягаетъ порядочно, отвѣтилъ зря Швецовъ, потому что подробностей этихъ онъ и самъ хорошенько не зналъ.
   -- Ну, вотъ такъ и есть, подхватилъ Картузовъ: широки обороты, отъ этого и тянетъ. Ты, братъ, возьми хорошаго печника, да переправь, пустяки тебѣ стоить будетъ, за то вдвое меньше дровъ-то понадобится, право такъ! вѣдь я тебѣ добра желаю. А какъ перекладывать-то станутъ, такъ ужъ самъ тутъ понаблюди да посмотри, а то они, мошенники, пожалуй опять тоже сдѣлаютъ.
   -- Да, вѣдь, что же, сударь, хоть я и посмотрю, вѣдь я этого дѣла не знаю -- не учился,-- отозвался было Швецовъ.
   -- Ужъ это, братъ-родимой, не хозяинъ, коли не знаешь: хозяину все знать надобно. Кошка, вонъ, мясомъ никогда не торгуетъ, а вкусъ-отъ въ немъ все-таки знаетъ.
   Такимъ образомъ Картузовъ отговаривался отъ платежа Швецову денегъ по контрактамъ, а между тѣмъ, тихомолкомъ, представилъ на пето вексель ко взысканію. Вслѣдствіе чего совершенно неожиданно домъ и все имѣніе Швецова подвергли описи и предназначили къ продажѣ съ публичнаго торга.
   Швецовъ бросился было къ Картузову, и началъ его урезонивать, что онъ напрасно взыскиваетъ съ него деньги, потому-что они давно уже съ излишкомъ заработаны, даже много уже причитается получить съ него, Картузова.
   -- Неужели отъ этого, Трифонъ Васильичъ, вы откажетесь? объяснялъ Швецовъ: вѣдь я, сударь, заработалъ ужъ вамъ эти деньги по контрактамъ, какъ-же можно отъ этого отказаться-то?
   -- Я, братъ-родимой, и не отказываюсь, возразилъ Картузовъ довольно суровымъ тономъ. Кто тебѣ это сказалъ, что я отказываюсь? вѣдь я не безбожникъ какой, чтобы отъ контракта отказаться. Я, братъ, взыскиваю съ тебя по векселю свои деньги, а ты взыскивай съ меня по контрактамъ свои деньги, а тамъ законъ разсудитъ. Я, братъ, люблю всякія дѣла дѣлать по закону: что законъ присудитъ, то и сдѣлаю.
   Больше Трифонъ Васильичъ по сталъ слушать отъ Швецова никакихъ объясненій.
   Швецовъ представилъ было въ судъ контракты, но ихъ въ резонъ не приняли, сказали, что противъ взысканія по векселямъ не принимаются никакія возраженія, и что по этому векселю онъ непремѣнно обязанъ уплатить Картузову деньги сполна; а по контрактамъ, дескать, можно взыскивать съ него особо, со всѣми проторями и убытками; въ удостовѣреніи чего показали Швецову и статью изъ закона. По этому случаю, о взысканіи съ Картузова денегъ по контрактамъ въ пользу Швецова, заведено было въ судѣ особенное дѣло.
   Швецовъ употреблялъ было всѣ мѣры и средства, чтобы пріостановить продажу своего имѣнія; но въ этомъ не успѣлъ: ему прямо сказали, что противъ Картузова идти нельзя! И поэтому имѣніе Швецова было продано съ публичнаго торга; да сверхъ этого, въ этотъ же годъ, изломало у него льдомъ послѣднее судно.
   Обстоятельство это до того разстроило Швецова, что онъ послѣ этого не пережилъ и года и окончилъ жизнь.
   Между тѣмъ дѣло о взысканіи съ Картузова денегъ по контрактамъ перешло на рѣшеніе городового магистрата и, до поры до времени, лежало подъ сукномъ.
   Оставшаяся послѣ Швецова вдова, Дарья Гавриловна, какъ женщина неопытная и убитая горемъ, не знала за что и приняться. По всѣмъ своимъ соображеніямъ и по совѣту друзей она не придумала ничего лучшаго какъ обратиться съ своимъ горемъ къ Андрею Николаевичу и попросить его помощи.
   Первая помощь Андрея Николаевича состояла въ томъ, что онъ потребовалъ съ Дарьи Гавриловны 200 рублей съ обѣщаніемъ, впрочемъ, рѣшить дѣло въ ея пользу.
   Дарья Гавриловна сначала поотговаривалась было отъ этого, поплакала передъ секретаремъ, представляя ему свои недостатки; но секретарь, съ свойственной ему улыбкой, сообщилъ ей положительно, что если она не согласится дать ему эту сумму, то дѣло рѣшено будетъ не въ ея пользу и сверхъ сего взыщутся съ нея же огромныя пошлины за гербовую бумагу. Вслѣдствіе чего, робкая и напуганная старушка принуждена была на это согласиться; только объ одномъ упрашивала она Андрея Николаевича, чтобы тотъ далъ ей отсрочку по крайней мѣрѣ на мѣсяцъ, потому что такой суммы въ настоящее время она у себя не имѣла, а черезъ мѣсяцъ надѣялась достать.
   -- А гдѣ же ты черезъ мѣсяцъ-отъ достанешь, полюбопытствовалъ секретарь.
   -- Да попрошу у кого нибудь, у добрыхъ людей, а не то ужъ продамъ что нибудь, отвѣтила Дарья Гавриловна:-- жемчужку хоть продамъ, батюшка Андрей Николаевичъ,?а ужъ вамъ доставлю безъ сомнѣнія -- не обману.
   -- Я пожалуй, душа моя, и жемчужномъ возьму, произнесъ съ полнымъ добродушіемъ Андрей Николаевичъ:-- а остатокъ пожалуй куплю на деньги; а не то и въ залогъ пожалуй возьму. Какъ тебѣ лучше будетъ, ангелъ мой, такъ для тебя и сдѣлаю.
   Дарья Гавриловна согласилась и на это предложеніе и принесла ему весь свой жемчугъ, котораго оказалось 25 золотниковъ. Жемчугъ былъ весьма крупный и хорошаго качества. Дарья Гавриловна назначила ему самую крайнюю цѣну, 25 руб. за золотникъ; менѣе этой цѣны она отдать была не намѣрена, потому что надѣялась на нижегородской ярмаркѣ продать дороже.
   Андрей Николаевичъ предложилъ ей съ своей стороны только 10 руб. за золотникъ, отговариваясь, что онъ въ жемчугѣ толку не знаетъ.
   Дарья Гавриловна на это предложеніе никакъ не согласилась; а заблагоразсудила лучше оставить этотъ жемчугъ у Андрея Николаевича въ видѣ залога, съ тѣмъ условіемъ, чтобы, не далѣе какъ черезъ мѣсяцъ, его выкупить, т. е, принести Андрею Николаевичу обѣщанные за правое рѣшеніе дѣла 200 руб., а отъ него получить обратно жемчугъ.
   -- Только ужъ съ тѣмъ, душа моя Дарья Гавриловна,-- добавилъ секретарь, принимая отъ нея жемчугъ,-- чтобы должную мнѣ сумму возвратить черезъ мѣсяцъ и, какъ слѣдуетъ, съ процентами; ужъ это такъ водится, душа, моя. И Богъ злого раба, который зарылъ свой талантъ въ землю и не отдалъ его въ проценты, ввергнулъ во тьму кромѣшную, присовокупилъ онъ со вздохомъ, и посмотрѣвъ съ благоговѣніемъ на св. иконы.
   Убѣжденная этими доводами, Дарья Гавриловна согласилась и на проценты.
   Послѣ всего этого она кое-какъ, при помощи добрыхъ людей, достала денегъ и по прошествіи мѣсяца явилась къ Андрею Николаичу выкупать у него свой жемчугъ.
   Андрей Николаичъ, съ самымъ крайнимъ сожалѣніемъ и горестію, сообщилъ бѣдной вдовѣ, что она три дня просрочила, что вслѣдствіе этого онъ возвратить ей жемчуга уже но можетъ, считая его, по прошествіи мѣсяца, своею собственностію.
   Дарья Гавриловна дѣйствительно пришла выкупать жемчугъ не ровно черезъ мѣсяцъ, а черезъ 33 дня, но ей и въ голову не приходило, чтобы Андрей Николаевичъ поступилъ съ ней такимъ образомъ. Хоть и слышала она, что магистратскій секретарь страшный обирало, но полагала, что онъ обираетъ деньги только по службѣ за рѣшенія дѣлъ, какъ это вообще водится. Обливаясь горькими слезами, старушка упрашивала секретаря о возвращеніи ей жемчуга, какъ единственнаго и послѣдняго ея достоянія, представляла ему свою безпомощность, сиротство и проч., но Андрей Николаевичъ не обращалъ на это никакого вниманія.
   Съ убійственнымъ хладнокровіемъ, съ постоянною улыбкою на устахъ, бродилъ онъ только по горницѣ и, отъ времени до времени, творилъ обычную молитву. Мысли его въ это время, какъ видно, устремлены были не къ здѣшнему, а къ горнему міру, къ которому онъ постоянно стремился своею душою.
   Чтобы возбудить какое нибудь къ себѣ состраданіе, Дарья Гавриловна упомянула наконецъ о своей дочкѣ -- невѣстѣ, которую уже нечѣмъ ей теперь и пристроить.
   -- Хоть ради ея-то, сироты, умилосердись, батюшка Андрей Николаевичъ! умоляла его старушка.
   Андрей Николаевичъ повидимому смягчился.
   -- Я не зналъ, душа моя, что у тебя есть дочка-невѣста,-- произнесъ онъ ласковымъ тономъ:-- ни отъ кого не слыхивалъ.
   -- Немудрено, батюшка, что и не знали, отвѣтила старушка:-- она у меня все въ Москвѣ жила, у родныхъ, а теперь они всѣ уѣхали въ Сибирь жить, и ее было звали да она ужъ не поѣхала, захотѣла домой. Еще не слишкомъ давно и пріѣхала, батюшка!
   -- Не слыхалъ, не слыхалъ,-- продолжалъ секретарь тономъ сомнѣнія.-- Желалъ бы я посмотрѣть на твою дочку, можетъ быть и помогъ бы ей чѣмъ нибудь по ея желанію. Ты вотъ, душа моя, о дочкѣ-то хлопочешь, а она можетъ быть этого и по желаетъ? Не напрасно ли ты, ангелъ мой, про дочку-то свою мнѣ говоришь, есть ли она у тебя? я, право, что-то не слыхалъ... И секретарь довольно двухсмысленно покосился на Швецову.
   Дарья Гавриловна, чтобы удостовѣрить секретаря, рѣшилась прійти къ нему вмѣстѣ съ своей дочерью. За этимъ-то собственно и пришли онѣ теперь къ Андрею Николаевичу.
   

XXIII.
Секретарь.

   -- Войдите, душа моя, Дарья Гавриловна, сюда! произнесъ онъ съ улыбкой, смотря на старушку и въ особенности на ея дочь, а на Николая Ивановича не обратилъ никакого вниманія, да можетъ быть и не замѣтилъ его, потому что тотъ сидѣлъ въ тѣни.
   Когда секретарь въ первый разъ показался въ притворъ двери, то Николай Ивановичъ счелъ было его за старуху, потому что физіономія его не столько походила на мужскую, сколько на женскую.
   Тросточкинъ (фамилія секретаря) былъ довольно высокаго роста, но худой, какъ скелетъ. Матовое, шафраннаго цвѣта лицо его не имѣло никакого жизненнаго выраженія: оно казалось какъ вылѣпленное изъ воску. Тонкія, вдавленныя внутрь губы, нѣсколько загнутыя къ верху, представляли изъ себя нѣкотораго рода улыбку. Большіе, впалые глаза имѣли какой-то мертвенный, свинцовый отливъ. Сѣдые и весьма рѣдкіе волосы съ одной стороны были отрощены на сколько было возможно и загнуты на другую сторону. Они служили слабымъ и довольно непрочнымъ покровомъ огромной, блестящей его лысины, а на самыхъ вискахъ торчали по особенному клочку волосъ, которые были приглажены съ особенною тщательностію и торчали впередъ въ видѣ тонкихъ и плоскихъ лопатокъ, достигающихъ до самыхъ глазъ. Лопатки эти, по мнѣнію Тросточкина, служили украшеніемъ его лица. Длинныя и до невѣроятности худощавыя руки имѣли какую-то отвратительную бѣлизну. Эти руки нисколько, казалось, не разнились отъ рукъ мертвеца. Кто бралъ ихъ въ первый разъ, тотъ чувствовалъ нѣкоторое содроганіе, какъ отъ электрическаго угря. Въ костюмѣ Тросточкина не видно было никакихъ украшеній, кромѣ огромныхъ клинообразныхъ воротничковъ, накрахмаленныхъ какъ видно провареннымъ, пшеничнымъ крахмаломъ, и доведенныхъ глаженіемъ утюга до твердости листового желѣза. Воротнички эти закрывали у секретаря обѣ щеки. Въ длинномъ до пятъ халатѣ какого-то бѣлесоватаго цвѣта и въ валяныхъ калошахъ Тросточкинъ прохаживался по комнатѣ какъ тѣнь, вызванная графомъ Каліостро.
   -- Эта дочушка-то твоя? спросилъ онъ наконецъ старушку самымъ ласковымъ тономъ, указывая на Марью Александровну.
   -- Дочка, батюшка Андрей Николаичъ,-- отвѣтила Дарья Гавриловна.-- Она-то, батюшка, меня и заботитъ; ради ея то я и прошу васъ не обидѣть насъ сиротъ горькихъ. Сами видите, Андрей Николаичъ, въ совершенныхъ уже лѣтахъ. Пристроить хочется при себѣ, покуда жива, да покуда Богъ грѣхамъ терпитъ. Теперь вотъ, слава Богу, и женишки бы есть хороши, да. подняться-то не на что, батюшка Андрей Николаичъ: недостатки большіе пристигли. Только вотъ и надежды-то на жемчужокъ-отъ, который у васъ... Ужъ, батюшка Андрей Николаичъ, будь на мѣстѣ отца родного! возврати намъ его!... Не для себя прошу, батюшка, а ради-то Христа, да вотъ ради ея, сироты,-- добавила старушка со слезами, указывая на Марью Александровну.
   -- А правда-то гдѣ будетъ, милочка ты моя, правда-то? возразилъ тихо Тросточкинъ, вѣдь ты, душка моя, обѣщалась принести мнѣ должную сумму ровно черезъ тридцать дней, т. е., 12 числа, а теперь знаешь-ли которое число?... а? знаешь-ли?
   Девятнадцатое, батюшка, отвѣтила грустно старушка.-- Да вѣдь я, батюшка, приносила вамъ всю сумму 15-го еще числа, да вы ужъ не взяли, сказали, что просрочила три дня. Ужъ я, Андрей Николаичъ, заплатила бы за эти дни какіе вамъ угодно проценты, только ужъ не оставьте насъ, батюшка Андрей Николаичъ!
   -- Гдѣ же будетъ правда-то у насъ грѣшныхъ? продолжалъ секретарь съ благоговѣйною улыбкою.-- Вѣдь за это и Богъ-отъ насъ наказываетъ, душка ты моя, что правды-то въ насъ нѣтъ!.. И Тросточкинъ съ видимымъ благоговѣніемъ взметнулъ вверхъ глазами и проговорилъ вслухъ: "сердце чисто созижди во мнѣ Боже и духъ правъ обнови во утробѣ моей!"
   -- Ты, ангелочикъ мой, не горюй! присовокупилъ онъ, обращаясь съ особаго рода ласкою къ Марьѣ Александровнѣ,-- гореваньемъ, мильчикъ мой, ничего не поможешь. А мы вотъ подумаемъ да посовѣтуемъ, да можетъ какъ нибудь и уладимъ; все потихонечку-ту да по маленечку-ту, присовокупилъ Тросточкинъ нѣсколько шутливымъ тономъ, намѣреваясь взять Марью Александровну своею костлявою и влажно-холодною рукою за подбородокъ.
   Марья Александровна съ негодованіемъ отвела его руку и нѣсколько отступила отъ него назадъ.
   У Тросточкина задвигались глаза какимъ-то особеннымъ манеромъ и на лицѣ выразилось нѣчто въ родѣ сладострастной улыбки.
   -- Не бойся меня, херувимчикъ мой,-- проговорилъ онъ тѣмъ же тономъ: -- вѣдь я тебѣ ничего не сдѣлаю, душка ты моя!.. И онъ снова приблизился къ Марьѣ Александровнѣ и съ видомъ добродушія и искренности хотѣлъ положить свои дрожащія руки на ея плечи.
   -- Пожалуста, оставьте меня! произнесла Марья Александровна оскорбленнымъ тономъ, уклонившись отъ его дружескихъ объятій.
   -- Оставьте ее, батюшка, не безпокойте ее, пожалуста!-- вступилась Дарья Гавриловна,-- Она у меня несмѣлая такая, къ вольнымъ-то обращеніямъ, батюшка, не привыкла.
   Андрей Николаичъ остановился въ какой-то нерѣшимости. Онъ почти глазъ не спускалъ съ Марьи Александровны. Своими судорожными движеніями и улыбкою онъ видимо обнаруживалъ непреодолимое желаніе какимъ бы то ни было образомъ прикоснуться къ Марьѣ Александровнѣ; но та отъ этого всячески уклонялась.
   -- Бу! бу! бу!.. произнесъ наконецъ Тросточкинъ самымъ невинно-шутливымъ тономъ: -- шла коза рогата!.. присовокупилъ онъ, уставивши противъ Марьи Александровны два костлявыхъ пальца: -- указательный и мизинецъ,-- и намѣреваясь коснуться ими ея груди.
   Марья Александровна быстро отступила назадъ и горько улыбнулась на такія пошлыя выходки Тросточкина.
   Послѣ этой, тоже неудавшейся попытки, Тросточкинъ какъ будто немножко пообдумался, отошелъ отъ Марьи Александровны и сталъ тихо прохаживаться по комнатѣ.
   -- Какъ же, вотъ вы-то меня безпокоите? заговорилъ онъ дрожащимъ и менѣе ласковымъ уже тономъ.-- Вѣдь я вотъ все переношу, не оскорбляюсь на васъ. За чѣмъ же вы пришли ко мнѣ? подумайте-ко вы хорошенько-то?
   -- Насъ, батюшка, Андрей Николаичъ, нужда ужъ великая къ вамъ привела, отозвалась Дарья Гавриловна:-- безъ нужды стали ли бы васъ трудить да безпокоить?
   То-то и есть, душа моя, ужъ коли нужда васъ застигла, такъ нужду-то надобно поправлять ласкою да любовію, возразилъ Андрей Николаичъ, сдѣлавъ особенное удареніе на послѣднемъ словѣ и взглянувъ при этомъ на Марью Александровну:-- гнѣвомъ да свирѣпостію ничего нельзя сдѣлать. Вы думаете мнѣ не жаль васъ? присовокупилъ онъ, принявъ снова прежній ласковый видъ.-- Жаль, ангелы вы мои, какъ своихъ присныхъ друзей; да не знаю ужъ какъ дѣло-то ваше поправить хорошенько-то, чтобы, знаете, правду-ту Господню не нарушить...
   Выговоривши эти слова, Андрей Николаичъ, повидимому, сталъ соображать: какъ бы, не нарушая правды, поправить дѣло? Онъ раза два прошолъ по комнатѣ, и, взглянувъ съ выразительносладострастной улыбкой на Марью Александровну, молча вышелъ вонъ.
   Не прошло двухъ минутъ, какъ вошла въ комнату другая, тоже босоногая и не менѣе прежней оборванная дѣвушка, лѣтъ въ двадцать. Унылымъ и скорбнымъ выраженіемъ своего лица она ясно доказала, какова ей жизнь у Андрея Николаевича. По всему было замѣтно, что это убитое нравственно существо во всю жизнь свою не ощущало ничего отраднаго и радостнаго. Это была крѣпостная горничная дѣвка одной богатой помѣщицы, старой и богобоязливой дѣвушки, которая за то, что она какъ-то неосторожно прижала въ двери хвостикъ самой маленькой собачки, отдала ее, въ знакъ давнишней своей дружбы, въ услуженіе магистратскому секретарю съ тѣмъ, чтобы тотъ, нисколько Не стѣсняясь, обращался съ ней какъ съ своей крѣпостной дѣвкой.-- "Она у тебя, батюшка, хоть страху-то Божію понаучится," -- говорила помѣщица: -- "ты, какъ-то страхъ-отъ Божій умѣешь внушить-то молодому-то человѣку.-- Не льстя тебѣ говорю."
   -- Пожалуйте къ барину въ кабинетъ! произнесла дѣвушка весьма тихимъ и робко-плачевнымъ тономъ, обращаясь къ Марьѣ Александровнѣ.
   -- Вотъ еще новости какія,-- проговорила Марья Александровна самымъ презрительнымъ тономъ:-- зачѣмъ это я къ нему пойду? чего я тамъ у него не видала.
   -- Развѣ не меня ли, матушка, онъ велѣлъ позвать-то? замѣтила Дарья Гавриловна.
   -- Нѣтъ, не васъ, а ихъ,-- отвѣтила дѣвушка.
   -- Что ему угодно сказать, такъ сказалъ-бы здѣсь; -- продолжала Дарья Гавриловна: -- что Машенькѣ въ кабинетѣ его дѣлать?.. И Дарья Гавриловна, взглянувши на Марью Александровну, заботливо покачала головой.
   -- Доложи, матушка, Андрею Николаевичу: если ему угодно что передать, такъ передалъ бы мнѣ, а Машенька одна въ кабинетъ къ нему не пойдетъ.
   Въ это время Марья Александровна горько заплакала.-- Да скажи ему, что онъ мерзавецъ! добавила она дѣвушкѣ, и въ сильномъ раздраженіи и досадѣ вышла въ переднюю.
   Дарья Гавриловна, недовольная словами своей дочери, съ негодованіемъ и сожалѣніемъ покачала на нее головой.
   -- Не говори, матушка, ему, что Машенька-то сказала,-- предостерегла она дѣвушку:-- что ужъ раздражать его такими словами.
   -- Хорошо-съ, отозвалась уныло дѣвушка, безъ всякаго видимаго сочувствія къ тому или другому лицу.
   -- Я уйду, маменька, оставайтесь здѣсь однѣ,-- проговорила въ дверь Марья Александровна: -- я немогу здѣсь больше быть, у меня болитъ голова.
   -- Что ужъ, матушка, и мнѣ здѣсь дѣлать у этого человѣка,-- отвѣтила съ грустью Дарья Гавриловна:-- видно ужъ пропало все наше добро!..
   -- Подождите его, что онъ вамъ еще скажетъ, замѣтила Марья Александровна,-- а я ужъ уйду.
   Въ прихожей она, мимоходомъ, взглянула на Николая Ивановича, который почтительно вскочилъ на ноги и отдалъ ей прощальный поклонъ.
   -- Прощайте!-- произнесла она машинально, но довольно привѣтливымъ тономъ, отворяя дверь; можетъ быть опять когда нибудь увидимся.
   -- Какъ не увидѣться -- увидимся! проговорилъ торопливо Николай Ивановичъ, сдѣлавши невольное движеніе вслѣдъ за Марьей Александровной, съ намѣреніемъ высказать ей какія-то нужныя поясненія, которыя онъ придумалъ, сидя въ прихожей, но поясненія эти съ языка у него не сошли. Покраснѣвъ съ досады, что ничего не говорится, онъ принужденъ былъ безмолвно проводить ее только глазами.
   Между тѣмъ дѣвушка, доложивъ барину объ отвѣтѣ Дарьи Гавриловны и о томъ, что дочка ея уже ушла домой, возвратилась назадъ.
   -- Баринъ изволили захворать; -- сообщила она Дарьѣ Гавриловнѣ,-- приказали вамъ идти домой и болѣе его не безпокоить.
   -- Хорошо, матушка, не будемъ уже болѣе его безпокоить;-- отвѣтила съ горестію Дарья Гавриловна:-- Богъ съ нимъ!.. ограбилъ насъ, сиротъ... не потерпитъ ему Богъ!..
   Съ этими словами и со слезами на глазахъ Дарья Гавриловна вышла изъ комнаты.
   Въ прихожей она на минуточку остановилась съ Николаемъ Ивановичемъ и слова два передала ему о своемъ горѣ, какъ человѣку уже знакомому.
   -- Слышалъ почти все,-- отвѣтилъ съ участіемъ Николай Ивановичъ.
   -- Коли слышалъ, такъ ужъ тебѣ, батюшка, нечего и говорить... Ботъ какой онъ человѣкъ!
   -- Это чистый подлецъ! пояснилъ на-скоро Николай Ивановичъ.
   -- Ужъ не знаю, батюшка, какъ объ немъ и сказать. Ботъ съ нимъ! дѣлать видно нечего, для того ужъ видно они отъ Бога поставлены, чтобы притѣснять насъ за грѣхи наши великіе.
   Съ этими слонами, Дарья Гавриловна, простившись съ. Николаемъ Ивановичемъ, вышла вонъ.
   Оставшись одинъ, Николай Ивановичъ сдѣлался чрезвычайно какъ грустенъ. Онъ чуть не позабылъ зачѣмъ пришолъ. Еслибы секретарь сейчасъ же позвалъ его къ себѣ, то онъ едва ли бы нашолся ему, что нибудь отвѣтить. Марья Александровна, блескомъ своей красоты произвела на него такое сильное впечатлѣніе, что по уходѣ ея онъ сидѣлъ какъ въ туманѣ.
   "Можетъ быть вотъ въ первый и послѣдній разъ встрѣтился я съ такимъ очаровательнымъ существомъ, съ которымъ не желалъ бы разстаться во всю жизнь" -- думалъ про себя Николай Ивановичъ. "Для чего, подумаешь, бываютъ подобныя мимолетныя встрѣчи въ жизни? Съ какимъ бы удовольствіемъ я помогъ ей, еслибы имѣлъ на это возможность, но, къ несчастію, судьба, столкнула ее не со мною, а съ секретаремъ, у котораго, какъ видно, нѣтъ ни души ни сердца. Неужели въ самомъ дѣлѣ нѣтъ у него малѣйшей искры человѣческаго состраданія?!... Это какой-то сатана, а не человѣкъ,-- продолжалъ разсуждать Николай Ивановичъ насчетъ секретаря. Если дѣйствительно сатана существуетъ, то онъ непремѣнно живетъ въ этомъ секретарѣ, иначе негдѣ ему жить. Если бы не было въ секретарѣ сатаны, такъ невозможно бы кажется не сострадать и не сочувствовать этимъ несчастнымъ женщинамъ... А почему же я знаю объ ихъ несчастій?" задалъ себѣ новый вопросъ Николай Ивановичъ; онъ тогда незналъ еще подробностей обстоятельствъ, постигшихъ Дарью Гавриловну. "Да и несчастнѣе ли они тѣхъ, которыхъ, можетъ быть, я каждый день вижу, но только не обращаю на нихъ никакого вниманія? У нихъ только мало можетъ быть наружныхъ признаковъ, по которымъ бы можно было догадываться о ихъ несчастій, но вѣдь и здѣсь нѣтъ вѣрныхъ и несомнѣнныхъ признаковъ, что они несчастнѣе другихъ; почему же у меня явилось такое сочувствіе къ ихъ судьбѣ?"
   Разбирая отъ бездѣлья подобный вопросъ, Николай Ивановичъ пришолъ къ тому заключенію, что здѣсь не столько дѣйствовало въ немъ чувство состраданія къ несчастному человѣку, сколько -- красота женщины.
   Какъ бы то ни было, но Марья Александровна все-таки у него изъ головы не выходила, все-таки онъ готовъ былъ сдѣлать для нея больше, нежели для кого нибудь другого.
   Покуда Николай Ивановичъ разсуждалъ такимъ образомъ, въ сосѣдней комнатѣ опять заскрипѣли половицы и послышались шеберстящіе шаги. Секретарь пріотворилъ дверь и окинулъ мертвенными глазами всю прихожую.
   -- Что тебѣ надобно, голубчикъ мой? спросилъ онъ Николая Ивановича въ притворъ двери.
   -- Я пришолъ къ вамъ по вашему приказанію,-- отвѣтилъ Николай Ивановичъ.
   -- А кто ты такой?
   -- Николай Бобровъ.
   Секретарь не зналъ лично Николая Ивановича.
   -- А! такъ ты самый и есть Николай Бобровъ? переспросилъ секретарь, смотря пристально на Николая Ивановича.
   -- Я самый, отвѣтилъ Николай Ивановичъ.
   -- Что же ты, голубчикъ мой, не въ острогѣ сидишь? спросилъ его секретарь тономъ добродушія:-- вѣдь тебѣ, душа моя, надлежало бы быть въ острогѣ.
   У Николая Ивановича отъ такого привѣтствія пробѣжали по всему тѣлу мурашки.
   -- За что же меня въ острогъ-отъ сажать? спросилъ онъ съ нѣкоторою робостью: что я такое сдѣлалъ?
   -- Какъ за что, ангелъ мой? до окончанія рѣшенія дѣла ты непремѣнно долженъ содержаться въ острогѣ, а тамъ, если судъ оправдаетъ -- выпустятъ, а обвинитъ -- сошлютъ въ Сибирь. Впрочемъ, все это, по Божію велѣнію, въ нашей власти, присовокупилъ секретарь, взглянувъ съ умиленіемъ на св. иконы. А теперь, милка моя, надобно будетъ распорядиться, отправить тебя въ острогъ. Тамъ тебѣ будетъ и лучше и покойнѣе, содержаніе будетъ готовое.
   "Покорно благодарю за милость" -- подумалъ про себя Николай Ивановичъ; по вслухъ не рѣшился сдѣлать ему никакого возраженія, напротивъ того онъ хотѣлъ попытаться попросить у него милости.
   -- Ради Бога, не оставьте меня, ваше высокоблагородіе!-- началъ онъ умоляющимъ тономъ,-- не лишите вашей милости, я человѣкъ бѣдный -- семейный, не погубите меня хоть ради семейства! Я не прошу васъ сдѣлать въ пользу мою какую нибудь несправедливость, а прошу только рѣшить наше дѣло законнымъ образомъ, и освободить меня отъ острога; я о томъ, что незаконно не смѣю васъ обезпокоить.
   -- Душка ты моя! произнесъ съ ласковой улыбкой Андрей Николаевичъ,-- объ законѣ ты ужъ мнѣ пожалуста не говори: я тебѣ сказалъ, что все это въ нашей власти. Вѣдь, ангелъ мой, не законъ нами управляетъ, а мы закономъ: захотимъ вотъ сдѣлать заключеніе -- "сослать тебя въ Сибирь" -- сошлемъ въ Сибирь; захотимъ оправдать -- оправдаемъ. Все это, милка моя, въ нашихъ рукахъ, за свое рѣшеніе ужъ мы никому не отвѣчаемъ:-- все въ нашихъ рукахъ. Повѣрь, радость моя, что я тебя не обманываю, а говорю правду.
   Хоть увѣренія Тросточкина были довольно странны и не заключали въ себѣ никакой юридической истины, однако, по какому-то стеченію обстоятельствъ, часто оправдывались на дѣлѣ. По этому случаю Андрей Николаевичъ считался не только дѣловымъ, но и правдивымъ человѣкомъ.
   -- Знаю, что все въ вашихъ рукахъ,-- принужденъ былъ согласиться Николай Ивановичъ: -- потому-то и прошу васъ, не погубите меня, ради Бога! Если бы я былъ одинъ, такъ я бы ничего, все перенесъ, хоть и напрасно; но вѣдь у меня семейство на рукахъ; ради семейства-то, васъ прошу, не погубите меня напрасно?
   -- На счетъ семейства, мильчикъ мой, не хлопочи, семейство безъ нужды пропитается святой милостыней, возразилъ секретарь ласково. Кто же у тебя семейство-то, душа ты моя?
   -- Да мать, жена, дочь, отвѣтилъ какъ-то не развязно Николай Ивановичъ, потому что въ дѣйствительности дочери у него но было, а только ожидалъ онъ ее по теоріи вѣроятностей.
   -- Такъ у тебя и дѣтки есть? переспросилъ какъ нарочно Андрей Николаевичъ.
   -- Есть, отвѣтилъ кое-какъ Николай Ивановичъ, досадуя внутренно на секретаря, который, какъ на грѣхъ, на то именно и обратилъ вниманіе чего въ дѣйствительности не было, и что на скорую руку придумано только для возбужденія жалости.
   -- А много ли лѣтъ дочкѣ-то твоей?-- полюбопытствовалъ секретарь.
   "Экъ тебя, стараго чорта, къ дочкѣ-то привязало", подумалъ про себя Николай Ивановичъ.-- Вотъ ужъ годъ скоро будетъ, произнесъ онъ въ слухъ.
   -- Ну, вотъ дочку-то свою отдай кому-нибудь въ пріемышки: присовѣтовалъ секретарь: -- а объ женѣ, душа моя, не хлопочи, она всегда найдетъ себѣ хлѣбъ насущный. Небось, она у, тебя молоденькая да хорошенькая? присовокупилъ онъ съ улыбкой.
   -- Конечно не стара и для меня хороша,-- отвѣтилъ угрюмо Николай Ивановичъ.
   -- Не здѣсь-ли. она у тебя? спросилъ Тросточкинъ съ особенною ласкою.
   -- Нѣтъ, она дома: пишетъ, что не здорова,-- счелъ за полезное прилгать Николай Ивановичъ и чтобы не тратить напрасно времени въ безполезныхъ разговорахъ, онъ, по совѣту Григорія Ивановича, рѣшился сдѣлать секретарю предложеніе о благодарности.
   -- Я буду благодарить васъ, проговорилъ онъ безъ всякихъ приготовленій.
   -- Если не желаешь отправиться въ острогъ, такъ ужъ безъ этого, душа моя, нельзя. А сколько же ты намѣренъ поблагодарить меня? полюбопытствовалъ Тросточкинъ.
   -- Да я не знаю, сколько вамъ будетъ угодно назначить.
   -- Сто рублей за правильное рѣшеніе дѣла,-- назначилъ Тросточкинъ безъ всякаго стѣсненія,-- да пятьдесятъ рублей за освобожденіе тебя отъ тюремнаго заключенія, и того 150 рублей. Если есть при васъ, такъ пожалуйте сейчасъ же и отправляйтесь съ Богомъ; только изъ городу, до рѣшенія дѣла, не отлучайтесь.
   -- Теперь при мнѣ этой суммы нѣтъ, отвѣтилъ безъ всякаго возраженія Николай Ивановичъ:-- а завтра доставлю непремѣнно.
   Андрей Николаевичъ заключилъ изъ этого, что для Боброва такая сумма должно быть необременительна, и потому рѣшился сдѣлать къ ней кой-какую прибавочку.
   -- Завтра, душа моя, ужъ 175 рублей, а послѣ завтра 200 рублей, т. е. на каждый день по 25 рублей. У меня ужъ такое правило для всѣхъ, ангелъ мой. Какъ будетъ для тебя лучше, отдаю тебѣ на волю.
   -- Такъ ужъ я, сударь, лучше постараюсь какъ нибудь сегодня вамъ доставить,-- отозвался Николай Ивановичъ: -- только сейчасъ со мной нѣтъ.
   -- Сейчасъ 150 рублей, а ужъ къ вечеру, душа моя, тоже 175 рублей. Самъ ты посуди, голубчикъ мой, что вечеръ, что утро все равно: и праздники, вонъ, Божіи всѣ съ вечера начинаются.
   Николай Ивановичъ обѣщался принести завтра утромъ сто семьдесятъ пять рублей, хотя навѣрное и незналъ можетъ ли онъ достать такую сумму. Послѣ сего, простившись съ Тросточкинымъ, онъ поспѣшилъ отправиться на квартиру.
   Бесѣда съ секретаремъ измучила его страшнымъ образомъ: онъ едва только могъ ее выдержать:-- цѣлыхъ три пота сошло съ него во время этой бесѣды.
   "Ужъ лучше сидѣть въ острогѣ, чѣмъ быть въ сообществѣ съ такимъ бездушнымъ скелетомъ", подумалъ про себя Николай Ивановичъ. "Неужели это человѣкъ?!..."
   

XXIV.
Секретарь-баринъ.

   По уходѣ Николая Ивановича, секретарь съ какимъ-то недовольнымъ видомъ возвратился въ свою комнату и позвалъ къ себѣ ту дѣвочку, которая ввертывалась все въ прихожую и объявляла, что "Андрей Николаевичъ изволятъ кончать утреннюю молитву."
   Въ числѣ обязанностей этой дѣвушки было: освѣдомляться въ прихожей о вновь прибывшихъ просителяхъ и докладывать о нихъ Андрею Николаевичу. Докладывала ли она о прибытіи Боброва или нѣтъ, неизвѣстно; но только Андрей Николаевичъ вовсе не разсчитывалъ, что Бобровъ находился въ прихожей въ то время, когда онъ объяснялся съ Дарьей Гавриловной, а потому и пожелалъ удостовѣриться, когда именно пришолъ къ нему Бобровъ.
   -- Дарюша! а Дарюша! проговорилъ онъ, пріотворивши дверь своей комнаты.
   Дѣвушка опрометью выбѣжала изъ кухни, робко вошла въ комнату, гдѣ сидѣлъ Андрей Николаевичъ.
   -- Чего изволите-съ? проговорила чуть слышно Дарюша.
   -- Ты видѣла, душа моя, этого человѣка, что вотъ сейчасъ отъ меня вышелъ? спросилъ ее Андрей Николаевичъ.
   -- Видѣла-съ, отвѣтила Дарья.
   -- Давно ли же онъ пришолъ?
   -- Да вы еще изволили молиться Богу какъ онъ пришолъ.
   -- Ахъ ты глупенькая, глупенькая! произнесъ тихо и спокойно Андрей Николаевичъ, слегка качая головою;-- что же ты, другъ мой, мнѣ объ немъ не доложила?
   -- Я вамъ докладывала-съ, чуть пропищала Дарюша.
   -- Не слыхалъ, душа моя, не слыхалъ... Тебѣ бы, другъ мой, надо было напомнить мнѣ, когда ужъ я молитву-то господню кончилъ.
   -- Виновата -- простите! чуть выговорила дѣвочка со слезами.
   -- Вижу, ангелъ мой, что виновата. Въ который разъ ужъ ты передо мной провинилась, вѣдь въ третій? спросилъ ее съ особенною ласкою Андрей Николаевичъ.
   Дѣвочка потупила глаза въ землю и молчала.
   -- Въ третій? повторилъ секретарь съ спокойной улыбкой.
   -- Въ третій,-- чуть слышно отозвалась дѣвочка.
   -- Ну вотъ то-то же, глупенькая ты этакая, вѣдь опять нужно тебя наказать, подумай-ко ты? себя-то ты не жалѣешь, милка ты моя,-- о!-о-охъ!-- охо! охъ!... И секретарь вздохнулъ съ истиннымъ сожалѣніемъ.
   Дарюша такъ и задрожала. Обливаясь горькими слезами, она начала умаливать Андрея Николаевича о прощеніи, но тотъ не обращалъ на ея мольбу никакого вниманія.
   -- Нельзя, душка ты моя, нельзя, возразилъ тихо Тросточкинъ, не измѣняя прежняго ласковаго тона:-- вѣдь ты знаешь, что за третью вину нужно наказать,-- знаешь?
   Дѣвочка только плакала и просила о пощадѣ, по отвѣта на этотъ вопросъ не дала.
   -- Что же, мильчикъ мой, не отвѣчаешь мнѣ, настаивалъ секретарь:-- вѣдь знаешь, что за третью вину слѣдуетъ наказать, а? знаешь?
   -- Знаю, принуждена была отвѣтить дѣвочка.
   -- Ну, то-то же и есть, ангелъ мой, заключилъ секретарь съ ласковой улыбкой.
   Андрей Николаичъ имѣлъ обыкновеніе двѣ випы прощать, а за третью наказывать уже непремѣнно. Это называлъ онъ божескимъ правиломъ и христіанскимъ исправленіемъ, а потому и не отступалъ отъ этого правила никогда и ни за что. Если въ числѣ первыхъ двухъ винъ окажется и порядочная, стоющая нѣкотораго строгаго внушенія, то Андрей Николаичъ прощалъ и эту вину; но за то черезъ часъ непремѣнно уже пріискивалъ третью вину и исполнялъ свое правило.
   -- Андрюша! Андрюша! вскричалъ Тросточкинъ, отворивши дверь комнаты.
   На зовъ его вошолъ въ комнату парень въ оборванной нанковой бекешкѣ, въ худыхъ до безконечности и увязанныхъ мочалами сапогахъ, у которыхъ каблуки лежали уже на боку. Не смотря на это парень былъ тщательно причесанъ на кривой проборъ и припомаженъ серполетомъ No 1-й.
   Парень былъ изъ мѣщанъ, человѣкъ довольно цивилизованный. Онъ умѣлъ грамотѣ, зналъ чуть не наизусть "Франциля Венціана", читалъ даже "Англійскаго милорда", былъ нѣсколько лѣтъ въ сотскихъ при земской полиціи и постоянно обращался тамъ съ господами, отъ которыхъ и набрался различной образованности, такъ что ѣлъ даже мясное чуть не во всѣ посты. Въ послѣднее время изъ сотскихъ его почему-то выгнали и онъ. давно уже шатался безъ мѣста, а потому и поступилъ въ услуженіе къ Андрею Николаевичу. Служилъ онъ у него безъ всякаго условія, какъ онъ говорилъ "не для выгоды какой нибудь, а для того, что оченно пріобщили жить съ господами." Въ настоящее время онъ во всемъ городѣ слылъ подъ именемъ Андрюшки секретарева и пріобрѣлъ себѣ популярную извѣстность въ цѣломъ округѣ, потому что никакая драка, никакая попойка безъ Андрюшки секретарева не обходилась.
   Андрей Николаевичъ держалъ его единственно изъ христіанской любви, а частію и изъ за того, что Андрюша почти никогда не требовалъ съ него денегъ, а только и есть, что сорветъ, бывало, иногда шкурку съ какого нибудь податливаго просителя, да тѣмъ и довольствуется.
   -- Андрюша! произнесъ ласково Андрей Николаичъ:-- принеси-ко, голубчикъ мой, розочекъ пучочка два-три. Дарюша-то вотъ опять провинилась; нужно ее, голубушку мою, наказать.
   Андрюша ловко повернулся и пошолъ за розгами.
   Дарюшу почти за-мертво подняли съ полу и отнесли на кухню.
   -- Ты, Марфушенька, напой же Дарюшу-ту чайкомъ, распорядился Андрей Николаевичъ:-- она теперь чистенькая, провинностей-ту никакихъ еще вновь-ту не сдѣлала; а за тобой вотъ двѣ ужъ провинности. Вѣдь двѣ, Марфуша? спросилъ онъ, улыбнувшись.
   -- Двѣ, съ болѣзненнымъ содроганіемъ отвѣтила Марфуша.
   -- То-то и есть, милка ты моя, Бога-то вы видно часто забываете, страха-то божія видно въ сердцѣ-то своемъ не носите, такъ провинности-то и дѣлаете: душенку-то свою и губите...
   Въ этотъ день Андрей Николаевичъ за первое присутствіе уже не ходилъ, объяснивши присутствующимъ, что онъ занятъ былъ нѣкоторымъ богоугоднымъ дѣломъ.
   

XXV.
Рѣшеніе судебнаго дѣла.

   Григорій Ивановичъ давнымъ давно уже прохаживался по улицѣ и съ нетерпѣніемъ ожидалъ Николая Ивановича.
   -- Что, батюшка, больно долго, чѣмъ обрадуете? спросилъ онъ, подбѣжавъ торопливо къ Николаю Ивановичу и смотря заботливо ему въ глаза.
   -- Ну, ужъ человѣчекъ! могъ только выговорить на первый разъ Николай Ивановичъ, отирая потъ съ лица:-- я не думалъ, что такія люди и существуютъ на бѣломъ свѣтѣ.
   Николай Ивановичъ началъ было описывать душевныя свойства Андрея Николаевича, его оригинальное обращеніе съ просителями; но Григорій Ивановичъ не сталъ и слушать.
   -- Знаю, батюшка, знаю какой онъ человѣкъ! перебилъ онъ, махнувши рукою:-- скажи-ко лучше на чемъ у васъ дѣло-то съ нимъ покончено?
   -- Да вотъ приказалъ принести сто семьдесятъ пять рублей передалъ Бобровъ.
   -- Ну, это еще слава Богу! произнесъ радостно Григорій Ивановичъ:-- сто семьдесятъ пять рублей деньги не богъ-знаетъ какія, такую сумму какъ нибудь найдемъ. Значитъ, виватъ! наша взяла! чуть не закричалъ на улицѣ Григорій Ивановичъ: -- я вѣдь думалъ, что заломитъ рублей четыреста или пятьсотъ.
   -- Мало ли бы онъ что заломилъ, да гдѣ бы было взять-то, проговорилъ угрюмо Николай Ивановичъ: -- и этихъ денегъ еще не знаю гдѣ взять.
   -- Найдемъ, такъ значитъ ужъ найдемъ! произнесъ утвердительно Григорій Ивановичъ:-- покойный родитель вашъ,-- царство ему небесное -- сколько разъ выкупалъ меня изъ бѣдъ, такъ это и не перечтешь. Теперь значитъ и мнѣ надо поплатиться по мощи, по силѣ. Вѣдь за тобою ужъ, батюшка, не пропадетъ, я знаю. Это все равно, что у себя въ карманѣ.
   "Не больно все равно", подумалъ про себя Николай Ивановичъ.
   -- Теперь тебѣ нужда пришла, такъ я тебя одолжу, продолжалъ Григорій Ивановичъ: -- а тамъ можетъ быть мнѣ нужда придетъ, такъ у тебя попрошу, ужъ какъ хочешь давай! Это, батюшка, дѣло обоюдное.
   -- Покорно васъ благодарю, Григорій Ивановичъ, проговорилъ съ глубокимъ чувствомъ Николай Ивановичъ:-- вы мнѣ дѣлаете величайшее благодѣяніе.
   -- Полно, батюшка, благодарить меня совершенно по за что. Я васъ долженъ больше благодарить.
   Григорій Ивановичъ на скоро и самъ не могъ придумать, за что бы было ему поблагодарить Бобровыхъ такъ, чтобы это было нѣсколько основательно. Не найдя уважительнаго предлога къ благодарности, онъ поспѣшно далъ своему разговору совершенно другой оборотъ.
   -- Знаете ли что? началъ онъ вновь:-- мы бабенкамъ-то нашимъ не скажемъ про это, вѣдь они нашихъ дѣлъ не понимаютъ. Скажемъ, что секретарю нужно дать только семьдесятъ пять рублей, а сто-то утаимъ, что ихъ разстраивать-то; а онѣ вонъ у насъ такія жалливыя да заботливыя, только ихъ на грусть этимъ наведешь. Вѣдь онѣ не то, что нашъ братъ-мужчина, прибавилъ Григорій Ивановичъ пріободрившись: -- совершенно слабый сосудъ! Только слезами однѣми и отдуваются, а твердости-то въ характерѣ нѣтъ никакой, не то что у мужчины. Такъ ужъ мы, голубчикъ Николай Ивановичъ, объ ста-то рубляхъ имъ не скажемъ, и ты ужъ не говори своей-то Катеринѣ Николавнѣ.
   -- Хорошо, пожалуй не скажемъ, согласился Николай Ивановичъ:-- я-то не скажу, только вы развѣ но скажете ли?
   -- Нѣтъ ужъ, батюшка, коли я говорю, что но скажу, такъ ужъ значитъ не скажу, заключилъ утвердительно Григорій Ивановичъ.
   Послѣ этого Николай Ивановичъ сообщилъ Круглову о своей нечаянной встрѣчѣ съ старушкой Дарьей Гавриловной и ея дочкой, передалъ также нѣкоторыя разговоры съ секретаремъ, которыя удалось ему случайно выслушать. Григорій Ивановичъ съ величайшею грустію покачалъ головою и нѣсколько разъ всплеснулъ руками. Въ свою очередь, для поясненія, онъ разсказалъ Николаю Ивановичу несчастную исторію Швецовыхъ, которая ему, какъ здѣшнему жителю, была извѣстна.
   -- Такъ вотъ, батюшка Николай Ивановичъ, какой онъ человѣкъ-отъ, заключилъ Григорій Ивановичъ свой разсказъ насчетъ магистратскаго секретаря. Могучій человѣкъ!
   По приходѣ домой, Григорій Ивановичъ поспѣшилъ первый сообщить Катеринѣ Николавнѣ пріятное извѣстіе, что дѣло кончялось благополучно, что Николая Ивановича секретарь освободилъ совсѣмъ, только нужно ему самому подождать окончательнаго рѣшенія дѣла.
   -- Теперь я самъ пойду просить секретаря,-- добавилъ шутливо Григорій Ивановичъ,-- чтобы онъ подольше протянулъ дѣло, чтобы вы пожили у насъ, дорогіе гости.
   -- Объ этомъ, я думаю, просить его не приведется, замѣтилъ съ улыбкою Николай Ивановичъ.
   -- Такъ сколь-же секретарь-отъ за это взялъ? спросила Катя, смотря то на Григорія Ивановича, то на своего мужа.
   Григорій Ивановичъ на этотъ разъ отвернулся въ сторону и поспѣшно занялся какимъ-то постороннимъ предметомъ, а отвѣчать на вопросъ предоставилъ Николаю Ивановичу.
   -- Семьдесятъ пять рублей, отвѣтилъ тотъ довольно несвязно, тоже смотря въ сторону.
   -- Неужели только семьдесятъ пять рублей? повторила радостно Катя, обращаясь съ своимъ вопросомъ къ Николаю Ивановичу.
   -- Только семьдесятъ пять, подтвердилъ Николай Ивановичъ, разсматривая что-то на улицѣ.
   -- Ну, слава тебѣ Господи, хоть не такъ много! произнесла Катя:-- да что же ты отъ меня все отворачиваешься? замѣтила она Николаю Ивановичу.
   -- Неужели ужъ мнѣ и въ окошко-то не поглядѣть, отозвался нѣсколько сердито Николай Ивановичъ.
   -- Да не обманываютъ ли они насъ? замѣтила шутливо Лизавета Петровна, и мнѣ кажется, что секретарь взялъ мало.
   -- Поправить бы немножко обои-то надобно, замѣтилъ Григорій Ивановичъ, смотря на обои и стараясь на нихъ отыскать такое мѣсто, которое бы видимо требовало поправки. Къ счастію его у одного косяка оказался на обояхъ небольшой изъянъ: задрались немножко.-- Вотъ оно вездѣ все начало отваливаться, замѣтилъ онъ серьезно, подойдя къ тому мѣсту и трогая отклеившійся лоскутокъ рукою.-- Что бы тебѣ, Лиза, приклеить когда нибудь? все надобно указать тебѣ, право; смотритко ты, вездѣ все отпалубилось!
   --Пожалуста ужъ не заговаривай, произнесла улыбаясь Лизавета Петровна,-- вижу, батюшка, все вижу... И Лизавета Петровна шутливо погрозила Григорію Ивановичу пальчикомъ.
   -- Тебѣ все шутки, Лиза, право,-- заключилъ нахмурясь Григорій Ивановичъ.
   Между тѣмъ, когда Григорій Ивановичъ выпутывался отъ подозрѣнія своей жены, Катерина Николаевна, въ свою очередь, тоже приступала къ Николаю Ивановичу и допытывалась у него правды.
   -- Скажи, дружочикъ, вѣдь неправда, что секретарь взялъ съ тебя семьдесятъ пять рублей? побольше маленько взялъ, а? спрашивала она Николая Ивановича, смотря пристально ему въ глаза.
   -- Коли хочешь, такъ онъ еще ничего не взялъ,-- отвѣтилъ довольно рѣзко Николай Ивановичъ, освобождаясь какъ можно отъ взглядовъ своей жены.
   -- Именно ничего!-- произнесъ пріободрясь Григорій Ивановичъ:-- такъ-таки ничего и не дали, знай нашихъ!
   -- Да я знаю, что теперь можетъ быть ничего не дали,-- возразила Катерина Николаевна: -- теперь у него и денегъ съ собой ничего но было; да сколько велѣлъ принести-то? вы намъ вотъ что скажите.
   -- Говорятъ тебѣ семьдесятъ пять рублей! отвѣтилъ довольно сердито Николай Ивановичъ:-- какъ тебя еще увѣрять-то? присягу что ли принимать? Дай-ко лучше мнѣ семьдесятъ-то пять рублей, надобно въ самомъ дѣлѣ отнести ему поскорѣе, чѣмъ завтра, такъ ужъ лучше сегодня. Есть у тебя семьдесятъ пять рублей?
   -- Ты знаешь сколько у меня денегъ-то, я привезла съ собой всего сто рублей.
   -- Ста рублей, матушка, намъ не надобно, а 75 рубликовъ пожалуйте,-- вступился, совершенно оправившись отъ своего смущенія, Григорій Ивановичъ.
   -- А то ужъ видно ты своими доложишь? произнесла шутливо Лизавета Петровна.
   -- Ахъ ты какая, Лиза, право, нашолся только отвѣтить на этотъ вопросъ Григорій Ивановичъ.-- Въ самомъ дѣлѣ, прибавилъ онъ, обращаясь къ Николаю Ивановичу: -- отнеси, батюшка, сейчасъ же отнеси, чѣмъ завтра, такъ лучше сегодня... "Извольте, молъ, получить ваше благородіе обѣщанные мною семьдесятъ пять рубликовъ."
   На послѣднихъ словахъ Григорій Ивановичъ сдѣлалъ особенное удареніе.
   Николай Ивановичъ взялъ у Кати 75 рублей, а 100 рублей далъ ему въ одолженіе Григорій Ивановичъ тихонько отъ жены.
   Впрочемъ, какъ они ни крѣпились, какъ ни старались скрыть отъ своихъ жонъ сущность дѣла, но все-таки тайна эта обнаружилась на другой же день. Григорій Ивановичъ никакъ не вытерпѣлъ, чтобы не открыть своей Лизѣ, подъ глубокимъ, впрочемъ, секретомъ, всю сущую правду. Николай Ивановичъ, въ свою очередь покрѣпился только до ночи, а тамъ, когда легли они спать, онъ тоже открылъ Катѣ всю правду.
   -- Ну что же, дружочикъ мой, денегъ ужъ жалѣть нечего, только бы ихъ достало, а то Богъ съ ними,-- отозвалась спокойно Катя.-- Ты бы вотъ только, мой дорогой, былъ живъ да здоровъ!.. Ты, мое сокровище, дороже для меня всего на свѣтѣ!.. И Катя приластилась и крѣпко прижалась къ Николаю Ивановичу, такъ что тотъ позабылъ съ ней все свое горе...
   На другой день тайна эта получила уже общую семейную гласность: Григорій Ивановичъ увѣрялъ впрочемъ, что если-бы онъ не захотѣлъ, то не сказалъ бы объ этомъ никому, ни за что, и узнать бы было невозможно.-- "Ужъ крѣпокъ, сударь мой, на это -- замѣтилъ, между прочимъ, Григорій Ивановичъ -- не то, что женщина"!
   Между тѣмъ мать Николая Ивановича, Пелагея Петровна, разбитая горемъ, лежала въ постелѣ. Она почти глазъ не осушала: все плакала о своемъ сынѣ, Николинькѣ, много разъ приглашала къ себѣ въ домъ священниковъ и пѣла объ немъ заздравные молебны. Услыхавъ о его арестѣ, она еще болѣе опечалилась, прислала ему на выкупъ денегъ сколько могла и постоянно писала письма, чтобы онъ ничего не жалѣлъ, лишь бы только освободиться отъ острога и отъ Сибири.
   -- Правъ ты или виноватъ -- Богъ тебя суди, писала ему, между прочимъ, Пелагея Петровна,-- только, Бога ради, ничего не жалѣй за свое освобожденіе. Если этого мало, сколько я тебѣ прислала, то напиши мнѣ: я съ радостію продамъ съ себя послѣднюю нитку и уйду жить въ богодѣльню, лишь бы только черезъ это ты получилъ освобожденіе. Неупадай духомъ и покоряйся судьбѣ Божіей, которая ведетъ насъ именно по тому пути, какой мы сами себѣ приготовляемъ..."
   Николая Ивановича подобныя письма трогали до глубины души, а Катенька даже нерѣдко надъ ними плакала.
   Цѣлый годъ длилось дѣло въ городовомъ магистратѣ. Maгистратскій секретарь нарочно тянулъ дѣло: все ждалъ было къ себѣ съ благодарностью купца Бьюпова; но къ счастію Николая Ивановича онъ, изъ скряжничества, не далъ Тросточкину ни одной копѣйки. Конечно, если-бы Вьюновъ былъ здѣшней губерніи и былъ извѣстенъ губернатору, то Тросточ кинъ, во всякомъ случаѣ, рѣшилъ бы дѣло въ его пользу, не выжидая отъ него и благодарности, точно также какъ онъ рѣшалъ всякія дѣла въ пользу Картузова; но тутъ были совсѣмъ другіе разсчеты. Тросточкинъ хорошо зналъ, что Картузовъ былъ извѣстенъ губернатору, который, во время ревизіи губерніи, постоянно у него, т. е. у Картузова, останавливался; зналъ также, что губернаторы любятъ при этомъ разговаривать съ именитыми купцами о служащихъ чиновникахъ. И какъ бывало именитый купецъ отзовется губернатору о служащемъ чиновникѣ, такъ губернаторъ съ этимъ чиновникомъ и поступаетъ, т. е. во всемъ согласно отзыва именитаго купца. Картузовъ, вря случаѣ, отзывался объ Андреѣ Николаевичѣ какъ о честномъ и безкорыстномъ человѣкѣ. Но Вьюновъ былъ, какъ говорится, "пришлецъ земли чуждей" и потому Андрей Николаевичъ считалъ себя вправѣ ожидать отъ него благодарности. Однако пропилъ годъ, а благодарности отъ Вьюнова не было; напротивъ того пронеслись слухи, что Вьюновъ разругалъ въ пухъ я прахъ вою служащую братію, въ томъ числѣ и секретаря. По этому случаю Андрей Николаичъ въ одно присутствіе позвалъ къ себѣ столоначальника по уголовному столу и приказалъ ему обстоятельства этого дѣла предать суду божію.
   -- Какъ же это? а въ острогъ-отъ было хотѣли запрятать? спросилъ его съ изумленіемъ столоначальникъ.-- Я ужъ было и статьи для этого подыскалъ.
   -- Такъ ужъ надумалось, Иванъ Яковлевичъ, отвѣтилъ тихо секретарь: -- ужъ потрудись, душа моя, предать суду Божію.
   Столоначальникъ, съ недовольнымъ видомъ, сѣлъ за столъ и принялся съ усердіемъ предавать дѣло суду Божію.
   -- О какомъ это дѣлѣ, Андрей Николаевичъ, изволили распорядиться? полюбопытствовалъ бургомистръ, возсѣдавшій въ присутствіи на первомъ мѣстѣ.
   -- О потопшей пшеницѣ купца Вьюнова,-- отвѣтилъ Андрей Николаевичъ.
   -- Ну вотъ, сударь ты мой! произнесъ значительно бургомистръ, разглаживая рукою свою бороду.
   -- Стало быть подписать намъ надо, что ли? спросилъ съ видимымъ неудовольствіемъ одинъ изъ ратмановъ, который съ утра еще все торопился домой бить барановъ, да останавливалъ его секретарь, и какъ на зло подавалъ ему подписывать какія-то бумаги.
   -- Это уже подписано,-- отвѣтилъ секретарь.
   -- Надо полагать, что подписано,-- повторилъ бургомистръ прежнимъ значительнымъ тономъ. А скоро ли, Андрей Николаичъ, рѣшится дѣло насчетъ Николая Боброва? прибавилъ онъ.
   -- Это въ одномъ дѣлѣ съ Вьюновымъ,-- отвѣтилъ секретарь.
   -- Ну вотъ, сударь ты мой, прямъ въ одномъ дѣлѣ! произнесъ бургомистръ тономъ удивленія, приподнявши значительно брови.
   -- Я думаю, что въ одномъ дѣлѣ,-- подтвердилъ другой ратманъ, желая этимъ доказать, что онъ въ судебныхъ дѣлахъ знаетъ не хуже бургомистра.
   Тѣмъ и закончился судъ, котораго ожидалъ Николай Ивановичъ болѣе года.
   

XXVI.
Разсчетъ и проводы.

   Во все это время Николай Ивановичъ вмѣстѣ съ своей женой проживалъ у Григорія Ивановича на готовомъ содержаніи.
   Полагая, что дѣло кончится скоро, онъ не хотѣлъ было до своего отъѣзда напоминать Григорію Ивановичу о разсчетѣ съ нимъ за квартиру, но когда прожилъ у него нѣсколько мѣсяцевъ, то сдѣлалось ему совѣстно и онъ рѣшился объясниться съ нимъ насчетъ квартиры; сказалъ ему положительно, что на чужой счетъ онъ жить не намѣренъ, и что проситъ объявить ему условія, на которыхъ онъ можетъ у него остаться жить на будущее время.
   -- Какія тутъ условія? между пріятелями что за условія? возразилъ было съ негодованіемъ Григорій Ивановичъ, но послѣ разсудилъ и самъ, что Боброву дѣйствительно неловко жить у чужого человѣка безъ всякаго условія и разсчета, и потому рѣшился его на этотъ разъ успокоить.
   -- Не хлопочите, батюшка Николай Ивановичъ, своего не упущу, сказалъ онъ успокоительно. Счетецъ, сударь мой, веду -- счетецъ, когда ужъ вотъ Богъ дастъ отправляться-то станете, тогда и разочтемся. Своего ужъ, батюшка, не упущу, комерческій человѣкъ.
   Николай Ивановичъ немножко успокоился.
   Съ этого времени Григорій Ивановичъ сталъ какъ будто усерднѣе заниматься своимъ дѣломъ. Днемъ онъ постоянно сидѣлъ въ своей лавкѣ, а въ свободное время занимался выпискою и выкладкою различныхъ счетовъ, которые онъ нерѣдко приносилъ домой и занимался ими въ своей комнатѣ иногда довольно поздно.
   Между тѣмъ окончательное рѣшеніе дѣла было формальнымъ порядкомъ объявлено Николаю Ивановичу. Затопленная барка со всѣми припасами, согласно контракта, поступила во владѣніе Вьюнова; по домъ и все прочее имущество Николая Ивановича велѣно отъ секвестра освободить, потому что фактъ потопленія барки преданъ былъ суду Божію. Этимъ рѣшеніемъ Николай Ивановичъ остался доволенъ и, по выслушаніи его, началъ собираться домой.
   -- Неужели уже и домой? спросилъ съ грустію Григорій Ивановичъ.
   -- Да ужъ пора и домой,-- отвѣтилъ Николай Ивановичъ; за хлѣбъ за соль благодарю васъ покорно!
   -- Не за что, батюшка, благодарить, совершенно не за что: свое пили да ѣли. Жаль мнѣ разстаться съ вами, милые друзья, куда какъ жаль! присовокупилъ Григорій Ивановичъ чуть не со слезами.
   Наканунѣ отъѣзда, Григорій Ивановичъ по выходилъ уже и въ лавку торговать, а былъ весь день дома и бесѣдовалъ то съ Катериной Николаевой, то съ Николаемъ Ивановичемъ.
   -- Ничего не пожили друзья,-- приговаривалъ онъ часто,-- какъ будто вчерась только пріѣхали, ей, ей, такъ!
   Съ вечера Григорій Ивановичъ распорядился насчетъ подорожниковъ:
   -- Смотри же. Лиза, чтобы дорогіе-то гости не уѣхали у насъ какъ изъ пустого дома, напомнилъ онъ своей женѣ, уведя ее въ другую комнату: напеки завтра подорожничковъ, знаешь этакихъ, получше да поздобнѣе... А утромъ-то бы блинковъ нельзя-ли испечь, а?
   -- Какъ нельзя -- льзя, отвѣтила ласково Лиза,-- пожалуй и блинковъ испеку. А ужъ о подорожничкахъ-то, батюшка, я, сама распорядилась, не заботься.
   -- Ну вотъ спасибо, Лиза! ты молодецъ у меня, право! заключилъ Григорій Ивановичъ.
   Послѣ вечерняго чаю Николай Ивановичъ предложилъ Круглову разсчитаться съ нимъ за квартиру и за содержаніе,.
   -- Оно по правдѣ-то сказать, такъ совершенно по за что,-- отозвался на первый разъ Григорій Ивановичъ. Лиза вонъ на этотъ счетъ побольше меня понимаетъ, да и та говоритъ, что по за что, да ты ужъ, я знаю, на это не согласишься, такой ужъ право необщежительный ты человѣкъ Николай Иванычъ. По вашему, чтобы кажется съ пріятелемъ за счетъ? сегодня за тебя перешло, завтра за меня... Я вотъ, бывало, у покойнаго твоего родителя -- живмя жилъ, ровно у себя въ домѣ, а о разсчетѣ-то и не думалъ... Впрочемъ и то сказать, присовокупилъ онъ, принявъ на себя серьезный видъ: честный разсчетъ дружбы но испортитъ. Сейчасъ, батюшка, Николай Ивановичъ, счетецъ принесемъ-съ, разочтемся, сударь мой, за все какъ есть, твоего не возьмемъ и своего не упустимъ.
   Сказавши это Григорій Ивановичъ вышелъ вонъ въ другую комнату за счетомъ.
   По уходѣ его, Лизавета Петровна тоже замѣтила Николаю Ивановичу, что напрасно онъ безпокоится о платежѣ денегъ за квартиру, что для нихъ они не дѣлали никакого разсчета, напротивъ того доставили имъ большое удовольствіе; но Николай Ивановичъ непремѣнно пожелалъ разсчитаться.
   Возвратившись назадъ, Григорій Ивановичъ принесъ огромнѣйшую тетрадь, исписанную, какъ говорится, внутрь уду и внѣ уду, самымъ мелкимъ почеркомъ.
   -- Извольте, батюшка, вотъ вамъ и счетецъ, сказалъ онъ, подавая Николаю Ивановичу свою огромную тетрадь, въ заголовкѣ которой крупными буквами было написано: "Счетъ Николаю Ивановичу Боброву."
   -- Неужели этотъ счетъ весь мнѣ, спросилъ съ улыбкою удивленія Николай Ивановичъ, перелистывая машинально поданный ему счетъ, который составлялъ почти книгу величиною не много менѣе Четьи-минеи.
   -- Весь, сударь, весь вамъ,-- подтвердилъ Григорій Ивановичъ.
   Николая Ивановича немножко это озадачило, Катенька тоже поражена была огромностью поданнаго счета. Съ тревожнымъ любопытствомъ подошла она къ Николаю Ивановичу и вмѣстѣ съ нимъ стала разсматривать счетъ.
   Въ счетѣ былъ выставленъ разсчетъ на каждый день, всего триста семьдесятъ одинъ день. Прослѣдить и повѣрить весь счетъ не было никакой возможности, а потому Николай Ивановичъ обратилъ свое вниманіе на одинъ общій итогъ. Въ итогѣ было выставлено 29 рублей 96 1/2 копѣекъ.
   Николай Ивановичъ поворочалъ листы и поискалъ другого итога; но другого итога не оказалось.
   -- Неужели это, Григорій Ивановичъ, на весь-то годъ только на меня и израсходовали? спросилъ онъ еще съ. большимъ изумленіемъ, показывая на итогъ.
   -- Тутъ ужъ, батюшка, ни одной копѣйки не упущено, отозвался Григорій Ивановичъ, расхаживая по комнатѣ и съ самодовольнымъ видомъ посматривая на Николая Ивановича: тутъ ужъ за каждый денекъ отчетецъ показанъ.
   -- Да вы бы, Григорій Ивановичъ, чѣмъ такъ трудиться да писать такой огромный счетъ, лучше бы просто положили по чемъ за каждый мѣсяцъ и дѣло бы съ концомъ, возразилъ Николай Ивановичъ.
   -- Нѣтъ ужъ, батюшка, этакъ-ту пожалуй и промаху дашь, а здѣсь ужъ все на глазахъ, пояснилъ Григорій Ивановичъ.
   -- Какое тутъ "на глазахъ," продолжалъ возражать Николай Ивановичъ, разсматривая счетъ,-- мы не птички божьи: здѣсь вонъ по вашему счету приходится менѣе 3 руб. за мѣсяцъ?
   -- Такъ, сударь мой, пришлось -- не отъ меня,-- проговорилъ Григорій Ивановичъ самымъ положительнымъ тономъ. Гдѣ же бы по вашему невѣрно-то написано? прибавилъ онъ съ самоувѣренностію подходя къ столу.
   -- Ну, да вотъ хоть бы 13 сентября: "говядины на 2 1/2 копѣйки, капусты на 1/2 коп., масла на 3 коп., муки на 1 1/2 коп., хлѣба чорнаго на 1/4 коп.. сахару на 1 коп.; итого на 8 3/4 копѣекъ" -- неужели же я только этимъ былъ сытъ?
   -- Не знаю ужъ, батюшка, чѣмъ ты былъ сытъ, а только я противъ обыкновенной порціи на твою долю прибавилъ, какъ показано въ счетѣ. Ужъ на этотъ разъ насъ, батюшка, не учи: мы люди комерческіе, своего не упустимъ.
   -- Ну, а за чай-отъ что же вы ничего не положили? замѣтилъ смѣючись Николай Ивановичъ.
   -- Чаю, сударь мой, я для васъ ничего не прибавлялъ: обыкновенной порціи не увеличивалъ,-- сказалъ положительно Григорій Ивановичъ.
   -- Ну хорошо, а сколько же за квартиру вамъ положить?
   -- Тутъ ужъ положено и за квартиру, все вмѣстѣ. Пожалуй, если хочешь, отдѣлю особенно.
   -- Нѣтъ ужъ не безпокойтесь, что тутъ отдѣлять, все равно. А за жену столько же прикажете положить?
   -- Катерина Николаевна, батюшка мой, не на квартирѣ жила, а гостила у тебя да у Лизы, а съ гостей, сударь мой, за постой не берутъ нигдѣ. Хоть на тебя послаться: слыхалъ ли гдѣ, чтобы съ гостей брали за постой, а?... Лиза! слышала ли, что Николай-отъ Иванычъ говоритъ? съ гостей за постой брать!
   Тутъ Григорій Ивановичъ вмѣстѣ съ Лизой принялись стыдить Николая Ивановича, такъ что тотъ не зналъ что и отвѣтить.
   Такимъ образомъ всѣ возраженія Николая Ивановича остались опровергнутыми и онъ принужденъ былъ заплатить Григорію Ивановичу за годичное содержаніе не болѣе 29 руб. 96 1/2 коп.
   Григорій Ивановичъ, по добротѣ своей, не хотѣлъ брать съ Николая Ивановича за содержаніе ни одной копѣйки; но когда тотъ на это не согласился, то онъ, для успокоенія его совѣсти, ничего лучше не могъ придумать, какъ составить огромнѣйшій счетъ, который бы могъ Николая Ивановича сбить съ толку и поразить его своею огромностію.
   Цѣлыхъ три мѣсяца составлялъ онъ этотъ счетъ, занимаясь имъ съ какимъ-то дѣтскимъ удовольствіемъ.
   Когда Григорій Ивановичъ довелъ счетъ до настоящаго времени, то уже дневные расходы приписывалъ къ нему каждый день, измѣняя нарочно въ незначительныхъ дробяхъ цифру ежедневнаго расхода.
   "То-то подивится -- то на этакой счотище!" -- разсуждалъ съ непритворнымъ удовольствіемъ Григорій Ивановичъ, любуясь на свое изобрѣтеніе огромнаго счета.
   Въ характерѣ Григорія Ивановича нерѣдко проявлялось странное сочетаніе разумнаго съ дѣтскимъ.
   Покончивши разсчеты, хозяева и постояльцы занялись общимъ разговоромъ. Далеко за полночь сидѣли они вмѣстѣ. Всѣмъ, какъ видно, хотѣлось говорить, но разговоръ какъ-то не клеился.
   -- Вотъ ужъ часовъ черезъ десять уѣдутъ отъ насъ,.Іиза, и дорогія наши постояльщики,-- замѣтилъ, между прочимъ. Григорій Ивановичъ, посмотрѣвши печально на часы. Напишите же намъ Пожалуста какъ вы доѣдете,-- прибавилъ онъ, обращаясь къ Николаю Ивановичу. Тамъ послѣ пожалуй ужъ и не пишите. а какъ доѣдете,.объ этомъ, голубчикъ, увѣдомь -- успокой насъ. Въ дорогѣ вѣдь мало ли что можете случиться.
   Положено было на другой день отправиться въ проѣзжей лодкѣ, которыхъ съ открытіемъ навигаціи до поздней осени пробѣгаетъ по Волгѣ многое множество.
   Рано утромъ Григорій Ивановичъ приготовилъ самоваръ, наносилъ въ печку дровъ, затопилъ ее, посмотрѣлъ хорошо ли взошла опара и потомъ уже разбудилъ Лизу печь блипы и подорожнички.
   Въ 11 часовъ дня Николай Ивановичъ и Катя сидѣли уже съ своимъ багажомъ на берегу Волги, ожидая какой нибудь проѣзжей лодки. Григорій Ивановичъ съ Лизой вышли ихъ провожать.
   Всѣ сидѣли молча, только изрѣдка посматривали въ ту сторону откуда ожидали лодку.
   День былъ тихой и ясной, на небѣ ни одного облачка, только и видно было огромное количество длинныхъ тенятъ, которыя тихо проносились въ воздухѣ иногда на такой высотѣ, что едва только можно было усмотрѣть ихъ глазомъ.
   -- Воздухъ цвѣтете,-- замѣтила Лизавета Петровна, указывая на тенята и поймавши одно изъ нихъ, которое пролетало весьма близко.
   -- Да, цвѣтетъ, отозвалась Катя, стараясь шутливо перехватить у Лизы пойманное тенятечко.
   Григорій Ивановичъ не обращалъ на это никакого вниманія: онъ глазъ не спускалъ съ того мѣста, откуда слѣдовало появиться лодкѣ. Наконецъ за самымъ дальнимъ колѣномъ появилась на Волгѣ едва замѣтная черновинка: Григорій Ивановичъ долго наблюдалъ ее и удостовѣрился, что это проѣзжая лодка.
   -- Вона, голубчикъ мой!-- произнесъ онъ какимъ-то плачевнымъ тономъ, тронувши Николая Ивановича за плечо и указывая ему на лодку.
   -- Ну вотъ, слава Богу, и лодка, проговорилъ Николай Ивановичъ, вставая съ своего мѣста.
   Григорій Ивановичъ въ это время почему-то отворачивался отъ всѣхъ въ сторону, а особенно отъ своей Лизы.
   -- Ты, небось, опять заплакалъ!-- замѣтила ему шутливо Лизавета Петровна.
   -- Апъ не угадала,-- произнесъ Григорій Ивановичъ довольно бодрымъ тономъ. Мущина, матушка, не то, что ваша братья -- женщина, скоро не заплачетъ. У мущины душа больше плачетъ, а не тѣло, вотъ что.
   Лодка пристала къ берегу. Григорій Ивановичъ самъ условился съ бурлаками въ цѣпѣ за провозъ и сверхъ того далъ имъ двугривенной на водку. Въ благодарность за это бурлаки въ одно мгновеніе перетаскали у Николая Ивановича весь багажъ и положили его на корму, какъ на болѣе удобное мѣсто. Одинъ изъ самыхъ усердствующихъ бурлаковъ, замѣтивши, что Катенька съ большою, осторожностію перебирается по камешкамъ къ лодкѣ, безъ церемоніи схватилъ ее въ охапку, въ чемъ былъ въ томъ и побрелъ съ ней по водѣ и прямо высадилъ ее на корму лодки. Другой, не менѣе того ретивый бурлакъ, по примѣру своего товарища, тоже подхватилъ было Лизавету Петровну и понесъ ее въ лодку.
   -- Я не ѣду! не ѣду! закричала она съ хохотомъ.
   -- Такъ ты не ѣдешь? спросилъ ее бурлакъ.
   -- Не ѣду, повторила Лизавета Петровна.
   -- А я думалъ, что и ты ѣдешь, проговорилъ хладнокровно бурлакъ, и съ величайшимъ небреженіемъ опустилъ ее, гдѣ стоялъ -- въ воду.
   -- Чтобы дураку маленько на берегъ-отъ вынести!-- замѣтилъ ему лоцманъ, когда увидѣлъ, что Лизавета Петровна зачерпнула башмаки.
   -- А у самой-ту ногъ-ту нѣтъ что ли -- отозвался угрюмо услужливой бурлакъ, покосившись изъ подлобья на Лизавету Петровну, какъ будто для удостовѣренія, что есть ли у нея ноги.
   Григорій Ивановичъ тоже сдѣлалъ бурлаку легонькой упрекъ за его неосторожность; по бурлакъ не обратилъ на это никакого вниманія, а только и есть, что почесалъ у себя брюхо.
   -- Смотрите же, такіе-сякіе! у меня чтобы не ругаться!-- замѣтилъ бурлакамъ лоцманъ, въ видѣ предосторожаости:-- женщина теперь на лодкѣ-то. А не то, такихъ сякихъ, высажу на берегъ! помните у меня! пригрозилъ лоцманъ.
   Прощаясь въ послѣдній разъ съ Николаемъ Ивановичемъ и его женой, Григорій Ивановичъ не могъ уже никакъ удержаться отъ слезъ; тоже было замѣтно и у Лизаветы Петровны, но та все-таки скрѣпилась.
   -- Прощайте, голубчики мои! прощайте! говорилъ Григорій Ивановичъ, когда лодка начала отваливать отъ берега: -- дай вамъ Богъ благополучнаго пути!
   -- Прощайте! прощайте! кричалъ съ лодки Николай Ивановичъ -- благодаримъ васъ за все!
   -- Пишите же, голубчики мои, пишите, какъ доѣдите! напомнилъ Григорій Ивановичъ.
   -- Будемъ! будемъ! отозвались съ лодки.
   Лодка выѣхала на стрѣжень и быстро погребла внизъ по теченію Волги.
   Григорій Ивановичъ, оставя Лизу на берегу, самъ побѣжалъ за лодкой по заплеску Волги, махая по временамъ то платкомъ, то картузомъ.
   Когда съ лодки увидѣли, что Григорій Ивановичъ, не останавливаясь, бѣжитъ по заплеску довольно далеко и машетъ платкомъ и картузомъ, рѣшились опять поворотить къ берегу, полагая что онъ проситъ ихъ за чѣмъ нибудь остановиться.
   Подъѣхавши къ берегу, бурлаки перестали грести веслами, чтобы можно было слышать перекличку.
   -- Что нужно! вскричали бурлаки.
   -- Съ Богомъ! съ Богомъ! голубчики мои -- отозвался съ берега Григорій Ивановичъ, махая имъ своимъ картузомъ;-- я васъ провожаю!.. съ Богомъ!..
   Бурлаки немножко ругнули Григорья Ивановича за его усердіе, и снова погребли веслами.
   Григорій Ивановичъ все еще не останавливался и п^одол жалъ бѣжать по заплеску.
   Наблюдавшіе съ лодки замѣтили, что онъ раза два -- три порядочно споткнулся о землю, но все-таки бѣжалъ, не останавливаясь, чуть не цѣлую версту.
   -- Вѣдь человѣкъ-отъ-душа! право душа! замѣтили бурлаки, наблюдавшіе за Григорьевъ Ивановичемъ -- на-ко-ты, а!! вишь ты -- а!!, прибавляли они съ видимымъ участіемъ, когда Григорій Ивановичъ спотыкался.
   Добѣжавъ до одной каменной гряды, которая довольно далеко выдалась въ Волгу, Григорій Ивановичъ вышелъ на самый дальній ея мысъ, влѣзъ на прилунившійся тутъ довольно большой камень и всталъ на немъ.
   Долго еще стоялъ онъ на камнѣ и провожалъ глазами лодку, которая, за отдаленностію, чуть-чуть уже была, видна. Наконецъ лодка заворотилась за колѣно и скрылась совершенно изъ глазъ.
   -- Ну, съ Богомъ! произнесъ про себя Григорій Ивановичъ, махнувши рукою въ ту сторону, гдѣ скрылась лодка. Послѣ этого онъ помолился немножко на востокъ и потихоньку отправился домой.
   

ЧАСТЬ IV.

I.
Картузовъ дома.

   Между тѣмъ когда Николай Ивановичъ жилъ въ городѣ и ожидалъ окончанія, судебнаго дѣла, въ Гавриловой слободѣ шла жизненная Дѣятельность своимъ чередомъ тоже не бездѣлица, много воды утекло въ это время. Пелагея Петровна, мать Боброва, съ тоски и съ печали почти постоянно лежала въ постели. Иногда бывало встанетъ кое-какъ черезъ силу, побродитъ денекъ-другой, а потомъ опять свалится. По совѣту своихъ знакомыхъ, а въ особенности свахоньки, Зои Ивановны, она приглашала было къ себѣ Гришку Багра, но и тотъ ничего не помогъ. Далъ было онъ, правда, ей пожевать какой-то травы, да Пелагея Петровна съ этого лекарства чуть было не отправилась на тотъ свѣтъ. "Видно не по недугу" замѣтилъ хладнокровію Гришка Багоръ.-- "Да не умретъ-ли, батька, она съ этого зелья?" спрашивали его заботливые родственники.-- "Не надо-бы, кажется, умереть-то", отвѣтилъ Багоръ съ тѣмъ же хладнокровіемъ, нѣсколько впрочемъ сомнительнымъ тономъ.-- Болѣсь-та, вишь, у лея видно нетакая -- пояснялъ онъ.-- Отъ чесотки бы, вотъ, я сряду вылечилъ, за то ужъ берусь; а здѣсь вотъ это лекарство не дѣйствуетъ; кто ее знаетъ, что тамъ у нея?.. Въ нутро бы развѣ не дать ли ей чего нибудь?" Но въ нутро Пелагея Петровна лекарства принять не согласилась.
   Мать Катенькина умерла отъ простуды, а Николая Афанасьича, отца ея, разбилъ параличъ. По этому случаю дѣла его разстроились и пришли въ совершенный упадокъ.
   Трифонъ Васильичъ Картузовъ тоже перенесъ въ это время много непріятностей. Спокойныхъ дней и на его долю какъ-то выпадало мало. Различныя душевныя заботы сильно тревожили его старость. Однажды, въ весеннее время, Трифонъ Васильевичъ вышелъ на обрубъ посидѣть и полюбоваться природою. Время было самое благопріятное. Тіа противоположной сторонѣ Волги давно уже зеленѣла озимь, и своими богатыми всходами подавала большую надежду на хорошій урожай. Но съ мрачнымъ и недовольнымъ видомъ смотрѣлъ Трифонъ Васильевичъ на зеленѣющую, природу. У него отъ этого сердце разрывалось на части. "За волосы тащитъ озимь -- ту, просто за волосы тащитъ!.. ростетъ, Богъ съ ней, не по днямъ, а по часамъ" разсуждалъ про себя Трифонъ Васильевичъ, смотря съ недовольнымъ видомъ на заволжскую сторону. Болѣе всего заботили его хлѣбные урожаи и потому онъ всячески старался объ этомъ развѣдывать, почти отъ каждаго проходящаго человѣка.
   -- Зачѣмъ, Гришуха, въ слободу-то пріѣхалъ? спросилъ Трифонъ Васильевичъ одного знакомаго ему мужика, который проходилъ мимо его по заплеску.
   -- Лучку купить, Трифонъ Васильичъ, отвѣтилъ Гришуха, снявши предъ Картузовымъ шапку.
   -- Доброе дѣло, доброе дѣло,-- произнесъ Трифонъ Васильевичъ:-- А что, братъ родимой, каковы тамъ около насъ хлѣба-то? спросилъ онъ съ любопытствомъ.
   -- Нынче, Трифопъ Васильевичъ,-- слава Богу! озими около насъ растутъ больно хороши! отвѣтилъ Гришуха съ видимымъ удовольствіемъ,-- чѣмъ ужъ Богъ совершитъ -- не знаю, а такихъ озимей старики не запомнятъ...
   Гришуха хотѣлъ было еще что-то выразить въ похвалу озимей, но Трифопъ Васильичъ перебилъ его.
   -- Съ Богомъ, братъ, съ Богомъ! ступай! заговорилъ онъ довольно суровымъ тономъ, махнувши рукою: -- мнѣ больше ненужно, я только спросилъ, раскали кивать-то нечего, ступай съ Богомъ куда идешь!
   Гришуха, поклонившись Трифону Васильевичу, пошелъ далѣе.
   Вслѣдъ затѣмъ прошолъ по заплеску другой мужичокъ, тоже знакомый Картузова. Трифонъ Васильевичъ не утерпѣлъ, чтобы не перемолвить и съ нимъ хоть словца два -- три.
   -- Чего, братъ Терека, ищешь по заплеску-ту; не жену-ли потерялъ? заговорилъ онъ съ нимъ нѣсколько шутливымъ тономъ.
   -- Какое, сударь, жену, сталъ-ли бы жены искать, отвѣтилъ такой же шуткой Терека;-- Въ Упжу, сударь, отправляюсь дровецъ купить, да лѣску не попадется-ли плотикъ другой.
   -- На заставахъ-то, говорятъ, лѣсничіе больно дерутъ, замѣтилъ Трифопъ Васильевичъ.-- Новой, говорятъ, лѣсничій пріѣхалъ, всѣ плоты, говорятъ, останавливаетъ да обмѣриваютъ.
   -- Да вѣдь это, сударь, каждый годъ бывало: у него порядки-то тѣже, что были и у стараго. Вѣдь тотъ, сударь, на заставахъ-то стоялъ не для чего другого, а только для однѣхъ денегъ, бралъ съ праваго и виноватаго и больше ничего. Онъ, вѣдь, тѣхъ только и останавливалъ, кто ничего не даетъ, а кто даетъ, такъ и на плоты-то его не поглядитъ, вали, что хочешь!
   -- Оно такъ-то такъ, возразилъ Картузовъ:-- да вѣдь немало же онъ и мошеннивовъ-то тоже ловилъ съ воровскимъ-то лѣ сомъ.
   -- Какое, сударь, мошенниковъ?-- мошенниковъ онъ не ловилъ никогда, тѣ зараньше съ нимъ дѣла-то обдѣлывали, а вотъ какъ нашъ братъ-вахлакъ, такъ попадается къ нимъ въ лапыто частенько. Да вотъ недалеко сказать; но запрошлой зимѣ паши мужички тоже захотѣли было лѣскомъ-то поторговать, да въ острогъ вонъ и угодили.
   -- За что же они въ острогъ-отъ угодили! спросилъ съ любопытствомъ Картузовъ.
   -- Извѣстное дѣло за что: съ новымъ лѣсничимъ не поладили, "разума, говоритъ, недостало", такъ онъ вотъ ихъ и вразумилъ; подвелъ имъ такую Курляндію, что вѣкъ будутъ помнить!
   -- А что же такое онъ сдѣлалъ?
   -- Да что сдѣлать-то... Мужички-то, вишь, лѣсъ-отъ купили въ казнѣ и рубили его но билету; въ билетѣ обыкновенно назначается мѣра дерева только въ 5 сажень; больше значитъ пяти сажень не смѣй ужъ и рубить. Законъ-ли такой положенъ, сами-ли лѣсничіе это выдумали -- Богъ ихъ знаетъ. Ботъ когда наши мужички принялись рубить пятисаженныя-то бревна, такъ и увидѣли, что изъ вершины-то еще бы можно было вырубить хорошее бревно, а ужъ вершина, знамо дѣло, такъ въ лѣсу и остается, такъ и гніетъ; никому ужъ не дадутъ попользоваться. Казна! Иногда бревно-то бы можно было вырубить сажень въ десять -- цѣны бы ему не было; а велятъ рубить только въ пять, а то говорятъ оставляй въ лѣсу.-- Такъ и остается -- такъ и гніетъ! И мужичокъ съ величайшимъ сожалѣніемъ махнулъ рукой.
   -- Такъ что же -- что? допрашивалъ его Картузовъ.
   -- Да что, сударь, надо говорить правду, мужички-то видно на лѣсокъ-отъ и позарились, да и попросили лѣсничаго-то: "нельзя-ли, говорятъ, ваше благородіе, посытнѣе намъ бревна-то рубить, вѣдь такъ же, говорятъ, вершина-то пропадаетъ. Пожалуй, говоритъ, можно, только, говоритъ, по гривнѣ съ бревна" -- Ничего, говорятъ, дадимъ, только ужъ насъ не останавливайте" -- "Не остановлю, говоритъ." На томъ, знаешь, и поладили. Денежки ему по разсчету отдали, лѣсъ благополучно изъ дачи вывезли и сплотили на рѣкѣ. Только весной, когда они погнали эти плоты мимо заставы, этотъ-же самый лѣсничій ихъ и цапъ-царапъ. "Этой, говоритъ, кажи билетъ! а не то, говоритъ, давайте пять радужныхъ, (сторублевыхъ), такъ и валяйте, говоритъ, мимо и обмѣривать, говоритъ, не стану. Мужички-то, знаешь, зартачились; денегъ-то, вишь, нѣтъ, да и жалко.... ихъ и остановили, пошли обмѣривать плоты; лѣсъ, разумѣется, оказался противъ билетовъ-то длиннѣе, ну ихъ и притянули.-- "Гдѣ, говоритъ, вы этотъ лѣсъ взяли, мошенники? украли, говоритъ, видно, изъ казенныхъ дачъ?" Тѣ, знаешь, туда, сюда, начали было объяснять, что съ вашего, дескать, позволенія прибавили четверку-другую, а онъ такъ на нихъ и напустилъ. "Чѣмъ, говоритъ, вы это, мошенники, докажите, что я вамъ позволилъ? да почему, говоритъ, не заявляли объ этомъ начальству?" да и пошолъ!.. и пошолъ!.. Самъ-отъ надъ ними топалъ -- топалъ, да пригласилъ станового, "уголовное, говоритъ, преступленіе".. Мужички-то, знаешь, и сробѣли, и пошли врать на всѣ манеры, другъ дружку перепутали; ихъ, добрыхъ молодцовъ, въ острогъ и засадили, да другой вотъ годъ и сидятъ... Такъ вотъ, сударь, каковы они дѣла-то!-- А вы еще говорите, что новый лѣсничій пріѣхалъ!...
   Трифонъ Васильичъ, усмѣхнувшись, покачалъ головой.
   -- А что, братъ родимой, каковы у васъ нынче озими-то? спросилъ онъ Тереху совершенно инымъ уже тономъ.
   -- Оно бы видно хороши были, да червь у насъ въ осеняхъ ту больно выбилъ, отвѣтилъ Терека.
   -- А!.. такъ у васъ, прямъ, червь повыбилъ? переспросилъ его Трифонъ Васильевичъ съ какимъ-то воодушевленіемъ.
   -- Да такъ, сударь, выбилъ, что въ иныхъ мѣстахъ и теперь полосы-то стоятъ точно не засѣяны! Хотимъ ужъ яровымъ засѣять.
   -- А много ли, этакъ, пространствомъ-то выбилъ? полюбопытствовалъ Картузовъ.
   -- Да на большой, слышно, Палестинѣ выбило,-- отвѣтилъ Терентій.-- Туда за Васильевское, говорятъ, хватило.
   -- Божье, братъ, дѣло, божье дѣло! произнесъ съ благоговѣніемъ Трифонъ Васильевичъ.-- Его святая воля, дѣлать нечего, надо покоряться.
   -- Наши мужики сбирались было выводить ихъ окаянныхъ скапидаромъ,-- колѣютъ, вишь, они отъ скапидара-то. да такъ все и просбирались.
   -- Не посовѣтовалъ бы я, братъ, вашимъ мужикамъ этого дѣлать, возразилъ Картузовъ: право бы не посовѣтовалъ. Какъ это можно противъ божіей воли вооружаться? подумай-ко ты? Вѣдь червякъ-отъ, братъ-родимой, не самъ собой на свѣтъ-отъ произошелъ, а по божью произволенію: божья тварь Богу значитъ и работаетъ. Ему видно, Создателю, такъ угодно. Всякая, братъ Терентій, вещь создана отъ Господа Бога на пользу человѣка.
   -- Ужъ отъ хлѣбнаго червя, Трифонъ Васильичъ, какая, быкажется, польза для человѣка? возразилъ въ нѣкоторомъ раздумьѣ Терентій.-- Только и есть, что уничтожаетъ труды человѣческіе, хлѣбъ насущный...
   -- Смерть, братъ-родимой, и человѣка-то самаго уничтожаетъ, да и то намъ нельзя роптать на это; все это дѣется по божію произволенію. Придетъ время, червь умретъ самъ и безъ скапидару. Такъ ли, братъ, я говорю, правду ли? присовокупилъ Трифонъ Васильевичъ, довольный своими убѣжденіями.
   Терентій немножко призадумался и развелъ руками.
   -- Да вѣдь вотъ комаровъ-то да мухъ и всякой другой гадъ уничтожаемъ же,-- придумалъ онъ сдѣлать еще возраженіе: -- а вѣдь тоже божья тварь.
   -- Это, братъ-Терека, тоже дѣлается по божію соизволенію, такъ ужъ видно Богу угодно. Намъ съ тобой, братъ, эти дѣла судить не приходится, чтобы не согрѣшить предъ Господомъ Богомъ. Закончимъ-ко, братъ, этотъ разговоръ, такъ дѣло то будетъ лучше: "въ многоглаголаніи нѣсть спасенія," и Трифопъ Васильичъ по сталъ болѣе разсуждать объ уничтоженіи божьей твари.
   Трифона Васильевича не безъ основанія тревожили признаки хорошаго урожая; не безъ основанія онъ опасался, чтобы мужички и въ самомъ дѣлѣ не придумали чего нибудь къ уничтоженію хлѣбныхъ червей и не отстранили этимъ зло, вредящее хлѣбному урожаю: у него закуплены были тогда огромные запасы хлѣба на всѣхъ низовыхъ пристаняхъ и даже шли уже вверхъ по Волгѣ до Рыбинска большіе караваны судовъ, нагруженные его хлѣбомъ. Само собою разумѣется, что хлѣбъ этотъ тѣмъ дороже можетъ быть проданъ въ Рыбинскѣ, чѣмъ менѣе будетъ урожая въ верховыхъ губерніяхъ. Потому-то Трифонъ Васильевича, равно какъ и всѣ купцы, торгующіе хлѣбомъ, съ душеи нымъ негодованіемъ и смотрятъ всегда на признаки хорошаго хлѣбнаго урожая въ той мѣстности, въ которой они по преимуществу производятъ хлѣбную торговлю. Оборотливые хлѣбные торговцы, но менѣе осторожные въ словахъ и менѣе политичные, нежели Трифонъ Васильевичъ, урожайные годы называютъ просто наказаніемъ божіимъ. Впрочемъ и Трифонъ Васильевичъ, хотя человѣкъ осторожный и политичный, а и тотъ съ какимъ-то отраднымъ чувствомъ вспоминалъ тяжелый для всѣхъ 1834 годъ и называлъ его божьей благодатію.-- "Хорошо бы, братъ-родимой, какъ бы еще Богъ далъ такой годокъ" -- нерѣдко говаривалъ онъ съ своими товарищами по торговлѣ,-- "велика бы была благодать божія для насъ грѣшныхъ." Сотоварищи, какъ неумѣвшіе выражать на словахъ никакого сочувствія къ его словамъ, только вздыхали.
   Извѣстно, что въ 1834 году были повсемѣстные неурожаи хлѣба. Во многихъ мѣстахъ Россійской Имперіи народъ испытывалъ тогда страшный голодъ, какого давнымъ-давно не бывало на святой Руси. Около, напримѣръ, Гавриловой слободы мужички ѣли толченую солому, отруби, даже древесную кору; а дуранду нѣкоторые считали уже за роскошь. Въ этотъ самый годъ Трифонъ Васильевичъ весь свой гнилой и затхлый хлѣбъ, оставшійся отъ прежнихъ лѣтъ, продалъ за тройную цѣну и получилъ всего барыша 700 т. рублей. Потому-то и вспоминалъ онъ этотъ годъ съ особеннымъ удовольствіемъ, потому-то и называлъ его божіей благодатью.
   Трифопъ Васильевичъ выходилъ посидѣть на обрубъ нетолько для того, чтобы полюбоваться природой, но вмѣстѣ съ тѣмъ наблюсти и присмотрѣть за нѣкоторыми работами, которые можно было видѣть съ обруба. Почти весь берегъ былъ заставленъ его судами, барками и мокшанами, отслужившими уже свой терминъ лѣтъ и негодными къ употребленію. Съ ранняго утра до поздней ночи ворочались на этихъ судахъ его вселѣтніе и рабочіе: то вытаскивали они на берегъ лодки, то разламывали вовсе гнилые суда и пилили ихъ на дрова, то отливали воду изъ гусянокъ, стоявшихъ на водѣ и т. п.
   Трифонъ Васильичъ зорко присматривалъ за рабочими и побуждалъ ихъ къ работѣ.
   -- Что, братъ Ванюха, на небо-то глядишь, галокъ что ли считаешь? вскричалъ онъ одному вселѣтнему, который пилилъ дрова и только что пріостановился было немножко отдохнуть: пили, братъ, пили, помахивай! стыдиться-то меня нечего, знай пили!
   -- Усталъ, сударь Трифонъ Васильичъ повздохнуть немножко пріостановился, отозвался Ванюха.
   -- Ну, братъ-родимой, ужо отдохнемъ, а теперь работай-ко, работай съ Богомъ,-- возразилъ не слишкомъ ласково Картузовъ. Андрей, братъ, поглядывай на ребятъ-то! вскричалъ онъ своему сыну Андрею, наблюдавшему на тотъ разъ за работами; что бариномъ-то прохаживаешься. Возьми-ко, братъ-родимой, ломъ да вытаскивай вонъ изъ досокъ-то гвоздки, шманяться-то нечего. Да что Гаранька-то воду изъ барки-то не льетъ?
   -- Льетъ, сударь, отвѣтилъ Андрей Трифонычъ.
   -- Да что же воды-то нигдѣ не видать, не льется нигдѣ?
   -- На той сторонѣ, сударь, льяло-то придѣлано, такъ и не видать отсюда.
   -- На эту бы, братъ, сторону надо придѣлать, замѣтилъ Картузовъ, а то не видно: льетъ-ли онъ тамъ, такъ ли сидитъ. Шазь-ко, братъ-родимой, на барку-то, да загляни въ мурью-то: не спитъ-ли онъ тамъ, каналья; вѣдь они, мошенники -- тунеядцы!
   Андрей Трифонычъ влѣзъ на барку и заглянулъ въ мурью.
   -- Льетъ, сударь! вскричалъ онъ съ барки.
   -- А много-ли, братъ, въ баркѣ-то воды-то? спросилъ его Трифонъ Васильичъ.
   -- Да вполкопаней будетъ,-- отвѣтилъ Андрей Трифонычъ.
   -- Пошугивай, братъ, тамъ его, пошугивай, что бы не стоялъ! побуждалъ Картузовъ.
   Андрей Трифонычъ, для виду, порядочно покричалъ на водолива и тѣмъ успокоилъ своего родителя.
   -- Для чего это, братъ-родимой, дощочку-то въ грязь-то отбрасываешь? вскричалъ вдругъ Трифопъ Васильевичъ на другого вселѣтняго, замѣтивши, что тотъ бросалъ въ грязь одну гнилую дощечку съ тою цѣлію, чтобы сдѣлать черезъ грязь переходецъ.
   -- Да вотъ для переходца, сударь, бросилъ, отвѣтилъ вселѣтній: -- неровно вамъ перейти здѣсь придется, такъ ужъ оченно грязно; а по дощечкѣ-то, вотъ, и хорошо.
   -- Перейду, братъ-родимой, и безъ переходца, закричалъ съ неудовольствіемъ Трифонъ Васильевичъ. А ты чужимъ-то добромъ, безъ спросу-то, не распоряжайся. Возьми-ко, братъ, да положи ее гдѣ была... Андрюшка! зарычалъ онъ на Андрея Трифоновича: смотри вонъ, что они съ чужимъ-то добромъ дѣлаютъ: въ грязь втаптываютъ, мошенники!... "Для переходца, прямъ, положилъ: экой, братъ-родимой, умникъ какой! переходца захотѣлъ!... много, братъ, здѣсь грязи-то, не напасешься переходцевъ.
   Вселѣтній поднялъ дощечку изъ грязи и отбросилъ се къ дровамъ.
   -- Постой-ко, братъ, постой! закричалъ опять Трифопъ Васильичъ на вселѣтняго, ровно бы гвоздочикъ въ концѣ-то дощечки есть; погляди-ко, братъ-родимой!
   Вселѣтній осмотрѣлъ конецъ доски и дѣйствительно увидѣлъ тутъ невыдернутый гвоздикъ, потому что доска эта была кровельная.
   -- Есть, сударь, да переломленный; -- отозвался вселѣтній.
   -- Такъ, прямъ, переломленый, такъ-видно по твоему бросать его надо, а?... пробрасаешься, братъ-родимой... Выдерни-ко, братъ, выдерни гвоздочикъ-отъ, да положи вонъ въ желѣзо-то... Андрюшка! договорюсь-ли я тебѣ! зарычалъ Картузовъ на Андрея Трифоныча; -- что ты за ними не смотришь, каналья этакая! смотри вонъ желѣзо-то они какъ мытарятъ! вѣдь имъ чужое дѣло, чужова-то добра имъ не жаль... экіе мошенники! экіе грабители! проговорилъ онъ про себя.
   -- Да что же вы лодку-то не вытаскиваете, а?-- спросилъ онъ снова Андрея Трифоновича.
   -- Я завтра, тятинька-сударь, хотѣлъ вытащить,-- отозвался вѣжливо Андрей Трифоновичъ, снявши свой картузъ.-- Народу, я думаю, человѣчка два-три нужно прихватить; своимъ-то народомъ, я думаю, не вытащимъ.
   -- Вѣдь снасти-то, братъ-родимой, въ землѣ-то прѣютъ,-- замѣтилъ Трифонъ Васильичъ:-- до завтрѣя-то откладывать-то нечего. Пробовалъ-ли своемъ-то народомъ, а?
   -- Еще не пробовалъ-съ, отвѣтилъ Андрей Трифоновичъ.
   -- То-то и есть, братъ-родимой, а ты сперва попробуй, тогда и говори. Кликни-ко всѣхъ водоливовъ-то, да попробуйте, я погляжу.
   Андрей Трифоновичъ вскричалъ водоливовъ вытаскивать на берегъ лодку.
   Лодка совсѣмъ уже была къ этому приготовлена,: на берегу была врыта баба (воротъ); снасти были уже растащены, зачалены за лодку и заложены, на бабу.
   Покуда, вселѣтніе и водоливы собирались къ бабѣ и подкладывали подъ лодку подкладки, въ это время подошолъ къ Трифону Васильичу нищій и попросилъ у него денежки на пропитаніе,
   -- Поди-ко, братъ-родимой, поворочай вонъ на бабу-то, предложилъ ему безъ всякихъ околичностей Трифонъ Васильевичъ: пособи мужикамъ-то, такъ и на пропитанье дамъ; а даромъ-то, братъ-родимой, на пропитанье-то не даютъ.
   Нищій подумалъ немножко, почесалъ у себя въ затылкѣ и нехотя отправился подъ обрубъ поворочать на бабу, въ той увѣренности, что Картузовъ дастъ ему за это на пропитанье.
   -- Ну принимайтеся съ Богомъ, ребятушки! скомандовалъ съ обруба Картузовъ, когда ребята совсѣмъ уже приготовились ворочать бабу. Помолитесь Богу прежде! прибавилъ онъ.
   Рабочіе принялись молиться Богу; Трифонъ Васильевичъ всталъ со скамеечки и тоже съ усердіемъ помолился на востокъ.
   -- Ну, Богъ намъ на помочь, братцы-родимы!... Принимайтесь съ Богомъ! повторилъ Трифонъ Васильевичъ: -- да дружнѣе же ребята принимайся... Андрей, братъ, берись попроворнѣе за ручку-то! что бариномъ-то прохаживаешься!
   Рабочіе принялись ворочать. Спасть натянулась какъ струна и лодка начала поскрипывать.
   -- Пошла, батюшки, пошла! зарычалъ для ободренія ихъ Картузовъ, стоя на обрубѣ и размахивая руками. Нищій! нищій! упирайся, братъ, въ землю-то посильнѣе! посильнѣе!.. вотъ такъ!.. вотъ такъ!.. Ай Андрюха! молодецъ! вотъ такъ -- молодецъ! Гаранька, каналья, ворочай сильнѣе!.. пошла!.. пошла!.. тронулась!... Семенъ Ивановичъ! подхвати, братъ, пожалуста ребятишкамъ-то! вскричалъ онъ скороговоркой одному проходящему мимо мѣщанину.
   Семенъ Иванычъ, изъ угожденія Картузову, поспѣшно сбѣжалъ подъ обрубъ и съ особеннымъ усердіемъ принялся ворочать на бабу.
   -- Ай, братъ Семенъ Иванычъ! вотъ такъ молодецъ! ай да молодецъ!.. продолжалъ покрикивать Картузовъ для ободренія Семена Ивановича.
   Однако какъ ни ободрялъ онъ ихъ своимъ крикомъ, какъ ни махалъ руками, а лодка все-таки подавалась тихо, даже, подойдя къ маленькому бугорку, остановилась вовсе.
   -- Что, братцы, нейдетъ видно? проговорилъ Картузовъ, когда замѣтилъ, что лодка совершенно уже остановилась, Постойте, братцы, отдохните немножко, я вотъ сойду къ вамъ да пособлю. И Трифонъ Васильичъ, не торопясь, сошолъ подъ обрубъ и принялся вмѣстѣ съ рабочими ворочать бабу.
   Картузовъ отъ природы былъ чрезвычайно сильный, человѣкъ и въ свое время воротилъ задпятерыхъ.
   -- Крикнемъ, братцы, въ одинъ голосъ!-- предложилъ онъ, принимаясь за ручку, и первый заоралъ во все горло: у! у! у! у! пошла!.. пошла!.. батюшки!-- пошла!.. родимые!-- пошла!.. принимайся, батюшки, въ одно сердце!...
   Рабочіе, чтобы выказать предъ Картузовымъ свое усердіе, подъ тактъ ему, тоже принялись кричать самымъ неистовымъ воплемъ. Крикъ сдѣлался неимовѣрный. Басистый голосъ Картузова побивалъ однакоже всѣхъ и разносился чуть не во всю слободу.
   Заслышавъ такой неистовый крикъ, слобожане переполошились страшнымъ образомъ. Съ береговой улицы и даже съ базару всѣ выбѣжали на обрубъ поглядѣть, что тамъ такое дѣлается; но какъ скоро увидѣли они, что Картузовъ съ народомъ вытаскиваетъ лодку, торопливо отскочили назадъ, опасаясь, чтобы Картузовъ не замѣтилъ ихъ и не пригласилъ по знакомству поворочать бабу.
   Какъ бы то ни было, но при помощи Картузова лодка дѣйствительно тронулась и начала подвигаться впередъ.
   -- Еще, еще, ребятушки! маленько, еще! настаивалъ Картузовъ; пріударимте еще разочикъ въ одно сердце, да и шабашъ!
   Ребята дѣйствительно пріударили въ одно сердце, такъ что переломили ручку {Рычагъ, которымъ ворочаютъ бабу.}.
   Переломившіе ручку, вмѣстѣ съ Картузовымъ, ткнулись впередъ, а остальныхъ, другой ручкой, отбросило назадъ, съ чрезвычайной силой.
   Картузовъ и брюхомъ и руками какъ разъ угодилъ въ грязь.
   -- Ну, братцы, благодарю! будетъ! довольно! произнесъ онъ, карабкаясь въ грязи.
   -- Благодарю, братъ Семенъ Ивановичъ, право благодарю!
   Семена Ивановича такъ ошеломятило ручкой, что онъ не слыхалъ уже и о благодарности.
   -- Не ударило-ли, братъ-родимой, кого нибудь? спросилъ заботливо Трифонъ Васильевичъ тѣхъ, кого отбросило ручкой.
   Рабочіе тоже ничего на это не отвѣтили, потому что кто болѣзненно почосывалъ у себя спину, кто затылокъ; а Гаранька и съ земли не поднимался. Онъ сильно ударился грудью о камень и разшибъ у себя правую руку.
   -- Что, братъ Гараня, али больно ушибся? спросилъ его Картузовъ, вставши уже изъ грязи, и растопыривъ грязные пальцы.
   -- Больно, батюшка, ушибся,-- едва могъ отвѣтить Гаранька: рученьку-ту знать переломило совсѣмъ, да и сердечушко-то отшибло.
   -- Этакой грѣхъ какой! этакое наказаніе божіе! произнесъ съ болѣзнованіемъ Картузовъ, качая головою: кого теперь въ водоливы-то на барку-то поставить -- не знаю? народу-то лишняго нѣтъ!... Не можешь, вѣдь поди, теперь воду-то лить, братъ-родимой, а? снова спросилъ онъ Гараню.
   -- Какое, батюшка, вода, чуть живъ,-- отозвался болѣзненно Гараня.
   -- Божья воля, братъ-родимой, божья воля,-- утѣшалъ его Картузовъ, подходя между тѣмъ къ водѣ и смывая съ себя грязь; не знаю, братъ, кого вотъ на мѣсто тебя въ водоливы-то поставить, право не знаю. Этакое наказаніе Божіе! что ты будешь дѣлать?!... И Картузовъ въ сильномъ негодованіи всплеснулъ руками, и пошолъ отъ Гарани прочь.
   -- Ужъ я у васъ, родимой, въ людской-то полежу маленько,-- попросилъ его Гараня жалобнымъ голосомъ, поднимаясь кое-какъ съ земли.
   -- У меня, братъ-родимой, въ людской-то не больница -- проговорилъ съ недовольнымъ видомъ Картузовъ: хворыхъ, братъ, работниковъ мнѣ не надобно, отправляйся съ Богомъ куда хочешь. Богъ дастъ поправишься, опять приходи ко мнѣ, опять, братъ-родимой, возьму.
   -- Куда же, батюшка, я теперь пойду, хворой человѣкъ? отозвался Гараня,-- кто меня здѣсь приметъ?
   -- На стоялый дворъ, братъ, ступай, посовѣтовалъ Трифонъ Васильевичъ, али къ Паланькѣ Шпыриной, вотъ что у насъ въ зади-то живетъ; она, говорятъ, всѣхъ хворыхъ бурлаковъ къ себѣ принимаетъ, къ ней вотъ и отправляйся съ Богомъ, а у меня, братъ-родимой, негдѣ.
   -- Такъ ужъ раздѣлайте меня, батюшка, дѣлать ужъ видно нечего, поплетусь куда нибудь, коли сила возьметъ.
   --.Много-ли, братъ, съ меня раздѣлки-то тебѣ придется?-- пустяки какіе нибудь!
   -- Да ужъ сколько, родимой, придется?
   -- А много-ли же, по твоему, придется?
   -- Да по моему, родимой, ровно за недѣлю приходится, съ сегодняшнимъ-то днемъ,-- разсчиталъ Гараня,
   -- Эко, братъ-родимой, хоть ты руку-то и переломилъ, а счетъ-отъ видно днямъ-то не позабылъ,-- возразилъ съ негодованіемъ Картузовъ: сегодняшній-то день, братъ, видно весь на меня кладешь, а? Побойся, братъ Гараня, Бога! посмотри-ко гдѣ еще солнышко-то, видишь-ли?... присовокупилъ Трифонъ Васильевичъ, указывая Гаранѣ на солнышко, которое чуть только перевѣсило за полдень. За полдня положу, Богъ съ тобой! не обижайся на меня; а за весь день грѣхъ и тебѣ будетъ получить, съ полу-то дня только и работа хорошая пойдетъ; а до полденъ-то человѣкъ только еще разминается, самъ ты посуди!... И Трифонъ Васильевичъ, чтобы поскорѣе отвязаться отъ Гарани, тутъ же выдалъ ему раздѣлку, разсчитавъ его за 6 1/2 дней.
   Гараня, мучимый нестерпимою болью, которая начала усиливаться, не сдѣлалъ никакого возраженія да не посчиталъ уже и раздѣлки.
   Нищій, котораго Трифонъ Васильевичъ пригласилъ поворочать бабу, какъ-то жалобно на него посматривалъ и желалъ какъ видно получить отъ него себѣ на пропитанье.
   -- Что, братъ-родимой, глаза-то на меня уставилъ, чего на мнѣ не видалъ? замѣтилъ ему Трифонъ Васильевичъ. Ступай на дворъ-отъ, такъ тамъ милостинку подадутъ, да и отправляйся съ Богомъ, откуда пришолъ.
   Нищій рѣшился было испросить отъ него денежнаго подаянія; но Трифонъ Васильевичъ не далъ ему и выговорить.
   -- Ступай, братъ, ступай покуда цѣлъ, зарычалъ онъ на нищаго. Откуда ты сюда, пожаловалъ?... Есть-ли у тебя пачпортъ-отъ, а?... Я тебя каналью этакова! на-ко-ты, къ горлу лѣзешь, а?...
   Послѣднія слова Трифона Васильевича подѣйствовали на нищаго самымъ неблагопріятнымъ образомъ. На мѣсто ожидаемой милостинки онъ подобралъ полы и далъ отъ него порядочнаго стречка въ сторону. "Чортъ тебя побери да и съ милостинкой-то твоей,-- подумалъ онъ про себя.-- Этой бы порой я десять милостинокъ высбиралъ."
   -- Я тебя каналью этакова!... Я тебя!... кричалъ вслѣдъ ему раздосадованный Трифонъ Васильевичъ.
   

II.
Непріятный случай съ Картузовымъ.

   Послѣ этого Трифонъ Васильевичъ отправился обѣдать вмѣстѣ съ сыномъ Андреемъ, который на этотъ разъ былъ у него въ милостяхъ; а старшій сынъ Григорій давнымъ давно находился подъ опалой и сидѣлъ безъ сертука и сапоговъ въ задней горницѣ, подъ строгимъ присмотромъ работницы Маланьи, которая вѣрностію своею и услугами вполнѣ замѣняла Трифону Васильевичу его покойную жену.
   Впрочемъ Григорій Трифоновичъ неслишкомъ стѣснялся тѣмъ, что былъ безъ одежи и сапоговъ. Вечеромъ, когда рабочіе, кончивъ свои работы, собирались въ людскую на ночлегъ, онъ постоянію посѣщалъ ихъ и выкидывалъ имъ различныя штуки. То представляетъ иногда изъ себя самаго злѣйшаго пса, то учонаго медвѣдя, которыхъ водятъ вожатые по всей матушкѣ Россіи и показываютъ съ ними публикѣ разные артикулы.
   Всѣ эти артикулы Григорій Трифоновичъ выкидывалъ рабочимъ безданно безпошлинно, единственно изъ любви къ искуству. Братъ Андрей хоть тоже посѣщалъ людскую и побуждалъ брата Григорья выкидывать подобныя штуки, но ни въ какихъ роляхъ съ нимъ не участвовалъ: только и есть, что покатается бывало на братѣ Григорьѣ верхомъ, да тѣмъ дѣло и кончитъ.
   Послѣ обѣда Трифонъ Васильевичъ пожелалъ пройтись отъ бездѣлья по берегу Волги съ тою цѣлію, чтобы во-первыхъ посмотрѣть своимъ глазомъ за всѣми работами, а во-вторыхъ лично удостовѣриться: не разнесло-ли, или не прибило ли гдѣ къ берегу его досокъ, бревенъ, обрубковъ и т. п.
   Дорогой Трифонъ Васильевичъ подошолъ мимоходомъ къ пильщикамъ, которые для кого-то распиливали бревна на тесъ, спросилъ ихъ о цѣнѣ съ рѣза,-- для кого пилятъ тесъ и для какой именно надобности; а самъ между тѣмъ зорко смотрѣлъ, что не распиливаютъ-ли они его собственныхъ бревенъ.
   Поговоривши съ пильщиками о разныхъ разностяхъ, Трифонъ Васильевичъ отправился на стоявшую у берега не вдалекѣ "плотнику. Положивъ съ берега двѣ жердочки и взявъ въ руку колъ, онъ осторожно перебрался на эту оплотипку и сталъ считать на ней бревна, потому что оплотинка принадлежала ему.
   -- "Экіе мошенники какіе!-- разсуждалъ Трифонъ Васильевичъ, ходя по оплотинкѣ:-- "смотри какъ бревны-то перевязали: такъ ходенемъ и ходятъ! Долго-ли вотъ бревно-то вѣтромъ выбить да унести."
   Бревна въ оплотинкѣ дѣйствительно были перевязаны плохо.
   Разстроенный этимъ Трифонъ Васильевичъ позабылъ уже чувство самохраненія и какъ-то неосторожно ступилъ на самое крайнее бревно; бревно повернулось и Трифонъ Васильевичъ, не успѣвъ побалансировать руками, бухнулся прямо въ Волгу.
   Хоть въ свое время онъ былъ большой мастеръ плавать, но теперь, при старости лѣтъ и при томъ же въ платьѣ, онъ едва только могъ поддерживаться на водѣ, и то съ большимъ усиліемъ.
   -- Батюшки! пріятели! тону! дайте душу на покаянье!-- завопилъ онъ во все горло, барахтаясь руками и ногами.
   На берегу, кромѣ пильщиковъ, не было ни одного человѣка, а если можетъ быть и были не вдалекѣ человѣка два -- три, такъ и тѣ, какъ скоро замѣтили, что Картузовъ упалъ въ воду, поспѣшно разбѣжались въ разныя стороны для того, что если онъ потонетъ, такъ не попасть бы какъ нибудь въ свидѣтели.
   -- А -- батюшки! а -- пріятели!... продолжалъ кричать Картузовъ, котораго теченіемъ воды вынесло на довольно глубокое мѣсто.
   Пильщики осмотрѣлись кругомъ и удостовѣрившись, что нѣтъ на берегу ни одного человѣка, рѣшились поторговаться съ нимъ въ цѣнѣ.
   -- Пять рублей дашь-ли? такъ вытащимъ! вскричалъ одинъ изъ смѣлыхъ и рѣзвыхъ пильщиковъ.
   Картузовъ въ это время хлѣбалъ уже воду.
   -- Безъ четверцы два рублика дамъ, батюшки! помогите ради Бога! минутное дѣло! едва могъ выговорить онъ, потому что всплескъ волнъ и чрезвычайная усталость мѣшали ему объясняться.
   -- Пять рублей, меньше не возьмемъ! настаивали мужики, оглядываясь, впрочемъ, во всѣ стороны, что нѣтъ-ли кого нибудь свидѣтелей.
   -- Дорого, батюшки!... минутное, вѣдь, дѣло! старался всѣми силами доказывать Картузовъ -- два рублика дамъ... Богъ съ вами!...
   -- Пять рублей!-- кричали пильщики въ одно слово, соображая между тѣмъ степень опасности, въ которой находился Картузовъ.
   -- Два съ полтинкой! Едва наконецъ могъ выговорить Картузовъ, какъ-то отчаянно махнувши рукою, и больше не могъ уже сказать ни одного слова, потому что началъ захлебываться и тонуть.
   -- Ребята, тонетъ! вскричали другъ другу пильщики и съ словомъ опрометью бросились спасать Картузова. Мгновенно схватили они огромную жердь, спихнули ее на воду и съ помощію ее перебрались къ Картузову, который только что пересталъ барахтаться и попилъ ко дну. Одинъ изъ пильщиковъ успѣлъ, однакоже, схватить его за шиворотъ и подвести къ мелкому мѣсту. Другіе пильщики вскочили въ воду, схватили Картузова въ охапку и вытащили на сухой берегъ.
   Картузовъ въ это время былъ почти уже безъ памяти: нахватавшись воды, онъ не могъ уже ни дышать, ни говорить. Крѣпкія и жилистыя его руки невозможно было отдѣлить отъ туловища: онѣ такъ и замертвѣли на кожаныхъ карманахъ его широкихъ шароваръ, въ которыхъ постоянно носилъ онъ при себѣ серебро и золото.
   -- Мять его надо ребята!-- посовѣтовалъ одинъ изъ пильщиковъ, торопливо принимаясь мять Картузова.
   -- Колѣномъ ему въ брюхо-то! колѣномъ! предложилъ другой пильщикъ свой, болѣе дѣйствительный способъ.
   Принявъ эти способы въ руководство, пильщики принялись мять Картузова, кто колѣномъ, кто руками, а одинъ пильщикъ, для удобности-ли, для другого-ли чего, оторвалъ у него отъ кармана одну руку.
   Картузовъ вдругъ вырыгнулъ большое количество воды, болѣзненно простоналъ и. опять судорожно схватился за карманъ.
   Усердные доктора какъ скоро увидѣли, что Картузовъ ожилъ, почему-то оторопѣли и какъ дождь бросились отъ него въ разныя стороны.
   Картузовъ между тѣмъ началъ чихать и кашлять, и послѣ этого совершенно опамятовался.
   -- Господи помилуй! Господи помилуй! проговорилъ онъ, крестясь и оглядываясь во всѣ стороны.
   Пильщики стояли поодаль и наблюдали за Картузовымъ.
   -- Бога, ребятушки, въ васъ нѣтъ, право нѣтъ! продолжалъ Картузовъ, увидавъ пильщиковъ: -- человѣки, смертную чашу пьетъ, а они не подали и руку помощи, а? Со всякижъ, братъ, человѣкомъ можетъ это случиться, всѣ подъ Богомъ ходимъ, братъ-родимой... Господи помилуй! Господи помилуй!
   -- Да вѣдь мы, сударь, васъ вытащили да и въ чувство-то привели, отозвались пильщики, приближаясь съ робостію къ Картузову.
   -- Не знаю, братъ, вы ли -- не видалъ, повѣрьте Богу не видалъ, возразилъ угрюмо Картузовъ.-- Душа ужъ, братъ-родимой, у меня въ носѣ была, а вы еще и съ мѣста не трогались. Смотри-ко ты, какую цѣну заломили, а?... пять рублей! за иинут ноо-то дѣло, а! Есть-ли Богъ-отъ въ васъ, ребятушки, подумайте-ко вы?
   -- Да намъ, сударь, хоть пожалуйте то, что обѣщали, проговорили пильщики, приближаясь понемногу къ Картузову, и почесывая у себя затылки.
   -- Когда обѣщалъ, тогда бы и вытаскивали, братъ-родимой, тогда бы я и увидѣлъ кто меня спасаетъ, а теперь, братъ, не знаю, вы ли меня вытаскивали, нѣтъ ли, повѣрьте Богу, не знаю.
   -- Да кому же, батюшка, вытащить-то тебя кромѣ насъ!-- пояснили пильщики.
   -- Не знаю, братъ, не знаю, твердилъ свое Картузовъ.
   Пильщики постояли не много, почесали у себя затылки да, дѣлать нечего, пошли къ своей работѣ
   Картузовъ хоть дѣйствительно не помнилъ хорошенько кто именно его вытаскивалъ, но былъ вполнѣ увѣренъ, что кромѣ пильщиковъ вытащить его было некому. Посмотрѣвъ угрюмо на оплотинку -- причину его несчастія, и подумавъ что-то про себя, онъ какъ будто бы усовѣстился, и потому опять заговорилъ съ пильщиками.
   -- Не знаю, братцы, кто меня вытащилъ, право не знаю, началъ онъ довольно благосклоннымъ тономъ.-- А ужъ коли вы говірите, что вы вытащили, такъ ужъ Богъ съ вами, вотъ вамъ до гривенкѣ на брата... И Картузовъ отсчиталъ изъ кармана сорокъ копѣекъ.
   -- Хоть отдаю вамъ ребята эти деньги, а право не знаю кто меня вытащилъ, снова пояснилъ Картузовъ, только ужъ вѣрю вашимъ словамъ. Богъ съ вами, не жалуйтесь на меня.
   -- И на томъ благодаримъ, отвѣтили пильщики, принимая отъ Картузова деньги и отвѣсивши ему по поклону.
   -- Только, ребятушки, покараульте-ту Бога ради,-- присовокупилъ Картузовъ:-- крайнее-то, вонъ, бревешко какъ бы не отшибло вѣтромъ, плохо, знать, больно оно привязано... Сбѣгай, братъ, парыга, поприхвати его немножко веревочкой-то! прибавилъ онъ, обращаясь къ самому молодому пильщику! тебѣ, братъ, въ охотку, молодой человѣкъ; сбѣгай пожалуста!
   -- Какъ бы и мнѣ не потонуть, замѣтилъ шутливо пильщикъ, меня пожалуй никто и не вытащитъ.
   -- Вытащимъ, только топи, съострили, смѣючись, другіе его товарищи.
   -- Ай, ребята! ай, молодцы! подхватилъ, довольно уже оправившись, Картузовъ.-- Спасибо, братцы, право спасибо, видно, что хорошіе люди... Такъ сбѣгай, братъ, пожалуста! такъ же стоишь, ужъ этой бы порой давно сбѣгалъ, право.
   Убѣжденный такими доводами, парень хоть не съ большой охотой, а все-таки отправился на оплотинку и укрѣпилъ какъ слѣдуетъ бревешко.
   Трифонъ Васильевичъ не зналъ уже какъ и.благодарить его за эту услугу, даже обѣщался при случаѣ, поднести ему рюмочку винца.
   Послѣ этого Трифонъ Васильевичъ выжалъ на себѣ, какъ могъ, мокрое платье, посидѣлъ съ четверть часика на одномъ мѣстѣ, раза три перекрестился и отправился потихоньку домой.
   -- Такъ ужъ покараульте пожалуста оплотинку-то, братцы родимые! снова напомнилъ онъ пильщикамъ, проходя мимо ихъ.
   Какъ ни крѣпокъ онъ былъ въ своемъ здоровьѣ, однако все-таки трясло его въ родѣ лихорадки.
   По приходѣ домой онъ распекъ за оплотинку всѣхъ прикащиковъ и вселѣтнихъ, въ особенности же напалъ онъ на сына Андрея, на котораго подъ конецъ до того озлобился, что и отъ него отобралъ сертукъ и сапоги, и прогналъ его съ глазъ долой.
   -- Вѣдь отъ твоего-то нерадѣнья да отъ лѣни бревно-то вовсе было унесло, мошенникъ ты этакой! кричалъ разгнѣванный и встревоженный родитель вслѣдъ сыну Андрею, вытолкнувъ его вонъ изъ комнаты. Да еще чуть было я и жизни-то но лишился, добавилъ онъ потомъ.
   -- А и чортъ бы съ тобой, хоть бы ты и жизни-то лишился! произнесъ про себя покорный и почтительный сынъ.
   Андрей Трифонычъ переносъ изгнаніе безъ всякаго сожалѣнія; почти съ удовольствіемъ переселился онъ къ своему братцу и зажилъ съ нимъ припѣваючи.
   Подобное заключеніе онъ считалъ даже нѣкоторою свободою, отдыхомъ, потому что предъ глазами отца онъ обязанъ былъ дѣйствовать какъ автоматъ, обязанъ былъ отказаться отъ всѣхъ своихъ нравственныхъ и умственныхъ убѣжденій; здѣсь же, напротивъ того, онъ могъ нѣсколько располагать собою, могъ, по крайней мѣрѣ, сидѣть и отдыхать; даже оба брата могли иногда пользоваться совершенною свободою; только недостатокъ въ обуви и платьѣ задерживалъ ихъ въ арестантской. Но и этотъ недостатокъ они постарались восполнить.
   Однажды Андрею Трифонычу попались гдѣ-то старыя голенищи, изъ которыхъ, отъ бездѣлья, и придумалъ онъ сдѣлать себѣ нѣчто въ родѣ древнихъ сандалій. Сначала было надѣвали они эти сандаліи для одного только смѣху: сегодня, напримѣръ, надѣнутъ для смѣху, завтра -- для смѣху, а потомъ такъ и засунулось. Послѣ этого они до того привыкли къ своимъ сандаліямъ, что въ лѣтнее время они не сходили у нихъ и съ ногъ. Тѣмъ болѣе, что по поводу этихъ сандалій какъ-то легко придумывались у нихъ различныя шутки и остроты, которыя для изгнанниковъ всегда служатъ большою отрадою.
   Распорядившись такимъ образомъ, Трифонъ Васильичъ снялъ съ себя мокрую сибирку и отдалъ ее Маланьѣ для просушки, а самъ легъ сушиться на лежанку.
   -- Вотъ какъ бы суббота теперь была, такъ бы, кстати, рубашку-ту и перемѣнилъ, замѣтилъ съ сожалѣніемъ Трифонъ Васильевичъ. Но такъ какъ тогда была не суббота, то и не рѣшился онъ на перемѣну мокрой рубашки, а согласился лучше высушить ее на своихъ плечахъ.
   -- Богъ дастъ, скоро высохнетъ, произнесъ онъ успокоительно, поворачиваясь съ боку на бокъ на теплой лежанкѣ.
   

III.
Секретная жизнь гавриловскихъ молодцовъ.

   Трифонъ Васильевичъ никогда не заходилъ въ комнату арестованныхъ дѣтей. Отобравъ у нихъ сапоги и сертуки, онъ былъ вполнѣ увѣренъ, что они безвыходно находятся въ арестантской, покрайней мѣрѣ выходятъ недалѣе крыльца, или двора. Онъ старался объ нихъ не думать, а только наблюдалъ, чтобы сапоги и сертуки ихъ, для вѣрности, всегда были на его глазахъ.
   Арестованные братцы въ послѣднее время не слишкомъ уже стѣснялись своимъ положеніемъ. Въ домашнемъ быту они обходились безъ сертуковъ съ одними сандаліями, а для дальнѣйшихъ ночныхъ путешествій находили и одѣяніе и уборъ. Попадетъ, напр., подъ руку какая нибудь кафтанка -- они довольствуются кафтанкой, попадетъ фуфайка, надѣваютъ и фуфайку; даже одинъ разъ Андрей Трифонычъ цѣлую ночь прогуливался въ Маланьиной шубѣ, а на перебой ему, братъ его, Григорій ходилъ куда-то ночи по двѣ въ старенькомъ ваточномъ одѣялѣ, на одномъ концѣ котораго онъ, для удобности, прорѣзалъ дыру, куда и просовывалъ голову, а остальныя полы преотличнымъ манеромъ прицѣплялъ къ себѣ бичовками. Одѣяніе это носило у нихъ наименованіе ризы. Одно только много ихъ затрудняло и нерѣдко останавливало въ ночныхъ путешествіяхъ -- это недостатокъ въ деньгахъ. Но и въ этомъ отношеніи, благодаря смѣтливости Андрея Трифоновича, они певсогда бѣдствовали. Къ добыванію денегъ Андрей Трифоновичъ открылъ два пути, а именно: когда онъ находился въ милостяхъ у своего родителя и пользовался нѣкоторымъ его довѣріемъ, то при всякомъ удобномъ случаѣ старался понемножку убавлять деньги изъ его кармановъ, въ которыхъ часто лежали они насыпью, и всегда въ достаточномъ количествѣ. Если же приводилось ему сходить за чѣмъ нибудь въ складочный амбаръ, то ужъ никогда не возвращался онъ изъ амбара съ пустыми руками, а всегда бывало захватитъ оттуда, сколько можетъ, стараго желѣза, преимущественно гвоздей, которые и сносилъ онъ потихоньку въ особенное, секретное мѣсто. Въ этомъ промыслѣ много, впрочемъ, помогали ему и прикащики, которыхъ онъ, при случаѣ, не забывалъ и самъ.
   Надобно замѣтить, что у Трифона Васильевича были огромные запасы желѣза; онъ любилъ его не меньше золота, и потому скоплялъ въ продолженіи всей своей жизни, довивая его изъ старыхъ судовъ, которыхъ ежегодно разламывалось у него по нѣскольку штукъ. Старымъ желѣзомъ наполнены у него были цѣлые амбары. По этому случаю небольшую убыль желѣза изъ складочныхъ амбаровъ не возможно было замѣтить ни коимъ образомъ.
   Пріобрѣтенное такимъ образомъ желѣзо, Андрей Трифонычъ помаленьку продавалъ, чрезъ посредство своихъ пріятелей и знакомыхъ, конечно за половинную уже пѣну, и такимъ образомъ разживался деньгами.
   Братъ Григорій къ подобнымъ тонкостямъ не имѣлъ никакой способности. Усердія-то на это и у него, какъ видно, было много, только недоставало смысла. Впрочемъ онъ съ самаго малолѣтства не пользовался отъ отца никакимъ довѣріемъ, даже не зналъ хорошенько счету въ деньгахъ.
   -- Что, братъ, удалось-ли что нибудь на счетъ денежныхъ-то обстоятельствъ?-- спросилъ Григорій Трифонычъ брата Андрея, когда тотъ, по изгнаніи своемъ, поселился въ его комнатѣ.
   -- На первой разъ, братъ, будетъ,-- отозвался съ самодовольной улыбкой Андрей, побрякивая въ карманѣ серебряными деньгами.
   -- Ну вотъ, братикъ, ладно -- спасибо... А желѣзца-то есть пудовъ пятокъ?
   -- Поднимай выше!-- произнесъ Андреи Трифонычъ.
   Григорій отъ удовольствія расхохотался.
   -- Такъ, значитъ, можно сегодня и въ Парижъ съѣздить?-- съострилъ Григорій.
   -- Увидимъ, что скажетъ ночь.
   -- Можно значитъ,-- заключилъ утвердительно Григорій, потирая руки съ какимъ-то наслажденіемъ.
   Подъ именемъ Парижа они разумѣли два -- три домишка, построенные въ концѣ слободы, въ страшномъ захолустьѣ, куда собирались иногда въ глухую полночь гавриловскіе молодцы, которымъ удавалось уходить украдкой отъ строгихъ родителей, или которыхъ матери -- потаковщицы тихонько отъ строгаго отца сами выпущали въ ворота. Хозяйками этихъ доминіонъ были солдатки.
   Передъ вечеромъ небо сдѣлалось пасмурно и сталъ накрапывать маленькой дождикъ.
   -- Молись Богу, Григорій, ночь-то, знать, будетъ сегодня темна,-- замѣтилъ Андрей Трифонычъ, смотря въ окошко.
   -- Я говорю, что ужъ сегодня пойдемъ, подтвердилъ бодро Григорій.
   Вечеромъ Андрей Трифоновичъ далъ повѣстку чрезъ своихъ приближенныхъ прикащиковъ кое-кому изъ извѣстныхъ ему гулякъ о томъ, что онъ сегодняшнюю ночь намѣренъ посѣтить Парижъ. Повѣстка, какъ вѣтромъ, разнеслась по всѣмъ гавриловскимъ гулякамъ.
   Въ десять часовъ старикъ Картузовъ лежалъ уже въ постели.
   На дворѣ сильно разненастилось: довольно крупный дождь такъ и барабанилъ въ стекла.
   -- Славная, братъ, ночь-то! замѣтилъ Григорій, всматриваясь сквозь стекла въ темноту ночи.
   -- Мокренька немножко,-- замѣтилъ Андрей.
   -- Это ничего, высохнемъ,-- заключилъ ободрительно Григорій.
   Ча.су въ одиннадцатомъ ночи любезные братцы стали собираться въ Парижъ.
   -- Что ты на себя-то надѣнешь? спросилъ Андрей своего брата, одѣваясь въ кафтанку, добытую на прокатъ у вселѣтняго.
   -- Ризу,-- отвѣтилъ весьма серьезно и положительно Григорій.
   Андрей разсмѣялся.
   -- А сапоги-то досталъ ли? прибавилъ онъ.
   -- Въ сандаліяхъ,-- произнесъ съ тою же положительностію Григорій.
   -- Ну, братъ, сегодня въ сандаліяхъ-то не тово... замѣтилъ шутливо Андрей.
   -- Грязненько, ты думаешь?-- это ничего,-- заключилъ Григорій.
   Комната, гдѣ находились паши арестанты имѣла, постоянно двойныя, глухія рамы, заколоченныя и заклеенныя накрѣпко; корридоръ, ведущій съ крыльца во всѣ комнаты, тоже на ночь запирался замкомъ и ключъ подавался всегда старику Картузову, а отъ воротъ ключъ находился у Маланьи. Какъ бы то ни было, но наши арестанты нашли таки выходъ и изъ этихъ укрѣпленій.
   Въ концѣ коридора была одна маленькая и всегда норная комната, которая служила въ родѣ кладовой для разной ничтожной, домашней рухляди. Кладовая эта изъ корридора никогда не запиралась; изъ нея продѣлано было на дворъ одно маленькое окошечко, которое запиралось изнутри, чрезъ это-то окошко и совершали наши туристы свои ночныя путешествія. Съ двора они проходили въ огородъ, а изъ огорода черезъ заборъ -- прямо на улицу.
   Въ предназначенномъ мѣстѣ для съѣзда, у Анютки Козыря -- молоденькой солдатки, къ прибытію Картузовыхъ собрались уже всѣ парижане. Это были, попреимуществу, самые тихіе и смирные молодцы, которые, по увѣренію строгихъ родителей, "воды не замутили" и отъ рожденія своего не брали въ ротъ ни пива ни вина. Впрочемъ, былъ тутъ одинъ парень -- байчага, Иванъ Хохловъ, который во всей слободѣ слылъ за извѣстнаго гуляку. О проказахъ Хохлова знали даже и его родители, съ которыми, по этому поводу, зачастую бывали у него порядочныя схватки, такъ что послѣ этихъ схватокъ у нѣжной родительницы всегда уже бывало появлялись лишніе синички подъ глазами, независимо отъ тѣхъ, которые получала она отъ своего сожителя. Въ числѣ посѣтителей Парижа были еще два мальчика лѣтъ по двѣнадцати, которые хотя и напивались иногда до пьяна и бивали у сосѣдей стекла, но, по увѣренію черезъ чуръ жалливыхъ и сердобольныхъ матерей, дѣлали это по глупости. Тутъ были также двѣ-три бабенки.
   Хохловъ, молодцоватыми выходками и особеннаго рода развязностію, можно сказать, побивалъ всѣхъ своихъ товарищей. Онъ былъ одѣтъ въ красной александрійской рубашкѣ, въ плисовыхъ, широкихъ шароварахъ на выпускъ, въ толковой, изарбатной жилеткѣ, съ косыми желтоватыми полосами и при галстукѣ; даже было при немъ маленькое, карманное зеркальце, въ которое онъ безпрестанно глядѣлся и поправлялъ свой туалетъ, а въ особенности косой проборъ и галстукъ. "Надоѣло, чортъ возьми, ходить все при галстукѣ да при жилетѣ, говорилъ онъ при этомъ.
   -- Неужто ты, Иванъ Петровичъ, каминной день ходишь все при галстукѣ да при желетѣ? спросила его съ любопытствомъ Анютка Козырь.
   -- Кажинный день, отвѣтилъ самодовольно Хохловъ, помахивая надушеннымъ платкомъ:-- мы ужъ къ ефтому прІобыкши; а надоѣло, чортъ возьми! присовокупилъ онъ снова, для большей важности.
   Надобно замѣтить, что въ Гавриловой слободѣ, кромѣ братьевъ Картузовыхъ, никто не носилъ тогда галстуковъ, а жилетки хотя и носили, но не всѣ, и то надѣвали ихъ только въ дванадесятые праздники. Потому-то Хохловъ и заговаривалъ все о своемъ галстукѣ да о жилетѣ.
   -- Гуляемъ ребята! раздался неожиданно голосъ Григорья Картузова, который въ это время довольно размашисто отхватилъ дверь и вопіолъ въ избу, а за нимъ взошолъ и братъ Андрей. Послѣ этого возгласа Григорій громко откашлянулся и самою гордою и величавою поступью прошолся, въ своемъ одѣялѣ раза два по избѣ, давая этимъ знать, что я, дескать, не кое-кто, а сынъ милліонера.
   Андрей Трифоновичъ вошолъ безъ всякаго шума и поклонился всѣмъ молодцамъ самымъ вѣжливымъ манеромъ. Онъ на первый разъ былъ какъ-то робокъ и не развязенъ.
   Молодцы встрѣтили Картузовыхъ съ нѣкоторымъ почтеніемъ и уступили имъ на лавкѣ почетныя мѣста: одинъ только Хохловъ повидимому не уступалъ Картузовымъ ни въ чемъ, даже старался перещеголять ихъ своею ловкостію и манерами; но все-таки никакъ не могъ добиться отъ товарищей равнаго съ ними почета.
   До прибытія Картузовыхъ горѣла въ избѣ одна только лучина; но при нихъ хозяйка зажгла тоненькую, сальную свѣчу, воткнула ее въ пустую бутылку и поставила на столъ.
   -- Что жъ ты, Анюта, раньше не зажгла? замѣтилъ Хохловъ какимъ-то хозяйственнымъ тономъ.
   Анюта только разсмѣхнулась.
   -- Необразованность! произнесъ Хохловъ довольно величавымъ тономъ.
   -- Хохловъ, здорово! заговорилъ Григорій Картузовъ, подавая ему руку.
   -- Двадцать четыре почтенія, оба рядомъ, съострилъ въ свою очередь Хохловъ.
   -- Мудренъ, братъ, ты больно, проговорилъ Григорій, махнувши рукою.
   -- Анюта здорово! прибавилъ онъ обращаясь къ Анютѣ; -- поди-ко сюда, да поцѣлуй меня!
   -- Коли хочешь, такъ и самъ подойдешь, отвѣтила шутливо Анюта, не трогаясь съ мѣста.
   -- Что нейдешь, лѣшая! замѣтили ей шопотомъ другія дѣвки и въ видѣ дружескаго совѣта ударили ее по загорбку.
   -- Что жъ, Анюта?-- ничего, поцѣлуй! это для васъ обизора не составитъ,-- распорядился было Хохловъ; но Анюта не обратила на это никакого вниманія.
   Григорій Картузовъ самъ подошелъ къ Ашотѣ и принялся шутливо обнимать ее. Анюта, для приличія, отвернулась отъ Картузова всторону и загородилась локтемъ; но все-таки поцѣловала его.
   -- Ну вотъ, спасибо! произнесъ Григорій Трифонычъ.
   -- "Больно у пострѣла губы-то мягки", сообщила тихонько Анюта своимъ товаркамъ, когда отошелъ отъ нея Григорій Картузовъ.
   -- Кого бы, братцы, за виномъ послать? спросилъ между тѣмъ Андрей Трифоновичъ, выкладывая на столъ деньги.
   -- Пожалуй я схожу, отозвался съ видимымъ усердіемъ и готовностію одинъ изъ мальчишекъ, золотушнаго сложенія, желая этимъ доказать, что и онъ среди настоящаго общества человѣкъ небезполезный.
   -- Да донесешь-ли четверть-то? замѣтилъ Андрей Трифонычъ смотря сомнительно на мальчишку.
   -- Я отнесу -- я носилъ, вступился на перебой другой черноволосенькой мальчикъ, торопливо выступивъ впередъ. А онъ пожалуй уйдетъ домой, онъ боится матери, его мать-то бьетъ,-- добавилъ онъ насмѣшливо, показывая на перваго мальчика, и желая этимъ изобличить передъ публикой его недостатки.
   -- А развѣ я ее боюсь? вступился съ задоромъ первый мальчишка,-- я, чай, каждый день ее ругаю, хоть спроси кого хочешь?
   -- Ха! ха! ха!! молодецъ, Васька!.. вотъ такъ молодецъ!.. вскричали одобрительно нѣсколько голосовъ.
   -- Вотъ бы тебя чѣмъ пащенка! проговорили при этомъ дѣвки, показывая на ощепокъ; но Васька не обратилъ на эту утреау никакого вниманія. Съ торжествующимъ лицомъ онъ посматривалъ на всѣхъ собесѣдниковъ и самодовольно встряхивалъ волосами.
   -- Эка важность какая,-- отозвался съ видимою досадою
   Ч'ерноволосенькой мальчишка,-- я ужъ давно этакъ-то ругаюсь. Я вонъ вчерась въ маму-ту костей (костью) бросилъ, да и то не хвастаю.
   -- Смирно! вскричалъ вдругъ Григорій Картузовъ; нечего вамъ спорить-то, сморчки этакіе, ступайте что ли скорѣе за виномъ-то! Да четверти-то, братъ, мало будетъ, проговорилъ онъ съ какимъ-то прискорбіемъ, обращаясь къ брату Андрею: прибавько еще бутылочки на двѣ кизлярочки, такъ оно и будетъ этакъ немножко позабористѣе.,
   Андрей Трифоновичъ и самъ уже сознавалъ эту необходимость.
   -- Маршъ!.. Живо!.. скомандовалъ Григорій Картузовъ, стукнувши мальчишекъ по затылкамъ.
   -- Какія мрастй задорные, замѣтилъ Григорій Картузовъ.
   -- Оба круты, да оба глупы; оба упрямы, въ рукахъ не бывали, проговорилъ въ свою очередь Хохловъ, величаво прохаживаясь по избѣ.
   Мальчишки отлично исполнили комисію: тотчасъ сбѣгали въ кабакъ и принесли въ трехъ штофахъ вино и кизлярку; даже захватили на закуску соленаго судака.
   Молодцы принялись пить вино пивнымъ стаканомъ, разсыропливая его кизляркой.
   По первому стакану выпили братья Картузовы, а потомъ предложили своимъ товарищамъ.
   -- Пейте, ребята! проговорилъ весело Григорій Картузовъ, наливая стаканъ вина.
   -- Для кого ефто налили? спросилъ Хохловъ.
   -- На производящаго, отвѣтилъ Григорій Картузовъ.
   Хохловъ проворно подхватилъ стаканъ и самымъ вычурнымъ манеромъ подскочилъ съ нимъ къ Анюткѣ Козырю. Поправивъ у себя косой проборъ и хомутообразный галстукъ, онъ ловко откинулъ руку съ стаканомъ немножко въ сторону, выступилъ правой ногой впередъ и сталъ скороговоркой произносить передъ Анютой Козыремъ любимые имъ стихи:
   
   Лапочкѣ душечкѣ,
   Милой милушечкѣ,
   Разуму здравому,
   Доброму правому;
   Нраву спокойному,
   Станику стройному...
   
   -- Это, братъ, длинна исторія, нельзя ли будетъ покраче,-- перебилъ его Григорій Картузовъ.
   -- Не знаемъ какъ по вашему, проговорилъ Хохловъ: -- а по нашенски такъ:
   
   Вновь повелѣніе
   Во угожденіе;
   Молвить безъ лишняго,
   Соку брусичнаго
   Ей посылаю,
   Кушать желаю.
   
   И Хохловъ описалъ въ воздухѣ стаканомъ какую-то дугу и довольно манерно поднесъ его Анюткѣ Козырю.
   Козырь во все это время стояла предъ Хохловымъ какъ-то выпятившись и, вѣжливости ради, часто загораживалась отъ него локтемъ.
   Другія дѣвки отъ такихъ витіеватыхъ стиховъ просто пришли въ восторгъ, такъ что всѣ единогласно назвали Хохлова лѣшимъ -- "Какой, окаянной, гораздой, гдѣ онъ это, дѣвушка, и выучился?" разсуждали они промежъ себя.
   Анютка Козырь, пожеманясь немножко, все-таки опорожнила цѣлый стаканъ.
   Послѣ этого Хохловъ налилъ для себя стаканъ попирешнику, т. е., пополамъ съ кизляркой. Здравствуй хозяинъ!-- прощай винцо! произнесъ онъ въ видѣ остроты, и съ словомъ выпилъ стаканъ залпомъ. Я думалъ, что муха, анъ дно сухо,-- прибавилъ онъ, довольно молодцовато опрокинувши стаканъ на столъ.
   -- Закуси,-- предложилъ ему Григорій Картузовъ, указывая на сухой судакъ.
   -- Языкомъ закушу, произнесъ скороговоркой Хохловъ, отходя отъ стола и искусно отплюнувшись сквозь зубы самой тоненькой струйкой.
   -- Что же дѣвокъ-то не обнесъ? замѣтилъ ему Григорій Картузовъ.
   -- Зачѣмъ баловать, пару въ банѣ поддавать -- отозвался на это Хохловъ.
   Григорій Трифоновичъ самъ поднесъ всѣмъ дѣвкамъ по стакану вина и перецѣловалъ ихъ.
   Андрей Трифоновичъ посмотрѣлъ на брата съ нѣкоторою завистью; но самъ сдѣлать этого не рѣшился; а только для смѣлости выпилъ стаканъ поперечнику.
   Между тѣмъ Хохловъ вынулъ изъ кармана ситцевый кисетъ съ нѣженскими корешками, закурилъ трубку и сталъ величаво прохаживаться по избѣ. Онъ курилъ не потому, что хотѣлъ курить, а единственно потому, что старался отличиться отъ своихъ товарищей и въ виду всѣхъ доказать свое пренебреженіе къ обычаямъ и завѣщаніямъ стариковъ, потому что гавриловскіе старики табаку не любили, даже считали его за грѣхъ: отъявленные же гуляки именно потому только его и курили. Въ этомъ видѣли они своего рода молодцоватость. Впрочемъ для Хохлова существовала тутъ еще одна, довольно важная причина, побуждавшая его курить табакъ. Съ трубкою въ зубахъ и при галстукѣ онъ воображалъ себя похожимъ на настоящаго барина, а отъявленные гуляки только того и добивались, чтобы сдѣлаться какъ можно болѣе похожими на господъ. Баринъ для мѣщанина -- гуляки былъ идеаломъ совершенства.
   -- Какъ бы отецъ-отъ, Ванюха, увидѣлъ, что ты табакъ-отъ куришь, такъ такую бы тебѣ задалъ тряску, что своихъ бы не узналъ, замѣтилъ кто-то изъ присутствующихъ, обращаясь къ Хохлову.
   -- Шалишь, накопишь -- на грѣхъ наводишь, отвѣтилъ Хохловъ самонадѣянно; -- для отца-то у насъ и сдача есть, вотъ она!.. И Хохловъ крѣпко сжалъ кулакъ и съ достоинствомъ показалъ его своимъ товарищамъ.
   Товарищи захохотали. Хохловъ торжествовалъ.
   Андрей Трифоновичъ молча сидѣлъ за столомъ и изъ подлобья докашивался на Хохлова.
   Междутамъ взялся было за стаканъ одинъ молодой парень въ нанковой изорванной бекешкѣ. Ловчага-Хохловъ тотчасъ подскочилъ къ столу.
   -- Молода, въ саксонѣ не была! проговорилъ онъ скороговоркой, схвативши нанковую бекешку за руку. Прежде отца въ петлю не суйся... Егоръ! ступай, братецъ, пей! что жѣ ты сидишь? присовокупилъ онъ повелительно, обращаясь къ другому, одутловому парню, въ суконной бекешкѣ, и предлагая ему налитой стаканъ вина.
   Этотъ маневръ сдѣлалъ онъ единственно только изъ предпочтенія суконной бекешкѣ предъ папковою; другой цѣли у него не было.
   -- Что ты больно чужимъ-то виномъ здѣсь распоряжаешься,-- замѣтилъ обидясь парень въ нанковой бекешкѣ: -- а ты своего купи да и распоряжайся.
   -- Намъ это ни почемъ и отъ себя пошлемъ! проговорилъ Хохловъ. По нашему шире бери, ничего не говори!.. И Хохловъ самымъ размашистымъ маноромъ выкинулъ на столъ цѣлковыхъ на три мелкихъ денегъ, такъ что гривенника три упали даже на полъ и укатились въ щель; но Хохловъ, важности ради, не обратилъ на это никакого вниманія.
   -- Пробросаешься, братъ Хохловъ, деньги-то вѣдь не щепки, замѣтилъ Григорій Картузовъ.
   -- Эка важность какая, возразилъ онъ съ насмѣшкою: -- намъ и полтинникъ не счетъ... И Хохловъ тутъ же бросилъ въ лахань полтинникъ.
   Дѣвки тотчасъ отыскали полтинникъ и взяли его себѣ.
   -- Бальзьяну что ли, молодцы? али сладкой водки? али ратафіи?.. прокричалъ торжественно Хохловъ: -- намъ все это ни почемъ -- отъ себя пошлемъ!.. Васька, айда, сбѣгай да принеси, на мой счетъ, двѣ бутылки бальзьяну.
   -- Да вѣдь ужъ кабакъ-отъ теперь запертъ, отозвался Васька.
   -- Скажи, что Иванъ Петровичъ Хохловъ прислалъ, такъ мнѣ ужъ отказать-то не посмѣютъ.
   Васька безотговорочно побѣжалъ въ кабакъ, который дѣйствительно оказался запертымъ; но ради Хохлова цѣловальникъ не полѣнился встать и отпустилъ Васькѣ двѣ бутылки бальзаму.
   Обстоятельство это сильно подѣйствовало на всю пьющую кампанію. Нанковая бекешка присмирѣла совсѣмъ; а ребятишки смотрѣли на Хохлова съ нѣкоторымъ даже уваженіемъ и въ глубинѣ души своей желали достигнуть тѣхъ же совершенствъ и ловкости, коими онъ отличался. Митюшка весь вечеръ учился похохловски плевать сквозь зубы, и выучился отлично; но Васькѣ это не давалось; за то онъ хорошо выучился щолкать пальцами, а Митюшка хоть щолкалъ, да хуже.
   Хохловъ и самъ сознавалъ свое превосходство надъ товарищами. Съ чувствомъ собственнаго достоинства онъ прохаживался по избѣ и отчаянно затягивался корешками, изрыгая изъ себя огромные клубы дыма, какъ огнедышущая гора. Но чтобы поразить всѣхъ своею молодцоватостью, онъ вынулъ изъ сапога круглую табакерку съ портретомъ какой-то госпожи и торжественно понюхалъ изъ нея табаку, красиво щелкнувши послѣ этого пальцами.
   Табакерка дѣйствительно заинтересовала всѣхъ, а въ особенности госпожа, на которую молодцы не могли и налюбоваться. "Вотъ такъ кралечка!" разсуждали они промежъ себя, любуясь на и картинку.
   -- Гдѣ ты это купилъ? спросилъ его Григорій Картузовъ.
   -- Становиха подарила, отвѣтилъ Хохловъ:-- У на.съ съ ней того-сего помелочи... добавилъ онъ двусмысленно, примигнувши лѣвымъ глазомъ.
   -- Неужто становиха? спросили его съ удивленіемъ нѣкоторые товарищи.
   -- Что жъ такое за важность -- становиха? проговорилъ хвастливо Хохловъ: -- мы и не этакихъ видали, намъ и исправничихи ни почемъ.
   -- Ну ужъ тутъ братъ -- шалишь, ноги отобьютъ, замѣтилъ Григорій Картузовъ самымъ положительнымъ тономъ.
   Всѣ занялись Хохловымъ, который принялся угощать своихъ товарищей бальзамомъ. Пріятели начали пошумливать.
   Одинъ только Андрей Трифоновичъ молча потягивалъ свое винцо и косился на Хохлова изъ подлобья.
   Между тѣмъ очередной стаканъ обходилъ кругъ и производилъ свое дѣйствіе, молодцы, пошумливая стали подходить къ дѣвкамъ для того, чтобы съ которой нибудь изъ нихъ посидѣть съ минуту обнявшись и шепнуть ей что нибудь по секрету.
   Хохловъ съ прищелкиваньемъ и размахиваньемъ обнаруживалъ нѣкоторое покушеніе къ пляскѣ; но плясать не принимался, потому что не умѣлъ. Подскочивъ молодцовато къ одной дѣвкѣ, онъ произнесъ речитативомъ стихи собственнаго сочиненія:
   
   Здравствуй вѣрная манерная моя!
   Для чего жъ ты такъ похожа на меня?
   Ужъ мнѣ очунь красота твоя мила,
   Что во чувствіе утробу привела.
   За пріятство и манерность, слышь, твою
   Я гнушаться тебя вовсе не хочу...
   
   Дѣвка такъ и расплылась отъ удовольствія; но Хохловъ снова развернулся, выхватилъ у себя изъ кармана рублевой билетъ и махнувши имъ въ воздухѣ произнесъ:
   -- Шашка, канашка! размѣняй денегъ бумажку!
   -- Этотъ маневръ выкинулъ онъ единственно для одного приличія.
   Послѣ этого, засунувъ руки въ карманы и съ трубкою въ зубахъ, онъ сталъ гордо прохаживаться по избѣ. При чемъ вся-чески старался задѣть кого нибудь локтемъ для того, чтобы имѣть случай употребить тутъ свою любимѣйшую остроту: "извини, что не въ рыло."
   -- Что ты Хохловъ все толкаешься? замѣтилъ ему кто-то изъ собесѣдниковъ.
   -- Не указъ Петру, что люблю его сестру, Пелагеюшку, отвѣтилъ на это Хохловъ съ особенною ловкостію.
   -- За это, братъ, самому сдачу дадутъ! пояснилъ другой собесѣдникъ.
   -- Шалишь-мамонишь, на грѣхъ наводишь; шумишь-буровишь, ученья хочешь, выразился Хохловъ съ надмѣнною насмѣшкою.
   При послѣднихъ словахъ Хохловъ ловко развернулся: сильно притопнулъ ногою, махнулъ въ воздухѣ носовымъ платкомъ и запѣлъ съ прищолчкою и особеннаго рода прищуриваніемъ глазъ любимый припѣвъ какой-то пѣсни.
   
   Чинги дрынги мой фетонъ,
   Чинги дрынги фарафонъ,
   Потри гирди гирь-гирьде,
   Во вторыехъ вошгирде,
   При-да при долинѣ такъ-такъ-тинушкѣ
   На дорожкѣ, при долинушкѣ!.. *)
   *) Подборъ въ рифму какихъ бы то ни было нелѣпыхъ выраженій чрезвычайно нравится мѣщанамъ. Въ подобномъ подборѣ они находятъ как;ю-то поэтическую красоту.
   
   Мальчишкамъ, какъ было замѣтно, чрезвычайно понравился этотъ витіеватый припѣвъ. Судя по возникшему между ними спору, они должно быть принялись съ усердіемъ изучать его.
   -- Чай послѣ этого "дрынги" надобно, поправлялъ Васька Митюшку.
   -- А "фарафонъ-отъ" когда же? замѣтилъ съ задоромъ Митюніка.
   -- А ужъ послѣ "дрынги-то" и "фарафонъ," развѣ не слыхалъ, пояснялъ Васька.
   Между тѣмъ подгулявшіе молодцы принялись разсказывать другъ другу свои скандалезныя похожденія: кто, напримѣръ, какимъ образомъ слюбился съ дѣвицей или съ женщиной, кто и у кого отбилъ молодую жену, кто у кого вымазалъ ворота дегтемъ и проч. Хохловъ въ этомъ отношеніи перещеголялъ всѣхъ. По увѣренію его онъ былъ знакомъ "на короткой ногѣ," какъ онъ выражался, со всѣми отборными гавриловскими дѣвицами и женщинами, не исключая изъ того числа и становихи: даже, какъ-то, припуталъ тутъ и попадью.
   Нѣкоторые изъ товарищей усумнились было насчетъ попадьи и становихи, и заподозрили было Хохлова во лжи; но Хохловъ въ подтвержденіе своихъ словъ вынулъ изъ кармана нѣсколько натасканныхъ писемъ и торжественно показалъ ихъ публикѣ, увѣряя, что письма эти получилъ онъ отъ различныхъ особъ, наименовавъ тутъ тѣхъ, которыя были болѣе другихъ интересны, и почти ни для кого недоступны. Въ числѣ этихъ особъ поименованы были: становиха и попадья.
   Противъ таковыхъ очевидныхъ доказательствъ никто уже не нашолся сдѣлать Хохлову никакого возраженія.
   -- Какъ же ты къ становихѣ-то затесался? полюбопытствовалъ Григорій Картузовъ.
   -- Знамо дѣло, черезъ письма, отвѣтилъ положительно Хохловъ: -- можно написать такъ, что никто не устоитъ, растаетъ. Опять же много значитъ и обращеніе... пріятство. Тутъ, братецъ, нельзя поступать по мужицки, а надо всякую образованность наблюдать. Вотъ какъ я становихѣ-то хватилъ на нѣмецкомъ діалектѣ, такъ она и тово... и наши -- ваши: "Ванюша, говоритъ, ты умрешь, и я умру!"
   Тутъ Хохловъ самъ, безъ всякой просьбы, продиктовалъ письмо собственнаго сочиненія, которое будто бы посылалъ онъ къ становихѣ, и противъ котораго никакъ не могла она выдержать. Ботъ это письмо изъ слова въ слово.
   ..Милая сердцу моему, долго ли пламенное сердце мое будетъ изтаевать отъ любви, почувствуй какъ оно бьется, какъ волнуется кровь моя, дражающая деръ Александрина, не сомнѣвайтесь и милостивая государыня здравствуйте. Съ пронзеннымъ сердцемъ и пламенѣющимъ дыханіемъ, я несчастный повергаю себя предъ вашими стопами, и прошу небо пламеннаго сердца моего предъ вашими очами утолить пылающей любви моей со временъ непонятныхъ высокаго чувствія къ вамъ сударыня, а ко мнѣ насчетъ взаимной любви... ужо вечеромъ, удостойте взглядомъ, съ присовокупленіемъ къ онымъ вашего участія.
   Присемъ остаюсь съ объятіями, и со всякимъ расположеніемъ и непріязненнымъ духомъ.

Извѣстный вамъ Иванъ Хохловъ."

   
   -- Неужто это ты самъ сочинилъ? спросили его съ недовѣрчивостію нѣкоторые товарищи, изумленные красотою высокаго письменнаго слога.
   -- Кто жъ сочинитъ кромѣ меня? отвѣтилъ Хохловъ тѣмъ же вопросомъ.
   -- Да не изъ книги ли можетъ выписалъ? замѣтилъ одинъ изъ товарищей, который въ подобныхъ случаяхъ дѣйствительно пользовался одною стариннѣйшею книгою, подъ названіемъ: "О еже писати комилементы нѣкіе."
   -- Мы книгъ не читаемъ, а "Аглицкаго милорда" знаемъ, отвѣтилъ на это Хохловъ въ видѣ остроты.
   -- Деръ-отъ на что же ты написалъ? спросилъ его изъ любопытства Григорій Картузовъ: -- развѣ становиху-то деромъ зовутъ?
   Хохловъ знаменательно усмѣхнулся.
   -- Это, братецъ ты мой, на нѣмецкомъ діалектѣ, пояснилъ онъ самодовольно.-- Къ ней, вѣдь, не напишешь по мужицки: Александра Ивановна; на эдакое письмо она бы и не взглянула. А вотъ какъ подпустишь ей дворянскую-то спичку, деръ, молъ, Александрина! душенька -- душанка-разверни свои рукавка! такъ и выдетъ, наше вамъ почтеніе-съ!
   -- Такъ что-же она-то? принялись допрашивать его заинтересованные товарищи.
   -- Знамо что отвѣтила, вотъ оно! И Холловъ взялъ за уголокъ одно письмо и сталъ хвастливо помахивать имъ въ воздухѣ.
   Подстрекаемые сильнымъ любопытствомъ, товарищи принялись упрашивать Хохлова, чтобы тотъ прочиталъ имъ письмо отъ становихи.
   Хохловъ немножко поупрямился и потомъ, какъ будто уступая просьбѣ товарищей, согласился прочить имъ становихино письмо.
   Всѣ сунулись въ одно мѣсто и уставились смотрѣть на письмо. Даже безграмотныя дѣвки, и тѣ привстали съ своихъ мѣстъ, подошли къ столу и съ величайшимъ любопытствомъ разсматривали, между головъ, становихино письмо.
   Хохловъ, откашлянувшись, принялся читать.
   "Дражающій мой Иванъ Петровичъ! отъ всего сердца моего и отъ пламенѣющей души удостоенная дыхательнымъ образомъ во вниманіе на счетъ взаимной любви съ пламенною преданностію безъ бракосочетанія въ угодность твою имѣю всякую искренность, а равно на счетъ прихожденія твоего изтаеваю поухожденіи несноснаго мужа, несчастная!.. питаюсь всякою надеждою утопать съ пламенемъ на всякое дерзновеніе.
   При семъ остаюсь съ любовію и аблеманствомъ извѣстная вамъ до гроба, Александрина."
   -- Вотъ такъ знатно! вотъ такъ знатно сочиняетъ! произнесли одобрительно нѣсколько голосовъ.
   -- Знатно-то, знатно, замѣтилъ въ свою очередь Григорій Картузовъ, да рука-то, братъ, кажется, одна и та же. Покажи-ко твое-то письмо!
   -- На чтожъ тебѣ мое письмо? видѣлъ? Значитъ, больше ничего, произнесъ Хохловъ немножко позамявшись.
   -- Видѣлъ, такъ и говорю, что почеркъ-отъ одинъ и тотъ же на обоихъ письмахъ.
   -- Что жъ такое за важность, что одинъ и тотъ же? Мы съ ней пишемъ, значитъ, по одинакому діалекту.
   -- Толкуй тутъ "діалекту," знаемъ мы васъ!.. заключилъ Григорій Картузовъ, махнувши съ пренебреженіемъ рукою.
   Хохловъ посмотрѣлъ на Картузова съ видимою досадою, сжалъ въ комокъ всѣ свои письма и торопливо пихнулъ ихъ въ карманъ.
   Этотъ небольшой споръ мгновенно раздѣлилъ все общество на двѣ партіи. Нѣкоторые товарищи сочувствовали Григорью Трифоновичу, и стали подозрѣвать Хохлова въ хвастовствѣ; а другіе остались при прежнемъ убѣжденіи, что Хохловъ молодецъ, даже заключили, что непремѣнно онъ досталъ гдѣ-нибудь приворотный корень, либо знаетъ приворотный заговоръ.
   Одинъ только Андрей Трифоновичъ не приставалъ ни къ той ни къ другой сторонѣ, и повидимому держалъ строгій нейтралитетъ. Смирнехонько сидѣлъ онъ у стола и молча осушалъ стаканы, только изрѣдка иногда искашивался на Хохлова.
   Послѣ пятаго или шестого стакана, Андрей Трифоновичъ безмолвію поднялся на ноги, тихонько подошелъ къ Хохлову сзади и, безъ церемоніи, неторопясь, вцѣпился ему въ волосы, какъ будто такъ и надо.
   Это сдѣлалъ онъ вмѣсто краснорѣчиваго монолога, который, въ свою очередь, онъ собирался было высказать, да какъ-то не сошло съ языка.
   Пораженный этою неожиданностію, Хохловъ совершенно разтерялся.
   -- Прошу покорно, господа! будьте свидѣтели! за что онъ меня бьетъ? заговорилъ онъ съ величайшимъ малодушіемъ и робостію, стараясь между тѣмъ высвободиться изъ рукъ Андрея Картузова.
   -- За волосы бьетъ, али не видишь, отвѣтили, смѣючись, нѣкоторые изъ товарищей.
   Между тѣмъ Андрей Трифоновичъ продолжалъ свое дѣло. Безъ всякихъ разговоровъ и объясненій онъ дралъ Хохлова безъ милосердія.
   -- Что жъ, братецъ ты мой, ты безчинничаешь? говорилъ Хохловъ съ нѣкоторою бодростію, отбиваясь отъ Картузова.-- Перестань, я говорю!.. не заставь меня приняться! тогда ужъ не пѣняй!..
   Андрей Трифоновичъ не урезонивался никакими разъясненіями и угрозами, а продолжалъ драть Хохлова безъ пощады.
   Человѣка два принялись было защищать его; но всѣ остальные ребята вступились за Андрея Картузова, и между пріятелями завязалась драка.
   Натеребивъ достаточное количество волосъ изъ головы Хохлова, Андрей Трифоновичъ направилъ было стопы свои къ мальчишкамъ; но тѣ дали отъ него стречка и выбѣжали вонъ.
   Между тѣмъ Хохловъ, высвободившись немного изъ рукъ товарищей, бросился съ кулаками на дѣвокъ и сталъ бить стекла. Поднялся страшный крикъ и визгъ, на которые впрочемъ никто изъ сосѣдей не обратилъ никакого вниманія.
   Къ утру драка кончилась и пьяные молодцы разошлись по домамъ предъ солнечнымъ уже восходомъ.
   Всѣхъ послѣ отправились братья Картузовы. Схватившись другъ за дружку, они едва уже переставляли ноги, безпрестанно спотыкались и падали. Григорій Трифоновичъ винилъ въ этомъ случаѣ одно только одѣяло, которое, по его замѣчанію, будто бы не слишкомъ фасонисто было выкроено, и потому путалось въ ногахъ.
   Андрей Трифоновичъ только бормоталъ себѣ подъ носъ и ругалъ дорогу за ея неровность и шероховатость.
   -- Эй! братъ! вѣдь старой-отъ чортъ я думаю, ужъ всталъ? заговорилъ вдругъ Григорій, увидавъ за Волгой восходящее солнышко: какъ мы мимо-то его пойдемъ?
   -- Ничего, отвѣтилъ кое-какъ Андрей, смотря въ землю.
   -- А какъ увидитъ?
   -- Ну такъ что... вѣдь мы не пьяные, чуть выговорилъ Андрей.
   Григорій согласился, что дѣйствительно они не пьяны.
   -- И то, братъ, правда, проговорилъ Григорій.-- Прогуляться, молъ, ходили...
   -- Ну да!.. прогуляться, молъ... и больше ничего, подтвердилъ Андрей.
   Подойдя къ самому дому, они опять остановились, охорошили себя, выровнялись, немножко пріободрились и пошли, по мнѣнію ихъ, самою статною поступью -- нога въ ногу, мимо окошекъ своего дома.
   Трифонъ Васильевичъ давнымъ давно уже сидѣлъ у окошка и любовался природой. Увидавъ внезапно торжественное шествіе своихъ дѣтокъ, облечонныхъ въ какія-то хламиды и сандаліи онъ такъ и обезумѣлъ и съ боязнію отскочилъ отъ окошка.
   -- Что это такое? произнесъ онъ въ изумленіи, Господи помилуй! Господи помилуй!.. Откуда это они, разбойники, взялись? гдѣ это они были, мошенники? Господи помилуй, Господи помилуй!..
   Поровнявшись противъ окошка, гдѣ сидѣлъ старикъ Картузовъ, любезные братцы немножко пріостановились, поворотились къ своему родителю лицомъ и, держась другъ за дружку, низко ему поклонились; а Андрей Трифоновичъ даже счелъ приличнымъ поздравить его съ добрымъ утромъ; только въ выговорѣ его вышло не съ добрымъ, а съ какимъ-то бобровымъ утромъ.
   -- Спасибо, братъ-родимой, спасибо, произнесъ Картузовъ иронически: на перепутье, братъ-родимой, милости просимъ!.. что вы это, разбойники, съ отцомъ-то дѣлаете?.. Грабители вы этакіе!.. Тунеядцы!.. Маланья! Бога, ты не боишься, братъ-родимой! кричалъ онъ, обращаясь къ Маланьѣ: вовсе знать не смотришь за ними, за разбойниками. Вонъ они какъ у тебя погуливаютъ! полюбуйся-ко на нигь, каковы, а?.. У свиней, видно, въ гостяхъ были, мошенники!.. Да въ чемъ это Гришка-то, разбойникъ, одѣтъ?.. въ одѣялѣ знать, мошенникъ... Господи помилуй! Господи помилуй!
   Раздраженный этимъ обстоятельствомъ, Трифонъ Васильичъ до того озлобился на своихъ дѣтей, что послѣ сдѣланной имъ обычной нотаціи каблуками и кулаками, онъ распорядился приковать того и другого желѣзной цѣпью къ двухпудовымъ гирямъ. Онъ конечно могъ бы приковать ихъ къ стѣнѣ; но въ такомъ случаѣ нужно было приставить къ нимъ особеннаго человѣка для прислуги, а здѣсь они сами могли исправлять свои нужды, могли, напр., въ случаѣ надобности, выйти, вмѣстѣ съ гирею, на крыльцо или на дворъ освѣжиться чистымъ воздухомъ.
   "Теперь, съ гирями-то, недалеко уйдутъ, мошенники!" произнесъ Трифонъ Васильевичъ успокоительнымъ тономъ, когда подали ему ключи отъ цѣпей, на которыхъ посажены были его дѣти.
   

IV.
Бобровъ живетъ дома.

   Между тѣмъ Николай Ивановичъ съ своей Катей прибыли благополучно домой. Съ невыразимою грустію и съ признаками сдержанныхъ слезъ встрѣтила ихъ Пелагея Петровна. На мрачномъ и уныломъ лицѣ ея незамѣтно было никакого радостнаго чувства. Годъ времени, прожитый ею въ сильныхъ душевныхъ тревогахъ и въ уничиженіи отъ людей, а частію и въ болѣзни, оставилъ на ней свой неизгладимый отпечатокъ. Изъ стройной, сильной и красивой женщины, Пелагея Петровна превратилась почти въ дряхлую старуху. Лицо ея осунулось, пожелтѣло и покрылось глубокими морщинами. Она вышла на встрѣчу новопріѣзжимъ какъ какая нибудь строгая затворница, отживающая уже свой вѣкъ. Николай Ивановичъ едва могъ узнать ее.
   -- Да здорова-ли ты, маменька? спросилъ онъ ее послѣ первыхъ обычныхъ привѣтствій: ты такъ перемѣнилась...
   -- Какъ съ мое-то переживешь, другъ мой, такъ и ты, можетъ быть, перемѣнишься, отвѣтила Пелагея Петровна, съ глубокимъ вздохомъ.
   Можно было догадаться, что она говорила здѣсь не о времени, т. е. не о годахъ, которые она прожила, а о тѣхъ тяжелыхъ жизненныхъ обстоятельствахъ, которыя выпали на ея долю, и подорвали всѣ ея душевныя и тѣлесныя силы.
   Казалось бы пріѣздъ дѣтей долженъ былъ нѣсколько успокоить ее, и хоть на время разсѣять ея мрачныя думы; но этого не видно было и признаковъ. Унылая и отрывистая ея рѣчь, сопровождаемая тяжелыми вздохами, доказывала какую-то особенную ея душевную тревогу.
   "Жизнь-то, видно, свое возьметъ... время-то, видно, не пересилишь", подумалъ про себя Николаи Ивановичъ, смотря съ грустію на мать.
   Поздоровавшись съ свекровью, Катенька отправилась, по обыкновенію, въ заднюю горницу и въ свѣтелку для того, чтобы помолиться тамъ, по пріѣздѣ, св. иконамъ; а за ней отправились и всѣ.
   Въ комнатахъ была чрезвычайная чистота, и опрятность; невидно было нигдѣ ни одной цѣнной вещи: все было прибрано и убрано: даже вынуты были изъ кіоты лишніе, старинные образа, а осталась одна только икона въ серебряной ризѣ. Пелагея Петровна объяснила, что въ слободѣ пошаливаютъ воришки и потому она всѣ вещи, которыя поцѣннѣе, убрала изъ горницы въ чуланъ.
   -- При насъ ужъ, я думаю, не украдутъ, замѣтила Катя: горпица-то пустою оставаться ужъ не станетъ; такъ поставить бы опять образа-то на мѣста; а то ужъ на стѣнахъ-то больно пусто.
   -- Когда нибудь внесу да поставлю, отвѣтила на это Пелагея Петровна довольно сухо.
   Полюбовавшись въ горницахъ на пустыя стѣны, Николаи Ивановичъ и Катя опять отправились въ избу.
   Пелагея Петровна какъ-то нехотя напомнила было, что "надобно бы вотъ поставить самоварецъ," да, тѣмъ только и ограничилась, а до самоварца и не дотронулась.
   Николай Ивановичъ пождалъ было, что не поставитъ-ли самовара работница, которую онъ отыскивалъ глазами во всѣхъ уголкахъ; но оказалось, что работницы не было и въ домѣ. Пелагея Петровна объяснила, что работница вчерась только отпросилась у нея домой на праздникъ. Впрочемъ въ прежнее время Пелагея Петровна и при работницахъ любила сама похлопотать около самоварца, потому что, но мнѣнію ея, никто хорошенько не умѣетъ съ самоваромъ обращаться. И дѣйствительно, въ рукахъ Пелагеи Петровны самоваръ дѣлался какъ живой: тотчасъ начиналъ шумѣть, закипалъ съ какимъ-то торопливымъ крикомъ и поспѣвалъ во мгновеніе ока. Пелагея Петровна, конечно тоже не безъ крика, сама бывало внесетъ его въ горницу, сотретъ съ него всѣ водяныя капельки, обдуетъ пыль и съ нѣкоторою торжественностію начнетъ распоряжаться чаемъ. Это было одно изъ любимыхъ ея занятій, а пить чай Пелагея Петровна любила во всякое время. Но теперь странное дѣло!-- кажется и причина была напиться чаю по случаю пріѣзда дѣтей, да и время было самое чайное; а Пелагея Петровна о чаѣ почти и не заботилась, только и есть что помянула раза два, и то вскользь, что "надобно бы поставить самоварецъ..." да тѣмъ дѣло и закончила.
   Николай Ивановичъ не могъ и надивиться на такую перемѣну въ своей матери. Судя по мрачному и угрюмому ея виду, онъ полагалъ было сначала, что она чѣмъ нибудь недовольна, или за что нибудь на нихъ сердита; по тихая и какъ будто, боязливая ея рѣчь, доказывала противное. Посмотрѣвъ съ недоумѣніемъ на свою мать, онъ самъ принялся хлопотать около самовара; Катенька стала приготовлять чашки. Пелагея Петровна какъ-то угрюмо и съ недовольнымъ видомъ посмотрѣла на эти приготовленія, но не промолвила ни одного слова; замѣтно было только, что покуда кипѣлъ самоваръ, покуда дѣлались приготовленія къ чаю, она находилась въ какомъ-то тревожномъ состояніи духа. Между тѣмъ Катенька вынула своего чаю и сахару, котораго она купила еще въ городѣ на дорогу и который остался у нихъ нетронутымъ, потому что въ лодкѣ чаю пить было невозможно.
   Пелагея Петровна какъ будто сдѣлалась немножко повеселѣе, даже сама вызвалась заварить чай и похозяйничать за самоваромъ. По замѣчанію ея чай оказался весьма хорошаго вкуса и достоинства, и потому она пила его съ видимымъ наслажденіемъ, такъ что выпила чашекъ десять. Катенька вынула также къ чаю два дорожныхъ калача, которые и предложила Пелагеѣ Петровнѣ въ видѣ гостинца. Калачи также ей необыкновенно поправились.
   Вечеромъ Пелагея Петровна, несказавшись никому, куда-то отправилась изъ дому и весьма долго не возвращалась.
   Оставшись одни, Николай Ивановичъ съ Катей, какъ давно небывавшіе въ своемъ домѣ, пошли вездѣ ходить. Побывали въ огородѣ, въ амбарѣ, въ погребѣ; зашли даже на подволоку и полюбовались оттуда, въ слуховое окошко, на Волгу. Вездѣ было необыкновенно какъ чисто, даже на дворѣ незамѣтно было ни щепочки ни полѣнца; въ погребѣ оказалась одна только кадка съ капустой не весьма высокаго свойства, и нѣсколько пустыхъ горшковъ.
   -- Какъ у маменьки-то вездѣ все чисто да хорошо, замѣтила съ дѣтскимъ добродушіемъ Катя. Я думаю ни у кого здѣсь нѣтъ такой чистоты, какъ у насъ.
   -- Да, чисто... отвѣтилъ Николай Ивановичъ какимъ-то отрывистымъ и неопредѣленнымъ тономъ.
   Катенька посмотрѣла на него внимательно, и ей что-то сдѣлалось грустно.
   Пелагея Петровна возвратилась домой довольно уже поздно. Неговоря ни съ кѣмъ ни одного слова, она отправилась въ горенку, тамъ долго молилась Богу и почти до утра проплакала.
   Николай Ивановичъ посидѣлъ немножко съ женой и отправился съ ней въ заднюю горницу тоже неслишкомъ въ веселомъ расположеніи духа.
   На другой день, далеко еще до солнечнаго восхода, услышалъ онъ на дворѣ какой-то рѣдкой, и какъ будто осторожный стукъ топоромъ. Отъ непріятныхъ вчерашнихъ впечатлѣній ему не спалось всю ночь, онъ о чемъ-то думалъ, между тѣмъ какъ Катенька отъ непривычной, водяной дороги, спала какъ убитая.
   Вставъ торопливо съ постели, Николай Ивановичъ подошолъ къ окошку, изъ котораго можно было видѣть почти весь дворъ. При утренней зарѣ и ясномъ небѣ онъ могъ весьма хорошо разглядѣть, что дѣлалось на дворѣ.
   Пелагея Петровна, одѣтая на легкую руку въ какомъ-то худенькомъ сарафанишкѣ и съ топоромъ въ рукахъ бродила по двору. Она заглядывала во всѣ уголки и закоулки, тщательно забирала тамъ всѣ щепки и складывала ихъ въ одну кучку, возлѣ которой оказались изрубленныя дранички. Такъ какъ щепокъ и драничекъ набралось весьма мало, то Пелагея Петровна стащила съ кровли анбара три тоненькія дощечки и тоже изрубила ихъ на дрова. Само собою разумѣется, что, она какъ женщина, не привыкшая къ подобнымъ работамъ, и женщина довольно уже устарѣлая я обезсиленная печалями, весьма худо владѣла топоромъ. Тяпая съ не привычки по разнымъ мѣстамъ, она съ великимъ трудомъ перерубала доски. Притомъ же старалась она избѣгать большого стуку, чтобы не разбудить дѣтей.
   Нарубивъ такимъ образомъ достаточное количество дровъ, она забрала ихъ въ охапку и, нагнувшись, побрела съ ними въ избу топить печь.
   Николай Ивановичъ видѣлъ изъ окошка всю эту грустную сцену и совершенно упалъ духомъ. Онъ вчера еще почувствовалъ на душѣ какое-то непріятное впечатлѣніе, онъ вчера еще, когда осматривалъ съ Катенькой дворъ и погребъ, догадывался уже о причинѣ, почему именно Пелагея Петровна такъ грустна и печальна; но все-таки по такъ уяснялъ себѣ эту причину, какъ она представилась ему въ дѣйствительности. Онъ думалъ, что мать его тоскуетъ отъ безденежья, какъ это случалось съ ней и прежде, но не обдумалъ хорошенько до какихъ печальныхъ результатовъ можетъ довести это безденежье. Философствуя иногда о вызвышенныхъ и отвлеченныхъ предметахъ, онъ забывалъ, или по крайней мѣрѣ мало обращалъ вниманія на предметы практической жизни. Ему, напр., и въ голову не приходило обсудить, какимъ образомъ существуетъ это мать? изъ какихъ доходовъ себя содержитъ? и кѣмъ производятся въ домѣ тяжелыя и чорныя работы?... Правда, онъ самъ испыталъ въ жизни большіе недостатки; но все-таки не такую нищету, какая представилась ему теперь лицомъ къ лицу. Настоящая печальная сцена на дворѣ, которую онъ случайно увидѣлъ, тотчасъ объяснила ему всѣ вчерашнія обстоятельства и поступки Пела.геи Петровны, казавшіеся нѣсколько загадочными. Онъ ясно увидѣлъ, что въ настоящее время постигла ихъ такая нищета, о которой они до сихъ поръ имѣли только томное понятіе.
   Николай Ивановичъ съ грустію отошолъ отъ окошка, сѣлъ на стулъ и предался глубокимъ размышленіямъ.
   Пелатея Петровна дѣйствительно ни слова не говорила имъ о своемъ крайнемъ положеніи, даже всячески старалась скрыть это отъ своихъ дѣтей: ко только скрыть уже было невозможно.
   Чтобы какъ нибудь избавиться отъ тяжолой необходимости -- просить подаяніе Христа-ради, Пелагея Петровна отказалась не только отъ всего излишняго, но даже и отъ необходимаго. Въ домѣ ея не было уже давнымъ-давно ни чаю, ни сахару, питалась она однимъ только чорнымъ хлѣбомъ и кислою капустою. Разнообразіе ея праздничнаго и будничнаго стола состояло только въ томъ, что въ праздничные и во всѣ нарочитые дни она кушала хлѣба почти досыта, а въ прочіе дни вставала изъ за стола въ проголодь; а иногда даже и вовсе ничего не ѣла. За то послѣ праздничнаго стола, а особенно когда за этимъ столомъ прилучался мягкой хлѣбъ, съ какимъ усердіемъ Пелагея Петровна приносила Богу благодарственную молитву! съ какимъ глубокимъ чувствомъ произносила она слова: "Благодаримъ Тя, Христе Боже нашъ, яко насытилъ еси насъ земныхъ Твоихъ благъ!..." Мягкой чорной-хлѣбъ, употребленной до сытости казался ей тогда истиннымъ земнымъ благомъ.
   Пелагея Петровна болѣе всего старалась скрыть настоящее свое положеніе отъ дѣтей, а особенно отъ Кати. Передъ ней, какъ приведенной изъ довольно богатаго дома, она не знала узко какъ и извернуться, не знала какъ поступить, чтобы не обнаружить свои недостатки; а скрыть ихъ не было уже никакой возможности. По этому случаю хоть и сказала она, что старинные образа съ серебряными окладами хранятся у нея въ чуланѣ; но въ сущности они были заложены; а такъ же и работницы не было у нея вовсе. Все это скрывала она отъ дѣтей, чтобы не опечалить ихъ вдругъ такою дѣйствительностію.
   Поклавши нарубленные дрова въ печь, Пелагея Петровна сѣла на лавку и задумалась. "Что сегодня для пріѣзжихъ-то дѣтокъ стрянать-то буду?... разсуждала она пригорюнившись: -- ни денегъ нѣтъ, ни припасовъ никакихъ нѣтъ, да и взять-то негдѣ...."
   Подумавши такимъ образомъ съ четверть часа Пелагея Петровна глубоко вздохнула и тихими шагами отправилась въ горницу. Тамъ долго она молилась, потомъ встала на стулъ и сняла осторожно со стѣны послѣднюю икону въ серебряной ризѣ -- родительское ея благословеніе на бракъ -- приложилась къ ней и горько заплакала.
   Успокоившись сколько могла, она завернула икону въ чистую салфетку и отправилась со двора.
   Часа черезъ два, она возвратилась домой, обремененная съѣстными припасами, которыхъ, по ея разсчетамъ, должно было достать недѣли на двѣ. Даже принесла съ собой полфунта чаю и два фунта сахару.
   Черезъ четверть часа готовъ уже былъ самоваръ. Пелагея Петровна, подавивъ силою воли душевную свою печаль, отправилась въ заднюю горницу будить Катю, чтобы выказать передъ ней спокойное состояніе своей души, она употребила тутъ извѣстную, шуточную поговорку: "Встань, дружочикъ, да умойся, горяченькой блинокъ упекся."
   Катя съ улыбкой открыла глаза и, потянувшись съ какимъ-то особеннымъ наслажденіемъ, стала вставать и одѣваться.
   Николай Ивановичъ, къ удивленію Пелагеи Петровны, въ это время уже всталъ; не умывшись, отправился на сѣнницу и стаскивалъ оттуда свой верстакъ. Онъ видѣлъ безотлагательную необходимость приняться за столярную работу.
   Таковы были подробности семейной жизни Бобровыхъ. Тяжело было на душѣ у каждаго лица семейства; но никто однако же не подавалъ объ этомъ виду. Каждый по своему и въ одиночку оплакивалъ печальную свою судьбу.
   

V.
Бѣдность.

   Въ первые дни пріѣзда дѣтей Пелагея Петровна готовила щи, кашу, жаркое, даже пекла иногда пироги, которые впрочемъ, прекратились на первой же недѣлѣ, потому что всѣмъ будто-бы страшно надоѣли. Вслѣдъ за тѣмъ объявленъ былъ протестъ противъ жаркаго; прекратилось и жаркое, что же касается до каши, то она прекратилась безъ всякаго уже протеста, даже совершенно неожиданно. Однажды послѣ суровыхъ щей, конечно уже безъ говядины, Николай Ивановичъ сидѣлъ еще съ своей женой за столомъ и ожидалъ каши, Пелагея Петровна съ видимымъ усиліемъ объявила, что каши она сегодня сварить не успѣла.
   -- Да мнѣ что-то и не хочется, проговорила въ свою очередь Катя, вставая изъ за стола.
   У Николая Ивановича на этотъ разъ не составилось въ головѣ никакой приличной фразы. Неожиданность эта, хотя въ сущности довольно и пріятная, произвела на него странное впечатлѣніе, совершенно уже не подходящее къ дѣлу. Когда Пелагея Петровна уныло объявила, что каши нѣтъ, Николаю Ивановичу сдѣлалось до того смѣшно, что онъ никакъ не могъ удержаться, чтобы не фыркнуть. Вставъ поспѣшно изъ за стола, онъ хотѣлъ было по обыкновенію помолиться Богу, но и тутъ смѣхъ одолѣлъ его. На его глядя разсмѣялась и Катя. Ей даже сдѣлалось нѣсколько отраднѣе, когда она увидѣла своего мужа въ веселомъ расположеніи духа. Катенька хоть и не знала вполнѣ всѣхъ домашнихъ подробностей, однако все-таки хорошо понимала свое печальное положеніе, только не показывала виду. По этому случаю она не любопытствовала уже и насчетъ послѣдняго образа въ серебряной ризѣ. Она сама уже догадалась куда онъ дѣвался.
   Почти та же исторія повторилась и на, другой день. Послѣ окончанія единственныхъ, суровыхъ щей, Николай Ивановичъ опять вспомнилъ про вчерашнюю кашу, и опять ему сдѣлалось невыносимо смѣшно. Понимая однакоже всю неумѣстность и безвременность такого смѣха, онъ всячески старался его не обнаруживать: но при послѣдней ложкѣ щей все-таки не выдержалъ -- фыркнулъ и первый вышелъ изъ за стола.
   -- Каши-то ужъ ненадобно, проговорилъ онъ второпяхъ, для поправки себя.
   Пелагея Петровна внимательно на него посмотрѣла и съ негодованіемъ покачала головой. Катенькѣ на этотъ разъ было какъ-то не до смѣху. Николай Ивановичъ и самъ былъ не радъ своему смѣху, да никакъ не могъ удержаться.
   Такъ прошло недѣли двѣ, въ продолженіе которыхъ Николай Ивановичъ усердно занимался столярной работой; но все-таки заработка его была самая ничтожная, неудовлетворяющая необходимыхъ потребностей. Въ продолженіе этого времени онъ заработалъ только на сажень дровъ, да на пудъ муки, да отдалъ гривенникъ думскому сторожу, чтобы тотъ носилъ ему для прочтенія губернскія вѣдомости. По этому случаю съѣстные припасы, хотя самые уже нероскошные, у Пелагеи Петровны день ото дня уменьшались и незамѣтно приближались къ нулю. Для соблюденія еще большей экономіи, Пелагея Петровна придумала въ оржаные хлѣба подбавлять понемножку отрубей хлѣбы удались довольно хорошіе, покрайней мѣрѣ никто не замѣтилъ примѣси. Вслѣдствіе чего Пелагея Петровна стала пропорцію отрубей помаленьку увеличивать и доувеличивалась наконецъ до того, что вмѣсто ржанаго хлѣба подавались за обѣдомъ чуть-чуть только не однѣ отруби. За всѣмъ тѣмъ. какъ думалось Пелагеѣ Петровнѣ, никто этого не замѣчалъ, но она ошиблась: Николай Ивановичъ давно уже замѣтилъ эту примѣсь, да только ужъ молчалъ и дожидался случая, когда этотъ печальный фактъ пріобрѣтетъ всеобщую гласность. Намекалъ онъ, правда, раза два. своей женѣ о томъ, что кушанья у нихъ не парадны и не сытны: по Катя отозвалась на это, что она всегда бываетъ сыта, и довольна. Тѣмъ дѣло и заканчивалось.
   Однажды Николай Ивановичъ нечаянно взошелъ въ комнату гдѣ сидѣла Катя. Она шила дѣтское бѣлье, потому, что ожидала прибавленія семейства. Увидавъ Николая Ивановича, она видимо оторопѣла и проворно сунула, себѣ что-то подъ фартукъ.
   -- Чего это ты испугалась?.., что тутъ у тебя? спросилъ ее Николай Ивановичъ съ тревожнымъ любопытствомъ.
   -- Такъ, ничего, отвѣчала Катя, растерявшись, какъ будто пойманная на мѣстѣ преступленія.
   -- Какъ ничего? да что у тебя тутъ? продолжалъ онъ допытываться съ большимъ любопытствомъ, протягивая между тѣмъ свою руку подъ ея фартукъ.
   Уступая настоятельному требованію мужа, а вмѣстѣ съ тѣмъ и сама не желая оставить его въ недоумѣніи, Катя открыла фартукъ и съ навернувшимися на глазахъ слезами показала ему, что она отъ него прятала.
   Это былъ кусокъ чистаго ржанаго хлѣба, безъ отрубей, который она гдѣ-то достала, и какъ видно употребляла его въ видѣ лакомства.
   Есть въ жизни обстоятельства и поступки нисколько кажется непредосудительныя, но въ которыхъ, однакоже, сознаться не легко и передъ самымъ искреннимъ другомъ. Къ этому разряду обстоятельствъ принадлежитъ и бѣдность съ ея послѣдствіями. Не та однакоже бѣдность, въ которую впадаетъ человѣкъ внезапно, отъ какого нибудь видимаго бѣдствія. Такую бѣдность никто не скрываетъ, напротивъ того стараются ее увеличить; -- но та, которая подкрадывается незамѣтно, съ постепеннымъ уменьшеніемъ капитала. Здѣсь человѣкъ до послѣдняго, рѣшительнаго момента ожидаетъ перемѣны своей судьбы къ лучшему. въ этомъ ожиданіи переноситъ онъ иногда страшныя лишенія, и все-таки никому этого вполнѣ не высказываетъ -- стыдится.
   Тяжело перекосить нужду и голодъ и въ пустынномъ уединеніи, гдѣ нѣтъ въ виду никакихъ соблазновъ; но несравненно тяжелѣе испытывать это въ обществѣ людей, пользующихся всякимъ довольствомъ до излишества. Здѣсь человѣкъ видитъ можетъ быть вокругъ себя полное изобиліе, а между тѣмъ самъ терпитъ во всемъ крайнюю нужду, потому что но можетъ ничѣмъ воспользоваться. Точно въ такомъ же положеніи находилось тогда бѣдное семейство Бобровыхъ. Но всѣхъ болѣе чувствовала эти лишенія Катя, какъ женщина молодая и нѣсколько изнѣженная прежнею своею домашнею жизнію. Постоянно однообразная и суровая пища ей наконецъ опротивѣла и почти не утоляла ея голода; вслѣдствіе чего стала она ослабѣвать и тѣломъ и духомъ. Истощившись до изнеможенія, она рѣшилась сходить тихонько отъ домашнихъ къ одной подругѣ своего дѣтства, которая хоть тоже была не изъ богатыхъ, но и не испытывала такой бѣдности, въ какой находилась Катя. У нея она заняла нѣсколько фунтовъ мягкаго ржаного хлѣба, потому что о другого рода пищѣ она старалась уже не думать.
   Конечно подобный заемъ, какъ весьма употребительный въ гавриловой слободѣ между небогатыми людьми, Катенька могла бы сдѣлать и у сосѣдей; но она опасалась, что не занимала ли уже у нихъ прежде Пелагея Петровна. У богатыхъ людей подобнаго займа сдѣлать было невозможно. Какъ сами незнакомые съ нуждою, они по любятъ входить съ бѣдными людьми ни въ какія подобныя сношенія.
   Увидавъ у Кати черный хлѣбъ и замѣтивъ, что онъ не домашній, Николай Ивановичъ какъ будто остолбенѣлъ. Горькое и болѣзненное чувство охватило его сердце... Онъ подумалъ, что хлѣбъ этотъ Катенька выпросила у кого нибудь Христа-ради.
   -- Господи! до чего мы дожили! проговорилъ онъ глухо, сдерживая свои слезы.
   Катенька тоже заплакала и бросилась обнимать его.
   -- Мнѣ, дружочикъ, захотѣлось что-то мяконькаго хлѣбца, говорила она въ свое оправданіе, какъ будто и въ самомъ дѣлѣ была виновата. У насъ хлѣбъ-отъ что-то нехорошъ... мука видно плоха больно попалась -- добавила она въ нѣкоторомъ волненіи, видимо не желая оскорбить слухъ своего мужа, напоминаніемъ ему печальной дѣйствительности, потому что она хорошо знала причину, почему именно плохи домашніе хлѣбы.
   -- Ты какъ будто оправдываешься передо мной, проговорилъ Николай Ивановичъ съ горькой улыбкой: вѣдь я тебя, другъ мой, по обвиняю; ты здѣсь не виновата ни въ чемъ... Только мнѣ жаль тебя Катенька!..
   Николай Ивановичъ хотѣлъ продолжать, но не могъ. Онъ не въ силахъ былъ выговорить словами ту причину, по которой ему стало такъ жаль своей жены. Разговоръ о своей собственной нищетѣ, и нищетѣ безъисходной, со всѣми ея печальными послѣдствіями, невыносимо тяжолъ для сердца, а тѣмъ болѣе тяжолъ для тѣхъ людей, кому дорого взаимное спокойствіе и счастіе.
   Любящее сердце, въ минуты сильныхъ ощущеніи и крайнихъ заботъ о судьбѣ любимаго предмета, нерѣдко узнаетъ его мысли. Такъ точно и Катенька, заботясь въ настоящее время о душевномъ спокойствіи своего мужа, тотчасъ угадала его мысли.
   -- Ты не думай,-- дружочикъ, вѣдь я не гдѣ нибудь взяла этотъ хлѣбъ, а заняла, объяснила Катя: мало-ли у насъ вѣдь занимаютъ.
   -- Заняла? переспросилъ ее Николай Ивановичъ съ нѣкоторою поспѣшностію: я знаю, что заняла... дѣло извѣстное, что заняла... почему не занять... прибавилъ онъ сколь возможно равнодушнымъ тономъ, радуясь внутренно, что ошибся въ своемъ предположеніи, которое стыдился даже и обнаружить.
   Успокоившись немного самъ, Николай Ивановичъ принялся было успокоивать свою жену. Но чѣмъ онъ могъ ее успокоить? Что могъ сказать онъ въ ея утѣшеніе? Имѣніе ихъ окончательно истощилось, доходовъ нѣтъ, заработка самая ничтожная, въ будущемъ не. было никакой надежды на перемѣну счастія; что же онъ могъ сказать ей въ утѣшеніе? Онъ долженъ былъ или молчать, или обманывать ее какими нибудь ложными обѣщаніями, или наконецъ строить воздушные замки; но положительнаго или сколько нибудь вѣроятнаго сказать ей не могъ. По этому случаю Николай Ивановичъ принялся успокоивать Катю самыми общеупотребительными совѣтами, чтобы она терпѣливо переносила свою судьбу, не роптала и надѣялась бы на Бога.
   -- Я, батюшка, не ропщу ни на что, отвѣтила на это Катя. Я знаю, что все зависитъ отъ воли Божіей. Потому ли, что бѣдные люди большею частію живутъ только одною надеждою на будущее, или потому, что Катенька была воспитана въ религіозныхъ понятіяхъ, но только она дѣйствительно вѣрила въ возможность перемѣны своей судьбы къ лучшему, не смотря на то, что къ этой перемѣнѣ не было въ виду никакихъ данныхъ.
   Дурно начался день 1 декабря 184* года. Съ самаго ранняго утра подула сильная вьюга, которая окончательно занесла и безъ того тусклыя и на половину разбитыя стекла въ домѣ Бобровыхъ. Пелагея Петровна, чтобы не отвлечь сына отъ работъ, весь день отгребала отъ дома и на дворѣ снѣгъ лопатою, и измучилась страшнымъ образомъ. Николай Ивановичъ хотя работалъ, но не слишкомъ усердно. Пасмурный день, унылый шумъ мятели и занесенныя снѣгомъ отекла, какъ то печально настроили его душу.
   Поздно вечеромъ, когда Николай Ивановичъ хотѣлъ кончать свои работы, вошла въ его рабочую Пелагея Петровна..Лицо ея было чрезвычайно мрачно и уныло, движенія тихи и робки. Куда только и дѣвалась у нея прежняя энергія, прежняя сила и дѣятельность! Пройдя какою то несмѣлою поступью шага два, три, она остановилась, подперлась печально рукою въ щеку, и стала, повидимому, разсматривать его работы; но вниманіе ея занято было чѣмъ-то другимъ. Постоявъ немного на одномъ мѣстѣ, она глубоко вздохнула и перешла на другое мѣсто. Замѣтно было, что она хотѣла что то сказать, но какая то внутренняя борьба останавливала ее въ этомъ.
   -- Что ты, Николинька, дѣлаешь? спросила она наконецъ тихимъ и нѣсколько дрожащимъ голосомъ. Николай Ивановичъ объяснилъ ей, что онъ дѣлаетъ, и между тѣмъ пристально посмотрѣлъ на нее изкоса.
   Пелагея Петровна опять замолчала.
   -- Нѣтъ ли у тебя сколько нибудь денежекъ, снова заговорила она, послѣ нѣкотораго молчанія.
   -- Какія же у меня деньги, отвѣтилъ Николай Ивановичъ: вѣдь вы знаете, что я денегъ у себя не держу.
   Пелагея Петровна не отвѣтила на это ни слова. Она и сама хорошо знала, что нѣтъ у него ни одной копѣйки, да только спросила его объ этомъ для одного порядка, для приступа къ дѣлу.
   -- Такъ какъ же, родимый, быть то, снова заговорила она,-- завтра, вѣдь, варить то нечего, капуста-то вся, да и хлѣба то уже нѣтъ, сегодня доѣли послѣдніе кусочки, рѣшилась, наконецъ, выговорить она самымъ тихимъ и прискорбнымъ голосомъ.
   -- Занять нельзя ли у кого нибудь? отвѣтилъ сухо Николай Ивановичъ, а тамъ, какъ получу за работу деньги, такъ отдадимъ.
   -- У кого, батюшка., занять то? никто уже, родимый, не дастъ; всѣ уже видно знаютъ, что мы обѣднѣли, такъ уже и не даютъ.
   Николай Ивановичъ горько улыбнулся и покачалъ головою. "Знаютъ, что обѣднѣли, такъ и не даютъ!" произнесъ онъ про себя.
   -- Такъ что же, родимый, дѣлать то? гдѣ хлѣба то взять? начала опять Пелагея Петровна.
   -- Да что дѣлать то?.. проговорилъ въ глубокомъ раздумьѣ Николай Ивановичъ, продать имъ что нибудь: дѣлать то вѣдь нечего.
   -- Уже все, родимый, лишнее то продано, нечего уже видно таиться то, произнесла Пелагея Петровна рѣшительнымъ тономъ.
   -- Самоваръ, вонъ, продать: куда его? обойдемся и безъ самовара.
   -- Давно уже, родимый, проданъ, и деньги взяты, только добрый человѣкъ оставилъ намъ на подержаніе.
   Николай Ивановичъ поморщился немножко и замолчалъ. Пелагея Петровна хотя тоже замолчала, но, повидимому, еще что то собиралась сказать. Николай Ивановичъ замѣтилъ это, и посматривалъ на нее искоса.
   -- Посбирать уже не сходить ли, родимый? дѣлать то видно нечего, такъ ужь видно Богъ привелъ жить намъ грѣшнымъ... произнесла она, наконецъ, съ величайшимъ усиліемъ, и, не докончивъ своей рѣчи, залилась горькими слезами.
   У Николая Ивановича пробѣжали по кожѣ мурашки и какъ будто зашевелились волоса.-- "Теперь уже не притворство, а истинная правда", подумалъ онъ.-- "Вотъ оно каково легко сбирать то рѣшиться! чуть не часъ, вотъ, слово то это собиралась только сказать, а бывало безъ времени то проговаривала его частенько, и, ничего, говорилось тогда легко, потому что говорилось только для одного укора." И Николай Ивановичъ глубоко вздохнулъ.
   Въ это время онъ почувствовалъ себя въ какомъ то неопредѣленномъ состояніи. Множество разнообразныхъ и противорѣчащихъ мыслей столпилось у него въ головѣ. Ему жаль стало и своей безцѣнной Кати, которая должна была переносить вмѣстѣ съ ними такую горькую участь; жаль было и своей матери, которую юудьба видимо и немилосердно, такъ сказать, гнула подъ свой ноготь, и которая, подавивъ въ себѣ природную свою гордость, въ такомъ уничиженіи и смиреніи стояла теперь передъ его глазами. Въ то же время онъ чувствовалъ въ себѣ какую то злобу чуть только не на весь міръ человѣческій, а въ особенности на слобожанъ.
   -- Знаютъ, что обѣднѣли, потому и не одолжаютъ, бормоталъ онъ про себя съ насмѣшливо-злобною улыбкою.-- Вотъ она, мѣщанская то добродѣтель! заговорилъ онъ вслухъ,-- вотъ они постники то, да богомольцы каковы! Для души спасенія строятъ, вишь, ограды, а человѣка, своего собрата, умирающаго, можетъ быть, на ихъ глазахъ голодною смертію, съ презрѣніемъ отталкиваютъ, и думаютъ, что они дѣлаютъ христіанское дѣло! думаютъ, что за эти подвиги, за это безчеловѣчіе отворятся мъ райскія двери!.. Мошенники!.. Знаютъ, что мы обѣднѣли, потому и не одолжаютъ. Да вѣдь бѣдному то человѣку помочь то и надобно! Онъ только въ помощи то и нуждается! а они видно привыкли одолжать только тѣхъ, съ кого думаютъ въ послѣдствіи содрать втрое или вчетверо?.. Хорошо одолженіе! самое христіанское! А еще въ церковь ходятъ, да постятся,-- да понедѣльничаютъ, думаютъ, что и Богъ знаетъ какія добродѣтели этимъ дѣлаютъ, ханжи Окаянныя! Думаютъ мошенническимъ образомъ и въ рай то попасть, фарисеи проклятые! Іудино отродье!..
   -- Что уже, родимый, браниться то, перебила его съ негодованіемъ Пелагея Петровна, которой, видимо, не нравились такіе ожесточенные упреки сына: вѣдь уже они не виноваты, что мы обѣднѣли, что ты ихъ церковью то, да постомъ то упрекаешь? уже какъ въ церковь то ходить не станемъ, да постовъ то не будемъ наблюдать, такъ уже какіе будемъ люди, какіе христіане: безъ этого тоже спасеніе не велико получишь!
   -- А если въ церковь то загнать стадо свиней, такъ вы думаете и онѣ въ рай попадутъ? думаете, и онѣ спасутся? спросилъ съ нѣкоторою горячностію Николай Ивановичъ.
   Пелагея Петровна отъ такого грубаго вопроса пришла еще въ большее негодованіе. Упреки Николая Ивановича она отчасти принимала и на свой счетъ, потому что сама любила поститься и богомольничать:
   -- Вѣдь уже они не свиньи же, въ самомъ дѣлѣ, возразила она,-- что ты свиней то въ примѣръ здѣсь поставилъ! Вѣдь мы не про свиней говоримъ, а про людей.
   -- А чѣмъ эти люди отъ свиней то разнятся? Желалъ бы я знать? спросилъ Николай Ивановичъ одинаковымъ тономъ: -- развѣ только тѣмъ, что понедѣльничаютъ? а свинья то можетъ быть вторничаетъ, прибавилъ онъ съ ироническою насмѣшкою.
   -- Полно уже пустое то говорить, возразила съ недовольнымъ видомъ Пелагея Петровна, ужъ можно ли, батько, свинью съ человѣкомъ равнять; свинья, свинья и есть.... Брось этотъ пустой разговоръ; объ дѣлѣ то вотъ говорить надобно, что, вотъ, ѣсть то станемъ завтра?
   -- И это я говорю объ дѣлѣ, твердилъ свое Николай Ивановичъ,-- я васъ спрашиваю, чѣмъ наши то богачи отъ свиней то разнятся? вы мнѣ это скажите! тогда и я вамъ скажу, что мы завтра станемъ ѣсть. По моему, такъ наше то благочестивое купечество и свиней-то еще перещеголяло. Свинья, по крайней мѣрѣ, по свински уже и дѣлаетъ, изъ своей сферы не выходитъ; а они то, вотъ, народъ-то божій, Христово то племя, на какомъ основаніи по свински то дѣлаютъ? это вы мнѣ растолкуйте.
   -- Да что же, батько, они по свински то дѣлаютъ? что уже ты больно на всѣхъ нападаешь?...
   -- Какъ, что посвински дѣлаютъ? скорѣе скажите, что они по человѣчески то дѣлаютъ? Чего уже тутъ защищать то ихъ, мошенниковъ, скоты, такъ скоты и есть, это ихъ настоящее названіе. Вѣдь уже не даромъ же священное то писаніе говоритъ: "человѣкъ въ чести сый не разумѣ, приложися скотомъ несмысленнымъ, уподобися имъ." Про этихъ то вотъ скотовъ оно и говоритъ...
   -- Уже намъ, родимый, всѣхъ не выучить, проговорила на это довольно скромно Пелагея Петровна.
   -- Такъ вотъ Богъ и выучиваетъ, перебилъ немножко азартно Николай Ивановичъ:-- этакимъ то вотъ манеромъ Онъ насъ и выучиваетъ; гордость то, да лицемѣріе изъ головы то и выбиваетъ. Какъ ѣсть то, вотъ, нечего будетъ, такъ мы и присмирѣемъ, и узнаемъ, въ чемъ состоятъ обязанности то человѣческія. А какъ Богъ песетъ подобру, да поздорову, такъ къ намъ и приступа нѣтъ, и равныхъ себѣ не находимъ; на бѣднаго то человѣка и смотрѣть не хочемъ, слово то съ нимъ скажемъ, такъ и то считаемъ за великое одолженіе. Гдѣ бы, иногда, помочь ему въ его бѣдности, а мы только судимъ его, да рядимъ, что то не такъ сдѣлалъ, да другое не съумѣлъ, и плоховатъ то онъ, да и хмѣлькомъ то занимается, да и поведеніемъ то нескроменъ, да и чортъ знаетъ чего не наговоримъ и чѣмъ только не оскорбимъ бѣднаго и беззащитнаго человѣка! а того не обсудимъ, что онъ, можетъ быть, потому только и кажется намъ плоховатымъ, что не хочетъ мошенничать, какъ мы, что прямой и честный его образъ дѣйствій не подходитъ подъ нашъ хитрый и извращенный взглядъ. Того не подумаемъ, что онъ, можетъ быть, два дня уже не ѣлъ, что семейство его такъ же, можетъ быть, терпитъ и холодъ, и голодъ! Намъ этого и на умъ не приходитъ, мы только смотримъ на его недостатки, замѣчаемъ, что онъ не попиваетъ ли, благочестивы, вишь, больно! въ рай, вишь, собрались! такъ уже бѣдный и несчастный человѣкъ и на дорогѣ намъ не попадайся, рыло разобьемъ, святы, вишь, больно сдѣлались! смотри какія брюха то отпустили!-- настоящіе райскіе жители! Мошенники! легко имъ теперь жить то, какъ они возраженій то никакихъ ни отъ кого не выслушиваютъ, а сами то совѣсть то свою никогда не провѣряютъ, такъ и думаютъ, что во всемъ правы да святы. Смотри какія добродѣтели дѣлаютъ: ограды, вишь, строятъ, да колокольни, да богомольничаютъ... Грабители!...
   -- Полно, другъ, браниться то, что бы не согрѣшить самому, перебила его съ негодованіемъ Пелагея Петровна.-- Вѣдь они для Бога же жертвуютъ, Богу же молятся.
   -- Богъ-отъ въ священномъ писаніи говоритъ: "милости хощу, а не жертвы", возразилъ съ горячностію Николай Ивановичъ. Нѣтъ. говоритъ, милости несотворшему милости. Такъ уже если Богъ отказалъ въ своей милости тѣмъ, кто самъ немилостивъ, такъ уже какъ вы тутъ ни хитрите, какъ ни богомольничайте, а милости такимъ людямъ все-таки не будетъ; все-таки они -- отверженные Богомъ люди!... Вы думаете, что они теперь счастливы? погодите: дѣло еще не кончилось. Придетъ время, дождутся и они до своего разсчета. Римляне, вотъ, или вавилоняне тоже думали о себѣ, что счастливая ихъ судьба не измѣнится, а какъ пришла къ нимъ Божія то расправа, такъ всѣ изчезли, какъ гадины. И мы вотъ тоже когда-то голову-то поднимали, такъ что шестомъ не достанешь, а теперь вотъ и присмирѣли, и раздражительность пропала.
   Николай Ивановичъ говорилъ это съ нѣкоторымъ азартомъ, и, повидимому, говорилъ болѣе на счетъ самой Пелагеи Петровны, намекалъ на ея минувшія дѣйствія. Защищая идею христіанства и обсуживая поступки слобожанъ, онъ не замѣчалъ, что и самъ впадалъ въ другую непозволительную крайность, т. е. злобился на людей вовсе уже не похристіански. Въ азартѣ онъ не могъ хорошенько обсудить, что совершенно несвоевременно и жестоко поступилъ онъ противъ своей матери: испытавшую такъ много жизненнаго горя и убитую печалію, онъ не поберегъ ее и въ настоящія горькія минуты.
   Пелагея Петровна хорошо поняла всѣ сдѣланные ей намеки и упреки, но по возразила на это ни одного слова, а только посмотрѣла на своего сына съ улыбкою глубокаго огорченія.-- "Богъ съ тобою, родимый! не пощадилъ ты меня!" подумала она про себя, "а ужъ и безъ того я убита горемъ..." И у Пелагеи Петровны навернулись слезы.
   Этотъ огорченный взглядъ Пелагеи Петровны, ея слезы, пронзили Николая Ивановича, какъ стрѣлою. Хотя и не могъ онъ мгновенно подавить въ себѣ сердечной досады на окружавшую его среду, но сознался, однако-же, что онъ слишкомъ много наговорилъ здѣсь лишняго и оскорбительнаго для своей матери.
   "Сколько происходитъ зла отъ этой несносной бѣдности!" подумалъ онъ съ досадою, "и какъ еще увеличивается это зло отъ общественной среды, зараженной лицемѣріемъ! и сколько вноситъ вреда въ общественную жизнь это подлое лицемѣріе,-- эта всеобщая фальшь, ворвавшаяся въ міръ людской подъ именемъ благочестія! Будетъ ли то время, когда общество пойметъ весь вредъ этой фальши, этого тайнаго недоброжелательства другъ другу, прикрываемаго личиною благочестія?!"
   Во время этихъ размышленій и долго послѣ того, Пелагея Петровна молча стояла на одномъ мѣстѣ, какъ приговоренная къ смерти. Николай Ивановичъ по временамъ покашивался на нее изподлобья и старался угадать ея мысли.
   "Вотъ, вѣдь гдѣ вѣра то наша испытывается, а не въ добрую пору," подумалъ онъ, смотря въ свою мать.-- "Теперь вотъ какое упованіе то на Бога мы выкажетъ, какъ ступить то некуда."
   -- Такъ уже не сходить ли вечеркомъ то посбирать? снова повторила Пелагея Петровна свое печальное предложеніе.
   "Это еще не велико упованіе," подумалъ Николай Ивановичъ,
   -- Нѣтъ, уже сбирать то погодите, что будетъ, отвѣтилъ онъ въ слухъ довольно отрывисто.
   -- Да что же ѣсть то завтра станемъ? спросила въ недоумѣніи Пелагея Петровна.
   -- Что Богъ дастъ, то и станемъ, отвѣтилъ какъ бы съ сердцемъ Николай Ивановичъ.
   Пелагея Петровна опять замолчала и предалась глубокому раздумью. Она хотя и сама полагалась иногда на Бога, но, въ сущности, полагалась только на словахъ, какъ и большая часть людей, повидимому вѣрующихъ, полагается на Него такимъ же точно образомъ, т. е. полагаются только въ тѣхъ дѣлахъ, исполненіе которыхъ очевидно для ихъ разума, и, смотря по обстоятельствамъ, кажется имъ весьма вѣроятнымъ; но какъ скоро обстоятельства дѣла, измѣняются къ ихъ невыгодѣ, какъ скоро для разума не представляется уже благополучнаго исхода дѣлу, то у подобныхъ людей исчезаетъ всякая надежда на Бога... Какъ люди коммерческіе, они вѣруютъ до тѣхъ только поръ, покуда это вѣрованіе для нихъ выгодно, или по крайней мѣрѣ пеубыточно, а также и богоугодныя пожертвованія дѣлаютъ только тамъ, гдѣ, чрезъ эти жертвы, какимъ бы то ни было образомъ, можетъ удовлетвориться ихъ честолюбіе, гдѣ, напримѣръ, разсчитываютъ получить медаль, благодарность, или всеобщую похвалу. Безъ этихъ разсчетовъ, нѣтъ у нихъ ни малѣйшаго довѣрія къ Богу, и нѣтъ желанія сдѣлать какое бы то ни было доброе дѣло.
   Что то подобное представлялось Николаю Ивановичу и относительно своей матери. Онъ и жалѣлъ ее, какъ женщину, испытавшую такъ много жизненнаго горя, и, въ то же время, досадовалъ на нее, что она, въ настоящую бѣдственную для нихъ минуту, ни въ одномъ словѣ не высказала своего упованія на Бога, на котораго, повидимому, такъ много полагается, и которому ежедневно молится съ такою, кажется, вѣрою и надеждою. Онъ даже замѣтилъ ей объ этомъ прямо, что она мало надѣется на помощь Божію, а полагается только на свой разумъ.
   -- Да вѣдь надъ нами, батюшка, Богъ чуда не сдѣлаетъ, небесной манны къ намъ не сошлетъ, возразила на это замѣчаніе Пелагея Петровна.
   -- А почему вы думаете, что не сдѣлаетъ? спросилъ Николай Ивановичъ весьма серіознымъ тономъ,-- Богъ-отъ вѣдь одинъ и тотъ же, не измѣнился: если прежде дѣлалъ чудеса, такъ почему не сдѣлаетъ теперь? Вѣдь обстоятельства то наши могутъ поправиться и безъ манны, особенныхъ чудесъ для этого и не нужно!
   -- А какъ же они безъ чуда то могутъ поправиться? Вѣдь уже видимое дѣло то, родимый, дожили уже до нельзя -- вплоть, нечего уже пустое-то: говорить безъ хлѣба то не проживемъ, развѣ уже только умирать съ голода?...
   -- Я уже не знаю, какъ могутъ поправиться наши обстоятельства, только увѣренъ, что могутъ. Вѣдь человѣкъ располагаетъ только одними своими дѣйствіями, а обстоятельствами жизни располагаетъ Богъ, по крайней мѣрѣ такъ учитъ наша религія, да такъ оно и на дѣлѣ то выходите, что дѣйствія то человѣческія идутъ своимъ чередомъ, а обстоятельства то жизни устраиваются своимъ чередомъ. Мы дѣйствуемъ всегда согласно нашихъ желаній, съ цѣлію улучшенія своей жизни, а между тѣмъ жизнь, большею частію, идетъ у всѣхъ напротивъ желанія.
   -- Такъ этакъ то уже видно и хлопотать то ни объ чемъ не надобно; хлопотами то уже видно ничего не поможешь, возразила Пелагея Петровна.
   -- На этомъ то вотъ вопросѣ мы все и мѣшаемся; онъ то насъ и соблазняетъ. Мы либо надѣемся на одинъ свой разумъ либо предаемся совершенной безпечности и безразсудно надѣемся на Бога. То и другое -- крайности. Разумъ данъ намъ отъ Бога ненапрасно: нужно употреблять его весь на общеполезный и добросовѣстный трудъ, тогда, если что съ нами и случится непріятное,-- то уже случится не иначе, какъ по волѣ Божіей, стало быть случай этотъ хотя и покажется намъ непріятнымъ, но въ послѣдствіи времени непремѣнно послужитъ къ нашей же пользѣ, потому что воля Божія безполезнаго не производитъ. Но если мы будемъ безпечны, и будемъ злоупотреблять своимъ разумомъ, то могутъ встрѣтить насъ тѣ же непріятныя обстоятельства, но уже они послужатъ намъ ко вреду, а не къ пользѣ, потому что причиною такихъ обстоятельствъ мы сами, а не воля Божія. По крайней мѣрѣ, я такъ думаю. Да, думаю, что если въ бѣдственныя минуты, когда разумъ нашъ оказывается уже несостоятельнымъ, мы съ вѣрою и надеждою положимся на Бога, такъ уже онъ навѣрное насъ не оставитъ, а какъ нибудь да поможетъ. Иначе въ чемъ же будетъ заключаться преимущество нашей истинной религіи, противъ религій искусственныхъ, придуманныхъ человѣческимъ разумомъ?
   Николай Ивановичъ, хотя, въ сущности, и не могъ считаться въ числѣ особенно вѣрующихъ, но на этотъ разъ дѣйствительно говорилъ съ убѣжденіемъ, дѣйствительно надѣялся на перемѣну своихъ обстоятельствъ къ лучшему, такъ какъ въ противномъ случаѣ онъ готовъ былъ отвергнуть Промыслъ.
   Согласилась ли Пелагея Петровна съ мнѣніемъ своего сына -- неизвѣстно, но только она не сдѣлала ему болѣе никакого возраженія. Постоявъ немножко въ комнатѣ, она съ печалію вышла.
   "Хотя и много, вотъ, наговорилъ, да насовѣтовалъ, а самого то тоже беретъ раздумье", подумалъ Николай Ивановичъ, по уходѣ своей матери -- "Крѣпкая то надежда тоже какъ то въ головѣ то не укладывается. Уже Богъ знаетъ, что съ нами будетъ?.. Впрочемъ, надобно заняться этимъ вопросомъ: вѣрить или не вѣрить? Для этого нужно только слѣдить за обстоятельствами жизни, и замѣчать, въ какой степени они согласуются съ внутреннимъ состояніемъ духа и совѣсти. Сказать: "ничему не вѣрю" -- больно легко; но нужно найдти къ этому твердое основаніе. "
   Въ этотъ день Пелагея Петровна отъ ужина вовсе отказалась, отозвавшись головною болью и нехотѣніемъ ужинать; на самомъ же дѣлѣ она знала, что ужина на всѣхъ не достанетъ, потому что отъ обѣденнаго стола осталось только нѣсколько кусочковъ чернаго хлѣба и небольшое количество разведенныхъ суровыхъ щей.
   Назавтра во всемъ домѣ не осталось ни одной крошки изъ съѣстнаго, ни одной копѣйки денегъ и никакой надежды на кредитъ.
   Въ замѣткахъ Боброва, отъ этого самаго числа, мы читаемъ, между прочимъ, слѣдующее философское и довольно оригинальное разсужденіе:
   "Вотъ дожили мы, наконецъ, и до крайней бѣдности, которой, сверхъ того, предшествовали еще самыя печальныя бѣдствія, потрясающія душу. Судьба ли намъ такая назначена? испытаніе ли? простая ли это случайность въ жизни? или, можетъ быть, это награда за наши поступки?-- Богъ знаетъ; только что нибудь да изъ этого! Если судьба, то, значитъ, она неотразима, значитъ всѣ труды и сгаранія человѣческія объ улучшеніи своей участи напрасны, потому что, въ такомъ случаѣ, воля и разумъ человѣческій потеряютъ уже всякій смыслъ и значеніе. Такъ, помоему, предполагать нельзя, потому что это противорѣчитъ и разуму и фактамъ. Если это испытаніе, посланное намъ отъ Бога, то заключеніе это будетъ слишкомъ произвольно, и нисколько недоказательно. Такое заключеніе одинаково примѣнимо къ каждому лицу, къ каждому случаю. Если же это случайность, ни отъ кого независящая и неимѣющая ничего общаго, ни съ моею жизнію, ни съ законами природы,-- то что же это за случайность такая? да и какому закону слѣдуютъ всѣ эти случайности? Если онѣ не повинуются никакому закону, то почему же не подрываютъ гармонической связи природы? Все, что носитъ у насъ наименованіе случайностей, повидимому, выходитъ изъ обыкновеннаго порядка вещей, по крайней мѣрѣ, не представляетъ никакой цѣлесообразности, но все-таки совершается силою той же природы. Какимъ же образомъ можетъ случиться, что бы эта же самая природа, въ которой на каждомъ шагу усматривается высшая цѣлесообразность, произвела силу, какъ бы враждебную самой себѣ, т. е., силу, которая нарушаетъ гармонію и вредитъ цѣлесообразности? Это что то не такъ, какъ намъ обыкновенно представляется. Если мы усматриваемъ въ природѣ одинъ только порядокъ, одну цѣлесообразность, то, значитъ, и эти видимыя случайности входятъ въ составъ того же общаго порядка, и онѣ, значитъ, имѣютъ свою цѣлесообразность, только мы этого не видимъ, потому что слишкомъ малъ горизонтъ нашихъ знаній. Можемъ, однако же, заключить, что тамъ, гдѣ все идетъ въ строгомъ порядкѣ, гдѣ физическая сторона природы, видимо, согласована не только во всѣхъ своихъ частяхъ, но даже съ свойствомъ и нравственнымъ желаніемъ человѣческаго духа, тамъ всѣ явленія, какъ бы они намъ ни представлялись, непремѣнно служатъ къ поддержанію этого порядка, а не къ разрушенію его. Да и всякое созиданіе къ лучшему не можетъ проявиться безъ разрушенія, худшаго или менѣе полезнаго: разница только въ томъ, что разрушающая сила дѣйствуетъ здѣсь не самостоятельно, а единственно для цѣли силы созидающей, стало быть въ обоихъ случаяхъ, господствуетъ одна и та же созидательная сила. Конечно, если мы будемъ каждое явленіе разсматривать отдѣльно, безъ всякой связи съ предъидущими причинами и послѣдующимъ затѣмъ результатомъ, то оно представится намъ случайнымъ и безцѣльнымъ, но такой взглядъ слишкомъ узокъ, и потому не веренъ. Мало ли въ природѣ такихъ явленій, которыя, въ моментъ ихъ событія, не представляютъ никакого смысла и значенія, но пройдетъ время -- и они осмыслятся. Тоже самое мы видимъ и въ человѣческихъ дѣйствіяхъ, и вообще во всемъ, гдѣ только дѣйствуетъ разумъ. Кровопролитная, напр., война, если ее разсматривать только какъ фактъ, безъ соображенія цѣли и причинъ, представится какимх то варварскимъ безуміемъ обѣихъ воюющихъ сторонъ, но, узнавъ причину и цѣль, можно иногда оправдать совершенно по крайней мѣрѣ одну сторону. Главное, что по ограниченности нашего, разума и средствъ, мы не можемъ единовременно обнять сочетанія всѣхъ явленій въ природѣ и не можемъ видѣть высшей окончательной цѣли, къ чему все это стремится. Правда, умные люди говорятъ, что все въ природѣ стремится къ совершенству, но въ то же время увѣряютъ, что все въ природѣ есть дѣло случая, и нѣтъ никакой цѣлесообразности. Изъ этого можно убѣдиться только въ томъ, что безсознательно иногда говорятъ и умные люди, потому что двѣ. Эти истины, какъ противорѣчащія сами себѣ, вмѣстѣ существовать не могутъ. Случайность, именно тѣмъ только и характеризуется, что не имѣетъ никакихъ законовъ и цѣли, а стремленіе къ совершенству -- тѣмъ, что имѣетъ во всемъ строгіе законы и цѣль. Кромѣ того, чтобы стремиться отъ несовершенства къ совершенству -- нужно кому нибудь предварительно сознать это совершенство, и имѣть силу предуготовить къ этому всѣ пути, отстранить всѣ случайности, для того, чтобы совокупность ихъ дѣйствій не повредила строгому порядку. Стремленіе впередъ, побуждаемое безсознательною силою, проявляющеюся въ однихъ только случайностяхъ, не представляетъ разуму человѣческому никакого ручательства за результатъ. Откуда же у умныхъ людей явилось такое странное убѣжденіе, что будто бы природа стремится къ разумному совершенству безъ всякаго участія разумной силы? На чемъ основано это убѣжденіе? Да и сообразно ли оно, наконецъ, съ человѣческою логикою?... По нашему простому русскому разуму -- не сообразно. Умные люди говорятъ также, что будто бы потому только и усматривается въ природѣ совершенная стройность и гармонія во всѣхъ отдѣльныхъ частяхъ, нисколько другъ отъ друга не зависящихъ, какъ напримѣръ организмъ человѣческаго тѣла, отъ умственныхъ его способностей, потому только и видно въ этомъ строгомъ согласіи проявленіе высшаго разума, что не участвуетъ тутъ никакая разумная сила, что потому только и выработалась въ человѣкѣ сознательная способность, что причиною этому была безсознательная сила. Это все равно, что если бы мы, разсматривая какое нибудь зданіе, сказали, что это зданіе до того хорошо и изящно, что должно быть его строилъ идіотъ. Подобныя мнѣнія, какъ бы они хитро и извилисто высказаны ни были, все-таки, по человѣческой логикѣ, составляютъ нелѣпость. Мы, простые русскіе люди, смотримъ только на корень мысли, а не на отростки ея, потому что корень одинъ, а отростковъ много: въ нихъ, пожалуй, простому человѣку можно и запутаться.
   Итакъ, пока я русскій человѣкъ, пока христіанинъ, то мнѣ слѣдуетъ остановиться на той мысли, что все въ природѣ совершается по законамъ, все дѣлается не безъ причины и не безъ цѣли. И я останавливаюсь на этой мысли не безсознательно, не какъ фанатикъ какой нибудь, а въ силу личнаго моего убѣжденія, до котораго довелъ меня мой собственный разумъ. Этотъ же разумъ говоритъ мнѣ ясно, что если все въ природѣ совершается по законамъ, то, значитъ, есть законъ и для того, какъ человѣку слѣдуетъ жить и дѣйствовать на вольномъ свѣтѣ, потому что нѣтъ никакого основанія ставить его внѣ всякихъ законовъ. Законы эти опредѣлены христіанскою религіею. Также опредѣлены и всѣ послѣдствія въ случаѣ ихъ нарушенія. Нравятся человѣку эти послѣдствія или не нравятся, хочетъ онъ имъ вѣрить или не хочетъ -- но они все-таки неотразимы. Вѣрность этого опредѣленія доказывается даже самымъ дѣломъ. Какъ скоро нарушитъ человѣкъ сказанные законы своею невоздержною жизнію -- сейчасъ же получаетъ болѣзни или другія душевныя страданія, смотря потому, что было имъ нарушено. Итакъ, если человѣкъ, дѣйствуя несообразно съ предписанными ему законами, вызываетъ на себя болѣзни, то почему другимъ подобнымъ дѣйствіемъ онъ не можетъ вызвать себѣ и другихъ несчастій? Здѣсь разнила только та, что причину болѣзни узнать легче, а причину несчастія -- труднѣе, а иногда даже и вовсе невозможно; поэтому остальныя несчастія и кажутся намъ случайностію. Несчастія, напримѣръ, отъ поджоговъ, воровства, разбоевъ и т. п. тоже кажутся случайностію; но если вникнуть хорошенько въ сущность дѣла, то окажется, что подобныя несчастія происходятъ по случайно, а отъ нерадѣнія объ общественномъ воспитаніи. Подобныя несчастія какъ бы напоминаютъ обществу о его нравственной обязанности. Точно также и болѣзни: онѣ, въ сущности, ничто иное, какъ самое убѣдительнѣйшее вразумленіе не дѣлать того, отъ чего онѣ развиваются и что воспрещается нравственнымъ закономъ. Такъ, вникая постепенно во всѣ явленія, мы убѣдимся, что и самыя несчастія, которыя мы испытываемъ, имѣютъ добрую цѣль и служатъ къ нашему же счастію, только мы не сознаемъ этого по недостатку нашего соображенія, по упорству и по невѣрію. Разумный докторъ, повидимому, моритъ иногда больнаго человѣка голодомъ, держитъ его въ утомительно-жаркой комнатѣ, даетъ ему отвратительныя на вкусъ лекарства, иногда даже отпиливаетъ у него члены -- и все это дѣлаетъ не безразсудно и не для мученія, а единственно для блата того же человѣка, котораго подвергаетъ такому страшному истязанію. Хорошо, что мы доктора видимъ здѣсь лицомъ къ лицу, и потому успокоиваемся, что онъ поступаетъ съ нами разумно; но если бы мы его не видѣли, а только подвергались бы тѣмъ же самымъ испытаніямъ, какія онъ намъ предписываетъ, дѣйствіемъ какой нибудь невидимой силы -- чтобы мы тогда сказали? Не то ли же бы самое, что мы страдаемъ невинно, отъ какой то враждебной случайности, томимся голодомъ, находимся въ невыносимой жарѣ, вмѣсто пищи глотаемъ какую то отвратительную горечь, совершенно даже не питательную и пр. и пр. Однимъ словомъ, мы сказали бы то же самое, что говоримъ теперь о другихъ несчастіяхъ, которыя иногда мы испытываемъ. Итакъ, если извѣстныя человѣческія преступленія противъ предписаннаго закона видимо наказываются болѣзнями и душевными страданіями, то на какомъ основаніи мы можемъ думать, что другаго рода нравственныя преступленія непремѣнно должны оставаться безъ всякихъ послѣдствій? Болѣзнь физическая и докторскіе совѣты дѣйствительно вразумляютъ иногда человѣка, указывая ему на самое преступленіе, вызвавшее эту болѣзнь; но чѣмъ вразумить человѣка гордаго, недоброжелательнаго, съ тайными замысламиво вредъ ближнему? А вѣдь это тоже преступленіе, тоже нарушеніе нравственнаго порядка! Чѣмъ же пріостановить это преступленіе кромѣ несчастія, которое бы отняло къ этому у человѣка всѣ средства? Физическая болѣзнь тутъ не подѣйствуетъ. Если человѣкъ богатъ, то онъ и въ болѣзни останется такимъ же гордецомъ и недоброжелателемъ, и въ болѣзни можетъ сдѣлать самое гибельное распоряженіе. Иродъ, умирая уже, приказалъ, чтобы въ моментъ его смерти было перебито на гипподромѣ нѣсколько тысячъ человѣкъ, для того, чтобы послѣ его смерти былъ всеобщій и непритворный плачъ. Но если бы онъ находился не въ болѣзненномъ, но въ какомъ нибудь другомъ бѣдственномъ положеніи, напримѣръ въ нищетѣ и въ оковахъ, то, конечно бы не сдѣлалъ такого варварскаго распоряженія, да его бы тогда никто и не послушалъ. Поэтому и выходитъ, что для пресѣченія всякаго нравственнаго недуга, чтобы онъ не развивался, требуется своего рода лекарство, своего рода остановка. Впрочемъ, больной человѣкъ можетъ отвергнуть всѣ совѣты доктора, не принять ни одного лекарства и умереть; то же самое можетъ сдѣлать всякій другой человѣкъ: и тотъ можетъ пренебречь лекарствами, посылаемыми невидимымъ докторомъ въ видѣ различныхъ бѣдствій -- и погибнуть. Хотя и не нравится намъ этотъ результатъ, хотя и замазываемъ мы эту истину различными философіями, стараясь приписывать все одной случайности, но ходъ событій все-таки идетъ своимъ чередомъ и всѣ эти случайности слѣдуютъ строгому нравственному порядку. Государства, напримѣръ, падаютъ, повидимому, отъ случайностей войны; однако ни одно государство не пало безъ того, чтобы не, предшествовалъ этому паденію нравственный упадокъ. Во всякомъ случаѣ, если бы человѣка не обуздывали бѣдствія, не зависящія отъ его воли, то онъ могъ бы, кажется, дойдти до страшнаго безобразія. Но неожиданныя бѣдствія, хотя и не всегда, можетъ быть, вразумляютъ человѣка и заставляютъ его опомниться, однако по крайней мѣрѣ пресѣкаютъ это безобразіе при самомъ иногда началѣ и не даютъ ему развиться ко вреду всего человѣчества. Конечно, по началу, мы не въ состояніи судить о послѣдствіяхъ; но тотъ, Кто ведетъ природу къ совершенству, безъ сомнѣнія, знаетъ уже и о послѣдствіяхъ. Правда, есть много злыхъ людей, которые, повидимому, не испытываютъ никакихъ несчастій, но если бы мы имѣли такіе вѣсы, которыми бы могли взвѣшивать зло и добро со всѣми ихъ послѣдствіями, то навѣрно бы оказалось, что сумма зла, какое этотъ человѣкъ сдѣлалъ въ продолженіе своей жизни, менѣе того добра,-- разсматривая его, конечно, со всѣми послѣдствіями,-- какое онъ, можетъ быть, сдѣлалъ въ одинъ только день. Кромѣ того, для злаго человѣка, если уже онъ неисправимъ, бѣдствія будутъ безполезны, потому что они послужатъ только къ истязанію его, къ большему его ожесточенію, а не къ исправленію. Но въ общемъ порядкѣ вещей можетъ быть полезенъ и такой человѣкъ, потому что онъ можетъ исполнять злыя обязанности, т. е. можетъ служить бичемъ для менѣе злыхъ, которыхъ могутъ еще исправить тѣ бѣдствія, какія онъ нанесетъ. Въ такомъ случаѣ, злыя его дѣйствія тоже не пропадаютъ даромъ: они служатъ вмѣсто физическаго зла, которое, какъ оказывается, для поддержанія нравственности необходимо. Такъ это бываетъ или не такъ -- конечно но могу сказать утвердительно, но въ отношеніи къ намъ -- такъ, потому что мы не правы предъ Богомъ и совѣстію. Только Катенька, вотъ, какъ будто терпитъ съ нами напрасно; по она, слава Богу, какъ то меньше это и чувствуетъ, не какъ вонъ маменька, та, вонъ, ночи не спитъ и мучится какъ въ аду, даромъ что бѣдствіе то для всѣхъ насъ одно и то же, но дѣйствуетъ видно не одинаково. Какъ однако же ни разсуждай, а во всякомъ случаѣ разумнѣе будетъ покориться тѣмъ обстоятельствамъ, которыя насъ встрѣтили и, вмѣсто безполезнаго ропота на какую то судьбу, произносить только съ вѣрою и надеждою: "да будетъ воля Твоя!" Это будетъ вѣрнѣе всего."
   Мы выписали эту.длинную діалектику изъ подлинной записки Боброва собственно для тото, чтобы ознакомить читателей съ доморощенною философіею русскаго самоучки. Но наше дѣло судить о вѣрности или недостаткахъ его взгляда, а наше дѣло изобразить только, сколь возможно вѣрнѣе, типическую личность русскаго самоучки со всѣми _ его достоинствами и недостатками; ознакомить читателей съ его образомъ мыслей, съ его логикою, которая конечно вѣрнѣе всего можетъ быть усмотрѣна изъ его собственныхъ записокъ.
   

VI.
Нечаянная перемѣна.

   Въ домѣ Пелагеи Петровны была совершенная тишина; какимъ-то безжизненнымъ, казался онъ въ настоящія минуты. У сосѣдей давнымъ -- давно затопились печи; но Пелагея Петровна не вставала еще и съ постели. Обремененная тяжолыми и безотрадными думами, она рѣшилась упорно пролежать весь день, безъ всякой дѣятельности.
   Николай Ивановичъ хоть всталъ раньше обыкновеннаго, но ему тоже не шла на мысль никакая работа.
   Крайняя нужда или бѣдствіе отнимаютъ иногда у человѣка всякую способность къ дѣятельности. Онъ страдаетъ иногда и томится отъ бездѣйствія, а все-таки ничего не дѣлаетъ, потому что не можетъ сосредоточить своихъ мыслей на одномъ предметѣ.
   Катенька, завернувшись въ одѣяло въ нетопленой горницѣ, тоже не вставала еще съ постели. Хоть и не знала она о всѣхъ подробностяхъ ихъ бѣдственнаго положенія, по судя по вчерашнему ужину и еще кое по какимъ примѣтамъ, она тоже заключила, что ей торопиться некуда, а едва ли не лучше будетъ пролежать лишній часокъ въ постелѣ.
   Николай. Ивановичъ взошолъ въ избу, угрюмо посмотрѣлъ на Пелагею Петровну, сѣлъ безмолвно на лавку и задумался.
   "Жаль! крѣпко жаль!... а лучше если бы никто не всталъ съ постели! * подумалъ онъ про себя:" по крайней мѣрѣ не видали бы онѣ того крайняго уничиженія и не испытали бы того бѣдствія, которое можетъ быть насъ еще ожидаетъ. Одинъ бы я лучше это перенесъ, а не то туда же бы за ними отправился."
   Въ это время довольно крѣпко и сердито постучался подъ окошкомъ десятской изъ думы.
   -- Что тебѣ нужно? спросилъ его Николай Ивановичъ, взглянувъ въ окошко.
   -- Тягло неси! произнесъ десятскій самымъ суровымъ и повелительнымъ тономъ, и съ словомъ пошолъ прочь къ другому сосѣднему дому.
   -- Чортъ знаетъ что такое! проговорилъ Николай Ивановичъ съ досадою, закрывая окошко.-- Ты не знаешь гдѣ достать себѣ кусокъ хлѣба, не знаешь какъ день прожить, а тутъ еще тягло спрашиваютъ!...
   Сказавши это, Николай Ивановичъ взялъ машинально топоръ и пошолъ съ досады рубить на дрова повѣть, заборы, кровли, которые, по общему приговору, оказались излишними и ненужными для домашняго обихода. Ожесточившись на свою судьбу, онъ готовъ былъ изрубить тогда не только повѣть и заборы, но кажется весь домъ. Только щепки полетѣли во всѣ стороны, когда онъ принялся помахивать топоромъ.
   Во время самаго сильнаго разгара вошолъ на дворъ сторожъ изъ думы, который молча подошолъ къ Николаю Ивановичу, молча засунулъ руку за пазуху, вынулъ оттуда только что полученныя съ почты губернскія вѣдомости, молча подалъ ихъ Боброву и съ какимъ-то уже ворчаньемъ пошолъ со двора.
   Николай Ивановичъ воткнулъ въ стѣну топоръ, сѣлъ на обрубокъ полѣна и сталъ разсматривать вѣдомости.
   Торопливо, но съ какимъ-то изумленіемъ пробѣжалъ онъ первую страницу и видимо не повѣрилъ самъ себѣ.-- "Что нибудь да не такъ, пробормоталъ онъ всматриваясь съ величайшимъ вниманіемъ въ каждое слово -- неужели же это вѣрно?..." Но чѣмъ болѣе углублялся онъ въ смыслъ рѣчей, тѣмъ болѣе убѣждался въ справедливости перваго впечатлѣнія.-- "Должно быть такъ... Вѣрно такъ" произнесъ онъ наконецъ всплеснувши отъ удивленія руками. "Посмотримъ, что будетъ дальше..." И Николай Ивановичъ, оставя рубку дровъ, поспѣшилъ сообщить матерѣ и женѣ пріятную для себя новость.
   Новость эта заключалась въ томъ, что въ губернскихъ вѣдомостяхъ напечатанъ былъ указъ правительствующаго сената, состоявшійся по высочайшему повелѣнію, въ которомъ разрѣшалось, по случаю недостатка межевыхъ чиновъ, употребляемыхъ на спеціальное межеваніе, принимать на государственную службу по межевой части и людей податного состоянія, конечно по установленному для этого экзамену, съ правомъ полученія чрезъ 10 лѣтъ перваго чина.
   Здѣсь Николай Ивановичъ увидѣлъ возможность осуществленія давнишней своей мечты -- поступить на государственную службу, и притомъ на такую службу, которая, нѣкоторымъ образомъ, составляла предметъ любимыхъ его ученыхъ занятій. Объ экзаменѣ онъ не сомнѣвался нисколько, потому что хорошо зналъ уже геометрію, тригонометрію и другія математическія и физическія науки. Юридическую часть межевой науки, какъ предметъ не трудный, онъ также надѣялся изучить, что же касается до формалистики, то онъ не обращалъ на это и вниманія; потому что считалъ это за пустяки.
   Увлекаясь настоящими предметами, Николай Ивановичъ мечталъ уже о преобразованіи межевой пауки къ лучшему, о введеніи новыхъ способовъ и пріемовъ, которые изобрѣтены имъ самимъ и которые не были еще извѣстны. Сверхъ всего этого Николай Ивановичъ ясно видѣлъ, что такою перемѣною его жизни должны перемѣниться и его обстоятельства къ лучшему. Уѣздные землемѣры, какимъ онъ надѣялся поступить на службу, получали жалованья 200 руб. сер., а такую сумму считалъ онъ съ избыткомъ достаточною для обезпеченія его семейства. Сообразивъ все это, Николай Ивановичъ не могъ и надивиться своему счастію, которымъ почти уже наслаждался. Въ восторгѣ онъ совершенно позабылъ, что счастіе это далеко еще впереди и подвержено весьма многимъ случайностямъ, что въ настоящее время нужно еще достать гдѣ нибудь хлѣба на денное пропитаніе.
   Какъ бы то ни было, но Николай Ивановичъ, отложивъ всякое попеченіе о настоящемъ, довольно весело вбѣжалъ въ избу, гдѣ лежала Пелагея Петровна и подалъ ей листокъ губернскихъ вѣдомостей.
   -- Что это тутъ? спросила его печально Пелагея Петровна.
   -- Прочитайте! произнесъ Николай Ивановичъ самодовольнымъ тономъ.
   Пелагея Петровна нехотя и съ видимымъ неудовольствіемъ, но принялась однакоже читать сенатскій указъ; а Николай Ивановичъ той норой сталъ величаво прохаживаться по избѣ, воображая уже себя уѣзднымъ землемѣромъ.
   -- Ну, что же тутъ написано? произнесла Пелагея Петровна по прочтеніи указа, въ которомъ, какъ видно, не нашла она ничего для себя интереснаго.
   -- Какъ что? возразилъ Николай Ивановичъ: -- развѣ не видите, что тутъ велѣно принимать въ землемѣры изъ всѣхъ сословій.
   -- Такъ намъ-то, родимой, что же изъ этого? проговорила Пелагея Петровна, не понимая настоящихъ намѣреній сына.
   -- Да то, что я могу поступить въ уѣздные землемѣры, сказалъ Николай Ивановичъ самымъ положительнымъ тономъ, разлаживая по избѣ съ закинутыми назадъ руками:-- жалованья буду получать по 200 рублей въ годъ, чины также буду получать, добавилъ онъ для большей важности.
   Пелагея Петровна печально улыбнулась и недовѣрчиво покачала головой. Слова Николая Ивановича представились ей самою несбыточною мечтою, о которой даже не хотѣлось ей и думать.
   -- Что вотъ сегодня ѣсть-то станемъ, землемѣръ?! заговорила она съ нѣкоторою досадою, обращая рѣчь свою къ печальной дѣйствительности. Гдѣ хлѣба-то или денегъ-то возьмешь? Вѣдь жена-то, я думаю, и поѣсть уже хочетъ, не съ голоду же въ самомъ дѣлѣ умирать ой бѣдной! Объ этомъ бы вотъ подумалъ землемѣръ...
   Николай Ивановичъ нахмурился, съ досадою поерошилъ у себя волосы, почесалъ въ затылкѣ и, постоявъ немного, вышелъ вонъ изъ избы.
   -- Сейчасъ и хлѣбъ будетъ и деньги, проговорилъ онъ уже за дверью.
   Николай Ивановичъ опрометью отправился къ своей Катѣ, которая въ это время лежала еще въ постели.
   -- На-ко, почитай! проговорилъ онъ, подавая ей листъ губернскихъ вѣдомостей.
   Катенька прочитала и спокойно возвратила ему листъ.
   -- Что поняла-ли, въ чемъ дѣло-то? спросилъ ее Николай Ивановичъ.
   -- Нѣтъ, ничего не поняла, отвѣтила простодушно Катя: -- да вѣдь это мнѣ кажется до насъ не относится, прибавила она, смотря вопросительно на мужа.
   -- Въ этомъ-то и дѣло, что относится. Знаешь-ли ты, что я могу быть уѣзднымъ землемѣромъ? На государственной службѣ буду находиться? Жалованье буду получать?
   -- Да какъ же это можно? спросила его Катя съ радостной улыбкой?
   -- Да такъ и можно -- разрѣшено -- указъ вотъ присланъ, всѣ могутъ поступать, кто знаетъ.
   -- Да съумѣешь-ли ты, дружочикъ мой, должность-то эту исправить? спросила Катя.
   -- Объ этомъ не безпокойся -- съумѣю, отвѣтилъ утвердительно Николай Ивановичъ.
   -- Помоги тебѣ Господи! произнесла Катя довѣрчиво и съ усердіемъ перекрестилась на иконы.
   -- Надо бы вотъ поскорѣе и прошеніе объ этомъ подать, сегодня бы вотъ и послать, кстати почтовый день. Только денегъ-то теперь у меня мелкихъ нѣтъ, такая скверность!
   -- Я думаю, и крупныхъ-то нѣтъ! замѣтила Катя шутливо.
   -- Оно правда, что теперь нѣтъ, только скоро будутъ. Получки за работу много приходится, проговорилъ Николай Ивановичъ для ободренія Кати,
   -- Ты, батюшка, ужъ не скрывайся отъ меня, вѣдь я все знаю, только не говорю, рѣшилась высказаться Катя, что дѣлать-то! Вѣдь не одни мы бѣдные-то люди, надобно все переносить безъ ропота, что Богъ нашлетъ.
   Николай Ивановичъ не могъ сказать ей на это ни одного слова, а только обнялъ ее и крѣпко поцѣловалъ. Онъ самъ только что хотѣлъ было сдѣлать приступъ, чтобы объясниться съ Катей пооткровеннѣе на счетъ настоящихъ своихъ обстоятельствъ, потому что намѣревался сдѣлать ей одно довольно щекотливое предложеніе; но хотѣлъ начать издалека и постепенно приблизиться къ своей цѣли для того, чтобы нее лишкомъ рѣзко представилось Катѣ то предложеніе, которое онъ сейчасъ намѣренъ былъ сдѣлать; но Катя предупредила его. Съ искреннимъ простодушіемъ и безъ всякихъ предисловій она высказала ему, что вполнѣ понимаетъ свое бѣдное положеніе и готова безъ ропота раздѣлять общую ихъ, печальную участь.
   -- Ужъ коли ты все знаешь и на все готова, началъ Николай Ивановичъ,-- такъ дай-ко мнѣ теперь поскорѣе обручальное твое кольцо, оно также у тебя лежитъ безъ пользы, а я заложу его, либо продамъ. Нужно, вишь, бумаги купить на прошеніе, да еще кое-чего. Это непремѣнно нужно сейчасъ же, иначе не попаду и въ землемѣры.
   -- Да не грѣхъ-ли, дружочикъ, обручальныя-то кольца продавать? спросила простодушно Катя: мы, вотъ, теперь такъ счастливо съ тобой живемъ, а отъ этого какъ бы чего не сдѣлалось? Говорятъ, обручальныя-то кольца надобно храпитъ до смерти.
   -- Это, Катенька, все пустяки, старался разувѣрить ее Николай Ивановичъ: хранить-то надобно не обручальное кольцо, а честь да вѣрность. Мало-ли вонъ у. насъ съ обручальными-то кольцами живутъ какъ кошка съ собакой. Иной вонъ обручальнымъ-ти кольцомъ всѣ скулы пробьетъ своей супругѣ, въ гробъ иной заганиваетъ; а все-таки бережетъ обручальное кольцо, "безъ него, говоритъ, нельзя, не будетъ, говоритъ, супружескаго счастія." Тутъ вотъ и узнай, въ чемъ у нихъ состоитъ супружеское-то счастіе:
   Катенька разсмѣялась, безпрекословно вынула свое обручальное кольцо и сталацѣловать его.
   -- Жаль видно тебѣ его, Катя?
   -- Оно меня сдѣлало счастливой, отвѣтила Катя съ навернувшимися на глазахъ слезами. Оно напоминаетъ мнѣ день нашей свадьбы, потому только и жаль мнѣ его.
   -- А я развѣ не напоминаю? возразилъ Николай Ивановичъ шуточнымъ тономъ.
   -- Ты, другъ мой, не всегда вѣдь со мной бываешь; когда тебя нѣтъ, да когда сдѣлается мнѣ безъ тебя скучно, такъ я на обручальное-то кольцо и смотрю; да вѣдь дѣлать-то ужъ нечего, я, вѣдь, это только такъ говорю; если надо, такъ ужъ возьми.
   -- Сталъ-ли бы я просить, если бы не надо было, черезъ него, Катенька, можетъ быть мы будемъ счастливы. Вотъ я теперь прошеніе подалъ, поступлю въ землемѣры, жалованье буду получать, стало быть нуждаться ни въ чемъ не станемъ.
   -- Какъ въ благородные-то ты попадешь, такъ пожалуй и перемѣнишься-любять-то меня и не станешь, замѣтила шутливо Катя.
   -- Полно-ко пустяки-то говорить, возразилъ на это Николай Ивановичъ.
   -- Ну, смотри же, дружочикъ, не позабудь, что я тебѣ теперь сказала, повторила Катя съ тою же шуткою, вручая ему обручальное кольцо.
   Въ самомъ дѣлѣ, Катенька, какъ воспитанная весьма просто, не знала никакого иного счастія, кромѣ счастія семейнаго, которое и цѣнила она болѣе всего на свѣтѣ.
   "Вотъ, капиталъ-отъ у меня гдѣ", подумалъ Николай Ивановичъ, посмотрѣвши съ любовію на свою жену.
   Получивъ отъ Кати обручальное кольцо, онъ опрометью побѣжалъ къ серебрянику, которому и продалъ его за шесть цѣлковыхъ. Потомъ отправился въ ратушу за гербовымъ листомъ; оттуда забѣжалъ въ мускательную лавку, купилъ тамъ на цѣлый цѣлковый чаю и сахару, даже кренделей и поспѣшно отправился домой.
   Въ это время Катенька встала уже съ постели, потому что лежать ей уже надоѣло. Николай Ивановичъ попросилъ ее поставить самоваръ, а самъ отправился въ избу къ Пелагеѣ Петровнѣ и весело вручилъ ей два рубля серебромъ на, покупку провизіи.
   -- Если еще понадобится, такъ скажите -- я дамъ, проговорилъ при этомъ Николай Ивановичъ довольно серьезнымъ тономъ, подавая видъ, что у него есть еще запасный капиталъ, который, впрочемъ, состоялъ только изъ двухъ рублей семидесяти копѣекъ серебромъ.
   Пелагея Петровна просто изумилась отъ такого неожиданнаго счастія, а особенно когда увидѣла она крендели и приготовленіе къ самовару.
   -- Ужъ не Николай-ли чудотворецъ мѣшокъ съ деньгами намъ подбросилъ? проговорила она шутливо, поднимаясь съ печи, на которой хотѣла было пролежать весь день.
   До сихъ поръ въ домѣ ихъ было мрачно и уныло: все дышало какою-то безжизненностію; но теперь, какъ по мановенію волшебнаго жезла, все оживилось. Катенька весело брянчала самоваромъ и чашками, Пелагея Петровна, хоть и несвоевременно; но все-таки затопила печку и отправилась закупать провизію Николай Ивановичъ той порой принялся сочинять прошеніе на имя начальника губерніи о принятіи его въ уѣздные землемѣры.
   Чрезъ полчаса времени всѣ сидѣли за самоваромъ и съ величайшимъ наслажденіемъ пили чай съ кренделями.
   Между тѣмъ Николай Ивановичъ написалъ прошеніе и тотчасъ же отправился съ нимъ на почту.
   -- И ты лѣзешь съ кляузой! на кого прошеніе-то вздумалъ подавать? крикнулъ на него почтмейстеръ, дерзко вырывая изъ рукъ конвертъ.
   -- Это вовсе но кляуза, отвѣтилъ сконфуженный Николай Ивановичъ.
   -- А что же, что не кляуза-то? я, братъ, вижу-губернатору прошеніе! меня ужъ не обманешь! знаю я васъ!... вы здѣсь всѣ мошенники! только кляузничаете другъ на дружку...
   -- Да что же вы на меня напрасно-то нападаете?.. возразилъ было Николай Ивановичъ.
   -- Молчать! а не то я прикажу вывести вонъ! вскричалъ почтмейстеръ, сердито топнувши ногою. Вишь какой грубіянъ! Да смѣешь-ли ты мнѣ грубить-то! а?
   Чтобы не испортить дѣло, Николай Ивановичъ принужденъ былъ замолчать, тѣмъ болѣе, что почтмейстеръ въ своей конторѣ пользовался неограниченною властію и могъ не принять отъ него конверта.
   Почтмейстеръ долго еще косился на Боброва, вѣроятно ожидая отъ него какого нибудь возраженія; но такъ какъ тотъ промолчалъ, то и почтмейстеръ немножко по притихъ. Довольно однако же порывисто, какъ какой нибудь значительный чиновникъ, онъ выдернулъ изъ незапечатаннаго конверта прошеніе и принялся безъ церемонія читать его, какъ онъ обыкновенно дѣлывалъ и съ простыми, страховыми письмами.
   Чтобы опять какъ нибудь не раздражить почтмейстера, Николай Ивановичъ ужъ въ этомъ ему не препятствовалъ.
   Прочитавъ все прошеніе, отъ начала до конца, почтмейстеръ совершенно перемѣнилъ прежній тонъ.
   -- Ты хочешь въ землемѣры?.. вы въ землемѣры? воскликнулъ онъ съ изумленіемъ, не зная какъ приличнѣе теперь назвать Боброва: ты или вы.
   -- Да, я хочу поступить въ землемѣры, отвѣтилъ, по обинуясь, Николай Ивановичъ.
   -- Да вѣдь тутъ, братецъ ты мой!... тутъ, сударь ты мой... сударь вы мой, надо быть чиновнику, какъ напримѣръ я или вонъ становой. А ты какъ же станешь служить-то?... вы какъ же станете служить-то?... Вѣдь ты... вы не чиновникъ?
   -- Да вѣдь тутъ въ сущности-то знанія нужны -- наука, а не чинъ, возразилъ Николай Ивановичъ.
   -- Ни! ни! ни! перебилъ его почтмейстеръ, неистово мотая головою -- на службѣ, братъ, наукъ твоихъ не нужно, что твои-то науки?-- хтпфу!... и почтмейстеръ съ ожесточеніемъ плюнулъ на всѣ науки въ мірѣ. Тутъ, братецъ ты мой, нуженъ чинъ, а не науки; понимасшь-ли ты меня. Безъ чина служить нельзя, невозможно!.. хоть ты тутъ тресни! добавилъ онъ съ какой-то пяжимкой на послѣднемъ словѣ.
   Рѣшивъ такимъ образомъ, почтмейстеръ принялся хладнокровно запечатывать конвертъ.-- "Хоть ты тресни!" снова повторилъ онъ, придавливая къ сургучу казенную печать и самодовольно посматриваяна другихъ подавателей.
   "Вотъ дуракъ какой!" подумалъ про себя Николай Ивановичъ,-- "а еще чиновникъ."
   -- Да вѣдь черезъ девять лѣтъ и чинъ дадутъ, прибавилъ онъ въ слухъ.
   -- Кому чинъ дадутъ? тебѣ дадутъ чинъ?! вамъ дадутъ чинъ? произнесъ почтмейстеръ съ изумленіемъ, бросивъ на Николая Ивановича вопросительный взглядъ.
   -- Да, и мнѣ чинъ дадутъ, черезъ десять лѣтъ, отвѣтилъ Бобровъ.
   -- Какъ дадутъ? переспросилъ почтмейстеръ, не спуская съ Боброва глазъ и совершенно оставилъ свои занятія.
   -- Не знаю какъ дадутъ, а только дадутъ, проговорилъ Бобровъ нѣсколько насмѣшливымъ тономъ.
   -- Да почему же ты думаешь... почему вы думаете, что дадутъ? спросилъ онъ послѣ долгихъ размышленій.
   -- Въ сенатскомъ указѣ такъ написано, а вѣдь указъ-отъ состоялся по высочайшему повелѣнію.
   -- Это другое дѣло!... это другое дѣло!... произнесъ почтмейстеръ глубокомысленно, снова принимаясь за свои занятія; это другое дѣло!... повторилъ онъ при этомъ нѣсколько разъ, посматривая между тѣмъ на Боброва изъ подлобья.
   -- А волосы-то какъ же, снова спросилъ почтмейстеръ, замѣтивъ, что у Николая Ивановича волосы были подстрижены въ скобку.
   -- Да что же волосы то? произнесъ въ недоумѣніи Николай Ивановичъ.
   -- Какъ, что? да развѣ съ этакими волосами можно служить? видишь какіе у меня волосы-то?... А съ такими, братъ, волосами, какъ у тебя, служить нельзя, что ты тутъ ни пиши -- не примутъ; говорю, тебѣ прямо. И почтмейстеръ опять съ самодовольствіемъ посмотрѣлъ на публику.
   -- Да вѣдь волосы-то можно и обстричь, возразилъ съ усмѣшкою Николай Ивановичъ.
   -- Ну, это другое дѣло -- Это вотъ другое дѣло! заключилъ почтмейстеръ.
   Почтмейстеръ перебралъ всѣ уважительныя причины, которыя препятствовали Боброву поступить на государственную службу. Коснулся даже его сапоговъ, которые, по мнѣнію его, непремѣнно должны быть смазные, а не лицевые.-- "Безъ этого, говорилъ почтмейстеръ, служить тоже невозможно, хоть ты тутъ тресни!"
   "Этакая дубина!" подумалъ про себя Николай Ивановичъ, выходя изъ конторы.
   -- "Охъ! какъ бы на мои руки! произнесъ, въ свою очередь, почтмейстеръ, по уходѣ Боброва:-- я бы его вымуштровалъ -- сдѣлалъ бы человѣкомъ: у меня бы вышелъ настоящій чиновникъ, позабылъ бы про науки-то говорить! Я бы подъ гребенку приказалъ обстричься! вотъ что!.. У меня былъ бы человѣкъ!.."
   Почтмейстеръ былъ не изъ хитрыхъ людей. О наукахъ и знаніяхъ человѣческихъ онъ не только не имѣлъ никакого понятія, но даже не любилъ какъ про нихъ и говорили. Онъ отъ души вѣрилъ, что служащему человѣку не нужно знать никакихъ наукъ, а нужно только имѣть чинъ, или, по крайней мѣрѣ, возможность полученія чина и непремѣнно короткіе волосы и смазные сапоги. Безъ этихъ условій онъ не видѣлъ никакой возможности служить или быть полезнымъ на государственной службѣ. При такомъ взглядѣ на предметы -- онъ однажды хлопоталъ было о замѣщеніи его въ уѣздные врачи на открывшуюся вакансію и страшно оскорбился, когда отказали ему по самой ничтожной, по мнѣнію его, причинѣ, т. е., по причинѣ совершеннаго имъ незнанія медицинскихъ наукъ,-- "Ужъ это по злобѣ на меня -- по зависти", говорилъ онъ своимъ пріятелямъ.-- "Вѣдь я чиновникъ, такъ какого же имъ еще чорта?! какихъ еще тамъ медицинскихъ наукъ у меня требуютъ?..
   Часа черезъ два разнесся, слухъ по всей слободѣ, что Николай Бобровъ поступаетъ въ землемѣры. Слухи распространялись, какъ водится, съ различными прибавленіями и коментаріями. Иные говорили, что онъ дѣйствительно поступаетъ въ землемѣры, другіе увѣряли, что не въ землемѣры, а въ чиновники, въ "ваше благородіе." Кому-то пришло въ голову сдѣлать даже такое заключеніе, что если Бобровъ попадетъ въ настоящее "ваше благородіе," то немудрено, что попадетъ и въ становые. Только становаго слобожане и считали за настоящее "ваше благородіе", потому что на становой квартирѣ каждый день производилась порка. Итакъ, къ вечеру слухи остановились на томъ, что Николай Бобровъ дѣйствительно поступаетъ въ землемѣры, но поступаетъ для того, чтобы поступить въ "ваше благородіе", а въ ваше благородіе поступаетъ для того, чтобы поступить въ становые и именно въ гаврилову слободу. "Вотъ онъ каковъ, не хитеръ-ли?!.." замѣчали промежъ себя догадливыя слобожанки.
   Какой-то паническій страхъ напалъ на всѣхъ слободскихъ жителей. Имъ, неизвѣстно почему, представлялось, что если Бобровъ попадетъ въ становые, то на первыхъ же порахъ непремѣнно передеретъ всю слободу; а на богатыхъ купцовъ, какъ изъятыхъ отъ тѣлеснаго наказанія, наложитъ страшную контрибуцію.
   -- "Ужъ сдѣлаетъ это -- таки, сдѣлаетъ, помяните мое слово!" увѣряла всѣхъ, подъ глубокимъ секретомъ, Соломонида Пудовна.
   Вслѣдствіе такого страха благочестивый купецъ, которому Николай Ивановичъ дѣлалъ кіоту, на другой же день прислалъ недоданные ему пять рублей. Тѣ, которые Пелагеѣ Петровнѣ отказали на чисто въ одолженіи денегъ, теперь сами сдѣлали ей въ этомъ предложеніе, объясняя, что они тогда были не при деньгахъ, а теперь могутъ одолжить ее "со всякимъ удовольствіемъ." Градской голова, безъ всякой просьбы, самъ внесъ за Боброва подушную подать. Одинъ только Картузовъ и смотрѣлъ хладнокровно на всѣ эти перемѣны.
   Такимъ образомъ, нежданно негаданно, дѣла Николая Ивановича поправились отлично. Заработанныя имъ деньги выдавались уже сполна и безъ всякой задержки, даже увеличились, и самые заказы.
   Пелагеѣ Петровнѣ опять пошолъ отъ всѣхъ почетъ и уваженіе. Поклонамъ и поздравленіямъ не было конца. "Съ нареченнымъ чиновникомъ честь имѣемъ поздравить, сударыня Пелагея Петровна!" привѣтствовали ее при каждой встрѣчѣ искусныя слобожанки -- "сынокъ-отъ, говорятъ, въ ваше благородіе поступаетъ, сударыня? дай Богъ, матушка, мы только порадовались, не какъ другія прочія."
   Николай Ивановичъ не могъ и надивиться такой быстрой и неожиданной перемѣнѣ своихъ обстоятельствъ. "Отъ какихъ пустяковъ, подумаешь, обстоятельства то жизненныя иногда измѣняются! разсуждалъ онъ про себя! "отъ бабьихъ сплетенъ! небудь бы теперь этихъ бабьихъ сплетенъ -- мои бы дѣла дрянь; а по милости ихъ немножко вотъ и поправились, хоть на время. Значитъ и бабьи-то сплетни, при случаѣ, бываютъ полезны, вотъ оно дѣло-то какое!"
   

VII.
Отъѣздъ.

   Между тѣмъ время шло, а о просьбѣ Николая Ивановича не было ни слуху ни духу. Уважилъ-ли ее начальникъ губернія? сдѣлалъ-ли по ней какое либо распоряженіе? и наконецъ, есть-ли вѣроятіе поступить Николаю Ивановичу въ землемѣры? все это было неизвѣстно. И вотъ нѣкоторые изъ слобожанъ стали немножко сомнѣваться въ истинѣ ожидаемаго событія, и потому меньше начали выказывать Пелагеѣ Петровнѣ и почета. Иные стали уже слегка напоминать ей и о должкѣ, что "нехудо бы, дескать, и поплатиться сударыня моя." Тамъ черезъ недѣлю-мѣста, болѣе настойчивые кредиторы къ подобнымъ требованіямъ начали прибавлять и другія выраженія: "какъ не стыдно съ харей-то, сударыня Пелагея Петровна, взяла на часъ да и въ добрый часъ..." Пелагея Петровна, отговаривалась уже одной только болѣзнью и уплату долговъ возложила на сына. По этому случаю кредиторы приступили къ Николаю Ивановичу и, какъ говорится, не давали ему духу. Одинъ изъ самыхъ рьяныхъ и главныхъ кредиторовъ -- Прошка Кулаковъ, которому. Николай Ивановичъ былъ долженъ до 15 руб. сереб., "рѣшился наконецъ подать на него прошеніе къ становому приставу, съ тѣмъ, чтобы, въ случаѣ неуплаты имъ денегъ, засадить его, Боброва, въ сибирку.-- "Ужъ буду благодарить васъ за эфто, ваше благородіе'" добавилъ кредиторъ къ своей покорнѣйшей просьбѣ.
   Убѣжденный этимъ, становой приставъ вознеисговался на Боброва страшнымъ образенъ, какъ будто бы тотъ сдѣлалъ ему какое нибудь личное оскорбленіе.-- "Я ему дамъ, мошеннику, не платить долговъ причалъ становой:-- у меня сейчасъ заплатитъ..." И становой тутъ же, въ присутствіи самого Кулакова, сдѣлалъ строжайшее распоряженіе черезъ своихъ сотскихъ: немедленно отправиться въ домъ Николая Боброва и, не принимая отъ него никакихъ объясненій, взять его въ становую квартиру и засадить въ сибирку. Двое сотскихъ, какъ свирѣпые львы, опрометью бросились исполнять приказаніе своего барина.
   Кулаковъ отъ удовольствія вытягивалъ только шею и безпрестанно оплевывался.-- "При начальникахъ вотъ хорошихъ и порядки, значитъ, хорошіе, приговаривалъ онъ въ похвалу становаго,-- а безъ эфтова съ нашимъ народомъ хоть не живи на свѣтѣ. Да. вотъ хоть бы въ примѣръ взять Боброва -- какъ есть пустѣющій человѣкъ! нетокма что нашего брата, а вышнюю-то власть, такъ не уважаетъ. "Мнѣ, говоритъ, становой приставъ нипочемъ."Нѣтъ, молъ, Николаша, хоть ты, молъ, мнѣ и съ родни приходишься, а не такъ, молъ, говоришь. Какъ по нашему, молъ, по глупому разуму, такъ къ его высокоблагородію, господину становому приставу со всякимъ нашимъ уваженіемъ..." При этомъ словѣ Кулаковъ красиво размахнулся рукою и обрисовалъ въ воздухѣ своей шапкой приличную дугу.
   -- Я ему дамъ "не уважать высшихъ властей!" горячился становой.
   -- За эфто, вѣдь, нашего брата, ваше высокоблагородіе, можно и дошугать, совѣтовалъ Кулаковъ, подразумѣвая подъ этимъ словомъ розги.
   -- Выпорю! непремѣнно выпорю! кричалъ становой.
   Между тѣмъ покуда сотскіе ходили за Бобровымъ, покуда его отыскивали, потому что дома его не оказалось, въ этотъ промежутокъ времени принесли къ становому съ почты конвертъ, прямо отъ начальника губерніи съ надписью: весьма нужное.
   -- Съ эстафетой? спросилъ заботливо, становой совершенно растерявшись.
   -- Никакъ-нѣтъ, съ почтой, отвѣтилъ почтальонъ.
   Становой немножко успокоился; но все-таки со страхомъ и трепетомъ распечаталъ конвертъ и принялся машинально просматривать содержаніе находящейся въ немъ бумаги. Пробѣжавъ бѣгло всю бумагу, онъ вздохнулъ какъ будто послѣ самой тяжкой работы, перевелъ немножко духъ и снова принялся читать; но уже съ толкомъ, съ разстановкой.
   Вся канцелярія станового пристава бросила перья и съ напряженнымъ вниманіемъ уставилась смотрѣть на станового, когда тотъ читалъ губернаторскую бумагу. Вольнонаемные писцы что-то между собою перемигнулись; по штатнаго письмоводителя какъ будто немножко передернуло.
   -- Что такое, Иванъ Кузьмичъ?... объ чемъ предписаніе-то, Иванъ Кузьмичъ? не объ деревнѣ-ли Елховкѣ?... спрашивалъ онъ станового съ величайшимъ нетерпѣніемъ. Но тотъ, углубившись въ чтеніе, не давалъ ему никакого отвѣта.
   -- Ничего, просто ничего -- такъ! произнесъ онъ наконецъ, убѣдившись въ безвредности губернаторскаго предписанія.
   -- Да, объ чемъ же пишетъ его превосходительство? любопытствовалъ письмоводитель.
   -- Да вотъ почитай самъ. Про Боброва что-то пишетъ,-- а про насъ ничего -- совершенно ничего и про Елховку ни слова!... И становой, съ веселою усмѣшкою, окинулъ глазами всю канцелярію.
   Письмоводитель съ жадностію принялся читать бумагу.
   -- Что, объ чемъ пишетъ? спросилъ въ свою очередь становой письмоводителя.
   -- Дѣйствительно о Николаѣ Бобровѣ, отвѣтилъ положительно письмоводитель..
   -- Я говорю, что о Бобровѣ, подтвердилъ становой: да тутъ, кажется, еще и не объ одномъ Бобровѣ, а и объ отечествѣ что-то писано, да объ межеваніи. Прочитай-ко хорошенько, я послушаю!
   Письмоводитель принялся читать самымъ внятнѣйшимъ образомъ губернаторское предписаніе, которое, впрочемъ, оказалось не лично отъ губернатора, а изъ его канцеляріи, и подписано самимъ правителемъ канцеляріи, значило для становаго еще страшнѣе. Въ предписаніи между прочимъ изъяснено:
   
   "Его превосходительство, господинъ начальникъ губерніи, содѣйствуя изложеннымъ въ указѣ правительствующаго сената (отъ такого-то года и числа, за No такимъ-то) благимъ мѣрамъ правительства, относительно увеличенія числа межевыхъ чиновъ въ отечествѣ, въ видахъ усиленія межеваго корпуса съ дозволеніемъ принимать на государственную службу по межевой части и людей податнаго состоянія, съ правомъ полученія ими перваго класнаго чина, по выслугѣ, покрайней мѣрѣ, 10 лѣтъ, и принимая во вниманіе прошеніе гавриловскаго мѣщанина Боброва, поданное на имя его превосходительства, господина начальника губерніи, въ которомъ прошеніи, онъ, мѣщанинъ Бобровъ, между прочимъ, изъявилъ желаніе, согласно вышеупомянутаго указа правительствующаго сената, поступить на государственную службу по межевой части -- приказать изволилъ. Такъ какъ гавриловскій мѣщанинъ Бобровъ, согласно указа Правительствующаго сената, состоявшагося (тогда-то) въ прошеніи своемъ изъявилъ, между прочимъ, желаніе поступить на государственную службу по межевой части, то въ разрѣшеніи помянутаго прошенія предписать и семъ неукоснительно мѣстной земской полиціи съ тѣмъ, чтобы она сдѣлала съ своей стороны зависящее распоряженіе о предъявленіи мѣщанину Боброву, по мѣсту его жительства, чтобы сей послѣдній немедленно прибылъ въ губернскій городъ К. и по прибытіи явился бы къ его превосходительству для дальнѣйшаго о немъ распоряженія.
   Вслѣдствіе чего, канцелярія его превосходительства предлагаетъ вамъr. становому при стану -- сдѣлать съ своей стороны зависящее распоряженіе о предъявленіи Гавриловскому мѣщанину Боброву, по мѣсту его жительства, чтобы сей послѣдній немедленно прибылъ въ губернскій городъ К. и по прибытіи явился бы къ его превосходительству, г. начальнику губерніи, для дальнѣйшаго о немъ распоряженія."
   
   -- Вотъ оно что! произнесъ становой, значительно кивнувши головою:-- Боброва-то губернаторъ-отъ на лицо къ себѣ требуетъ, вотъ ты тутъ и гляди!
   -- Да!.. произнесъ въ свою очередь письмоводитель съ какимъ-то глубокимъ размышленіемъ.-- Я бы совѣтовалъ теперь съ нимъ... тово..... добавилъ онъ вполголоса; но не докончивъ начатой рѣчи, онъ привсталъ и пошепталъ что-то становому на ухо, покосившись немного на Кулакова.
   -- Пришолъ Бобровъ? вскричалъ вдругъ становой приставъ.
   -- Дома, нѣтъ, ваше благородіе, отыскиваютъ! сейчасъ приведутъ, отвѣтилъ сотскій.
   -- Какъ отыскиваютъ! Какъ приведутъ?! кто приказалъ привести, а?! крикнулъ неистово становой, обращаясь къ сотскому: ступай, мошенникъ, къ его женѣ, либо къ матери, скажи имъ отъ моего имени, что если, молъ, придетъ Николай Ивановичъ, такъ пожаловалъ бы, молъ, въ становую квартиру; Иванъ Кузьмичъ, молъ, проситъ... Слышишь, что я говорю, мошенникъ?! И становой, для очистки совѣсти, поднесъ сотскому порядочную подскулину. Я вамъ дамъ "сейчасъ приведутъ!" кричалъ онъ въ слѣдъ убѣжавшему сотскому.
   -- Ты здѣсь чего еще дожидаешься?! обратился онъ вдругъ къ Кулакову, съ самымъ свирѣпымъ видомъ.
   -- Да вотъ Николая-то Боброва дожидаемся, ваше высокоблагородіе -- должокъ-отъ съ него желательно-бы получить...
   -- А у тебя вексель есть? спросилъ его становой съ той же свирѣпостію.
   -- Оно, по откровенности вамъ сказать, векселя хоша и нѣтъ, но мы по чести дѣлались, подъ росписку, значитъ... мы, примѣрно, вѣримъ честному слову...
   -- Какъ! перебилъ его становой, топнувши ногою,-- такъ у тебя нѣтъ векселя? и ты осмѣлился меня безпокоитъ своей просьбой, а?.. Розогъ!! вскричалъ онъ безъ дальнихъ околичностей, раскраснѣвшись отъ чрезмѣрнаго озлобленія,
   -- Мы, вѣдь, ваше высокоблагородіе, можемъ и обождать-съ, это дѣло такое -- обоюдное: проговорилъ оробѣвшій Кулаковъ.
   -- Розогъ! снова прокричалъ становой, неистово топая ногами.
   Двое сотскихъ подхватили несчастнаго просителя и безъ всякихъ объясненій потащили его для расправы.
   -- Пятьдесятъ -- горячихъ! прокричалъ становой вслѣдъ сотскимъ.
   -- Слушаемъ, ваше благородіе! отвѣтили сотскіе.
   -- Я вамъ дамъ безъ векселя меня безпокоить! проговорилъ становой съ угрозою {Просимъ читателей не забыть, что все это происходитъ въ сороковыхъ годахъ.}.
   Распорядившись такимъ образомъ, становой приставъ заткнулъ руки въ карманы и съ важностію прошолся раза два по канцеляріи, какъ это и подобаетъ всякой взволнованной власти; потомъ заглянулъ въ прихожую, что нѣтъ-ли тамъ какихъ нибудь особенныхъ просителей.
   Въ прихожей дѣйствительно находился одинъ бѣдный мѣщанинъ. Онъ вызванъ былъ въ становую квартиру по случаю неплатежа имъ денегъ одному богатому купцу Иконникову, которому задолжалъ онъ по лавкѣ около 25 рублей. Становой зналъ мѣщанина лично, зналъ конечно и богатаго купца! но только мѣщанина заставлялъ предъ собою трепетать, а предъ богатымъ купцомъ самъ трепеталъ.
   -- Ты, Ванька мошенникъ, почему не платишь Иконникову деньги, а? крикнулъ онъ на мѣщанина.
   -- Заплачу, сударь, либо заработаю, отвѣтилъ смиренно Ванька.-- Вѣдь я не первой разъ у него по лавкѣ-то одолжаюсь да хлопотъ-то со мной не было никакихъ. Бѣдушка, вотъ, ныньче со мной случилась, такъ и позадержалъ маленько; что дѣлать-то! А вѣдь и ему можно бы, кажется, потерпѣть-то немножко, чѣмъ начальство-то безпокоить. Вѣдь я, ваше благородіе, долженъ ему не по векселю -- добавилъ Иванъ въ свое оправданіе самымъ надежнымъ тономъ, потому что ободрялъ его на это свершившійся предъ глазами фактъ.
   -- Какъ?!.. коли не по векселю долженъ, такъ ты и платить не хочешь, мошенникъ, а?! закричалъ на него становой пуще прежняго.
   -- Я, сударь, платить не отказываюсь... началъ Иванъ съ величайшею робостію.
   -- Розогъ! перебилъ его становой.
   -- Помилуйте, ваше благородіе! за что...
   -- Розогъ! повторилъ становой съ какимъ-то воплемъ.
   Сотскіе подхватили и Ивана и отдули его за одно вмѣстѣ съ Кулаковымъ.
   -- Я вамъ дамъ -- "не по векселю долженъ!" повторилъ нѣсколько разъ становой по уходѣ Ивана.
   -- Собака! какъ есть собака; я имя-то ему собака! разсуждали Кулаковъ и Иванъ, выходя вмѣстѣ изъ становой квартиры и почесывая у себя спины.
   Николай Ивановичъ не зналъ еще, что становой получилъ объ немъ губернаторское предписаніе, а только слышалъ стороной, что на него подано прошеніе, и что становой сегодня передралъ нѣсколько человѣкъ должниковъ за неплатежъ денегъ. Дома сообщили ему печальное извѣстіе, что и его требуютъ на земскую квартиру.
   Какъ морозомъ подернуло его при этомъ извѣстіи.-- "Отдуетъ, мошенникъ, и меня, сердце слышитъ, что отдуетъ, подумалъ про себя Николай Ивановичъ.-- "Хоть и ему, можетъ быть, даромъ-то это не сойдетъ; да все-таки легче-то себѣ не сдѣлаешь. Скверно! просто скверно!..."
   Какъ бы то ни было, но Николай Ивановичъ все-таки долженъ былъ отправиться на становую квартиру. Со слезами и богомольемъ проводили его изъ дому.
   -- Ужъ не говори ты ему, дружочикъ, ничего противнаго-то, Богомъ тебя прошу! совѣтовала ему Катя.
   -- Ужъ кланяйся больше, да проси прощенія, совѣтовала, въ свою очередь, Пелагея Петровна.
   -- Увижу тамъ.., что нужно будетъ говорить или дѣлать, то, разумѣется, и стану дѣлать; вѣдь я не совсѣмъ же дуракъ, отвѣтилъ угрюмо Николай Ивановичъ.-- "Можетъ быть нужно будетъ и по рылу его съѣздить, " подумалъ онъ про себя.
   Съ замираніемъ сердца шолъ Николай Ивановичъ къ становому приставу.-- "Можетъ быть вотъ теперь рѣшится моя участь," думалъ онъ.-- сѣчки хладнокровно ужъ перенести я не могу, не выдержу; какъ танъ меня ни урезонивайте; а ужъ знаю, что не выдержу. Боль-то болью, а уничиженіе-то уничиженіемъ, да еще ни за что ни про что, безъ суда и слѣдствія!" Ну ужъ жизнь! произнесъ со вздохомъ Николай Ивановичъ;-- много въ тебѣ различныхъ варіацій, которыя Богъ знаетъ изъ чего только слагаются и для чего существуютъ!?"
   Настроивши себя такимъ образомъ, Николай Ивановичъ по дошолъ къ двери станового пристава, немножко перевелъ духъ, вытеръ появившійся на лицѣ потъ и съ нѣкоторою рѣшимостію отворилъ дверь въ канцелярію.
   "То-то, я думаю, гаркнетъ на, меня," подумалъ онъ, проходя прихожую комнату.
   -- А! Бобровъ! произнесъ становой, вставая со стула и дѣлая на встрѣчу ему движеніе.
   Незная его намѣреній, Николай Ивановичъ, въ свою очередь, попятился немножко назадъ, на всякой случай зажалъ свой кулакъ и, всталъ въ оборонительную позицію.
   -- Поздравляю васъ, Бобровъ, съ милостью его превосходительства, господина начальника губерніи! продолжалъ становой, подавая Боброву руку: -- прошеніе ваше уважено, его превосходительство требуетъ васъ на лицо.
   Видя такую неожиданную себѣ встрѣчу, Николай Ивановичъ потерялъ всякое соображеніе и сдѣлался какъ дуракъ. Въ торопяхъ онъ позабылъ даже разжать свою руку и такъ кулакомъ и подалъ ее становому приставу, смотря ему въ глаза съ какимъ-то недоумѣніемъ.
   -- Помилуйте!.. благодарю покорно!.. за что вы это?.. произнесъ становой, торопливо отнимая свою руку и покосившись вопросительно на письмоводителя, что "можно-ли, дескать?"; письмоводитель незамѣтно, но отрицательно потрясъ головой и моргнулъ глазами.-- Какъ это можно! продолжалъ становой, какъ будто ни въ чемъ не бывало:-- Я очень радъ вашему успѣху! вы сами, можетъ быть, скоро будете нашимъ братомъ чиновникомъ, какъ же это можно?.. Я, батюшка, не изъ такихъ, хоть можетъ быть здѣсь про меня и говорятъ; да мало-ли что можно на человѣка-то придумать; вы сами, я думаю, знаете каковъ здѣшній-то народъ -- мошенники!.. Садиться милости просимъ! И становой предложилъ Николаю Ивановичу стулъ.
   Николай Ивановичъ совершенно растерялся и не зналъ, что говорить и что дѣлать. Это неожиданное о себѣ извѣстіе, а въ особенности слова станового пристава и его необычайная вѣжливость окончательно сбили его съ толку.
   -- Чортъ знаетъ что это такое?! подумалъ про себя Николай Ивановичъ: -- Ужъ ровно бы лучше какъ бы меня высѣкли, право; дѣло-то бы виднѣе было; а теперь, чортъ знаетъ, что и отвѣчать-то ему?.. За что это онъ благодаритъ меня?.. да ровно бы отъ чего-то отказывается..."
   -- Извините ужъ, Иванъ Кузьмичъ, я такъ, этакъ... право... думалъ, что совсѣмъ не то... пробормоталъ онъ кое-какъ страшную нескладицу и, удостовѣрившись въ безопасности своего положенія, разжалъ свой кулакъ.
   Становой съ какою-то заботливостію покосился на разжатую руку Боброва и чрезвычайно удивился, что изъ нея ничего не выпало.-- "Куда это у него дѣвалось?" подумалъ онъ съ удивленіемъ.
   Иванъ Кузьмичъ непремѣнно полагалъ, что въ кулакѣ Боброва приготовлена была для него взятка, которую болѣе развитые и образованные люди обыкновенно передаютъ чиновникамъ при пожатіи руки.
   Послѣ подобныхъ объясненій съ Бобровымъ, Иванъ Кузьмичъ показалъ ему наконецъ губернаторское предписаніе и попросилъ его подъ нимъ росписаться.
   -- Вѣроятно скоро отправитесь? спросилъ онъ, между прочимъ, Николая Ивановича.
   -- Да, надобно будетъ отправиться, отвѣтилъ Бобровъ.
   -- Не увидитесь-ли тамъ съ столоначальникомъ губернскаго правленія Благовѣщенскимъ, или съ совѣтникомъ Поповымъ, или съ чиновникомъ особыхъ порученій Крутицкимъ, такъ поклонитесь имъ отъ меня, скажите, что пришлетъ, молъ, непремѣнно... Они ужъ знаютъ что... И становой двусмысленно улыбнулся.
   -- Хорошо, скажу, отвѣтилъ машинально Бобровъ.
   -- Не будетъ-ли какого разговора съ его превосходительствомъ объ.насъ грѣшныхъ, началъ опять становой:-- такъ ужъ я надѣюсь!.. и становой съ особеннымъ чувствомъ пожалъ у Николая Ивановича, руку.
   -- Можетъ быть, не будетъ-ли онъ васъ тамъ спрашивать насчетъ деревни Елховки, вступился, въ свою очередь, письмоводитель, такъ скажите пожалуста, что народъ молъ, тамъ, плутъ, кляузники, молъ...
   -- Да, да! подхватилъ становой: -- пожалуста! мошенники молъ, неповинуются начальству.
   -- Да я вѣдь Елховки-то вовсе не знаю, отозвался Николай Ивановичъ.
   -- Это ничего, что не знаете! подхватили въ два голоса становой и письмоводитель:-- вѣдь васъ допрашивать не станутъ; къ слову этакъ, можетъ быть, не придетъ-ли, такъ и скажите, что "у насъ, молъ, про елховскихъ мужиковъ всѣ говорятъ, что плуты," только и есть. А если, что съ моей стороны, такъ ужъ и я тоже слуга покорный, прибавилъ становой. Другъ по дружкѣ, а Богъ обо всѣхъ. Здѣсь я только что передъ вашимъ приходомъ отпоролъ Прошку Кулакова, хоть спросите вотъ сотскихъ... Эй! вы, архангелы! прокричалъ онъ сотскимъ: -- Кулака высѣкли?
   -- Обоихъ высѣкли! ваше благородіе, отозвались сотскіе.
   -- Я васъ спрашиваю объ одномъ, олухи'.
   -- И одного высѣкли, пояснили сотскіе.
   -- Горячихъ всыпали? спросилъ становой съ какимъ-то удовольствіемъ.
   -- Горячихъ! отвѣтили молодцовато сотскіе.
   -- Ну вотъ, я вамъ говорю, что высѣкли, началъ опять становой, обращаясь къ Боброву:-- Ужъ это я для васъ только сдѣлалъ -- вы, конечно, знаете за что я его высѣкъ?
   -- Нѣтъ, не знаю, отозвался, поморщясь, Бобровъ.
   -- Какъ не знаете?! Онъ просилъ взыскать съ васъ какой-то долгъ, что-ли...
   -- Такъ вѣдь я ему дѣйствительно долженъ.
   -- Векселя вѣдь нѣтъ?
   -- Векселя-то нѣтъ, а простая росписка есть.
   -- Простая росписка, ничего,-- отъ нея можно отказаться. Вя и не платите ему, ничего не возьметъ.
   -- Какъ же это можно, чтобы не платить...
   -- Можно! можно! вскричали въ два голоса становой и письмоводитель.-- Я говорю съ вами откровенно, не какъ съ мѣщаниномъ какимъ нибудь, а какъ съ своимъ братомъ -- чиновникомъ -- можно! завѣрилъ положительно становой.-- Если приступитъ къ вамъ этотъ Прошка, али другой кто нибудь, такъ вы скажите только: "пожалуйте, молъ, въ становую квартиру, я тамъ, молъ, съ вами разсчитаюсь." -- Не пойдутъ! завѣряю васъ, что не пойдутъ! а если пойдутъ, такъ ужъ я знаю какъ здѣсь съ ними разсчитаться-то.
   -- "Право лучше бы, если-бы немножко высѣкли/ подумалъ Николай Ивановичъ, котораго почему-то кидало въ потъ: -- "чортъ знаетъ что и отвѣчать-то ему на это..."
   Между тѣмъ становой высказалъ Николаю Ивановичу еще нѣсколько законныхъ способовъ, какимъ образомъ можно увертываться отъ платежа денегъ по простымъ роспискамъ.
   Николай Ивановичъ сидѣлъ только повѣся голову и придумывалъ, что ему сказать.
   -- Слышу, произнесъ онъ наконецъ, какимъ-то прискорбнымъ голосомъ и больше не сказалось у него ни слова.
   Послѣ этого Николай Ивановичъ сейчасъ же отправился домой. При прощаньѣ становой приставъ опять крѣпко пожалъ ему руку и по прежнему произнесъ: "такъ ужъ надѣюсь!.."
   -- Хорошъ свой братъ -- чиновникъ! разсуждалъ дорогою Николай Ивановичъ,-- хороша услуга! На что онъ это надѣется?-- Не знаю; да что у нихъ тамъ за деревня Елховка такая?.. чортъ знаетъ!.. что-то будетъ со мной дальше, а первый приступъ къ дѣлу ознаменовался скверно. Кулаковъ-отъ хоть и плутъ, а вѣдь отдули-то его сегодня ни за что ни про что, какъ видно только изъ одного ко мнѣ усердія... Неужели всѣ эти мелочныя событія ведутъ къ какой нибудь цѣли?..
   Дома онъ сообщилъ своей катерѣ и женѣ только о губернаторскомъ предписаніи, по которому нужно ему отправиться въ губернскій городъ, для поступленія тамъ на службу, а о подробностяхъ разговора со становымъ приставомъ не сказалъ ни слова.
   Пелагея Петровна отъ удивленія только всплескивала руками. Она до сихъ поръ не вѣрила, чтобы губернаторъ могъ уважить такую просьбу ея сына.
   Непріятная сцена съ Кулаковымъ вскорѣ получила всеобщую извѣстность. Вслѣдствіе чего остальные кредиторы Николая Ивановича присмирѣли окончательно, даже избѣгали случая съ нимъ встрѣчаться. Пелагеѣ Петровнѣ опять пошолъ прежній почетъ, и уже нетолько передъ ной самой, но даже передъ ея сыномъ чуть не за десять сажень снимали шапки. Ловкіе слобожане и для него придумали приличное поздравленіе:-- "съ преддверіемъ вашего благородія честь имѣемъ поздравить! " говорили они при встрѣчѣ.
   Николай Ивановичъ, въ подобныхъ случаяхъ, только мычалъ и окашливался, а благодарить не благодарилъ: "совѣсть, говоритъ, не поднимаетъ."
   Какъ бы то ни было, но всѣ эти случаи, въ совокупности взятые, дѣйствовали на судьбу Николая Ивановича довольно благопріятно. Безъ этихъ случаевъ обстоятельства его были бы крайне затруднительны, и онъ едва ли бы лашолъ возможность отправиться въ губернскій городъ.
   Съ этого времени Николай Ивановичъ прекратилъ всѣ свои работы. Онъ чрезвычайно занятъ былъ мыслію о томъ, что его ожидаетъ въ будущемъ. Подчасъ онъ радовался, что открывается ему такое благодатное поприще -- употребить въ дѣло свою умственную способность, съ помощію которой можно дѣйствовать честно и благоразумно на пользу государства; а подъ часъ ему дѣлалось страшно, и онъ какъ будто робѣлъ явиться къ губернатору -- къ губернскому землемѣру, держать тамъ экзаменъ, а особенно робѣлъ уже поступить въ общество образованныхъ чиновниковъ -- землемѣровъ. "Гдѣ мнѣ съ ними? забьютъ они меня" думалъ онъ иногда. Но болѣе всего онъ тревожился тою мыслію, что не такое ли все чиновное сословіе, какое удалось ему встрѣтить въ отдѣльныхъ личностяхъ, какъ напр. Тросточкинъ, почтмейстеръ, становой и т. п.? При такой мысли ему становилось чрезвычайно грустно.
   На проводы Николая Ивановича сошлись всѣ его родственники и знакомые, которые объ одномъ только и выразили свое единодушное сожалѣніе, что Николая Ивановича "обрѣютъ".
   Какъ бы то ни было, но дней черезъ пять послѣ посѣщенія имъ станового пристава, Николай Ивановичъ, завернувшись въ какой-то халатишко, трусилъ на одной лошадкѣ въ губернскій городъ, съ цѣлію поступить тамъ на государственную службу по межевой части.
   

VIII.
Губернаторъ и его пріемная.

   Съ девяти часовъ утра въ пріемной комнатѣ N...cnaro губернатора начали уже появляться просители разныхъ половъ и званія и должностныя лица съ докладами. Послѣдніе отправлялясь прямо въ кабинетъ къ губернатору но только не иначе, какъ по одиночкѣ; а первые, т. е, частные просители, оставались въ пріемной комнатѣ, объясняя свою надобность дежурному чиновнику. У губернатора было двѣ пріемныхъ: одна -- такъ называемая пріемная комната, гдѣ находился дежурный чиновникъ, а другая -- пріемная зала, въ которой принимались болѣе важныя лица. Дежурный чиновникъ записывалъ чинъ, званіе, имя и фамилію каждаго просителя на особые, нарѣзанные въ извѣстную величину, лоскутки бумаги, которые, отъ времени до времени, относилъ онъ въ кабинетъ къ губернатору, и клалъ на столъ на извѣстное уже мѣсто. Губернаторъ, въ промежутокъ времени, просматривалъ эти лоскутки, и, судя по чинамъ и званіямъ или по числу просителей, выходилъ въ пріемную комнату и принималъ или выслушивалъ отъ нихъ просьбы.
   Нѣкоторыя лица входили въ кабинетъ губернатора просто безъ доклада, но все-таки по одиночкѣ. Такимъ нравомъ ноль, зовались: управляющіе отдѣльными частями, въ томъ числѣ, конечно, и управляющій откупомъ (тогда еще процвѣтали откупа), жандармскій полковникъ, вице-губернаторъ, правитель канцеляріи и другія лица хотя и не слишкомъ чиновныя, но пользующіеся особымъ благоволеніемъ губернатора. Имена и фамиліи этихъ лицъ записаны были въ особую книжку, находящуюся всегда у дежурнаго чиновника, съ надписью: "могутъ входить безъ доклада."
   Всѣ, которые имѣли право на бездокладный входъ въ кабинетъ, не оставались въ пріемной комнатѣ съ прочими просителями, а проходили прямо въ слѣдующую пріемную залу, отдѣляя себя какъ овецъ отъ козлищъ. Это, впрочемъ, дѣлалось съ вѣдома губернатора, который, во всѣхъ своихъ дѣлахъ и поступкахъ, придерживался строго внѣшней формалистики и дисциплины.
   Съ различными душевными ощущеніями входили просители въ пріемную комнату. Нѣкоторые изъ нихъ отворяли дверь съ какимъ-то замираніемъ духа, на цыпочкахъ подходили къ дежурному чиновнику и почти шопотомъ докладывали ему о себѣ.. Другіе были немножко поразвязнѣе и, хотя не громко, но все-таки въ полголоса разговаривали съ дежурнымъ чиновникомъ. Барыни, большею частію, являлись со слезами на глазахъ и съ необыкновенными вздохами и всхлипываніемъ докладывали о себѣ дежурному чиновнику. Напротивъ того, отставные капитаны или маіоры, прослужившіе нѣсколько десятковъ лѣтъ вѣрою и правдою Богу и великому государю, обыкновенно рекомендовались довольно шумно и крикливо. На этотъ разъ находились въ пріемной комнатѣ одна только плаксивая барыня и одинъ краснощекій маіоръ съ бугристымъ, багровымъ носомъ, прочіе же просители принадлежали къ мужскому полу и гражданскому званію.
   Дежурный чиновникъ, записавши просителя на извѣстный лоскутокъ бумаги, съ важностію кивалъ головою и говорилъ: или "подожди," или "подождите," смотря по званію просителя. "Незнатные" просители становились въ рядъ у задней стѣны и смиренно дожидались выхода губернатора. Плаксивая барыня помѣстилась въ кресла., а отставной маіоръ съ достоинствомъ прохаживался по комнатѣ вмѣстѣ съ присущею ему атмосферою. При малѣйшемъ движеніи въ слѣдующей пріемной залѣ у барыни мгновенно появлялись на глазахъ слезы, а маіоръ становился во фронтъ.
   Минутъ черезъ пять, послышалось въ прихожей громкое стуканіе колошами и крикливый разговоръ съ жандармомъ, послѣ чего съ шумомъ и откашливаніемъ влетѣлъ въ пріемную комнату молодой человѣкъ весьма небольшаго роста и съ довольно ядовитою физіономіею. Во всѣхъ его манерахъ и движеніяхъ выражалась какая-то особенная развязность, доходящая до нахальства. Окинувъ нѣсколько прищуреннымъ и презрительнымъ взглядомъ всѣхъ присутствующихъ, онъ произнесъ какъ-то разсѣянно, не обращаясь особенно ни къ кому:
   -- Что? Принимаетъ?
   -- Меня спрашиваете? спросилъ дежурный чиновникъ.
   -- Извѣстное дѣло тебя, а не свинью; отвѣтилъ дерзко молодой человѣкъ, считая эти слова за ловкую остроту, и, не дождавшись отъ дежурнаго никакого отвѣта, прямо, безъ доклада, отправился къ губернатору, откуда сейчасъ же опять возвратился въ пріемную комнату, вѣроятно потому, что въ пріемной залѣ, на этотъ разъ, не было никого изъ просителей, а молодой человѣкъ, какъ видно, любилъ всегда находиться въ обществѣ.
   Тутъ онъ небрежно развалился въ креслахъ, громко зѣвнулъ и потянулся самымъ неприличнѣйшимъ образомъ. Можно было сейчасъ же догадаться, что этими своими манерами молодой человѣкъ старался показать предъ публикою настоящее свое значеніе и близость къ губернатору.
   Крутицкій (это была его фамилія) дѣйствительно былъ близокъ къ губернатору и пользовался неограниченнымъ его довѣріемъ. Въ настоящее время онъ былъ въ должности чиновника особыхъ порученій, и командировался всегда для исполненія болѣе важныхъ дѣлъ. Здѣсь не лишнее будетъ познакомить нѣсколько читателя съ личностію г. Крутицкаго.
   По происхожденію своему онъ былъ изъ бѣдныхъ дворянъ и хотя не съ большимъ успѣхомъ, но все таки почти кончилъ курсъ наукъ въ уѣздномъ училищѣ. Еще въ малолѣтствѣ замѣчали въ немъ особеннаго рода бойкость и смышленность, которая большею частію выражалась, впрочемъ, въ тиранствѣ надъ беззащитными домашними животными. Онъ, напримѣръ, безбоязненно, даже съ удовольствіемъ, ощипывалъ перья у живыхъ голубей, выкалывалъ у кошекъ глаза, отрубалъ у нихъ хвосты и т. п. Впрочемъ, Крутицкій отличался и другими артистическими способностями. Въ 12 лѣтъ онъ уже игралъ на балалайкѣ, и отлично отхватывалъ русскую и цыганскую пляски. Этими своими способностями онъ обратилъ на себя вниманіе одного богатого господина, Кузьмы Иваныча Лепешкина, славившагося по всей губерніи своимъ хлѣбосольствомъ и привѣтливостію. Такъ какъ Крутицкій имѣлъ весьма бѣдныхъ родителей, то богатый господинъ взялъ его къ себѣ на воспитаніе. Сначала онъ держалъ его при себѣ въ видѣ казачка, а потомъ сталъ употреблять на переписку кое какихъ бумагъ. Въ послѣдствіи, но рекомендаціи Лепешкина, стали принимать Крутицкаго и въ другіе дома, такъ что, наконецъ, безъ Крутицкаго не обходилась въ городѣ почти ни одна порядочная вечеринка, тѣмъ болѣе, что Лепешкинъ былъ особа довольно вліятельная, и слѣдовательно никакая его рекомендація въ тунѣ уже не оставалась. Крутицкій сначала какъ будто немножко стѣснялся въ чужихъ домахъ; по Лепешкинъ ободрялъ его, и всячески старался пріучить къ порядочному обществу.-- "Ты, братецъ, смѣлѣе будь... развязнѣе", часто онъ говаривалъ Крутицкому, пріучая его къ развязности, и Крутицкій въ скоромъ времени сдѣлался до того развязенъ, что не только не стѣснялся уже нигдѣ выкидывать свои штуки, но даже многимъ началъ говорить дерзости.-- "Это мой воспитанничекъ, мой воспитанничекъ!" часто говаривалъ Лепешкинъ, съ самодовольствіемъ указывая на Крутицкаго, когда тотъ чѣмъ нибудь отличался. Подъ веселый часъ дозволялось Крутицкому декламировать особаго рода стихи, до которыхъ Лепешкинъ былъ большой охотникъ. Для декламаціи этихъ стиховъ Крутицкаго обыкновенно уводили въ другую комнату, подальше отъ женщинъ. Лепешкинъ, бывало, просто помиралъ со смѣху отъ удовольствія, когда Крутицкій декламировалъ стихи. Вѣжливости ради и приличія неумолкно хохотали и тѣ, которыхъ Лепешкинъ приглашалъ къ себѣ на вечера или на обѣды.-- "Какія, право, способности! " произносили они въ похвалу Крутицкому. "Это мой воспитанничекъ! мой воспитанничекъ!" говорилъ при этомъ Лепешкинъ, любуясь на Крутицкаго, а иногда подставляя ему свою щеку для облобызанія.
   Такимъ образомъ Крутицкій, по милости своего воспитателя, былъ вхожъ запросто во многіе порядочные дома, такъ что успѣлъ, наконецъ, втереться и въ домъ начальника губерніи. Послѣ этого, онъ уже могъ смѣло входить во всѣ гостиныя. Впрочемъ, губернаторъ приглашалъ къ себѣ Крутицкаго не зря, а по особенной рекомендаціи самого воспитателя. Онъ даже справился у Лепешкина и насчетъ нравственности Крутицкаго и почтительности его къ высшимъ властямъ.
   -- Прескромный мальчикъ, отвѣтилъ на это Лепешкинъ, а что предъ начальственными властями,-- такъ просто благоговѣетъ.
   Удостовѣрившись, такимъ образомъ, въ достоинствахъ Крутицкаго, губернаторъ пожелалъ его имѣть при себѣ. Лепешкинъ, какъ заботливый воспитатель Крутицкаго, пекущійся о его благѣ, конечно, съ удовольствіемъ на это согласился, даже къ тому велъ дѣло, что бы его превосходительство обратилъ на Крутицкаго свое вниманіе, и пріютилъ его къ себѣ. Такъ точно и сдѣлалось. Послѣ этого обстоятельства какъ Лепешкинъ, такъ и губернаторъ прослыли по всей губерніи добрѣйшими и человѣколюбивѣйшими людьми въ мірѣ. Слово "гуманность" тогда не было еще въ употребленіи.
   Сначала Крутицкій былъ при губернаторѣ въ качествѣ придворнаго шута, а отчасти и лакея. Какъ бы то ни было, но съ вступленіемъ его въ губернаторскій домъ, много прибавилось у него и спѣси, и такъ называемой благородной гордости, въ слѣдствіе которой онъ не только началъ стыдиться своихъ родителей, но даже сталъ презирать ихъ, потому что они, на облагороженный взглядъ Крутицкаго, казались слишкомъ грубы и неприличны. Съ этимъ взглядомъ, впрочемъ, вполнѣ соглашался и его воспитатель. Онъ даже при разговорѣ передалъ это и губернатору, сказавъ, что Крутицкій своими родителями весьма несчастливъ.
   -- Что же они... этакъ?.. спросилъ съ любопытствомъ губернаторъ.
   -- Просто гнусны и неприличны, отвѣтилъ неопредѣлительно Лепешкинъ.
   -- Не ходятъ ли они къ нему? спросилъ заботливо губернаторъ.
   -- Насчетъ этого, ваше превосходительство, не безпокойтесь. Крутицкій въ этомъ случаѣ никогда себя не компрометируетъ. Онъ хотя и молодъ, но удивительно умѣетъ различать людей. Замѣтьте, какъ онъ смотритъ на всѣхъ этихъ лохмотниковъ! Уже повѣрьте знакомства съ ними не сведетъ! Это не такой человѣкъ.
   -- Право? провозгласилъ губернаторъ.
   -- Могу васъ завѣрить, ваше превосходительство... Крутицкій слишкомъ гордъ, что бы имѣть съ подобными людьми какія либо сношенія. Въ немъ, право, кроются весьма хорошіе задатки, добавилъ Лепешкинъ довольно значительнымъ тономъ.
   -- Ну, очень радъ... очень радъ! заключилъ успокоительно губернаторъ.
   Крутицкій хотя вообще мало имѣлъ свободнаго времени у губернатора, но главныя его занятія, по преимуществу, были около вечерняго чая. Въ это время, онъ обязанъ былъ выкидывать иродъ губернаторомъ какія нибудь штуки, или декламировать стихи. Крутицкій исполнялъ эту должность отличнымъ манеромъ, смѣшилъ не только губернатора, но и все его семейство, такъ что сама губернаторша не могла иногда отъ смѣху промолвить слова, а только, бывало, машетъ уже на Крутицкаго своимъ платочкомъ, что бы тотъ хотя на минуточку пріостановился и далъ ей перевести духъ.
   Оцѣнивая услуги Крутицкаго, а вмѣстѣ съ тѣмъ, желая ему открыть ходъ на государственную службу, губернаторъ помѣстилъ его въ свою канцелярію, тѣмъ болѣе, что и правитель канцеляріи замѣтилъ въ Крутицкомъ большія способности къ службѣ, потому что тотъ дѣйствительно имѣлъ порядочный почеркъ и хотя не всегда, вѣрно, но довольно чисто могъ переписывать бумаги. Дѣйствуя всегда осторожно, губернаторъ однако же не вдругъ далъ ходъ Крутицкому, а сначала помѣстилъ его въ канцелярію, въ видѣ испытанія, сверхъ штата; но Крутицкій тотчасъ оправдалъ довѣріе его превосходительства, и выказалъ необыкновенныя свои способности къ службѣ, такъ что губернаторъ счелъ справедливымъ сейчасъ же замѣстить его на штатное мѣсто.-- "Полезнымъ людямъ надо открывать дорогу", разсуждалъ мри этомъ губернаторъ. И дѣйствительно, иной неспособный человѣкъ въ годъ не узнаетъ съ кѣмъ служитъ, а Крутицкій, какихъ нибудь въ два три дня, узналъ всѣхъ чиновниковъ канцеляріи, а, черезъ недѣлю могъ уже со всею аккуратностію доносить его превосходительству, секретно, о поведеніи каждаго чиновника. При помощи Крутицкаго, губернаторъ зналъ навѣрняка не только что дѣлалось и говорилось въ его канцеляріи, но даже какъ относились чиновники объ его особѣ и въ своемъ домашнемъ быту. Въ слѣдствіе чего началась въ канцеляріи страшная кассировка чиновниковъ: ипого, неизвѣстно за что, смѣщали на низшія должности, другаго повышали, а иного просто выгоняли вонъ изъ службы. Слѣдуя во всемъ строгому служебному порядку, губернаторъ на этотъ разъ не любилъ съ своими подчиненными входить въ какія либо объясненія, даже считалъ это для себя унизительнымъ и несообразнымъ съ служебною дисциплиною, а потому перемѣщалъ или исключалъ своихъ чиновниковъ безъ всякихъ съ ними объясненій, только и говорилъ, что "мнѣ все извѣстно мнѣ извѣстны всѣ ваши поступки'." -- и больше ничего. Этими словами онъ старался доказать передъ чиновниками необыкновенную свою прозорливость и мудрость, свойственную сановному лицу.
   Такою своею многостороннею услужливостію Крутицкій вошелъ почти въ полное довѣріе губернатора, и пользовался всегдашнимъ его благоволеніемъ. Въ продолженіи весьма небольшаго времени формулярный его списокъ испещренъ былъ различными наградами и повышеніями за какія то отличія, чему, впрочемъ, много содѣйствовала и губернаторша, которая, въ свою очередь, смотрѣла на Крутицкаго съ самой возвышенной точки зрѣнія, чувствуя свое достоинство и превосходство надъ товарищами, Крутицкій держалъ себя чрезвычайно надмѣнно и гордо: надъ всѣми открыто издѣвался, всѣмъ и каждому говорилъ ты, даже правителя канцеляріи часто называлъ только по фамиліи, что же касается до чиновной мелкоты, то онъ называлъ ихъ какимъ нибудь оскорбительнымъ мѣстоимѣніемъ. Хотя, въ послѣдствіи всѣ, чиновники возненавидѣли Крутицкаго страшнымъ, образомъ, по обнаружить этого не смѣли, потому что Крутицкій былъ слишкомъ уже близокъ къ губернатору и пользовался неограниченнымъ его довѣріемъ. Впрочемъ, были и такіе чиновники, которые видимо благоговѣли предъ личностію Крутицкаго, превозносили его достоинства и, съ какою то любовію, переносили всѣ его дерзости, называя ихъ остроумною шуткою. Зато и Крутицкій относился объ этихъ чиновникахъ къ губернатору съ особенною похвалою. По этой мы по другой причинѣ, но только эти чиновники крѣпко сидѣли на своихъ мѣстахъ. Въ числѣ особенныхъ почитателей Крутицкаго были: губернскій землемѣръ Мардохей Петровичъ Рогулькинъ и совѣтникъ губернскаго правленія Іереевъ. Первый изъ нихъ не разъ даже говаривалъ, въ присутствіи самого губернатора.: "что Александръ Иванычъ (имя Крутицкаго) съ честію можетъ проходить самыя высокія должности." Съ этимъ мнѣніемъ соглашался и совѣтникъ Іереевъ и правитель канцеляріи. Такимъ образомъ у его превосходительства составлялось самое вѣрное понятіе о всѣхъ губернскихъ чиновникахъ. Постороннихъ навѣтовъ онъ уже не слушалъ, потому что терпѣть не могъ ябедничества.
   Когда Крутицкій занялъ мѣсто секретаря, то правитель канцеляріи сдѣлался съ нимъ еще ласковѣе, такъ что началъ, наконецъ, совѣтовать ему отправиться въ Петербургъ: "что вы здѣсь въ провинціи то выслужите? ровно ничего," говорилъ правитель канцеляріи съ какою то двусмысленною ужимкою, "вамъ нужно, сударь, должность то искать немножко повиднѣе"...
   Сознавая свое достоинство, Крутицкій дѣйствительно взялъ мѣсячный отпускъ, и отправился въ Петербургъ съ непремѣннымъ намѣреніемъ занять тамъ должность повиднѣе! Впрочемъ, объ этомъ своемъ намѣреніи онъ не объяснилъ никому, потому что хотѣлъ написать объ этомъ изъ Петербурга, когда уже получитъ видную должность, хотѣлъ, такъ сказать, поразить своихъ знакомыхъ такою неожиданностію.
   -- "То то будутъ жалѣть меня, подлецы!" разсуждалъ Крутицкій на счетъ тѣхъ своихъ знакомыхъ, у которыхъ былъ хорошо принятъ.-- "А губернаторъ-отъ... губернаторъ-отъ... то то, я думаю, озлится на меня!"... И Крутицкій, закинувъ голову, залился хохотомъ.-- "Ну, да чортъ его побери!" прибавилъ онъ съ какимъ то озлобленіемъ: "изъ за него мнѣ не задохнуться же въ провинціи то, въ самомъ дѣлѣ!"
   Крутицкій полагалъ навѣрняка, что какъ скоро онъ пріѣдетъ въ Петербургъ, то на первыхъ же дняхъ и получитъ самую видную должность, по вышло напротивъ. Въ Петербургѣ онъ прожилъ слишкомъ два мѣсяца и возвратился оттуда безъ должности. Хотя, нашли его тамъ довольно подходящимъ человѣкомъ, но онъ самъ уже повредилъ себѣ, потому что слишкомъ скоро сталъ со многими обращаться на "ты." Впрочемъ Крутицкій увѣрялъ всѣхъ, что онъ вовсе и не думалъ искать тамъ себѣ должности, даже хохоталъ надъ, тѣми, кто выдумалъ про него такую нелѣпость. Онъ говорилъ, что ѣздилъ въ Петербургъ только отъ скуки, и что все время провелъ тамъ на балахъ, да на вечерахъ, отъ которыхъ подъ конецъ на силу уже могъ отбиться, и отъ которыхъ и теперь еще у него кружится голова.
   Какъ бы то ни было, по поѣздка въ Петербургъ для Крутицкаго все-таки не осталась безполезною. Этою поѣздкою онъ не мало сдѣлалъ себѣ нравственныхъ и матеріальныхъ пріобрѣтеній. Во первыхъ, онъ началъ довольно пріятно картавить: карету, напримѣръ, сталъ называть "кагета." Казалось бы, это дѣло ничтожное, но, по замѣчанію губернаторши, чрезъ это самое "у милаго Крутицкаго чрезвычайно смягчился и облагородился языкъ" -- пренебрегайте вотъ пустяками то! Вовторыхъ, онъ выучилъ нѣсколько превосходнѣйшихъ французскихъ романсовъ, которые и пѣлъ на многихъ вечерахъ, даже при прогулкѣ на бульварѣ. Нѣкоторыя барышни просто приходили въ восторгъ, когда Крутицкій, скрестивши на груди руки, и поднявши вверхъ глаза, начиналъ пѣть французскіе романсы. На что уже учитель французскаго языка, г. Мишле, и тотъ, бывало, чрезвычайно удивлялся пѣнію Крутицкаго. Только одного онъ не могъ уяснить себѣ: "на какой языкъ поетъ молетой шелевѣкъ? никакъ не мошна спать!.." И увѣряли было его, что Крутицкій поетъ французскіе романсы -- на французскомъ, значитъ, языкѣ, но г. Мишле только моталъ головою. "Эта шортъ ясыкъ!" возражалъ онъ съ видимою досадою, "мы такой языкъ не снаетъ."
   Сверхъ вышеупомянутыхъ нравственныхъ пріобрѣтеній, Крутицкій привезъ съ собою изъ Петербурга многое множество интереснѣйшихъ анекдотовъ, которые по нѣскольку разъ разсказывалъ онъ въ присутствіи его и ея превосходительствъ, какъ напримѣръ познакомился онъ на одномъ балѣ съ какою то княжною, которая влюбилась въ него по уши, и завела съ нимъ секретную переписку... Какъ министръ юстиціи счелъ его, однажды, за иностранца и пр. и пр. "Преуморительная штука!" провозглашалъ онъ обыкновенно въ срединѣ своихъ анекдотовъ.
   Что бы придать болѣе важности и значенія своимъ разсказамъ, Крутицкій передавалъ ихъ со всѣми нужными подробностями. "Вотъ я закугяваю гаванскую сигагу, сажусь въ кагету" и пр. говорилъ онъ обыкновенно при началѣ каждаго разсказа. Этотъ приступъ чрезвычайно нравился губернаторшѣ. Но главное нраветвепнное пріобрѣтеніе Крутицкаго состояло въ томъ, что онъ началъ явно издѣваться надъ всѣми священными обрядами и нравственными установленіями общества.
   Въ матеріальномъ отношеніи Крутицкій обогатилъ себя многими замѣчательными рѣдкостями, которыхъ въ провинціи невозможно было достать никоимъ образомъ. Онъ купилъ, напримѣръ, для себя золотые очки, которые носилъ уже постоянно, и снималъ только развѣ тогда, когда понадобится ему что нибудь хорошенько разглядѣть. Сверхъ того, купилъ великолѣпнѣйшій хлыстикъ, не менѣе великолѣпную щетку для ногтей, нѣсколько флаконовъ лучшихъ англійскихъ духовъ и многое множество другихъ рѣдкостей, почти столь же интересныхъ и полезныхъ какъ и великолѣпный хлыстикъ.-- "Вѣдь этихъ, братецъ, вещей въ здѣшнемъ адскомъ городишкѣ ни за что не найдешь," говорилъ съ увлеченіемъ Крутицкій, показывая пріятелямъ свои рѣдкости. Половину духовъ онъ подарилъ губернаторшѣ, отъ чего та пришла въ неописанный восторгъ, а губернатору подарилъ отличное пресспапье.
   Какъ обладатель такихъ замѣчательныхъ рѣдкостей и притомъ хорошо знакомый съ высшимъ аристократическимъ обществомъ, Крутицкій самъ сталъ представлять изъ себя какого то аристократа, испытавшаго всѣ удовольствія свѣтской жизни. По этому случаю онъ въ жаркое лѣтнее время безъ того уже не выходилъ и на улицу, чтобы не завернуться въ нѣсколько шарфовъ, сталъ также постоянно чувствовать простуду отъ сквознаго вѣтру, и почти каждый день совѣтовался съ докторомъ, который слѣдилъ за здоровьемъ губернаторши.
   Считая себя въ числѣ важныхъ особъ, Крутицкій никому уже не уступалъ дороги, и часто дрался съ будочниками и жандармами за ихъ невѣжливость. Послѣднее обстоятельство, однако же, не слишкомъ нравилось начальнику губерніи, такъ что онъ, сдѣлку ему за это нѣсколько легкихъ замѣчаній! Когда Крутицкій бывалъ въ театрѣ, то постоянно уже помѣщался въ первомъ ряду креселъ, въ которыхъ, однако же, сидѣлъ мало, а большею частію стоялъ, облокотлсь на барьеръ, къ сценѣ спиною, и по время дѣйствія всегда съ кѣмъ нибудь разговаривалъ. Въ кресла онъ садился только для того, что бы посмѣяться надъ игрою артистовъ. Для этого онъ небрежно разваливался, закидывалъ голову назадъ, и хохоталъ во все горло. Въ театръ онъ обыкновенно пріѣзжалъ послѣ перваго уже дѣйствія, а изъ театра уѣзжалъ въ половинѣ спектакля.
   Всѣ эти факты и обстоятельства, въ совокупности разсматриваемые, не исключая, конечно, изъ того числа и великолѣпнѣйшаго хлыстика, еще болѣе возвысили Крутицкаго въ глазахъ его превосходительства, такъ что онъ счелъ за должное и полезное замѣстить его на вакансію чиновника особыхъ порученій, не снимая, впрочемъ, съ него прежнихъ обязанностей, которыя онъ исполнялъ около вечерняго чаю.
   Какъ благородный человѣкъ, Крутицкій терпѣть не могъ всѣхъ высшихъ людей, и считалъ ихъ за совершенныхъ негодяевъ, потому что самъ пьянствовать не любилъ, кромѣ, конечно, благородныхъ кутежей, въ которыхъ всегда былъ уже первымъ участникомъ.
   -- Прекрасный молодой человѣкъ! отзывался о Крутицкомъ начальникъ губерніи.
   -- Благороднѣйшій человѣкъ! присовокупляла въ свою очередь губернаторша; въ немъ много кроется благородныхъ зачатковъ... и какое у него умнѣйшее лицо!.. честнѣйшее лицо!.. А какъ онъ интересенъ въ очкахъ! добавила губернаторша съ особеннымъ чувствомъ, зажмуривъ уже отъ удовольствія глаза. Да! продолжала губернаторша, послѣ минутнаго молчанія: Крутицкій съѣздилъ въ Петербургъ не даромъ... не напрасно. Посмотри, сколько онъ тамъ усвоилъ себѣ прекрасныхъ и благородныхъ манеръ! Ты замѣтилъ, Маттье, какой у Крутицкаго сдѣлался пріятный акцентъ?
   -- Замѣтилъ, душа моя, отвѣтилъ губернаторъ.
   -- И все это сдѣлалъ Петербургъ!.. мой милый, очаровательный Петербургъ! произнесла губернаторша восторженно:,-- это истинно святилище просвѣщенія!..
   Губернаторша хотя далеко была не первой молодости, но во всѣхъ ея словахъ и движеніяхъ выражалась какая то поэтическая юность. Говорила она чрезвычайно восторженно и всегда отборными и высокопарными фразами, съ примѣсью иногда ученыхъ взглядовъ. По привычкѣ ли къ петербургской жизни, или по какимъ нибудь особеннымъ воспоминаніямъ, но только губернаторша отъ Петербурга, всегда приходила въ восторгъ, и часто называла, его благороднымъ членомъ европейскаго тѣла. Крутицкій совершенно сходился съ мнѣніями губернаторши, онъ тоже отъ Петербурга приходилъ въ восторгъ, даже превозносилъ его еще тогда, когда не имѣлъ объ немъ никакого понятія. Потому то губернаторша и замѣтила въ Крутицкомъ много благородныхъ зачатковъ.
   -- Только горяченекъ немножко, замѣтилъ однажды губернаторъ на счетъ Крутицкаго.
   -- Боже мой!.. Маттье!.. воскликнула губернаторша -- какъ же ты не хочешь понять, что горячка Крутицкаго ни болѣе ни менѣе, какъ только одно невинное, минутное увлеченіе пылкаго юноши! это свойственно, другъ мой, каждому благородному человѣку. Правда, натура Крутицкаго, для неопытнаго взгляда, покажется нѣсколько раздражительною; но повѣрь, другъ мой, Маттье, что эта видимая раздражительность Крутицкаго происходитъ отъ того, что онъ лучше другихъ понимаетъ свое достоинство; у него слишкомъ развито чувство самосознанія. Онъ благородно гордъ, но не болѣе!.. И губернаторша граціозно провела въ воздухѣ рукою, плавно помотала головою и немножко зажмурила глаза.
   -- Я съ этимъ, душа моя, вполнѣ согласенъ, что Крутицкій человѣкъ благородный и весьма для меня полезный...
   -- Чего же болѣе, Маттье? перебила его губернаторша.
   -- Но только бываетъ иногда не въ мѣру горячъ. Это замѣчаніе, душа моя, я дѣлаю для его же пользы, потому что онъ можетъ себя этимъ компрометировать предъ публикою.
   -- Чѣмъ же онъ можетъ себя компрометировать? Мнѣ кажется Крутицкій держитъ себя въ обществѣ слишкомъ благородно. Онъ никогда не забудется предъ тѣми, предъ кѣмъ не слѣдуетъ забываться; ну, а предъ остальною массою какихъ нибудь здѣшнихъ провинціаловъ.., что же это такое?.. Нѣтъ, Маттье, я, право, не понимаю чего ты отъ Крутицкаго требуешь.
   -- Я вотъ про что говорю, душа моя, что Крутицкій въ горячкѣ своей бываетъ иногда неостороженъ. Шутка ли онъ прибилъ будочника, да жандарма...
   -- Маттье! перебила его губернаторша самымъ трагичнымъ тономъ -- я тебя не узнаю! Ты ли это тотъ благородный Маттье, съ которымъ я нѣкогда встрѣтилась въ тѣнистыхъ рощахъ Елалагина острова?! Нѣтъ, это не ты!.. Ты тогда хорошо зналъ себѣ цѣну, а теперь, кажется, совершенно забываешь свое здѣсь значеніе. Вспомни, другъ мой Маттье, что ты тайный совѣтникъ!.. начальникъ губерніи... а Крутицкій близкій тебѣ чиновникъ! Какая же можетъ быть параллель между Крутицкимъ и какимъ нибудь будочникомъ или жандармомъ? Неужели ты Крутицкаго, твоего чиновника и притомъ дворянина, хочешь поставить съ этими людьми на одну доску? Стыдись, другъ мой, Маттье, ты себя этимъ унижаешь.
   При этихъ словахъ губернаторша приняла такую позу, которую ни описать, ни повторить уже невозможно, потому что подобныя позы принимаются только въ минуты вдохновенія.
   Губернаторъ немножко растерялся, и повидимому незналъ что сказать.
   -- Это правда, душа моя, что ты говоришь, началъ онъ, немного подумавши, но позволь же мнѣ сказать тебѣ одно слово. Если бы Крутицкій сдѣлалъ это одинъ на одинъ, или въ четырехъ стѣнахъ, я бы самъ посмотрѣлъ на это сквозь пальцы, но вѣдь онъ дерется публично, на улицѣ, вотъ что нехорошо! Вѣдь это, пожалуй, можетъ дойдти до Петербурга, изъ за этого можетъ быть и мнѣ непріятность. Вотъ вѣдь я про что говорю, душа моя!
   -- Но я надѣюсь, Маттье, что ты съумѣешь защитить честь своего чиновника, произнесла губернаторша нѣсколько ироническимъ тономъ. Ты говоришь, что Крутицкій прибилъ тамъ какого то твоего будочника...
   -- Не моего, душа моя, перебилъ губернаторъ съ нѣкоторою горячностію, а городскаго. Будочники принадлежатъ къ городской стражѣ.
   -- Ну, извини меня, милый Маттье, я вѣдь этого но знаю; я думала, что будочникъ этотъ твой знакомый, что ты такъ его горячо защищаешь, проговорила губернаторша съ самою ядовитою ироніею. Я хотѣла сказать тебѣ только то, что если Крутицкій, по врожденной пылкости своего благороднаго характера, кого нибудь ударитъ, допустимъ даже -- побьетъ какого нибудь мужика или будочника, такъ отъ этого, мнѣ кажется, нисколько не пострадаетъ твое самолюбіе. Другое дѣло если бы Крутицкій осмѣлился предъ публикою дѣлать тебѣ или мнѣ какія нибудь возраженія или противорѣчія -- это совсѣмъ другое дѣло, тутъ онъ могъ бы тебя компрометировать; по Крутицкій, кажется, этого не дѣлаетъ, по крайней мѣрѣ я не замѣчала.
   -- Этого я и не позволю, произнесъ губернаторъ самымъ положительнымъ тономъ.
   -- Этого, другъ мой, не надо и позволять. Ты самъ говорить, что подчиненный предъ начальникомъ долженъ быть рыбою.
   -- Да это моя мысль, подхватилъ губернаторъ съ видимымъ удовольствіемъ.
   -- Нѣтъ, это общая мысль, возразила скромно губернаторша; эта мысль извѣстна всѣмъ и каждому, что подчиненный не долженъ дѣлать своему начальнику никакихъ возраженій, но это не мѣшаетъ, однако же, быть ему самостоятельнымъ и свободнымъ въ отношеніи къ остальной массѣ. Но ты, другъ мой, Маттье, вмѣсто того, что бы оправдать Крутицкаго въ его невинныхъ увлеченіяхъ самъ же его третируешь заставляешь его унижаться предъ какимъ нибудь будочникомъ или жандармомъ... Мнѣ кажется достаточно уже и того, что ты самъ иногда унижаешься предъ нѣкоторыми просителями.
   -- Въ чемъ же, другъ мой, въ чемъ я унижаюсь? спросилъ заботливо губернаторъ.
   -- Я уже сколько разъ говорила тебѣ объ этомъ, милый Маттье, что ты иногда какому нибудь коллежскому регистратору, какому нибудь ничтожному просителю дозволяешь дѣлать себѣ возраженія, дозволяешь предъ собою оправдываться! Тайный совѣтникъ!.. подчиняется мнѣнію какого нибудь ничтожества!.. Впрочемъ, можетъ быть, это уничиженіе тебѣ нравится, милый Маттье, такъ я по спорю, прибавила губернаторша самымъ уступчивымъ тономъ. Я, какъ другъ твоей жизни, исполнила только свой долгъ, высказала тебѣ свое мнѣніе -- и больше ничего. Ты можешь дѣйствовать по своему, но я обязана была высказать тебѣ свои убѣжденія, иначе бы я погрѣшила противъ совѣсти и противъ Бога... И губернаторша красиво взметнула вверхъ глазами и съ благоговѣніемъ вздохнула.
   -- Благодарю, другъ мой, благодарю! произнесъ машинально губернаторъ, совершенно растерявшись. Въ этомъ я дѣйствительно виноватъ, но постараюсь исправиться.
   Разговоръ этотъ былъ передъ обѣдомъ, но вечеромъ опять онъ возобновился и почти на эту же тему, съ маленькими только исключеніями, потому что при этомъ разговорѣ присутствовалъ и Крутицкій. Хотя губернаторша придерживалась своего прежняго мнѣнія, однако, подъ конецъ, сдѣлала нѣкоторую уступку, согласилась, что благородному человѣку съ мужиками дѣйствительно драться не всегда прилично, а особенно на улицѣ, при публикѣ, потому, вопервыхъ, что невѣжественная публика можетъ принять это за обоюдную драку, а это благороднаго человѣка можетъ сильно компрометировать, а вовторыхъ, потому, что, по закону, принимается въ резонъ постороннее свидѣтельство, которое не всегда удобно придавить губернаторскою властію, а тѣмъ болѣе когда слѣдствіе будетъ производить лицо враждебное губернатору.
   -- Хотя мало этому вѣроятія, но все-таки можетъ случиться, проговорилъ губернаторъ.
   -- Какіе однако, же у васъ варварскіе законы! произнесла съ чувствомъ губернаторша.
   Съ этимъ мнѣніемъ отчасти согласился и губернаторъ, но только выразился гораздо мягче, потому что призналъ, недостаточность законовъ только въ этомъ именно пунктѣ, во всѣхъ же остальныхъ случаяхъ онъ не сознавалъ въ законахъ никакого недостатка.
   Старикъ губернаторъ хотя и часто спорилъ съ своею женою, но во взглядахъ на вощи и въ главныхъ мнѣніяхъ разнился съ нею мало. Если губернаторша любила говорить высокопарно, то и его превосходительство любилъ объясняться съ просителями и подчиненными какимъ то дидактическимъ тономъ, любилъ также, при каждомъ удобномъ случаѣ, произносить вступительныя рѣчи, или, такъ сказать, спичи и не столько иногда вникалъ въ сущность просьбы просителя, сколько старался слѣдить за красотою и ходомъ своей рѣчи. Какъ губернаторъ, такъ и губернаторша, во всѣхъ случаяхъ, имѣли въ виду только себя, а на остальныхъ людей обращали вниманіе на столько, на сколько они были для нихъ полезны и необходимы.
   Дослужившись съ мелкихъ чиновъ до тайнаго совѣтника, губернаторъ чрезвычайно привыкъ къ внѣшней формалистикѣ, и старался выполнять ее до мелочности, словомъ и дѣломъ. При постороннихъ лицахъ онъ, повидимому, не подчинялся ни чьему вліянію, по глазъ на глазъ съ своими присными, а въ особенности съ другомъ жизни, онъ не обнаруживалъ никакого самостоятельнаго характера. Какъ бы то ни было, но онъ былъ вполнѣ увѣренъ, что дѣйствуетъ самостоятельно, строго, справедливо и сообразно съ цѣлями высшаго правительства. Въ видахъ этихъ цѣлей, онъ пріютилъ къ себѣ и Крутицкаго, какъ прекраснѣйшаго и благороднѣйшаго человѣка.
   Этотъ то самый прекраснѣйшій и благороднѣйшій человѣкъ сидѣлъ теперь, развалившись въ креслахъ, въ пріемной комнатѣ губернатора. Прищуривъ глаза и закинувъ не много голову назадъ, онъ съ какою то наглостію осматривалъ съ ногъ до головы приходящихъ просителей, такъ что нѣкоторые изъ нихъ чрезвычайно конфузились отъ его взглядовъ, а другіе торопливо одергивались, и принимали болѣе почтительныя позы. Одинъ только проситель, одѣтый не въ слишкомъ фасонистую сибирку, пріютившись въ уголокъ, какъ то неопредѣленно посматривалъ на Крутицкаго изъ подлобья. Крутицкій нѣсколько разъ бросалъ на него величавые и испытующіе взгляды, но проситель только хмурился, показывая видъ какого то недовольства.
   -- Ты кто? спросилъ, наконецъ, Крутицкій просителя не въ слишкомъ фасонистой сибиркѣ.
   -- Гаврмовскій мѣщанипъ Бобровъ, отвѣтилъ тотъ, приподнявши на Крутицкаго нахмуренные и недовольные глаза.
   -- Зачѣмъ?
   -- По требованію его превосходительства.
   -- На какой чортъ его требуютъ? спросилъ Крутицкій, обнащаясь небрежно къ дежурному чиновнику.
   -- Подалъ прошеніе въ землемѣры, отвѣтилъ дежурный чиновникъ, потому что Бобровъ успѣлъ уже съ нимъ на этотъ случай объясниться, да онъ и самъ подробно зналъ о перепискѣ на счетъ Боброва.
   -- Этакой-отъ вахлакъ?! этакая то рожа въ землемѣры? Ха! ха! ха!... И Крутицкій, закинувъ голову, залился хохотомъ.
   Стоявшіе тутъ въ числѣ просителей какіе то два купчика, нѣсколько знакомые Крутицкому, отвернулись немножко къ стѣнѣ и тоже разсмѣялись, но только для приличія закрыли рты свои ладонями и съ какимъ то подобострастіемъ косились на Крутицкаго. Этимъ старались они доказать почтительное свое вниманіе къ особѣ Крутицкаго, а вмѣстѣ съ тѣмъ и то, что при его остротахъ нѣтъ никакой возможности удержаться отъ смѣху.
   Прочіе просители не только удержались отъ смѣху, но даже нѣкоторые изъ нихъ посмотрѣли на Крутицкаго съ негодованіемъ.
   -- За что вы меня такъ оскорбляете? заговорилъ, обращаясь къ Крутицкому, въ защиту свою Бобровъ весьма непочтительнымъ тономъ.
   -- Ка-акъ?!.. что ты говоришь, я не дослышалъ?!.. произнесъ Крутицкій иронически, принявъ на себя самый угрожающій видъ.
   -- Я говорю: за что вы меня оскорбляете? повторилъ Бобровъ нѣсколько дрожащимъ уже голосомъ.
   -- Кому ты это говоришь, ракалія этакая?! продолжалъ Крутицкій. грозно привставъ съ своего мѣста:-- знаешь ли ты съ кѣмъ говоришь, а?!
   -- Я по знаю съ кѣмъ говорю, только знаю, что напрасно вы меня оскорбляете.
   -- А! ты не знаешь?.. такъ я же тебѣ докажу кто я! произнесъ Крутицкій, измѣнившись въ лицѣ.
   .Послѣ этого онъ какъ-то засуетился: хотѣлъ, какъ видно, ударить Боброва или покрайней мѣрѣ выгнать его изъ пріемной, покушался даже позвать для этого жандарма, но въ торопяхъ не сдѣлалъ ни того, ни другаго, потому что мѣры эти для Боброва онъ считалъ слишкомъ снисходительными и несоотвѣтствующими его ужасному проступку.
   -- Такъ я же тебѣ докажу, кто я! повторилъ Крутицкій, погрозивши на Боброва пальцемъ и едва выговаривая отъ злости слова
   Съ этою послѣднею фразою, онъ весьма порывисто отдернулъ дверь въ пріемную залу и быстро отправился во внутренніе покои губернатора.
   Оставшіеся просители переглянулись между собою, и нѣкоторые изъ нихъ посмотрѣли на Боброва съ участіемъ, а нѣкоторые съ насмѣшкою.
   Отставной капитанъ, взявши себя за усъ, стоялъ на одномъ мѣстѣ въ какомъ то глубокомъ размышленіи. "Да!" произнесъ онъ наконецъ, какъ бы очнувшись, и, не сказавъ болѣе ни одного слова, сталъ по прежнему прохаживаться по комнатѣ, что обозначало это "да" -- узнать было невозможно.
   Николай Ивановичъ стоялъ ни живъ, ни мертвъ. Онъ хорошенько не понималъ, что съ нимъ дѣлается и что будетъ дальше. Ему въ первый еще разъ случилось быть въ пріемной губернатора, и потому онъ чрезвычайно робѣлъ, но при видѣ Крутицкаго на него напалъ какой-то ужасъ.
   -- Что же я ему сдѣлалъ? За что онъ на меня разсердился? вѣдь онъ же меня оскорбилъ! произнесъ въ недоумѣніи Николай Ивановичъ какимъ-то полуплачевнымъ тономъ, обращаясь къ присутствующимъ и какъ бы желая вызвать ихъ на участіе къ себѣ, но никто изъ присутствующихъ не промолвилъ на это ни одного слова, изъ опасенія, что бы не обнаружить себя участникомъ въ столь важномъ дѣлѣ; даже тѣ изъ присутствующихъ, которые стояли рядомъ съ Бобровымъ, отодвинулись отъ него, и стали какъ можно дальше.
   Николай Ивановичъ посмотрѣлъ на всѣхъ съ величайшею грустію и замолчалъ. "Здѣсь видно защитника себѣ не найдешь," подумалъ онъ про себя.
   Минутъ черезъ пять въ слѣдующей пріемной залѣ опять послышался голосъ Крутицкаго.
   -- "Я какъ бга-аодный чега-экъ, конечно не сталъ съ нимъ связываться... кричалъ въ азартѣ Крутицкій.
   -- Я надѣюсь, милый Маттье, что ты съумѣешь защитить его!.. доносился изъ дальнихъ комнатъ женскій голосъ. Незабудь, Маттье... въ твоемъ домѣ!.. это говорю я тебѣ какъ другъ жизни!..
   Въ это время, дверь отворилась и губернаторъ, въ сопровожденіи Крутицкаго, величаво вошелъ въ пріемную комнату.
   Это былъ старичокъ лѣтъ семидесяти, средняго роста, съ довольно добродушнымъ, по нѣсколько приказническимъ выраженіемъ лица. Всѣ манеры и движенія его были довольно картинны, и казались плодомъ весьма долгаго изученія. Онъ былъ одѣтъ въ щегольской фрачный вицъ-мундиръ, на которомъ свѣтилась аннинская звѣзда.
   Просители, каждый по своему, приняли самыя почтительныя позы и встрѣтили губернатора низкими поклепами, кромѣ отставнаго капитана, который ограничился одною только вытяжкою во фронтъ. У плаксивой барыни, какъ слѣдуетъ, потекли ручьями слезы во всей исправности.
   Въ отвѣтъ на все это, губернаторъ ограничился однимъ серіознымъ и осанистымъ взглядомъ, которымъ и соблаговолилъ окинуть всѣхъ присутствующихъ, но останавливаясь особенно ни на комъ.
   -- Вотъ онъ! прокричалъ Крутицкій, подскочивъ къ Боброву:-- я, какъ бга-агодный чега-экъ, не захотѣлъ только съ нимъ связываться...
   -- Позвольте, позвольте! перебилъ его губернаторъ, который въ присутствіи постороннихъ всегда уже дѣйствовалъ строго и самостоятельно; вы мнѣ не даете выговорить... И губернаторъ посмотрѣлъ на Крутицкаго съ недовольнымъ видомъ.
   Крутицкій какъ-то засеменилъ и покраснѣлъ какъ ракъ. Строгаго губернаторскаго взгляда онъ никогда не выдерживалъ, и мгновенно превращался въ какого-то робкаго вьюна или червяка, когда на него посыпаютъ солью.
   -- Кто ты такой? началъ губернаторъ, обращаясь къ Боброву.
   Тотъ объяснилъ ему кто онъ такой, и хотѣлъ было также объяснить зачѣмъ именно пріѣхалъ, но губернаторъ остановилъ его.
   -- Ты долженъ отвѣчать мнѣ только на то, объ чемъ тебя прашиваютъ -- замѣтилъ онъ довольно строгимъ тономъ -- а впередъ съ своими рѣчами забѣгать не долженъ, слышишь?
   -- Слушаю, отвѣтилъ Бобровъ.
   -- Онъ, ваше превосходительство, подалъ прошеніе въ землемѣры, вступился было дежурный чиновникъ, и губернаторъ тотчасъ остановилъ его своимъ взглядомъ.
   -- Когда не съ вами говорятъ, когда не васъ спрашиваютъ вы, милостивый государь, не должны лѣзть съ своимъ разговоромъ и перебивать рѣчи своего начальника. Понимаете вы меня?.. Когда не съ вами говорятъ, когда не васъ спрашиваютъ... И губернаторъ вновь повторилъ изъ слова въ слово только что произнесенную имъ фразу.
   Дежурный чиновникъ замолчалъ, и губернаторъ покосился на него съ недовольнымъ видомъ.
   Послѣ этого, онъ снова обратился къ Боброву съ вопросомъ о томъ зачѣмъ онъ сюда явился и что ему нужно. Бобровъ объяснилъ въ двухъ словахъ, что онъ подавалъ прошеніе о принятіи его въ землемѣры, и явился по предписанію его превосходительства.
   -- Я всего этого не понимаю, отозвался губернаторъ съ достоинствомъ. Извольте сейчасъ же отправиться къ правителю канцеляріи -- прибавилъ онъ, обращаясь къ дежурному чиновнику,-- скажите ему, что я приглашаю его доложить мнѣ о мѣщанинѣ Бобровѣ: кто онъ такой, по какому именно предписанію сюда явился и зачѣмъ явился?
   Чиновникъ снова покусился было объяснить губернатору насчетъ Боброва, но его превосходительство не далъ ему и выговорить.
   -- Извольте, милостивый государь, дѣлать то, что вамъ приказываютъ, проговорилъ онъ довольно гнѣвнымъ уже тономъ. Докладывать вы мнѣ не можете, а извольте отправляться туда, куда васъ посылаютъ... Поняли вы меня или нѣтъ?.. Поняли меня, я васъ спрашиваю? повторилъ губернаторъ, смотря пристально на дежурнаго чиновника.
   -- Понялъ, отвѣтилъ чиновникъ.
   -- Что же вы будете говорить господину правителю канцеляріи? полюбопытствовалъ губернаторъ.
   -- Попрошу его къ вашему превосходительству... доложить вамъ о Бобровѣ.
   -- Какими же словами вы ему будете говорить? вотъ я о чемъ васъ спрашиваю.
   Чиновникъ немножко поморщился.
   -- Его превосходительство приказалъ попросить васъ... началъ онъ съ видимымъ неудовольствіемъ.
   -- Приглашаетъ васъ! поправилъ губернаторъ, дѣлая сильное удареніе на словѣ.
   -- Приглашаетъ васъ пожаловать къ нему...
   -- Доложить ему! перебилъ губернаторъ.
   -- Приглашаетъ васъ доложить ему о мѣщанинѣ Бобровѣ...
   -- Такъ!
   -- Кто онъ такой и по какому предписанію...
   -- "И" -- ненужно, перебилъ губернаторъ.
   -- По какому предписанію явился...
   -- По какому именно предписанію, прибавилъ губернаторъ, дѣлая сильное удареніе на словѣ "именно."
   -- По какому именно предписанію явился...
   -- Сюда явился, добавилъ губернаторъ.
   -- Сюда явился.
   -- Ну?
   Чиновникъ молчалъ и, вытянувшись, смотрѣлъ губернатору въ глаза.
   -- И зачѣмъ явился, пополнилъ губернаторъ, посмотрѣвши на чиновника съ недовольнымъ видомъ.
   -- И зачѣмъ явился, повторилъ чиновникъ.
   -- Поняли теперь, что я сказалъ? спросилъ губернаторъ.
   -- Понялъ, ваше превосходительство, отвѣтилъ чиновникъ.
   -- Ну, проговорите же мнѣ все съ самаго начала... Его превосходительство.
   -- Его превосходительство.
   -- Такъ!
   -- Приглашаетъ васъ доложить ему и проч. Тутц, дежурный чиновникъ проговорилъ, не торопясь, всю рацею. Губернаторъ въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ чиновникъ говорилъ вѣрно, слегка кивалъ головою, а тамъ, гдѣ, по его расчетамъ, слѣдовала быть запятая или точка, дѣлалъ соотвѣтственный и приличный тактъ рукою. Какъ бы то ни было, по чиновникъ все-таки не могъ проговорить безошибочно всей рацеи и при концѣ опять немножко сбился. По этому случаю губернаторъ снова заставилъ чиновника повторить всѣ слова, чиновникъ повторилъ уже безъ всякой ошибки.
   -- Ну, такъ! произнесъ, наконецъ, губернаторъ; извольте же сейчасъ отправляться... А докладывать вы мнѣ не можете! добавилъ онъ вслѣдъ чиновнику, посмотрѣвши самодовольно на просителей.
   Чиновникъ поспѣшно вышелъ вонъ, и за дверью обтеръ потъ съ лица.
   По уходѣ чиновника, губернаторъ глубоко вздохнулъ, показывая этимъ всю тяжесть служебнаго труда.
   Улучивъ благопріятную минуту, всѣ стоявшіе въ пріемной просители зашевелились, и каждый изъ нихъ сдѣлалъ движеніе впередъ. Иные спѣшили подать губернатору на бумагѣ, а иные намѣревались высказать на словахъ свои покорнѣйшія просьбы, по его превосходительство строгимъ взглядомъ остановилъ ихъ.
   -- Позвольте же, господа, дайте же мнѣ время -- проговорилъ онъ нѣсколько раздражительнымъ тономъ -- вы, я думаю, видите, что я не докончилъ?.. Можете это понять?..
   Впрочемъ, замѣтивъ одного чиновника съ рапортомъ, онъ рѣшился, въ видѣ исключенія, принять у него этотъ рапортъ; но сейчасъ же возвратилъ его по читавши, съ строгимъ замѣчаніемъ, что буквы въ титулѣ не имѣютъ достаточной величины, и почти равняются съ буквами въ текстѣ.
   -- На что это похоже! выразился губернаторъ, возвращая чиновнику его рапортъ; вы службы вовсе не знаете!.. И губернаторъ посмотрѣлъ на чиновника весьма строго и значительно.
   -- Такъ вы говорите онъ вамъ нагрубилъ? проговорилъ губернаторъ, обращаясь къ Крутицкому и указывая на Боброва.
   -- Онъ самый, ваше превосходительство, онъ самый, отвѣтилъ торопливо Крутицкій, подскочивъ къ губернатору.
   -- Я какъ бга-агодный чега-экъ...
   -- Позвольте, позвольте! перебилъ его губернаторъ; дайте же мнѣ сказать одно слово.
   Крутицкій отскочилъ прочь, а губернаторъ подошелъ къ Боброву, устремилъ на него свой испытующій взглядъ и въ такомъ положеніи пробылъ минуты двѣ.
   -- Какъ ты смѣлъ грубить здѣсь моему чиновнику? началъ онъ строгимъ, но сдержаннымъ тономъ.
   -- Я вовсе не грубилъ, ваше превосходительство, отвѣтилъ Бобровъ; напротивъ того...
   -- Дай же мнѣ сказать слово, перебилъ его губернаторъ довольно гнѣвно; ты наконецъ и.мнѣ начинаешь грубить?!..
   Николай Ивановичъ замолчалъ, а губернаторъ, смотря по его грозному взгляду, какъ видно, хотѣлъ было разразиться гнѣвомъ и, въ примѣръ другимъ, поступить съ Бобровымъ по всей строгости законовъ; но заблагоразсудилъ предварительно произнести нѣсколько сильныхъ словъ, которыми намѣренъ былъ доказать въ самыхъ яркихъ чертахъ всю беззаконность поступка Николая Ивановича и необходимость строгаго за него наказанія. Для этого, онъ отошелъ отъ Боброва на средину комнаты, принялъ самую осанистую позу, и на минуту углубился въ размышленіе.
   -- Я прибылъ сюда не самъ собою, не по своему произволу, началъ губернаторъ дидактическимъ тономъ, съ величайшею разстановкою, и дѣлая удареніе на болѣе сильныхъ выраженіяхъ. Съ рѣчію этою обращался онъ не къ одному уже Боброву, но ко всѣмъ присутствующимъ. И вотъ почти десять лѣтъ управляю здѣшнею губерніею, продолжалъ губернаторъ. Хотя многотрудна и не по силамъ мнѣ эта высокая должность, но, при помощи всемогущаго Бога и при милостивомъ ко мнѣ вниманіи высшаго начальства, я безъ ропота несу ее на своихъ раменахъ. Полезны или безполезны мои посильные труды, которыми я жертвую для блага ввѣреннаго мнѣ края (губернаторъ губернію называлъ краемъ) -- это уже судить не мнѣ. Какъ бы то ни было, по пока я буду находиться въ этомъ домѣ (губернаторъ окинулъ глазами комнату).пока буду имѣть счастіе носить на дряхлыхъ своихъ плечахъ мундиръ, присвоенный начальнику губерніи, пока не буду вызванъ изъ здѣшняго, по истинѣ любезнаго моему сердцу, края, на другое поприще государственной службы и, наконецъ, пока не буду лишенъ званія начальника губерніи, до тѣхъ поръ никому не позволю наносить моимъ чиновникамъ какія либо обиды или грубости. Это говорю я, господа, всѣмъ, но въ особенности тебѣ, молодой человѣкъ, прибавилъ губернаторъ, обращаясь къ Боброву. Ты, несмотря на ничтожность своего званія, несмотря на то разстояніе, на которое удаленъ ты своимъ происхожденіемъ отъ благороднаго класса людей, осмѣлился въ домѣ начальника губерніи, но въ моемъ домѣ -- прибавилъ многозначительно губернаторъ -- но въ домѣ начальника губерніи, нанести оскорбленіе его чиновнику! Я, конечно, по ввѣренной мнѣ власти могъ бы и долженъ былъ поступить съ тобою по всей строгости законовъ: арестовать тебя, предать тюремному заключенію... но, принимая во вниманіе твои лѣта, твою видимую неопытность, твою необразованность, наконецъ -- грубость твоего воспитанія, я не хочу тебя сдѣлать несчастнымъ, и на первый разъ тебя извиняю, хотя и сознаюсь, что нарушаю этимъ законную справедливость; но съ тѣмъ однако же условіемъ, что бы ты сейчасъ же попросилъ у нихъ прощенія!.. И губернаторъ указалъ на Крутицкаго.
   Приступая къ этой рѣчи, губернаторъ вовсе не думалъ было извинять Боброва въ его поступкѣ, напротивъ того, хотѣлъ дойдти кресчендо до самыхъ строгихъ выраженій и потомъ произнести свой приговоръ, но уже такъ закончилась у него рѣчь. Ему вдругъ пришло на мысль сдѣлать переходный мотивъ отъ гнѣва къ милости, потому что этимъ мотивомъ онъ надѣялся усилить значеніе удачно произнесенной рѣчи. При томъ же, губернаторъ любилъ слышать о себѣ отзывы строгаго и милостиваго начальника. И вообще онъ рѣчами своими старался производить эффектъ и поражать слушателей какою нибудь неожиданностію. Этой методы онъ также придерживался во всѣхъ своихъ распоряженіяхъ, которыя, дѣйствительно, выходили у него иногда довольно эффектны.
   Въ продолженіе этой рѣчи, Николай Ивановичъ и краснѣлъ, и блѣднѣлъ, и просто не зналъ куда дѣваться. Рѣчь эта окончательно сбила его съ толку.-- "Что это такое?" подумалъ онъ почти непомня себя; "къ чему онъ рѣчь то эту сказалъ? да и въ чемъ я буду прощенія то просить, когда меня же оскорбили?..."
   -- Я не знаю, ваше превосходительство, чѣмъ я ихъ оскорбилъ, рѣшился онъ проговорить въ слухъ.
   -- Грубишь! произнесъ отрывисто губернаторъ, устремивъ на Боброва самый гнѣвный взглядъ.
   -- Я какъ бга-а-годный чега-экъ... снова ввязался было Крутицкій съ своими поясненіями, но губернаторъ опять остановилъ его, потому что при постороннихъ любилъ дѣйствовать самостоятельно.
   Въ это время вошелъ въ пріемную правитель канцеляріи. Это былъ худощавый и довольно высокій человѣкъ съ вкрадчивою чиновничьею физіономіею и съ постоянною ироническою улыбкою на тонкихъ губахъ. Учился ли онъ въ гимнастическомъ заведеніи, или у;ге такъ устроился самою природою, но только чрезвычайно легко и удобно изгибался по всѣмъ возможнымъ направленіямъ. Губернаторъ, оставя Боброва, тотчасъ обратился къ правителю канцеляріи и первымъ дѣломъ спросилъ его: "въ какихъ словахъ дежурный чиновникъ передалъ ему приглашеніе? Правитель канцеляріи объяснилъ, но въ словахъ его оказалась значительная разница противъ того, какъ диктовалъ губернаторъ дежурному чиновнику. По этому случаю потребовалось дежурному чиновнику дать съ правителемъ канцеляріи очную станку. На очной ставкѣ дежурный хотя и не очень, но все-таки сбился въ словахъ, отчего губернаторъ пришелъ въ сильное негодованіе.
   -- Я васъ имѣю на дурномъ счету, вы худо исполняете службу, произнесъ губернаторъ, обращаясь къ дежурному чиновнику; все это происходитъ отъ вашего нерадѣнія!...
   Что бы не изгладилось это замѣчательное событіе изъ памяти его превосходительства, онъ торопливо вынулъ изъ боковаго кармана памятную книжку и записалъ въ ней имя и фамилію дежурнаго чиновника, противъ котораго сдѣлалъ отмѣтку: "нерадивъ." А что бы не представилась эта отмѣтка голословною и какъ будто неимѣющею никакого основанія, онъ включилъ туда въ бѣгломъ очеркѣ и самое событіе, даже внесъ нѣкоторыя, достойныя памяти фразы изъ произнесенной рѣчи. Послѣ этого, губернаторъ дозволилъ правителю канцеляріи, тутъ же въ пріемной комнатѣ, доложить ему о Бобровѣ.
   Чтобы выслушать докладъ, губернаторъ принялъ особенную служебную осанку, оперся объ столъ рукою и, сосредоточивъ свой глубокомысленный и вмѣстѣ съ тѣмъ величаво-серіозный взоръ въ какомъ то фокусѣ, весь превратился въ вниманіе. Смотря, въ этотъ торжественный и, такъ сказать, трогательный моментъ, на особу его превосходительства можно было сейчасъ же убѣдиться, что это стоитъ великій государственный человѣкъ, и размышляетъ о судьбѣ цѣлаго народа.
   Правитель канцеляріи, въ свою очередь, всталъ въ самую почтительную позу, прилично откашлянулся, и принялся надлежащимъ образомъ докладывать.
   Губернаторъ выслушалъ весь докладъ съ величайшимъ вниманіемъ, даже постоянно держалъ одно ухо по направленію къ докладчику.
   Выслушавъ докладъ, губернаторъ, въ свою очередь, сообщилъ правителю канцеляріи въ краткихъ словахъ о необыкновенной грубости и дерзости Боброва, которую онъ нанесъ Крутицкому.
   Правитель канцеляріи какъ то хитро и двусмысленно улыбался и конечно не одобрилъ дѣйствій Боброва, напротивъ того подивился терпѣливой снисходительности губернатора, основанной на христіанскомъ великодушіи.
   -- Вы, ваше превосходительство, привыкли всегда дѣйствовать милостиво, по христіански... выразился правитель канцеляріи съ необыкновенною ужимкою. Но на, вашемъ постѣ необходима и строгость.
   Николай Ивановичъ только уже слушалъ и морщился, потому что не могъ высказать ни одного слова въ свое оправданіе.
   "Какая клевета на христіанскую-то религію!" подумалъ онъ про себя. "Наши бездушные купцы и мѣщане мошенничаютъ и обманываютъ, высасываютъ у бѣднаго человѣка послѣднія крошки, а здѣсь вотъ притѣсняютъ его на другой манеръ, и все это дѣлаютъ какъ будто во имя христіанской религіи!
   "Отъ заблужденія ли это они такъ дѣлаютъ, или отъ іезуитской хитрости? Богъ знаетъ, а должно быть то и другое... Теперь понимаю я почему нѣкоторые образованные и, по природѣ, довольно честные люди порицаютъ иногда христіанскую религію. Они не знаютъ настоящихъ ея правилъ, не читали ихъ. Они видятъ только фальшивыхъ и вредныхъ людей, именующихъ себя христіанами, видятъ только наружные признаки ихъ фальшиваго благочестія и изъ этого, должно быть, выводятъ заключеніе, что подобные вредные люди сдѣлались такими въ слѣдствіе христіанскаго ученія. Если это такъ, то они крѣпко въ этомъ ошибаются! Какъ бы то ни было, но надобно согласиться съ тѣмъ, что всякій иновѣрецъ, всякій язычникъ, дѣйствительно, лучше фальшиваго христіанина, точно такъ же какъ мѣдная монета лучше фальшивой ассигнаціи, хотя бы послѣдняя казалась самаго высокаго достоинства..."
   Всѣ эти разсужденія въ головѣ Николая Ивановича конечно пробѣжали мелькомъ, и онъ уже послѣ привелъ ихъ въ ту систему, въ какой они здѣсь изложены.
   Между тѣмъ, губернаторъ опять обратился къ Боброву и, подстрекаемый правителемъ канцеляріи, въ самыхъ уже строгихъ выраженіяхъ сталъ доказывать ему всю важность его поступка, влекущаго за собою страшную отвѣтственность. За губернаторомъ сталъ говорить правитель канцеляріи, который подкрѣпилъ справедливость губернаторскихъ словъ нѣкоторыми статьями изъ законовъ, и все таки пришелъ, наконецъ, къ тому заключенію, что его превосходительство безгранично милостивъ, что изволилъ согласиться закончить это важное дѣло однимъ только искрошеніемъ у Крутицкаго христіанскаго прощенія.
   Николай Ивановичъ молчалъ, и стоялъ какъ истуканъ, но внутри его происходила страшная борьба между разсудкомъ и рѣшимостію.
   "Изобличу ихъ," думалъ онъ, "хотя, можетъ быть, погублю себя, но двумя словами публично докажу всю ихъ гнусную фальшь..." Но тутъ же вспомнилъ онъ о своемъ семействѣ, оставленномъ въ самомъ бѣдственномъ положеніи.
   "Нѣтъ, нужно поберечь себя для ихъ счастія, разсуждалъ онъ далѣе. Для блага ихъ я долженъ подавить въ себѣ всѣ бушующія во мнѣ страсти. Да и что я сдѣлаю пользы этимъ своимъ ничтожнымъ подвигомъ? Кто здѣсь пойметъ его значеніе? Изчезнетъ онъ вмѣстѣ со мною, и не оставитъ по себѣ никакого слѣда и памяти въ исторіи человѣчества! Нужно беречь свои силы на болѣе достойные подвиги. Не для того данъ намъ отъ Бога разумъ, что бы съ помощію его дѣйствовать по внушенію своей страсти, а для того, чтобы обуздывать эти страсти и направлять ихъ на общеполезное дѣло. Если эти люди любуются на уничиженіе человѣческое, если это уничиженіе имъ нравится, и быть можетъ составляетъ для нихъ нравственную потребность, то уничижусь предъ ними до послѣдней крайности! Этимъ я ничего но потеряю. Уничиженіе это будетъ жертвою для любимыхъ моему сердцу..." И Николай Ивановичъ, не говоря ни слова, бухнулся въ ноги сначала губернатору, а потомъ Крутицкому. Какъ бы то ни было, но это нравственное усиліе, доказывающее, такъ сказать, господство духа и воли надъ матеріею, не побѣдило, однако же, внутренней его борьбы: онъ заплакалъ.
   Губернаторъ посмотрѣлъ на Боброва довольно умилительно. Поступокъ этотъ ему чрезвычайно понравился, а тѣмъ болѣе когда онъ замѣтилъ у Боброва слезы.
   -- Мнѣ пріятно видѣть твое искреннее раскаяніе. Повинную голову мечь не сечетъ, по этому случаю, я съ своей стороны тебя прощаю, тоже совѣтую сдѣлать и вамъ, добавилъ онъ, обращаясь къ Крутицкому.
   "Хороши вы сердцевѣдцы", подумалъ про себя Николай Ивановичъ, посмотрѣвши на стоящихъ передъ нимъ съ внутреннимъ презрѣніемъ. "Если бы не было у меня за двѣсти верстъ, двухъ, а можетъ быть теперь уже и трехъ человѣкъ, узнали бы вы тогда это мое искреннее раскаяніе!"
   Крутицкій сначала было заупрямился, сказалъ, что онъ, какъ благородный человѣкъ, никогда не проститъ нанесенной ему дерзости, но губернаторъ настоялъ на томъ, что бы онъ простилъ.
   -- Ну, уже извините его, произнесъ губернаторъ отрывисто и какъ будто нѣсколько повелительнымъ тономъ, взглянувши на Крутицкаго довольно многозначительно.
   Крутицкій опять засеменилъ ногами, и конечно уже не могъ противорѣчить губернатору.
   -- Я во всѣхъ моихъ дѣлахъ, во всѣхъ моихъ поступкахъ придерживаюсь, по возможности, христіанскихъ правилъ, произнесъ губернаторъ съ особенною солидностію. Быть можетъ нѣкоторые меня за это порицаютъ; но что дѣлать, таковъ всегда мой образъ дѣйствій!
   -- Вы слишкомъ уже добры и снисходительны, ваше превосходительство, замѣтилъ правитель канцеляріи, прилично изгибаясь предъ губернаторомъ.
   -- Это уже моя слабость, моя слабость! сознался губернаторъ, посмотрѣвши, впрочемъ, самодовольно на всѣхъ присутствующихъ взоромъ, какъ бы говорившимъ, что "и слабости-то, де, мои лучше вашихъ добродѣтелей.
   Послѣ этого, губернаторъ опять обратился къ Боброву.
   -- Такъ ты изъявилъ желаніе поступить на государственную службу по межевой части? спросилъ онъ его, нѣсколько смягченнымъ уже тономъ.
   -- Точно такъ, отвѣтилъ Бобровъ.
   -- Стало быть ты учился этому въ какомъ нибудь учебномъ заведеніи?
   -- Я дома учился, отвѣтилъ уклончиво Бобровъ, которому почему то чрезвычайно не нравилось объясняться насчетъ своего ученія.
   -- Стало быть, отецъ твой, или мать тамъ, я не знаю, имѣютъ хорошее состояніе, что могли нанимать для тебя домашнихъ учителей?
   Николай Ивановичъ о домашнихъ учителяхъ не имѣлъ даже и понятія.
   -- Я самъ учился базъ учителей, отвѣтилъ онъ съ нѣкоторою робостію.
   -- Да вѣдь кто же нибудь да дебя училъ?
   -- Никто не училъ, я самъ учился, твердилъ свое Николай Ивановичъ.
   -- Если никто не училъ, такъ, стало быть, ты ничего и не знаешь, порѣшилъ наконецъ губернаторъ, входя въ азартъ.
   -- Межевую часть, я знаю хорошо, проговорилъ Бобровъ съ нѣкоторою самонадѣянностію.
   -- Кто же тебя училъ межевой части?
   -- Да я самъ учился, отвѣтилъ Бобровъ съ внутреннею досадою. Изъ книгъ учился, добавилъ онъ для большаго поясненія.
   -- Что ты мнѣ все говоришь: "я самъ, я самъ", произнесъ губернаторъ довольно раздражительнымъ тономъ; я и безъ тебя знаю, что ты самъ учился, тебя не объ этомъ спрашиваютъ, а спрашиваютъ кто тебя училъ? а то: "я самъ, я самъ", великое дѣло ты самъ!
   Во время этихъ допросовъ, Крутицкій, величаво скрестивши руки, стоялъ за губернаторомъ и смотрѣлъ на Боброва съ самою презрительною насмѣшкою, даже, повидимому, хохоталъ надъ нимъ, но только безъ всякаго звука, а обходился однѣми гримасами. Этому лье, какъ видно, сочувствовали и два купчика, потому что и они часто отворачивались къ стѣнѣ и закрывали рты свои ладонями.
   -- Его превосходительство изволятъ спрашивать, гдѣ ты учился? или у кого учился? пояснилъ правитель канцеляріи, выражая крайнее удивленіе на тупую непонятливость Боброва.
   -- Ну, да! подтвердилъ губернаторъ съ сердцемъ.
   Николая Ивановича обхватывало то холодомъ, то жаромъ.
   ..Должно быть они помѣшанные, либо уже больно безтолковы, что и этого го не могутъ понять, " подумалъ онъ и, не зная какъ болѣе объяснить, сталъ внутренно молиться Николаю чудотворцу, чтобы тотъ помогъ ему избавиться какъ нибудь отъ такой пытки. Эти молитвенныя размышленія заняли его довольно долго, такъ что губернаторъ вышелъ, наконецъ, изъ терпѣнія.
   -- Что же ты молчишь? ничего не отвѣчаешь? спросилъ онъ его довольно грозно.
   -- Я уже не знаю что и отвѣчать, ваше превосходительство, произнесъ Николай Ивановичъ какимъ то плачевнымъ голосомъ; что же мнѣ дѣлать-то, когда дѣйствительно я самъ учился. Виноватъ уже въ этомъ... простите!
   -- Ты, я вижу, грубіянъ! произнесъ губернаторъ самымъ рѣшительнымъ тономъ, бросивъ на Боброва пылающій взглядъ; дерзкій человѣкъ!... вольнодумецъ!... непочитающій властей!... все равно -- не признающій властей! бунтовщикъ, значитъ! заключилъ губернаторъ, разгорячившись до нельзя.
   Тутъ правитель канцеляріи, такъ сказать, подкрался къ губернатору и, съ величайшимъ участіемъ и въ самыхъ почтительныхъ выраженіяхъ, посовѣтовалъ ему немножко успокоиться и поберечь свое здоровье.
   -- Если не для насъ, такъ для счастія здѣшняго края поберегите, ваше превосходительство, свое драгоцѣннѣйшее здоровье, выразился правитель канцеляріи, изогнувшись предъ губернаторомъ въ видѣ вопросительнаго знака. Стоитъ ли тревожить себя изъ за такой ничтожности!.. И правитель каннеляріи презрительно показалъ на Боброва рукою.
   -- Благодарю васъ!.. благодарю!.. любезнѣйшій мой Фавстъ Ивановичъ, проговорилъ губернаторъ болѣзненнымъ уже голосомъ, Да!.. дѣйствительно я разстроился, чувствую сильный приливъ къ головѣ. И его превосходительство немножко нагнулся и приложилъ руку ко лбу. Ваша правда; продолжалъ онъ -- съ такими грубыми и неразвитыми людьми не стоитъ много говорить. Ступай вонъ! прибавилъ онъ обращаясь къ Боброву.
   -- Домой ѣхать прикажите, или остаться здѣсь? спросилъ робко Бобровъ.
   -- Я распоряжусь, что съ тобою дѣлать, отвѣтилъ губернаторъ съ досадою.
   -- Его превосходительство изволятъ распорядиться, что же ты еще ихъ безпокоишь! присовокупилъ правитель канцеляріи.
   Бобровъ поспѣшно вышелъ вонъ.
   -- Остановите! остановите его! снова произнесъ губернаторъ, обращаясь къ дежурному чиновнику. Узнайте его адресъ и запишите у себя. Дежурный чиновникъ опрометью бросился за Бобровымъ.
   -- Постойте, постойте! закричалъ вслѣдъ ему губернаторъ; велите ему самому написать, своею рукою. Тамъ, въ прихожей, пусть запишетъ.
   Дежурный чиновникъ догналъ Боброва ужо на улицѣ, воротилъ его и попросилъ написать свой адресъ.
   -- Что? записалъ? спросилъ губернаторъ дежурнаго чиновника, когда тотъ воротился въ пріемную.
   -- Записалъ, ваше превосходительство, отвѣтилъ чиновникъ.
   -- Своею рукою записалъ?
   -- Своею рукою-съ.
   -- Покажите мнѣ.
   Дежурный чиновникъ почтительно подалъ губернатору адресъ Боброва.!
   Губернаторъ прочиталъ его внимательно и тутъ же замѣтилъ, что онъ написалъ не по формѣ.
   -- Еще говоритъ: "я знаю, я знаю" произнесъ съ насмѣшкою губернаторъ, а хорошенько не умѣетъ написать адреса, что это такое?! И его превосходительство съ презрѣніемъ бросилъ адресъ на столъ.
   -- Гдѣ же онъ? спросилъ губернаторъ о Бобровѣ.
   -- Ушелъ на квартиру, ваше превосходительство, отвѣтилъ чиновникъ.
   -- Воротите его, воротите! почти закричалъ губернаторъ самымъ разстроеннымъ голосомъ. Какъ смѣли отпустить безъ моего приказанія?
   Дежурный чиновникъ опять бросился за Бобровымъ. Крутицкій пустился за нимъ же, но только не такимъ скорымъ шагомъ; а правитель канцеляріи, пріятно изогнувшись, обнаружилъ къ этому только одну свою готовность. Такъ какъ Бобровъ ушелъ ужо довольно далеко, то явилась необходимость послать за нимъ жандарма.
   Пока жандармъ отыскивалъ Боброва, прочіе просители, утомившіеся ожиданіемъ конца этой нескончаемой исторіи, чуть не всѣ вдругъ готовы, были броситься къ губернатору съ просьбами; покрайней мѣрѣ каждый изъ нихъ старался хотя чѣмъ нибудь обратитъ на себя его вниманіе. Тѣ, которые были посмѣлѣе, начали даже подвигаться впередъ и, по мѣрѣ того, на комъ губернаторъ останавливалъ случайно свой взглядъ, стали ему рекомендоваться.
   -- Потомственный почетный гражданинъ!.. произнесъ купецъ, прилично наклонившись и положивъ руку на грудь.
   -- Честь имѣю явиться, къ вашему превосходительству... почти прошепталъ какой то чиновникъ изъ уѣзднаго суда.
   -- Генералъ! произнесъ хриплымъ басомъ краснощокій маіоръ: тридцать лѣтъ служилъ я вѣрою и правдою Богу и великому государю...
   -- Помилуйте, батюшка, ваше превосходительство! провозгласила обиженная дворянка, заливаясь горькими слезами и, воспользовавшись благополучнымъ случаемъ, бухнулась губернатору въ ноги.
   -- Позвольте, позвольте! произнесъ съ негодованіемъ губернаторъ, что это такое?! вы, я думаю, видите, что я еще занятъ -- не кончилъ, а не кончивши одного дѣла, я не могу заниматься другимъ. Можете, я думаю, понять!
   Между тѣмъ, жандармъ догналъ Боброва на улицѣ, схватилъ его, и безъ всякихъ объясненій повелъ къ губернатору.
   Только что Бобровъ появился въ дверяхъ пріемной комнаты, какъ губернаторъ встрѣтилъ его самымъ строгимъ взглядомъ.
   -- Я имѣю о тебѣ самое дурное мнѣніе! произнесъ онъ довольно взволнованнымъ голосомъ. Больше ничего -- ступай!
   Озадаченный этимъ, Бобровъ остановился и, въ недоумѣніи, смотрѣлъ на губернатора, ожидая отъ него какихъ нибудь приказаній. "Неужели же только за этимъ меня воротили?" подумалъ онъ.
   -- Что же ты еще стоишь?! чего дожидаешься? крикнулъ на него губернаторъ самымъ разгнѣваннымъ голосомъ; я, наконецъ, прикажу тебя выгнать, или взять подъ арестъ!
   Крутицкій сейчасъ же было бросился исполнять желаніе губернатора, по Бобровъ поспѣшилъ выбѣжать вонъ изъ пріемной комнаты и, подобравши полы, далъ стречка на искосокъ улицы, по направленію къ какому то глухому оврагу, оглядываясь, между тѣмъ, не бѣжитъ ли опять за нимъ жандармъ.
   -- Вотъ такъ пытка! принялся разсуждать Николай Ивановичъ, расположившись для отдохновенія въ глухомъ оврагѣ. Вотъ тебѣ и государственная служба!.. Впрочемъ, трусить не надобно: коли уже задумалъ, такъ надобно идти впередъ -- ломить всѣ препятствія, пока достанетъ силъ. Это, въ сущности, мелочь. Стыдно на ней пріостанавливаться и давать ей какое либо значеніе. Пожалуй, еще хорошо, что такъ на первый разъ со мною случилось. Это мой пробный оселокъ... Только вотъ бѣда, и золото отъ частой пробы истирается, какъ бы не истереться и мнѣ прежде времени? Впрочемъ, подумаю объ этомъ послѣ, со свѣжею головою.
   По выходѣ Боброва изъ пріемной комнаты, губернаторъ остался чрезвычайно взволнованъ и гнѣвенъ.
   -- Ваше превосходительство сильно разстроились, замѣтилъ правитель канцеляріи самымъ вкрадчивымъ голосомъ. Замѣтно даже на лицѣ вашемъ душевное страданіе.
   -- Да! ваша правда, я опять чувствую сильный приливъ къ головѣ. И губернаторъ приложилъ къ головѣ обѣ уже руки и поворотился къ дверямъ пріемной залы. Просьбы ваши отберетъ г. Крутицкій и доложитъ мнѣ, проговорилъ онъ, обращаясь къ просителямъ.
   Это значило, что его превосходительство желалъ на время успокоиться отъ служебнаго труда. Замѣтивъ это, дежурный чиновникъ торопливо отдернулъ двери въ пріемную залу; Крутицкій между тѣмъ подскочилъ къ. губернатору для его сопровожденія, чувствуя себя въ сильномъ изнеможеніи, губернаторъ положилъ свою правую руку на плечо Крутицкаго, что бы не остаться не чувствительнымъ зрителемъ этой трогательной сцены, правитель канцеляріи, извиваясь какъ піявка и желая выразить самую почтительную вѣжливость, точно на лыжахъ подъѣхалъ къ губернатору съ другой стороны, и раболѣпно подхватилъ его подъ лѣвую руку.
   -- Благодарю васъ, благодарю васъ! проговорилъ губернаторъ нѣсколько болѣзненнымъ голосомъ, удаляясь торжественно во внутренніе покои. Я счастливъ вами, счастливъ вами! твердилъ онъ потомъ нѣсколько разъ съ особеннымъ чувствомъ, обращаясь то къ Крутицкому, то къ правителю канцеляріи.
   

IX.
Житейскія мелочи.

   Послѣ столь замѣчательнаго и довольно тревожнаго для губернатора событія, онъ до того разстроился въ своемъ здоровьѣ, что три дня не принималъ къ себѣ просителелей, и, въ продолженіе этихъ дней, утромъ и вечеромъ посѣщалъ его докторъ. Надобно замѣтить, что губернаторъ, съ тѣхъ поръ какъ получилъ генеральскій чинъ, сталъ держать себя съ важностію и старался выполнять всѣ тонкости, которыя, по его убѣжденію, были приличны аристократическимъ особамъ. По этому случаю онъ приглашалъ къ себѣ доктора иногда вовсе по по причинѣ болѣзни, а единственно потому, что въ извѣстныя минуты находилъ весьма приличнымъ разстроиться въ своемъ здоровьѣ, и, при нѣкоторомъ усиліи, дѣйствительно иногда разстраивался. Спалъ онъ не тогда, когда, по естественнымъ законамъ природы, нужно для человѣка отдохновеніе, когда дѣйствительно его клонило ко сну, а въ извѣстные часы, прописанные докторомъ. Есть ли у него въ эти часы желаніе спать или нѣтъ, это все равно: онъ старался спать. Впрочемъ, днемъ онъ никогда не ложился въ постель, а всегда дремалъ на диванѣ въ сидячемъ положеніи. Это дѣлалъ онъ по примѣру одной какой-то знаменитой особы. Однимъ словомъ, губернаторъ и въ домашней своей жизни дѣйствовалъ по формѣ, и жилъ большею частію на перекоръ естественнымъ побужденіямъ, находя, что такая жизнь для аристократа несравненно приличнѣе, а при генеральскомъ чинѣ онъ считалъ себя совершеннымъ аристократомъ. Онъ какъ будто старался разстроить свое здоровье, и дѣйствительно до этого добился, такъ что, въ послѣднее время, докторъ ходилъ къ нему уже не для одного виду, а для существенной надобности.
   Губернаторша, въ свою очередь, дѣйствовала точно такимъ же образомъ: ризличіе было только въ нѣкоторыхъ мотивахъ свойственныхъ женщинѣ. Послѣ, напримѣръ, какого нибудь откровеннаго между ними супружескаго разговора, обыкновенно, на ту и на другую половину отправлялись доктора.
   Въ настоящее время, губернаторъ разстроился въ своемъ здоровьѣ единственно изъ одного приличія, а вмѣстѣ съ тѣмъ и потому, что слишкомъ много убѣждалъ его въ этомъ правитель канцеляріи.
   Во время болѣзни губернатора, словесныя просьбы не слишкомъ важныхъ просителей выслушивалъ Крутицкій, и дѣлалъ по нимъ распоряженія отъ имени его превосходительства; письменныя же просьбы обыкновенно передавались правителю канцеляріи, который, при докладѣ о нихъ, обязанъ былъ дѣлать, на особыхъ лоскуткахъ бумаги, предуготовительныя резолюціи. Губернаторъ, какъ дѣйствующій всегда самостоятельно, писалъ эти самыя резолюціи на подлинной просьбѣ, своею уже рукою, и кромѣ его никто не имѣлъ права дѣлать на просьбахъ какія либо отмѣтки. Хотя губернаторъ, изъ уваженія къ правителю канцеляріи, никогда не измѣнялъ его резолюцій, потому что слишкомъ былъ вѣжливъ и деликатенъ съ своими близкими чиновниками, но, за всѣмъ тѣмъ, не позволялъ и ему дѣлать на самыхъ просьбахъ революціонныя отмѣтки, а всегда писалъ ихъ самъ своею рукою. "Дружба дружбой, а служба службой, любезнѣйшій Фавстъ Ивановичъ," говаривалъ при этомъ его превосходительство, принимаясь списывать заготовленную резолюцію. "Потрудитесь уже исполнить такъ, какъ я написалъ," добавлялъ онъ тономъ самостоятельнаго начальника.-- "Смѣю ли, ваше превосходительство, дозволить себѣ не только сдѣлать, но даже подумать объ измѣненіи вашихъ начальническихъ распоряженій, отвѣчалъ на это правитель канцеляріи; распоряженія ваши для меня священны"...-- "Я надѣюсь, надѣюсь," заключалъ обыкновенно его превосходительство.
   Въ самомъ скоромъ времени прошелъ въ городѣ слухъ о разстроившемся здоровья губернатора. "Болѣлъ, не принимаетъ", пронеслось сначала по всѣмъ присутственнымъ мѣстамъ, а оттуда уже слухи распространились и по всему городу. Даже узнали объ этомъ дворники; только они догадались о болѣзни губернатора по примѣтамъ.
   -- Должно быть "мытье то" ваше захворало -- не ѣдетъ, перекликнулись черезъ улицу два дворника, которые около двухъ часовъ по полудни вышли на улицу поглядѣть какъ поѣдетъ мимо ихъ губернаторъ.
   -- Надо быть захворало подтвердилъ другой дворникъ, почесывая у себя брюхо, безъ всякаго естественнаго къ тому позыва. Уже время бы кажись, вопа гдѣ солнышко-то! и дворникъ мотнулъ головою на солнышко.
   -- Кажись бы время, заключилъ первый дворникъ, смотря разсѣянно въ воздухъ.
   По простотѣ ли своей или въ насмѣшку, но только дворники всегда именовали губернатора мытьемъ. Они слышали отъ губернаторскаго кучера, что будто бы такъ называетъ его сама губернаторша. Должно быть ослышались.
   Разговоръ этотъ завязался между дворниками по тому поводу, что губернаторъ каждый день, и регулярно въ два часа, проѣзжалъ мимо ихъ по этой улицѣ. И дворники всегда уже къ этому времени выходили на улицу, чтобы полюбоваться, какъ мимо ихъ проѣдетъ губернаторъ. Это какъ будто бы считали они въ числѣ своихъ обязанностей.
   Губернаторъ ѣздилъ тутъ въ одинъ домъ, въ которомъ квартировала какая то Лолотта. Кто она была такая? объ этомъ хорошенько никто почти не зналъ; только и знали, что губернаторъ во всѣхъ ея дѣлахъ принимаетъ живѣйшее участіе, и больше ничего. Впрочемъ, въ городѣ она жила подъ именемъ несчастной вдовы, которую мужъ оставилъ въ Россіи, а самъ уѣхалъ заграницу. Какъ бы то ни было, но подробности ея жизни едва ли были кому извѣстны, потому и говорили объ ней различно. Иные говорили, что она дѣйствительно была вдова, другіе увѣряли, что дѣвица. Полиціймейстеръ, въ свою очередь, говорилъ только, и то подъ веселый часъ, что Лолотта Вавловна "того-съ"... и больше ничего объ ней не разговаривалъ.
   Лолотта пріѣхала въ городъ N... около того же времени, когда прибылъ туда губернаторъ. Ей было тогда лѣтъ около двадцати, но теперь, она уже имѣла слишкомъ тридцать лѣтъ, и за всѣмъ тѣмъ въ красотѣ своей, и граціозности могла еще поспорить съ лучшими мѣстными красавицами. Жила она довольно скромно и почти никуда не выѣзжала. Барыни помѣщицы сначала пренебрегали было ею, и приходили въ какое то смущеніе отъ одного ея имени, а потомъ обошлись. Даже тѣ изъ барынь, которыхъ мужья занимали въ городѣ или въ уѣздѣ какія нибудь значительныя должности, дѣлали Лолоттѣ изрѣдка почетные визиты, на которые, однако же, Лолотта никому не отвѣчала. Въ послѣдствіи времени, Лолотта сдѣлалась почти лицомъ популярнымъ. Хотя не всѣ знали ея личность, но всѣ знали о ея существованіи и считали ее за какую то магическую силу, отъ которой, такъ сказать, зависѣла жизнь и смерть многихъ административныхъ личностей, подвластныхъ губернатору. Впрочемъ доступъ къ Лолоттѣ былъ довольно затруднителенъ, познакомиться съ нею было по легко. Это дѣлалось не иначе какъ чрезъ посредство досужихъ барынь или чрезъ богатыхъ купцовъ, которые почему то имѣли къ ней болѣе свободный входъ. Сначала простые провинціалы смущались было такимъ положеніемъ дѣлъ, говорили, что это изъ рукъ вонъ... а потомъ, ничего, привыкли, тѣмъ болѣе, что люди цивилизованные, съ высокими взглядами на жизнь, доказали ясно и положительно, что все это идетъ въ обыкновенномъ порядкѣ вещей, что современному человѣку странно находить въ этомъ какую нибудь дурную сторону, что, наконецъ, будто бы такъ дѣлается въ Петербургѣ и въ другихъ европейскихъ столицахъ и проч. и пр. Ну, а Петербургъ съ европейскими столицами кого не озадачитъ? кого не приведетъ въ чувство? И дѣйствительно, когда общественные дѣятели разузнали хорошенько всю суть, то не могли и нахвалиться, что существуетъ у нихъ въ губерніи Лолотта. Добившись какъ нибудь ея покровительства, они дѣйствовали уже совершенно свободно. Для дѣловыхъ людей, служащихъ или отыскивающихъ должностей, Лолотта была просто кладъ. Иного, напримѣръ, за его служебныя дѣла, общественное мнѣніе обречетъ чуть не къ висѣлицѣ, а онъ, посмотришь, черезъ годъ получитъ какое нибудь повышеніе, потому что нашелъ случай черезъ жену, либо племянницу познакомиться съ Лолоттою. Само собою разумѣется, что эти дѣловые люди не могли уже быть во враждебныхъ отношеніяхъ ни съ Крутицкимъ, ни съ правителемъ канцеляріи, потому что Лолотта ручалась только за нравственное достоинство знакомаго ей лица, но оцѣнщиками служебныхъ способностей все-таки были Крутицкій и правитель канцеляріи. Они, не отрицая нравственныхъ достоинствъ человѣка, тѣмъ не менѣе могли подвести подъ него такую механику, что онъ или вдругъ окажется прикосновеннымъ къ уголовному дѣлу или неспособнымъ къ исполненію служебныхъ обязанностей, а особенно когда къ общему содѣйствію пригласятъ они еще совѣтника губернскаго правленія Іереева. Тутъ уже нечего и говорить: предъ этими тремя особами молчала "всяка плоть человѣка." Какъ бы то ни было, но остальная масса людей, которыхъ, какъ видно, не коснулась еще современная провинціальная цивилизація, и которые не имѣли доступа къ Лолоттѣ и не были знакомы ни съ Крутицкимъ, ни съ правителемъ канцеляріи, да и не искали такого знакомства,-- никакъ не могла помириться съ этими порядками и смотрѣла на нихъ съ какимъ то ропотомъ. Иные даже дозволяли себѣ выражать этотъ ропотъ въ довольно рѣзкихъ словахъ, оскорбительныхъ для мѣстной правосудной власти, за что и попадали иногда подъ присмотръ полиціи. Но тѣ, которые были по опытнѣе и по воздержнѣе на языкъ, только вздыхали, а ропотъ свой таили въ глубинѣ души, и никогда его не обнаруживали, даже казались, и очень даже не рѣдко, довольными мудрыми распоряженіями начальника губерніи. Такимъ образомъ все было тихо и смирно, нигдѣ не возмущалось общественное спокойствіе. Носились, правда, слухи, что будто бы чиновники по только въ отдаленныхъ уѣздахъ губерніи, но даже въ самомъ губернскомъ городѣ дѣлаютъ страшные безпорядки и притѣсненія, что, безъ милосердія, обдираютъ праваго и виноватаго, что нельзя найдти нигдѣ никакого правосудія и пр. и проч., но слухамъ этимъ нельзя было дать никакого значенія, потому что изъ офиціальныхъ свѣдѣній, имѣющихся у начальника губерніи, значилось, что все въ губерніи обстоитъ благополучно. Стало быть, слухи эти такъ слухами и оставались. При томъ же, губернаторъ регулярно каждый годъ объѣзжалъ ревизовать всю губернію и самъ своимъ лицомъ зорко смотрѣлъ за всѣми безпорядками. Отъ вниманія его не ускользали ни входящіе, ни исходящіе регистры, ни отмѣтки по дѣламъ неисполненнымъ, ни аккуратность или неаккуратность самой записки дѣлъ во входящіе регистры. Все это разсматривалъ онъ самъ и съ величайшимъ вниманіемъ. Этого мало. Въ одномъ напримѣръ уѣздномъ судѣ онъ сейчасъ же усмотрѣлъ, что неисправно сдѣланы надписи текущимъ дѣламъ, хранящимся въ шкафахъ, что приличнѣе сдѣлать эти надписи на картонной оберткѣ, выкрашенной зеленою краскою. Въ примѣръ этому губернаторъ указалъ даже на другой уѣздный судъ, въ которомъ нашелъ онъ чрезвычайный во всемъ порядокъ; а потому и приказалъ этому уѣздному суду завести у себя точно такой же порядокъ дѣламъ и точно такія же обертки, для сооруженія которыхъ хозяйственнымъ образомъ онъ тутъ же разрѣшилъ приличную сумму изъ земскихъ сборовъ. А что бы не встрѣтилось въ послѣдствіи времени въ сооруженіи этомъ какого либо недоумѣнія, то губернаторъ приказалъ командировать въ примѣрный уѣздный судъ опытнаго чиновника, съ тѣмъ, что бы тотъ внимательно вникнулъ во всѣ подробности заведеннаго тамъ порядка и съ чего слѣдуетъ снялъ бы надлежащія мѣрки. Прогонныя деньги туда и обратно командированному чиновнику губернаторъ распорядился выдать не изъ земскихъ уже сборовъ, а изъ экстраординарныхъ суммъ. Стало быть, все это дѣлалось не зря, а съ глубокимъ соображеніемъ.
   Опытный чиновникъ съ любовію занялся даннымъ ему порученіемъ и вполнѣ оправдалъ довѣріе своего начальства, такъ что получилъ отъ губернатора, при обратномъ его пути, личную благодарность и удостоился представленія къ чину за отличіе. Впрочемъ и было за что. Опытный чиновникъ не только снялъ съ чего слѣдуетъ надлежащія мѣрки, но даже нарисовалъ самые шкафы, со всѣми находящимися въ нихъ дѣлами и съ надписями на дѣлахъ (чиновникъ былъ отчасти каллиграфъ). Въ этихъ надписяхъ, между прочимъ, оказались слѣдующія: "Дѣло объ отысканіи дѣла. Началось въ 183**. Кончилось 184**. Примѣчаніе: дѣла не отыскано."
   Сверхъ этого, губернаторъ во многихъ земскихъ судахъ и магистратахъ, въ особенности въ думахъ, усмотрѣлъ, что начальственныя побужденія, замѣчанія и выговоры подшиваются къ дѣламъ не въ послѣдовательномъ порядкѣ; замѣтилъ также, что, при сшивкѣ дѣлъ, оставляются несоразмѣрно длинные концы нитокъ.
   -- На что это похоже?! крикнулъ однажды онъ на думскихъ членовъ, вытянувши, для ихъ улики, въ сшитыхъ дѣлахъ самые длинные концы нитокъ.
   Члены струсили, оторопѣли, бросились въ писарскую за ножницами, и тутъ же въ двои руки принялись поспѣшно обстригать неблаговидную длинноту нитокъ, чѣмъ нѣсколько и успокоили губернатора.
   Послѣ такой аккуратности чего бы, казалось, еще требовать отъ начальника губерніи?.. А недовольные люди чего то требовали, говорили, что онъ невнимателенъ, занимается пустяками, а не дѣломъ, что губерніею правятъ другіе и проч. и проч. А чего, кажется, внимательнѣе то?.. Если онъ не разсматривалъ, можетъ быть, ни одной жалобы и не вникалъ въ сущность ни одного дѣла, не соображалъ съ законами ни одного дѣйствія, такъ на мѣсто его разсматривалъ просьбы Крутицкій, котораго онъ бралъ съ собою на ревизію. А сущность дѣлъ до него вовсе и не относится. Да онъ не за тѣмъ и ѣздилъ по губерніи, что бы впивать въ сущность дѣлъ, а затѣмъ, что бы полюбоваться на внѣшнюю ихъ обстановку, себя показать и людей посмотрѣть, а главное--побудить чиновниковъ къ дѣятельности, что бы они дѣлали какъ можно больше, хотя что нибудь, только бы дѣлали, потому что достоинство чиновника оцѣнивалось въ то время не по качеству исполненныхъ имъ дѣлъ, а по количеству.
   Нельзя было также упрекнуть губернатора и въ потворствѣ служащимъ чиновникамъ. Необходилась ни одна ревизія безъ того, чтобы онъ сколько нибудь чиновниковъ не выгналъ вонъ изъ службы, за какія нибудь противозаконные поступки. Не сошелся какой нибудь чиновникъ съ Крутицкимъ -- вонъ! Рѣшился кто нибудь противорѣчить его превосходительству, а тѣмъ болѣе напомнить ему о законѣ -- вонъ! Осмѣлился кто нибудь изъ мелкихъ служащихъ нода.ть жалобу на противозаконныя притѣсненія начальствующаго лица -- вонъ! Подобные поступки чрезвычайно раздражали губернатора, онъ смотрѣлъ на нихъ какъ на нѣчто возмутительное, нарушающее общественное спокойствіе, а о спокойствіи ввѣреннаго ему края онъ заботился болѣе всего. По этому случаю, всякую свободную мыцль, всякое сужденіе, даже сужденіе о развитіи какой нибудь науки, свыше тѣхъ предѣловъ, въ какомъ существовала она въ то давно прошедшее время, губернаторъ принималъ за либеральныя идеи, вредныя для общественнаго спокойствія. Такой же точно взглядъ въ вещи, конечно, имѣла и вся окружающая его среда, такъ какъ съ инымъ взглядомъ невозможно было держаться на службѣ, да притомъ.же безъ единодушія не было бы такого и порядка..
   Что бы удобнѣе и совокупными силами дѣйствовать для блага народнаго, губернаторъ жилъ въ самыхъ дружественныхъ отношеніяхъ со всѣми предводителями дворянства, а въ особенности съ тѣми, кто явно былъ одинаковыхъ съ нимъ мнѣній и имѣлъ одинаковый взглядъ на вещи. Изъ этихъ людей, единомысленныхъ съ нимъ, составлялись весьма порядочныя партіи, которыя имѣли самое благотворное вліяніе, при избраніи достойныхъ служебныхъ лицъ на дворянскихъ выборахъ. А что избираемыя лица, дѣйствительно были достойны своего назначенія -- въ томъ удостовѣряли собственныя слова и рѣчи губернатора торжественно произносимыя въ дворянскомъ собраніи. Изъ этихъ рѣчей ясно было видно, что въ государственную службу избирались всегда изъ достойныхъ достойнѣйшіе. Въ совокупности съ такими лицами, губернаторъ дѣйствовалъ еще энергичнѣе, чего не доразумѣвалъ онъ, яко человѣкъ, то довершали достойные его сотрудники, какъ избранные на служеніе обществу и государству. Хотя можетъ быть и встрѣчались между ними какія нибудь противорѣчія, но если дѣло касалось общественнаго блага и его спокойствія, тамъ они дѣйствовали единодушно. Въ видахъ этихъ благъ, жалобы отъ мелкихъ сословій на притѣсненія мѣстныхъ властей, нигдѣ уже не принимались, аесли и.принимались, то дѣлу давался такой оборотъ, что бы непремѣнно виноватъ былъ проситель. Даже такъ было настроено общественное мнѣніе, что человѣкомъ вреднымъ для общества считался не тотъ, который дѣлаетъ злоупотребленія, а тотъ, который ихъ обнаруживаетъ, Если же, паче всякаго чаянія, рѣшились нѣсколько человѣкъ подать ему общую жалобу, на какое нибудь невыносимое зло, то челобитчиковъ обыкновенно забирали подъ арестъ, и предавали строгому суду, потому что общихъ жалобъ подавать было не велѣно; такія жалобы почему то считались за бунтъ. Отъ мужиковъ выбирались иногда въ Петербургъ ходоки; но ихъ обыкновенно задерживали и усмиряли приличными мѣрами.
   Такимъ образомъ, всѣ въ губерніи пользовались благоденственнымъ и мирнымъ житіемъ, тишиною и спокойствіемъ, а судя по офиціальнымъ свѣдѣніямъ, и изобиліемъ плодовъ земныхъ. Хотя народъ въ губерніи сильно пыхтѣлъ и мурлыкалъ себѣ подъ носъ какія то недовольныя рѣчи, но все таки блаженствовалъ, а потому, во всѣ нарочитые дни, равно какъ и въ оба сочельника, которые бываютъ предъ Рождествомъ и передъ Крещеніемъ, съ особеннымъ усердіемъ, даже немножко азартно, отхватывалъ "многія лѣта'"
   Таково было приблизительное положеніе общественныхъ дѣлъ въ то время, когда Николай Ивановичъ рѣшился поступить на государственную службу.
   Мы оставили его отдыхающимъ въ оврагѣ, послѣ тѣхъ тревожныхъ ощущеній, которыя испыталъ онъ въ пріемной губернатора.
   Взволнованныя мысли его рисовали въ его воображеніи самыя мрачныя картины для будущаго. Губернаторъ произвелъ на него какое то неопредѣленное впечатлѣніе. То представлялся онъ ему говорящимъ автоматомъ, котораго заводятъ въ разныхъ.мѣстахъ и различными ключами, и который говоритъ и дѣйствуетъ сообразно тому, какимъ ключомъ его заведутъ; то стѣнобитнымъ орудіемъ, имѣющимъ силу дѣйствовать разрушительно на всѣ предметы, на которые его наведутъ. И въ сердцѣ Николая Ивановича опять залегло сомнѣніе въ успѣхахъ будущаго его счастія. "Подъ начальствомъ такихъ людей едва ли можно будетъ сдѣлать что нибудь полезное", разсуждалъ, между прочимъ, Николай Ивановичъ. "Каковъ вотъ еще губернскій землемѣръ: на него только теперь вся моя надежда. Впрочемъ, и то сказать, не все то плохо, что кажется намъ плохимъ въ настоящія минуты; да не испытавши плохаго едва ли можно достигнуть и хорошаго. Такъ уже видно устроилась наша жизнь, что на долю каждаго выпадаетъ и дурное и хорошее. Правда, иные люди мало испытываютъ жизненныхъ несчастій; но кто знаетъ способна ли ихъ натура къ тѣмъ высокимъ наслажденіямъ, какія ощущаетъ иногда несчастный человѣкъ, хотя въ нѣкоторыя минуты своей жични? Вѣдь постороннему человѣку нельзя судить о степени счастія и несчастія другаго человѣка. Всякій смотритъ на это по своему. Иной находитъ свое счастіе въ одномъ, а другой въ другомъ. Всякій измѣряетъ жизненное счастіе своею собственною мѣркою. Тоже можно сказать и о несчастій. Христіанскіе мученики были счастливы только тогда, когда ихъ мучили. Точно также и ученые люди, и они бываютъ счастливы только тогда, когда достигается цѣль ихъ ученыхъ изысканій, не смотря на тщ что эти ученыя изысканія, быть можетъ, сопряжены съ ужаснѣйшими жизненными лишеніями. Хотя я и не ученый человѣкъ, но и у меня есть цѣль, и цѣль не маловажная. Я рѣшился наблюдать за всѣми явленіями жизни, вникать въ причины и послѣдствія этихъ явленій и послѣ связать ихъ одною общею идеею, чтобы осмыслить вопросъ всей жизни. Стало быть, я не долженъ ни передъ чѣмъ остонавливаться и малодушествовать".
   Настроивши себя такимъ образомъ, Николай Ивановичъ не много успокоился и принялся отъ бездѣлья обсуживать поступки губернатора и его приближенныхъ, по тому впечатлѣнію, какое они на него произвели; но изъ этихъ разсужденій ничего не вышло дѣльнаго, потому что онъ бросался отъ одной мысли къ другой, и нѣсколько путался въ логической послѣдовательности. При томъ же, въ пустомъ оврагѣ сидѣть ему уже наскучило, тѣмъ болѣе, что время было холодное, и онъ порядочно продрогъ. По этому случаю онъ осторожно вышелъ изъ оврага, оглядѣлся кругомъ, не ищутъ ли жандармы, и отправился потихоньку на, свою квартиру, которую онъ нанялъ у дьячка, на самомъ краю города.
   Проходя мимо гостинницы, онъ совсѣмъ было соблазнился зайти въ нее, потому что отъ скуки и отъ холода ему чрезвычайно хотѣлось напиться чаю; но тутъ же вспомнилъ, что ему нужны деньги на другіе, болѣе важные предметы. Въ особенности онъ хотѣлъ, тотчасъ по пріѣздѣ въ городъ, купить тетрадь, въ которую бы можно было записывать все, что придетъ въ голову. Какъ бы то ни было, но въ настоящую минуту его тянуло въ трактиръ напиться чаю, точно такъ же, какъ и въ лавку запастись тетрадью. Во всякомъ случаѣ, онъ рѣшился поступить такъ: что если пойдетъ въ трактиръ, то покупку тетради отложить до другаго болѣе удобнаго времени, а если купить тетрадь, то уже въ трактиръ не ходить.
   Долго стоялъ Николай Ивановичъ передъ трактиромъ, и не зналъ на что рѣшиться. Наконецъ рѣшился, отправился въ лавку покупать тетрадь.
   Купивъ тетрадь величиною дести въ двѣ, онъ прямо отправился на квартиру. Дорогою онъ вспомнилъ о своихъ домашнихъ, о ихъ крайней нуждѣ и о безвыходномъ положеніи, и ему спять сдѣлалось чрезвычайно грустно, опять стало закрадываться въ его душу какое то отчаяніе.-- "Хотя бы уже поскорѣе въ землемѣры то попасть", думалъ Николай Ивановичъ, "жалованія то бы какъ нибудь добиться, хотя не множко бы ихъ, бѣдныхъ, обезпечить, а самъ-отъ бы какъ нибудь здѣсь пробился."
   Съ этими мыслями онъ пришелъ на свою квартиру и для развлеченія побесѣдовалъ съ дьячкомъ-хозяиномъ, которому сообщилъ даже о своемъ намѣреніи поступить въ землемѣры. Дьячокъ сначала не повѣрилъ было этому, сказалъ, что для этого нужно знать не только синтаксисъ, но даже какія то "выспреннія" науки.
   Бобровъ захотѣлъ похвастаться передъ дьячкомъ, увѣрилъ его, что онъ всѣ эти выспреннія науки знаетъ. Дьячокъ чрезвычайно этому удивился, глубокомысленно пожалъ плечами и сталъ осматривать Николая Ивановича весьма внимательно, но все какъ будто бы съ какою то недовѣрчивостію.
   -- Что вы на меня такъ пристально смотрите? спросилъ его съ усмѣшкою Николай Ивановичъ; не вѣрите видно мнѣ?
   -- Ничего, довѣряю-съ, отвѣтилъ дьячокъ немного сконфузясь и какъ то неловко пожимая плечами.
   -- Но вы смотрите на меня такъ недовѣрчиво, какъ будто въ чемъ то сомнѣваетесь?
   -- Я ничего, такъ, сомнѣнія никакого не имѣю, ко только отчасти размышляю насчетъ вашихъ власовъ, пояснилъ наконецъ дьячокъ; урѣзать бы, мнѣ кажется, ихъ подобаетъ.
   -- Власы? урѣжу, непремѣнно урѣжу, произнесъ смѣючись, Николай Ивановичъ; "на одну видно колодку то съ нашимъ почтмейстеромъ вы построены," подумалъ онъ про себя.
   -- А съ длинными то волосами развѣ на службу поступитъ нельзя? спросилъ онъ вслухъ.
   -- Не довлѣетъ, отвѣтилъ дьячокъ самымъ удовлетворительнымъ тономъ.
   -- Да вѣдь вы вотъ служите же и съ длинными волосами?
   -- Мы служимъ Царю вѣковъ! произнесъ дьячокъ съ нѣкоторою торжественностію, и бросилъ на Николая Ивановича какой то мрачно-серіозный взглядъ.
   Николай Ивановичъ не сталъ ему въ этомъ противорѣчить, но, для развлеченія, рѣшился поговорить съ нимъ лучше о другомъ предметѣ.
   -- Отчего вы, Матвѣй Иванычъ (такъ звали дьячка), все какъ то по книжному говорите -- по славянски? спросилъ онъ дьячка.
   -- Духовнымъ лицамъ простонароднымъ языкомъ говорить неприлично, отвѣтилъ дьячокъ; мы не гнушаемся говорить согласно съ книжнымъ духовнымъ краснорѣчіемъ, чему отчасти учился и я въ семинаріи, добавилъ онъ самодовольно. Высокообразованнымъ лицамъ нашего сословія прилично говорить высоковитійственнымъ слогомъ; ибо наше сословіе не простое.
   -- Да, вѣдь, проще то говорить лучше, возразилъ Бобровъ; мнѣ кажется, и краснорѣчіе то въ томъ состоитъ, что бы говорить какъ можно проще и яснѣе.
   -- Сомнѣваюсь! отвѣтилъ дьячокъ положительно; ожидаю отъ васъ на это логическихъ доказательствъ.
   -- А вы логику знаете? спросилъ его Николай Ивановичъ, желая какъ нибудь отдѣлаться отъ логическихъ доказательствъ.
   -- Учился въ философіи, только не кончилъ курса отвѣтилъ дьячокъ.
   -- Отчего же вы не кончили курса наукъ? полюбопытствовалъ Бобровъ.
   Дьячокъ поднялъ какъ то плечи и, повидимому, стѣснялся отвѣтить на этотъ щекотливый для него вопросъ.
   -- По присущей мнѣ слабости, яко человѣку, не могъ продолжать курса высшихъ наукъ, и потому добровольно пожелалъ въ причетники, произнесъ онъ наконецъ, съ какою то робостію.
   Николай Ивановичъ не раскрашивалъ болѣе насчетъ его слабости, а склонилъ рѣчь на другой предметъ. Поговорилъ съ нимъ на счетъ семинарскаго воспитанія.
   Дьячокъ разсказалъ ему, какъ ихъ тамъ заставляли твердить наизусть уроки, какъ ставили голыми колѣнями на горохъ и на дресву, и какіе задавали имъ порки. Впрочемъ, разсказывалъ онъ про это весьма хладнокровно, потому что считалъ это присущимъ всякому учебному заведенію, чуть ли не одного же съ нимъ мнѣнія былъ и Николай Ивановичъ. И онъ думалъ тогда, что высшія пауки безъ побоевъ, должно быть, выучить никакъ уже невозможно?..-- "А почему, бы, кажется, не выучиться? только бы хорошо учили," размышлялъ онъ въ недоумѣніи.
   Николай Ивановичъ долго разговаривалъ еще съ дьячкомъ и о другихъ житейскихъ предметахъ, тѣмъ болѣе, что дьячокъ оказался весьма словоохотливъ и любознателенъ, даже довольно не глупъ, но только разсуждалъ всегда какъ то темновато, несмотря на то, что старался, повидимому, выражаться какъ можно точнѣе и опредѣлительнѣе. Въ этомъ отношеніи, кажется, обязанъ онъ былъ тѣмъ выспреннимъ наукамъ, которыя онъ изучалъ въ семинаріи.
   Дьячокъ, повидимому, чрезвычайно дивился необыкновенной глубинѣ знаній Боброва, тѣмъ болѣе, что тотъ старался нѣсколько выказаться предъ, дьячкомъ, похвастать предъ нимъ своими знаніями и для этого коснулся даже астрономіи, объяснилъ причину годичныхъ перемѣнъ, солнечныхъ и лунныхъ затмѣній и т. п.
   -- Нельзя по отдать вамъ достодолжное, произнесъ наконецъ дьячокъ самымъ величавымъ тономъ; скажу вамъ, необинуясь, что съ вашими знаніями вамъ и быть только въ землемѣрахъ.
   -- А что это, по вашему мнѣнію, хорошая должность? спросилъ Бебровъ.
   -- Изрядная должность, и вельми прибыточна! произнесъ дьячокъ. Въ доказательство чего, тутъ же сообщилъ онъ въ краткихъ словахъ нѣкоторыя свѣдѣнія объ одномъ знакомомъ ему землемѣрѣ, который пріѣхалъ изъ Москвы и "въ немногія лѣта обогатился до зѣла."
   -- Каковъ здѣсь губернскій землемѣръ? полюбопытствовалъ Николай Ивановичъ.
   -- Противъ прежнихъ лѣтъ невозможно и узнать, отвѣтилъ дьячокъ: утый, утолстѣ и разширѣ, добавилъ онъ нѣсколько шутливымъ тономъ.
   -- Я не объ этомъ васъ спрашиваю, сказалъ, усмѣхнувшись, Николай Ивановичъ; а каковъ онъ въ нравственномъ то отношеніи, характеромъ то каковъ, т. е., каковы въ немъ душевныя то свойства? пояснялъ Николай Ивановичъ, стараясь то же выражаться съ дьячкомъ какъ можно опредѣлительнѣе.
   -- Психологическихъ свойствъ его не знаю, выразился дьячокъ; но касательно его характеристики, то о. протоіерей Крестовоздвиженской церкви, Витійскій, отзывался о ней съ весьма, изрядной стороны. Онъ съ нимъ знакомъ съ юношескихъ еще лѣтъ. Впрочемъ, "съ большою достовѣрностію можетъ сообщить вамъ объ этомъ его благородіе Семенъ Петровичъ Звѣревъ, добавилъ дьячокъ, ибо онъ извѣстенъ ему по службѣ.
   Семенъ Петровичъ Звѣревъ былъ его давнишній квартирантъ, и служилъ въ губернскомъ правленіи писцомъ по межевому столу; по этому случаю имѣлъ весьма частыя столкновенія съ губернскимъ землемѣромъ.
   Николай Ивановичъ чрезвычайно былъ радъ такому случаю и потому попросилъ дьячка познакомить его съ своимъ квартирантомъ. Но такъ какъ было уже довольно поздно, то знакомство свое отложилъ онъ до слѣдующаго утра, а самъ отправился въ назначенную ему каморку, заперся въ ней и сталъ соображать впечатлѣнія минувшаго дня, для того, что бы записать ихъ въ свою тетрадь. Главнымъ образомъ старался онъ уяснить себѣ дѣйствія губернатора, его образъ мыслей и взглядъ на предметы. Вотъ что записалъ онъ на первый разъ въ свою тетрадь:
   "Говорятъ, что всѣ эти высокіе начальники слишкомъ самолюбивы и честолюбивы; мнѣ калится, напротивъ, человѣкъ, мало-мальски, съ самолюбіемъ сталъ ли бы, кажется, подбирать къ себѣ такихъ людей, какъ напримѣръ этотъ Крутицкій или правитель канцеляріи?
   "Вѣдь по приближеннымъ-то людямъ мы и о начальникѣ самомъ судимъ. Одинъ древній философъ сказалъ: "укажи, говоритъ, мнѣ своихъ друзей, и я скажу, кто ты." Хоть мы этого теперь и не говоримъ, по дѣйствуемъ точно также. Вѣдь эти люди только унижаютъ своего начальника. Надобно быть уже до пошлости не самолюбивымъ, что бы подчинить себя вліянію подобныхъ личностей. Неужели же губернаторъ по понимаетъ этой наглой и оскорбительной лести, которую выказывалъ ему правитель канцеляріи? Или неужели этотъ Крутицкій, съ такими выходками, съ такою пошлою раздражительностію, кажется ему достойнымъ человѣкомъ? Этого не можетъ быть. Вѣдь уже со стороны совѣстно было глядѣть на всѣ эти пошлости: какъ же ему то этого не замѣтить? Богъ знаетъ, что это такое?! необъяснить... Развѣ, можетъ быть, эти господа слишкомъ полезны на службѣ?.. такъ и съ этимъ нельзя согласиться. Люди, способные срамить передъ публикою своего начальника такою наглою лестію, такою лакейскою услужливостію, способные къ такой глупой раздражительности, къ такимъ выходкамъ, какія дозволялъ себѣ дѣлать Крутицкій, способные, наконецъ, фальшиво настроить своего начальника и выставить его предъ публикою какъ дурака, безсознательно защищающаго несправедливую сторону, такіе люди, по моему мнѣнію, не могутъ быть полезными для государственной службы... Но что же послѣ этого самъ губернаторъ? какая для него польза играть такую жалкую и смѣшную роль, т. е., въ виду всѣхъ и безъ всякаго. разсужденія, а только въ угодность какому нибудь Крутицкому, раздражаться и защищать явную несправедливость? Вѣдь онъ по можетъ же того думать, что поступилъ со мною весьма разсудительно и справедливо? Вѣдь онъ видитъ, что не далъ мнѣ выговорить въ свое оправданіе ни одного слова: какъ же тутъ о справедливости думать? Немного надобно смысла понять, что человѣкъ, которому не позволяютъ говорить и оправдываться, всегда можетъ показаться виноватымъ. Здѣсь уже несправедливость явная, сознательная, а не ошибочная, что же ему за выгода поступать такимъ образомъ? что онъ черезъ это себѣ выигрываетъ? или что, по крайней мѣрѣ, думаетъ о себѣ въ то время, когда дѣлаетъ какую нибудь несправедливость, въ чью бы то ни было пользу? вотъ что желательно бы было узнать! Неужели же онъ разсчитываетъ пріобрѣсти себѣ за это искреннее отъ всѣхъ уваженіе?.. этого, кажется, не можетъ быть. Извѣстно всѣмъ и каждому, что несправедливаго человѣка всѣ презираютъ, даже и тотъ, въ чью пользу онъ дѣлаетъ эту несправедливость. Подлецъ съ подлецомъ хотя и могутъ, повидимому, быть дружны, но никогда не питаютъ къ себѣ взаимнаго уваженія. Это ужо я въ жизни замѣтилъ. Если губернаторъ дѣлаетъ это потому, что не дорожитъ своею честію, не ищетъ себѣ уваженія, такъ гдѣ же тутъ благородное то самолюбіе, которое ему навязываютъ?
   "Тутъ просто ничего не поймешь, не добьешься никакого смысла... Развѣ, можетъ быть, эти высокіе люди считаютъ насъ за ничто, думаютъ, что мы чрезвычайно глупы и безтолковы?.. такъ на какомъ же основаніи они безтолковость-то такую намъ навязываютъ? Вѣдь они съ нами никогда не говорятъ, никогда насъ не выслушиваютъ, о собственныхъ нашихъ сужденіяхъ, о нашемъ взглядѣ на вещи и на людей, кажется, не имѣютъ и понятія; такъ какъ же они объ умѣ-то нашемъ могутъ судить? Развѣ, можетъ быть, они судятъ о насъ по нашей наружной неуклюжести, по нашей несглаженной и шероховатой рѣчи? такъ это несправедливо! Слонъ тоже небольно уклюжъ и красногласенъ, а умнѣе, говорятъ, всѣхъ животныхъ. По наружной неуклюжести судить нельзя, а особенно о русскомъ человѣкѣ. Простые деревенскіе мужики нерѣдко притворяются дураками нарочно; да и вообще они мало высказываются безъ особенной надобности. Это дѣлаютъ они въ томъ соображеніи, что дуракомъ легче жить на свѣтѣ, что "знайка бѣжитъ, а незнайка лежитъ," и что подъ фирмою дурака можно иногда и поозарничать. По этому самому поводу и сказки такія сложились въ народѣ, что если у крестьянина два сына умныхъ, а третій дуракъ, такъ сыну дураку непремѣнно дается умная роль."
   Много еще Николай Ивановичъ въ этотъ вечеръ написалъ въ своей тетради, конечно, съ поправками; но отъ непривычки писать удалился уже отъ своего предмета въ сторону. Мы выписали это изъ подлинной тетради Боброва для того, что бы познакомить читателей въ какомъ родѣ простые русскіе люди записываютъ иногда свои впечатлѣнія. Мы въ свое время заглянемъ еще въ эту тетрадь, потому что въ ней много есть любопытнаго и прямо относящагося до настоящаго разсказа.
   Николай Ивановичъ, какъ видно, добивался найти смыслъ въ губернаторскихъ дѣйствіяхъ, но въ результатѣ его философскихъ сужденій не вышло ничего положительнаго. Главное, что онъ въ первый разъ былъ въ пріемной начальника губерніи, въ первый разъ удостоился видѣть генерала съ своими приближенными, исполняющаго нѣкоторымъ образомъ свое служебное дѣло, и потому предъ нимъ, какъ совершенно незнакомымъ съ образомъ дѣйствій подобныхъ служебныхъ личностей, съ ихъ взглядами на вещи, чрезвычайно рельефно выразились всѣ особенности служебной сферы. Онъ полагалъ, что лица, занимающія такія высокія мѣста дѣйствуютъ всегда съ глубокимъ соображеніемъ, напрасно но скажутъ слова, и насквозь видятъ человѣка; но въ губернаторѣ онъ этого какъ-то не замѣтилъ. Воспитавшись въ углу, между муленками, и не имѣя понятія ни о служебной жизни, ни о жизни людей, принадлежащихъ къ высшему классу, онъ не зналъ еще какъ можетъ изуродовать человѣка бездушная формалистика и дисциплина; не зналъ, что не малая часть людей, принадлежащихъ въ то время къ высшему сословію, и не видавшихъ въ жизни своей ничего, кромѣ лести и такъ называемыхъ внѣшнихъ приличій, которыми они опутали себя какъ тенетами, лишены уже способности оцѣнивать внутреннія достоинства человѣка, не зналъ, что такіе люди до того уже привыкли къ этимъ внѣшнимъ приличіямъ, къ этой лести, что на нихъ только и сосредоточиваютъ все свое вниманіе, по нимъ однимъ и оцѣниваютъ человѣческія достоинства. По этому случаю, человѣкъ не фальшивый и не льстивый представляется имъ грубіяномъ, дуракомъ; незнакомый съ тонкими мотивами свѣтскихъ приличій необразованнымъ -- невѣждою. Сверхъ всего этого, Николай Ивановичъ не имѣлъ еще надлежащаго понятія о деспотизмѣ, который въ то время господствовалъ въ нѣкоторыхъ губерніяхъ. Ему и въ голову не приходило, что человѣкъ-деспотъ часто бываетъ въ какомъ-то самозабвеніи, и въ это время не считаетъ уже себя обязаннымъ дѣйствовать разсуждая, напротивъ того, какъ будто гордится тѣмъ, что изъ среды многихъ, его окружающихъ, онъ одинъ только можетъ пеподчиняться тѣмъ правиламъ, какія установились въ общественномъ пониманіи, что онъ одинъ считаетъ себя выше этихъ правилъ и потому нарушаетъ ихъ когда ему вздумается, и нарушаетъ даже съ нѣкоторымъ достоинствомъ. А губернаторъ былъ отчасти деспотъ.
   Всего этого, какъ непринадлежащаго къ сферѣ жизни простаго человѣка, Николай Ивановичъ въ соображеніе не принялъ, и потому въ губернаторскихъ дѣйствіяхъ по нашелъ никакого смысла.
   "Дѣлать нечего, подумалъ онъ, запишу это какъ фактъ, который, можетъ быть, осмыслится въ послѣдствіи времени."
   На другой день утромъ, дьячокъ познакомилъ Николая Ивановича съ своимъ квартирантомъ Звѣревымъ, которому сообщилъ предварительно на счетъ Боброва, что онъ весьма "сладкословесенъ."
   По словамъ Звѣрева, губернскій землемѣръ оказался добрѣйшимъ и чрезвычайно простымъ человѣкомъ. Звѣревъ прибавилъ, что такъ отзываются объ немъ всѣ помѣщики и землемѣры, кромѣ только одного Петрова, который, несмотря на всѣ благодѣянія, какія губернскій землемѣръ ему дѣлаетъ, обзываетъ иногда его безчинными словами, а за что? этого никогда не высказываетъ.
   -- Голословность! произнесъ при этомъ дьячокъ.
   -- Впрочемъ, Петровъ этотъ пьющій человѣкъ, добавилъ Звѣревъ; на него никто не обращаетъ вниманія.
   -- Піяй вино не умудрится, замѣтилъ дьячокъ.
   Въ заключеніе всего, Звѣревъ посовѣтовалъ Боброву сейчасъ же отправиться къ губернскому землемѣру и попросить его ходатайства.
   -- Онъ васъ научитъ, что вамъ дѣлать, да и самъ еще похлопочетъ за васъ. Вы увидите, что это за человѣкъ, добавилъ Звѣревъ.
   Николай Ивановичъ сейчасъ же отправился въ церковь, отстоялъ тамъ обѣдню, а послѣ отпѣлъ молебенъ Николаю чудотворцу, и прямо изъ церкви отправился къ губернскому землемѣру.
   

X.
Новое знакомство.

   На Большой Трактовой улицѣ губернскаго города N... стоитъ деревянный домикъ довольно приличной наружности, выкрашенный темною охрою. По улицѣ онъ всего на всего имѣетъ только пять оконъ, но за то порядочно протянулся во дворъ, даже загнулся тамъ глаголемъ. При домикѣ имѣются всѣ домашнія службы, какъ-то: конюшни, сараи, погреба и пр. Какъ домъ, такъ и службы, выстроены самымъ хозяйственнымъ образомъ, такъ что сейчасъ же можно замѣтить, что за постройкою его наблюдалъ не подрядчикъ какой нибудь, или не чиновникъ, командированный изъ строительной коммисіи, а самъ хозяинъ. И дѣйствительно, домикъ этотъ принадлежалъ губернскому землемѣру Мардохею Петровичу Рогулькину, который выстроилъ его подъ личнымъ своимъ наблюденіемъ, на свои трудовыя деньги, сбереженныя въ продолженіи многолѣтней своей службы.
   Утромъ того самого дня, когда Бобровъ собирался къ нему на аудіенцію, Мардохей Петровичъ ворочался на дворѣ, и самъ, своими руками, укладывалъ въ сажени только что привезенныя къ нему дрова.
   Это былъ пузатенькій старичокъ небольшаго роста съ кроткою и простодушною физіономіею. Одѣтъ онъ былъ обыкновенно въ халатѣ на бѣличьемъ мѣху. На свѣжемъ, румяномъ и кунидонообразномъ его лицѣ выражалось какое-то невозмутимое душевное спокойствіе. Не торопясь, даже съ нѣкоторою изящностію, клалъ онъ полѣно къ полѣну и по временамъ прикидывалъ полѣнницу саженію. Въ губахъ у него была коротенькая сигарочка не слишкомъ высокой цѣны, но которую онъ докуривалъ съ видимымъ наслажденіемъ. Для развлеченія въ этомъ мирномъ занятіи, Мардохей Петровичъ мурлыкалъ себѣ подъ носъ тоненькимъ голоскомъ старинную канту:
   
   Горе мнѣ грѣшнику сушу,
   Горе благихъ дѣлъ неимущу.
   
   Бобровъ засталъ его при этомъ самомъ занятіи.
   По описанію дьячка онъ сейчасъ же узналъ, что это и есть самъ Мардохей Петровичъ. Не полагая, однако же, встрѣтить его на дворѣ, Бобровъ не много растерялся и оторопѣлъ, но уже думать и охорашиваться было некогда. Робко и несмѣло подошелъ онъ къ Мардохею Петровичу, снялъ шапку и хотѣлъ было рекомендоваться.
   -- Что тебѣ, любезный, надобно? спросилъ его Мардохей Петровичъ, не прекращая своихъ занятій и тихонько покуривая сигарку.,
   -- Гавриловскій мѣщанинъ Бобровъ, проговорилъ кое какъ Николай Ивановичъ. Я подалъ прошеніе въ землемѣры...
   -- А!.. знаю, знаю! перебилъ его Рогулькинъ и отвѣтилъ ему легонькимъ поклономъ, который, впрочемъ, скорѣе относился къ полѣнницѣ, чѣмъ къ Боброву; но уже Бобровъ за этимъ не погнался.
   -- Слава Богу, что вы пріѣхали! произнесъ онъ съ видимымъ участіемъ; запамятовалъ ваше имя и отчество...
   "Вотъ тебѣ разъ", подумалъ про себя Николай Ивановичъ, изумленный такимъ неожиданнымъ приступомъ: "Когда же ты меня зналъ-то?"
   -- Запамятовалъ ваше имя и отчество, снова повторилъ Мардохей Петровичъ, смотря на Боброва.
   Николай Ивановичъ сказалъ свое имя.
   -- Слава Богу, Николай Ивановичъ, что вы пріѣхали, заговорилъ Рогулькинъ; то ли дѣло какъ самъ-то на лицо: и попросить можно, и навѣдаться, и все другое; ну, а заглазное дѣло, сами знаете, со стороны поддерживать не станутъ. А просителей то, вонъ, ровно собакъ, на одну ваканцію чуть не пять кандидатовъ. Здѣсь уже и то губернаторъ хотѣлъ было отказать вамъ, за неимѣніемъ вакансіи, да я упросилъ: "намъ, молъ, хорошіе люди нужны, ваше превосходительство, отказать, молъ, успѣемъ недостойному человѣку, а это, молъ, такой человѣкъ..." уже я тамъ сказалъ что надо; ну, губернаторъ и ничего -- согласился, а то бы отказалъ, ей Богу право, отказалъ бы! Вѣдь ему что? сытый голоднаго не разумѣетъ.
   -- Благодарю васъ покорно, произнесъ Николай Ивановичъ съ чувствомъ и съ нѣкоторымъ изумленіемъ. Вѣдь вы меня тоже не знаете; но я постараюсь заслужить и оправдать такое ваше ко мнѣ вниманіе.
   -- Слухомъ земля полнится, государь мой Николай Ивановичъ, слухомъ земля полнится, произнесъ Рогулькинъ шутливо-добродушнымъ тономъ, похлопавъ Николая Ивановича по плечу. Зря тоже не стану хлопотать за неизвѣстнаго человѣка; а какъ поузналъ, да поразвѣдалъ, такъ и хлопочу! "Другъ по дружкѣ, а Богъ обо всѣхъ."
   Рогулькинъ любилъ включать въ свой разговоръ простонародныя пословицы.
   Николай Ивановичъ чрезвычайно удивился какъ и отъ кого могъ узнать объ немъ губернскій землемѣръ, а между тѣмъ, тайное самолюбіе нашептывало ему, что объ немъ, должно быть, далеко уже носятся слухи.
   -- Родитель-отъ вашъ Иванъ... запамятовалъ его отчество, снова заговорилъ Рогулькинъ.
   Порфирычъ, подсказалъ Николай Ивановичъ.
   -- Да! да! Иванъ Порфирычъ, подхватилъ Рогулькинъ, смотря внимательно на Николая Ивановича и не высказываясь насчетъ его родителя.
   -- Да вѣдь уже родитель мой давно померъ, счелъ за нужное пояснить Николай Ивановичъ.
   -- Знаю, знаю, что померъ, проговорилъ Рогулькинъ утвердительнымъ тономъ.
   -- А сколько уже будетъ лѣтъ, какъ онъ померъ? полюбопытствовалъ Рогулькинъ.
   -- Да больше десяти лѣтъ.
   -- Вотъ какъ время то летитъ! а? давно ли, кажется, мы съ нимъ хлѣбъ то соль воли, а?! И Мардохей Петровичъ глубоко вздохнулъ.
   -- Развѣ вы были съ нимъ знакомы? полюбопытствовалъ Николай Ивановичъ.
   -- Да этакого то пріятеля теперь у меня кажется и не осталось, произнесъ съ чувствомъ Рогулькинъ; бывало мимо меня ни пройдетъ, ни проѣдетъ: хотя на минуточку да завернетъ. Уже нечего сказать, хотя и по часто съ нимъ встрѣчались, а вели пріятную хлѣбъ соль. Шутникъ былъ такой, право! Придетъ" бывало, ко мнѣ... "выкупай, говоритъ, Мардохей Петровичъ! просто, говоритъ, петля! денегъ, говоритъ, нужно до зарѣзу!" -- "Сколько, молъ, тебѣ нужно, Иванъ Порфирычъ, большаго, молъ, не найду, а немного добуду" -- "Давай, говоритъ, больше!.." такой, право, шутникъ, былъ, покойный, не тѣмъ его Богъ помяни; дай ему, Господи, царство небесное!.. Ну, бывало, хотя перехватишь у кого нибудь рубликовъ сотнягу, а уже удовлетворить добраго человѣка. Еще и теперь немного осталось за покойнымъ... да уже Богъ съ нимъ! мертваго лихомъ не поминаютъ, къ слову только пришлось... И Мардохей Петровичъ добродушно махнулъ рукою.
   Бобровъ почувствовалъ себя какъ то неловко.
   -- Если долженъ, такъ я постараюсь заплатить вамъ, Мардохей Петровичъ, проговорилъ онъ; родителя своего въ долгу не оставлю...
   -- Вѣдь я не къ этому говорю, Николай Ивановичъ, вотъ ей Богу не къ этому! а такъ къ слову только пришлось. Богъ дастъ сочтемся у попа на бревнахъ, добавилъ Рогулькинъ шутливо, похлопавъ Боброва по плечу.
   Послѣ этого Мардохей Петровичъ поговорилъ съ Николаемъ Ивановичемъ о другихъ постороннихъ предметахъ; сообщилъ даже, по секрету, съ дружескою довѣрчивостію, нѣкоторыя свѣдѣнія о губернаторѣ и о губернскихъ властяхъ, о которыхъ отнесся не слишкомъ съ похвальной стороны; высказалъ нѣсколько добрыхъ предостерегательныхъ совѣтовъ и проч.
   Бобровъ чрезвычайно удивился такому неожиданному къ себѣ довѣрію со стороны губернскаго землемѣра и искреннему его доброжелательству. Онъ видѣлъ ясно, что Мардохей Петровичъ нисколько его не обманываетъ, ни сколько не хитритъ, такъ какъ, въ противномъ случаѣ, онъ по сталъ бы говорить противъ своихъ властей, и не высказалъ бы такихъ предостереженій, съ которыми вполнѣ соглашался и Николай Ивановичъ. "Хитрый человѣкъ всей правды не выскажетъ и предостерегать не станетъ" подумалъ онъ про себя, а Мардохей Петровичъ насчетъ губернатора сказалъ. совершенную правду.
   Николай Ивановичъ, въ свою очередь, сообщилъ Рогулькину, что онъ вчерашняго числа являлся къ губернатору и что не добился отъ него никакого толку.
   Оказалось, что Рогулькинъ отъ кого то ужо объ этомъ слышалъ, и чрезвычайно соболѣзнуетъ, что губернаторъ поступилъ съ нимъ несправедливо.
   -- Слабый человѣкъ, просто слабый человѣкъ! замѣтилъ онъ между прочимъ; вѣдь правитель канцеляріи вотъ что съ нимъ дѣлаетъ... и Мардохей Петровичъ взялъ себя за носъ и повелъ немножко въ сторону. Этимъ доказалъ онъ наглядно, что правитель канцеляріи водитъ губернатора за носъ.
   Мардохей Петровичъ любилъ объясняться самымъ опредѣлительнѣйшимъ образомъ и какъ то умѣлъ олицетворять идеи.
   Увѣрившись въ искренности Рогулькина, Николай Ивановичъ полюбопытствовалъ узнать его мнѣніе насчетъ нравственныхъ достоинствъ правителя канцеляріи и Крутицкаго. Мардохей Петровичъ махнулъ только рукою.
   -- Мошенники! какъ есть мошенники! произнесъ онъ утвердительно. Другому бы человѣку я этого не сказалъ, а съ вами можно говорить, знаю, что вы сору изъ избы не вынесете. Впрочемъ, для меня все равно, не больно я ихъ боюсь.
   -- Я, признаться, и самъ такъ же объ нихъ подумалъ, открылся въ свою очередь Николай Ивановичъ.
   -- Что уже тутъ думать то Николай Ивановичъ? сразу видно какіе это люди, самой низкой совѣсти: дерутъ съ живаго и съ мертваго; вотъ чего даромъ то не сдѣлаютъ!.. и Мардохей Петровичъ снялъ съ полѣна незамѣтную порошинку и переложилъ ее на другое полѣно.-- Я вѣдь вотъ тоже служу тридцать пять лѣтъ Богу и великому государю, да не покорыстовался ни отъ кого вотъ чѣмъ... Тутъ Мардохей Петровичъ для разнообразія показалъ Боброву самую маленькую частичку ноготка.-- Да и въ губернскомъ-то правленіи тоже безъ денегъ то носу не показывай. Вотъ хотя бы теперь и ваше дѣло, того и гляди, что придерутся къ чему нибудь да откажутъ. Это уже такіе люди: добра человѣку дѣлать не любятъ.
   Николай Ивановичъ вполнѣ соглашался съ Рогулькинымъ. Хотя не замѣчалъ онъ въ немъ особенныхъ, высокихъ дарованій, но ему понравилась чрезвычайная его простота и откровенность, что же касается до губернскихъ властей, то они сильно его озадачили; но и тутъ Мардохей Петровичъ успокоилъ его. Онъ вызвался самъ похлопотать за него у тѣхъ лицъ, отъ которыхъ будетъ зависѣть представленіе его въ землемѣры, пояснивъ, однако же, со всею откровенностію, что главнымъ образомъ это будетъ зависѣть отъ его Рогулькина, что онъ долженъ будетъ сдѣлать ему надлежащее испытаніе, въ присутствіи всѣхъ землемѣровъ. При этомъ Рогулькинъ прибавилъ, съ видимою грустію, что по программѣ, недавно присланной отъ начальства, землемѣру требуется знать всего шестьдесятъ паукъ и пр. Это неожиданное извѣстіе о шестидесяти наукахъ такъ и ошеломило Николая Ивановича.
   -- Неужели шестьдесятъ наукъ? произнесъ онъ съ какимъ то отчаяніемъ.
   -- Шестьдесятъ, ровно шестьдесятъ, подтвердилъ Мардохей Петровичъ.
   Николай Ивановичъ видимо упалъ духомъ. Мгновенно исчезли у него въ головѣ всѣ планы. Онъ почувствовалъ себя какимъ то ничтожнымъ и безполезнымъ человѣкомъ въ мірѣ, проклиналъ свою самонадѣянность и необдуманную рѣшимость поступить въ землемѣры.
   -- Да какія же тутъ науки то? спросилъ онъ съ нѣкоторою уже робостію.
   -- Всякія, отвѣтилъ Мардохей Петровичъ лаконически.
   -- Николай Ивановичъ досмотрѣлъ на него съ нѣкоторымъ сомнѣніемъ, и незамѣтно пожалъ плечами. "Если это правда, такъ нечего мнѣ тутъ и соваться съ моимъ ничтожнымъ знаніемъ. Пропащій я человѣкъ!" подумалъ онъ про себя. Какъ бы то ни было, по неопредѣленный и лаконическій отвѣтъ Рогулькмна насчетъ шестидесяти наукъ возбудилъ въ немъ страшное любопытство посмотрѣть на программу. Мардохей Петровичъ вызвался не только показать эту программу, но даже подарить ему одинъ экземпляръ, потому что программа была, прислана въ нѣсколькихъ экземплярахъ. Для этого пригласилъ онъ Боброва въ комнаты.
   -- Что это за науки такія? разсуждалъ въ слухъ Николай Ивановичъ, ожидая съ нетерпѣніемъ программу.
   -- Всякія, просто всякія, снова повторилъ Мардохей Петровичъ, отыскивая въ своихъ бумагахъ печатную программу.
   "Затвердилъ одно: всякія да всякія", подумалъ про себя Николай Ивановичъ съ нѣкоторою уже досадою.
   -- Вотъ она, на силу нашелъ, сказалъ Рогулькинъ, подавая Боброву программу.
   Бобровъ бѣгло пробѣжалъ первый листъ, поворочалъ другіе листы -- и на сердцѣ у него сдѣлалось легче.
   -- Здѣсь вся программа? спросилъ онъ Мардохея Петровича, или еще, можетъ быть, есть прибавленіе?
   -- Вся, отвѣтилъ добродушно Мардохей Петровичъ; вотъ оно! прибавилъ онъ для поясненія, указывая Николаю Ивановичу на число 60.
   Николай Ивановичъ внутренно усмѣхнулся, но, изъ вѣжливости, не сдѣлалъ никакого возраженія, и даже не подалъ никакого вида -- подумалъ только, что Мардохей Петровичъ простоватъ уже черезъ чуръ.
   Число 60 означало полные баллы изъ всѣхъ наукъ, какія необходимы для землемѣра; по Мардохей Петровичъ, по крайней своей простотѣ, счелъ это за. самыя пауки.
   -- Кажется шестьдесятъ? переспросилъ Мардохей Петровичъ, какъ бы для провѣрки самого себя.
   -- Точно шестьдесятъ, подтвердилъ Николай Ивановичъ, почему то но желая разубѣждать Рогулькина въ его нелѣпомъ мнѣніи. Впрочемъ, на эту программу отвѣтить еще можно, прибавилъ онъ съ увѣренностію; только немножко приготовиться.
   -- Какъ не можно -- можно, подтвердилъ въ свою очередь Мардохей Петровичъ. Хорошій человѣкъ на все отвѣтитъ, прибавилъ онъ въ видахъ большаго поясненія.
   Бобровъ однако же не понялъ кого онъ подразумѣваетъ тутъ подъ именемъ хорошаго человѣка.
   Закончивъ свои сужденія о программѣ, Мардохей Петровичъ пожелалъ показать Боброву расположеніе своего дома. Онъ провелъ его не только по комнатамъ, но сводилъ его во всѣ чуланы, въ кухню, даже на чердакъ и показалъ какимъ образомъ развѣшивается тамъ бѣлье. Потомъ познакомилъ Боброва съ своими пѣвчими птицами, до которыхъ онъ былъ страстный охотникъ, и которыя развѣшаны были въ клѣткахъ по всѣмъ комнатамъ.
   Мардохей Петровичъ разсказалъ даже какъ которая птичка называется, напр, чижикъ -- пѣтушокъ, канареечка -- лисичка, соловей -- купчикъ, дроздикъ -- монашекъ и пр. О дроздикѣ-монашкѣ отнесся онъ съ особенною похвалою: отрекомендовалъ его какъ птицу нравственную, умѣющую пѣть духовныя пѣсни. Дроздъ сидѣлъ въ огромнѣйшей клѣткѣ, оклеенной бумагою и почему то поставленной на шкафъ въ темное мѣсто. Мардохей Петровичъ пригласилъ Боброва подождать немного и послушать дрозда, когда тотъ примется пѣть духовныя пѣсни. Для этого посовѣтывалъ онъ Боброву встать въ уголокъ и не шевелиться. Хотя Николай Ивановичъ неслишкомъ былъ расположенъ слушать у дрозда духовныя пѣсни, но, не желая оскорбить Рогулькина своимъ отказомъ, какъ бы съ удовольствіемъ на это согласился, и сталъ въ назначенный ему уголокъ. Самъ Мардохей Петровичъ всталъ въ другой уголокъ, и тоже притаился. Устремивъ какой то влюбленный взглядъ на клѣтку, въ которой сидѣлъ дроздъ, Мардохей Петровичъ принялся немножечко посвистывать, т. о. вызывать дрозда къ пѣнію духовныхъ пѣсенъ. Дроздъ упорно молчалъ и не давалъ никакого отвѣта. Хорошихъ полчаса бился Мардохей Петровичъ со своимъ упрямымъ дроздомъ, разнообразилъ свой свистъ на всѣ манеры, но дроздъ, какъ было слышно, только пошевеливался въ своей клѣткѣ и изрѣдка чистилъ носъ, вѣроятно приготовляясь къ пѣнію духовныхъ пѣсенъ, а голоса не издавалъ никакого. Мардохей Петровичъ видимо досадовалъ на непослушнаго дрозда, что можно было замѣтить по румянцу, выступившему на его лицѣ. По этому случаю, на мѣсто свиста, который, кажется, утомилъ его, онъ принялся довольно пріятно тилиликать своимъ тоненькимъ голоскомъ: "ти-ли-ли, ти-лю-лю, ту-ту-ту"... Понравились ли дрозду эти тилиликанья, или уже такъ пришло ему на умъ, но только и онъ, въ свою очередь, издалъ какіе то глухіе и отрывистые звуки. Мардохей Петровичъ просвѣтлѣлъ. Покосившись съ улыбкою на Боброва и моргнувъ ему глазами на дрозда, онъ тутъ же превратилъ свое тилиликанье въ пѣніе тропаря рождественскому празднику. Бобровъ смотрѣлъ на все это съ видимымъ недоумѣніемъ и не зналъ уже что и подумать о Рогулькинѣ; но тотъ сейчасъ же объяснилъ всю суть. По словамъ Мардохея Петровича, дроздъ запѣлъ будто бы именно тотъ самый тропарь, который подхватилъ Мардохей Петровичъ; но только но сталъ продолжать его потому, будто бы, что постыдился посторонняго человѣка.
   -- Умница! просто умница! заключилъ Мардохей Петровичъ на счетъ дрозда, отходя отъ его клѣтки. Одинъ, вотъ, поетъ съ пріятностію; ну, а при постороннихъ людяхъ -- совѣстится.
   -- Да вѣдь онъ, я думаю, ничего не понимаетъ, замѣтилъ было Николай Ивановичъ.
   -- Все понимаетъ, произнесъ энергично Мардохей Петровичъ, вотъ до чего понимаетъ, прибавилъ онъ, показавъ Боброву самую маленькую частичку своего ноготка.
   Увѣренность, съ которою отзывался Мардохей Петровичъ о нравственныхъ достоинствахъ своего дрозда, вызвала у Николая Ивановича невольную улыбку.-- "Это уже чортъ знаетъ что такое", подумалъ онъ про себя: "можно быть простоватымъ, но нц до такой же степени."
   Покончивъ дѣло съ дроздомъ, Мардохей Петровичъ опять обратился къ главному предмету. Въ видахъ предостереженія, онъ посовѣтывалъ Николаю Ивановичу не сближаться со всѣми землемѣрами, потому что большая часть изъ нихъ люди неблагонамѣренные и страшные пьяницы, а нѣкоторые даже вольнодумцы, "съ либеральствомъ", какъ выразился Рогулькинъ. Въ числѣ послѣднихъ онъ поименовалъ землемѣра Философова. Впрочемъ, о трехъ землемѣрахъ отнесся онъ съ особенною похвалою:-- "хорошіе люди, съ мягкостію", пояснялъ Мардохей Петровичъ на счетъ трехъ землемѣровъ. Въ числѣ ихъ онъ поименовалъ землемѣра Петрова; замѣтилъ однако же, что всѣ они, въ отношеніи къ нему,-- Рогулькину чрезвычайно несправедливы, не цѣнятъ его благодѣяній, за добро платятъ зломъ и пр. и. пр.
   -- Ну, да Богъ съ пили! заключилъ добродушно Мардохей Петровичъ, махнувши рукою; я всѣмъ добра желаю, вотъ кто свидѣтель, что желаю!.. И Мардохей Петровичъ, съ видимымъ чистосердечіемъ, показалъ на образъ и перекрестился. Вспомнятъ, можетъ быть, и меня старикашку, прибавилъ онъ почти сквозь слезы.
   Николаю Ивановичу какъ то жаль стало Мардохея Петровича. Онъ видѣлъ, что Рогулькинъ не изъ хитрыхъ людей, что безсовѣстный человѣкъ дѣйствительно можетъ его легко обмануть и обидѣть. Настроивъ свое воображеніе въ пользу Рогулькина и увѣрившись, что съ этимъ человѣкомъ можно говорить не стѣсняясь, онъ, при прощаніи съ нимъ, рѣшился намекнуть ему о благодарности, поясняя впрочемъ, что теперь онъ крайне нуждается въ деньгахъ, но въ случаѣ успѣха въ его дѣлахъ, онъ въ долгу у него не останется, а особенно когда будетъ получать жалованье.
   -- Перестаньте вы мнѣ говорить то объ этомъ, Николай Ивановичъ! перебилъ его съ добродушіемъ Рогулькинъ; какъ вы это... право... По нашему "живы будемъ, и сыты будемъ." Повѣрьте Создателю, Николай Ивановичъ, что я не такой человѣкъ -- я всѣмъ добра желаю. Мною, слава Богу, всѣ довольны. Прожилъ, вотъ, безъ малаго шестьдесятъ лѣтъ, ни съ кѣмъ не ссорилсся: не люблю. Самому бы только, не обидѣть кого нибудь, а меня хотя кто и обидитъ, такъ Богъ съ нимъ. По нашему "гдѣ любовь, да совѣтъ, тамъ и рай, тамъ и свѣтъ; а гдѣ споры, да ссоры, тамъ одни только вздоры."
   Николай Ивановичъ улыбнулся.-- "Вотъ какіе еще чудаки на службѣ то находятся!" подумалъ онъ про себя. Какъ бы то ни было, но съ Рогулькинымъ они разстались друзьями.
   "Хотя и глуповатъ, но по крайней мѣрѣ простой и добрый человѣкъ," разсуждалъ Николай Ивановичъ, возвращаясь на свою квартиру, "только удивительно, какъ такой человѣкъ можетъ держаться на службѣ?!"
   Дня черезъ три, Боброва потребовали въ чертежную, и обязали его подпискою о невыѣздѣ изъ губернскаго города, впредь, до начальственнаго объ немъ распоряженія. Подписку отбиралъ нѣкто чиновникъ Давыдовскій, выгнанный изъ службы и занимавшійся у Рогулькина частнымъ образомъ, въ видѣ домашняго секретаря. Это былъ прототипъ мелкаго чиновничества. Съ плоскою приказническою и вѣчно улыбающеюся физіономіею, онъ совершенно былъ не способенъ ни къ чему другому, кромѣ приказническихъ придирокъ и составленія кляузныхъ прошеній, за что и выгнанъ былъ изъ службы. Рогулькинъ пригласилъ его къ себѣ изъ состраданія къ его бѣдности, какъ онъ самъ всѣхъ увѣрялъ въ этомъ.
   Какъ бы то ни было, но Давыдовскій дѣйствовалъ всегда отъ лица Мардохея Петровича довольно полновластно, такъ что подъ часъ распоряжался, какъ начальникъ, и уѣздными землемѣрами.
   Николай Ивановичъ отговорился было сначала давать. подобную подписку, представляя въ резонъ, что онъ не подсудимый какой нибудь, а человѣкъ свободный; но Давыдовскій пригрозилъ ему, сказавъ, что если онъ не дастъ этой подписки добровольно, то его засадятъ въ полицію, какъ ослушника, что, конечно, и исполнили бы, если бы только Бобровъ поупрямился.
   Болѣе мѣсяца проживалъ Бобровъ въ губернскомъ городѣ безъ всякаго дѣла, въ ожиданіи начальственнаго о себѣ распоряженія. Въ продолженіи этого времени, Давыдовскій посѣщалъ его нѣсколько разъ съ различными наставленіями, которыя высказывалъ онъ какимъ то начальнически повелительнымъ тономъ.
   -- Смотри же, братъ, не зѣвай! говорилъ всегда Давыдовскій Боброву, гордо и надменно прохаживаясь по его комнатѣ а дѣлай то, что я тебѣ говорю.
   -- Я и то, кажется, не зѣваю, отвѣтилъ Николай Ивановичъ; училъ все это время межевые законы, повторилъ также геометрію, тригонометрію.
   -- Тьфу! намъ на все это, перебилъ его Давыдовскій, плюнувъ съ презрѣніемъ на всѣ науки. Я тебѣ говорю, что мы меньше пятисотъ не возьмемъ. Понялъ ли, что я говорю?
   -- Какъ не понять... да гдѣ я пятьсотъ то рублей теперь возьму, да и за что такъ много?
   -- Какъ, за что?.. ты кто?.. мѣщанинишка! хочешь даромъ, что ли, въ наше то сословіе попасть, а? даромъ?
   -- Да вѣдь это уже высшее правительство дозволило...
   -- Высшее правительство позволило, да мы не позволимъ, отъ насъ все зависитъ, мы представленіе то будемъ дѣлать.
   -- Да какъ же вы не позволите, если я выдержу экзаменъ?
   -- Такъ ты съ нами спорить еще начинаешь? грубіянить? такъ мы же тебѣ докажемъ это, мы тебѣ зададимъ экзаменъ...
   Послѣднія слова Давыдовскій говорилъ уже за дверію.
   На эту же тему заканчивался разговоръ и при другихъ его посѣщеніяхъ.
   Николая Ивановича сильно озадачило также безцеремонное требованіе Давыдовскаго, вопервыхъ, потому, что онъ никоимъ образомъ не могъ удовлетворить этого требованія, а вовторыхъ, потому, что не зналъ самъ ли Давыдовскій, по свойственной ему приказнической придирчивости, придумалъ потребовать съ него такую огромную сумму, или дѣйствуетъ такъ отъ лица Рогулькина. Послѣднее обстоятельство смущало его страшнымъ образомъ, но только, судя по. ласковому съ нимъ обращенію Рогулькина, по его простотѣ и откровенности, оно казалось ему менѣе вѣроятнымъ. Во всякомъ случаѣ, онъ рѣшился побывать у Рогулькина и объясниться съ нимъ насчетъ Давыдовскаго со всею откровенностію.
   Мардохей Петровичъ принялъ его также радушно и ласково и, въ числѣ прочаго, сообщилъ ему, что его дроздикъ-монашекъ недавно разучилъ какой-то новый тропарь.
   Николаю Ивановичу въ это время было уже не до дроздика-монашка, его тревожили свои собственныя дѣла, а потому, сказавъ слова два въ похвалу дроздика, онъ склонилъ разговоръ къ своему предмету, и передалъ Мардохею Петровичу, безъ церемоніи, что посѣщалъ его раза два г. Давыдовскій и что онъ требуетъ съ него настоятельно пятьсотъ рублей.
   -- Экой онъ какой, ей Богу, право, произнесъ Мардохей Петровичъ, усмѣхнувшись; шутникъ вѣдь онъ страшный, и мнѣ уже онъ здѣсь уши прожужжалъ: "Ризинъ, говоритъ шестьсотъ рублей даетъ, только опредѣлите въ землемѣры;" поди, молъ, ты къ Христу и съ Ризинымъ то, намъ, молъ, хорошихъ людей надобно, да знающихъ, а Ризинъ-отъ вѣдь ничего не знаетъ, и астролябіи то не видывалъ сроду... А онъ, поди-ко ты, только и твердитъ, что Ризинъ даетъ шестьсотъ рублей; такой, право, шутникъ.
   -- Какая уже это шутка, вѣдь этимъ онъ васъ только конфузитъ! рѣшился замѣтить Николай Ивановичъ.
   -- И какъ еще конфузитъ то! подхватилъ Рогулькинъ: это только знаетъ одна грудь, да подоплека.
   -- Такъ для чего же вы его держите? спросилъ съ изумленіемъ Николай Ивановичъ.
   -- А ради Христа только и держу, больше не изъ за чего, Ей Богу, право такъ.
   Николай Ивановичъ только пожалъ плечами.
   -- Онъ, кажется, самый неблагонамѣренный человѣкъ, замѣтилъ вновь насчетъ Давыдовскаго Бобровъ.
   -- Просто мошенникъ! присовокупилъ, въ свою очередь, Мардохей Петровичъ самымъ рѣшительнымъ тономъ; этакото то мошенника, я думаю, не сыщешь во всей туберпіи; не знаю какъ съ нимъ и биться то!
   -- Да просто прогнать бы его, кажется, посовѣтовалъ Николай Ивановичъ.
   -- Прогоню, непремѣнно прогоню, согласился Мардохей Петровичъ; завтра же прогоню его, мошенника: куда мнѣ его!..
   Послѣ такого объясненія съ Рогулькинымъ, Николай Ивановичъ немножко успокоился. Онъ по крайней мѣрѣ убѣдился въ томъ, что Давыдовскій вовсе не другъ Рогулькину, и потому не можетъ быть и его повѣреннымъ лицомъ.
   Какъ бы то ни было, но дня черезъ три опять посѣтилъ его Давыдовскій, заявивъ ему тѣ же самыя требованія. Бобровъ обошелся съ нимъ на этотъ разъ совершенно уже иначе. Онъ сказалъ ему на отрѣзъ, что не желаетъ имѣть съ нимъ никакого знакомства, никакихъ сношеній, и потому проситъ оставить его въ покоѣ.
   -- А! такъ ты подлеца то видно слушаешь? выразился Давыдовскій безъ всякой церемоніи.
   -- Какого это подлеца? спросилъ съ сердцемъ Николай Ивановичъ, приближаясь къ Давыдовскому, съ видимою готовностію выгнать его по шеѣ.
   -- Извѣстно дѣло какого, произнесъ Давыдовскій съ злобною насмѣшкою, одинъ у насъ подлецъ-отъ Рогулькинъ!
   -- Какъ же ты смѣешь такъ обзывать его! вступился Николай Ивановичъ, разгорячившись; ты такъ вотъ вполнѣ безчестный человѣкъ. Онъ тебя поитъ и кормитъ Христа ради -- и ты же его безчестишь!
   -- Я безчестный человѣкъ? я?! крикнулъ гордо Давыдовскій, отмахнувши дверь комнаты и осматривая въ сѣняхъ, нѣтъ ли тамъ свидѣтелей.
   -- Ты! ты! снова подтвердилъ Бобровъ и выгналъ Давыдовскаго вонъ, заперевъ дверь на крючокъ.
   -- Помни же это! прокричалъ Давыдовскій, постучавъ кулакомъ въ дверь.
   -- Помню! отвѣтилъ ему Бобровъ.
   Выйдя на улицу, Давыдовскій опять подошелъ къ окошку и, приложивъ къ стеклу свою физіономію, снова началъ объясняться съ Бобровымъ.
   -- Такъ ты и мнѣ ничего не дашь, проговорилъ онъ сквозь стекла.
   -- Ступай прочь! отвѣтилъ озлобленный Николай Ивановичъ.
   -- Не дашь и цѣлковаго? продолжалъ Давыдовскій.
   -- Ничего не дамъ -- ступай прочь!
   -- Такъ давай же хоть водки, произнесъ наконецъ Давыдовскій самымъ рѣшительнымъ тономъ. Но Бобровъ отказалъ ему и въ водкѣ.
   Такъ помни же это! снова пригрозилъ Давыдовскій, крѣпко постучавъ въ стекло указательнымъ пальцемъ.
   -- Ладно! помню! отвѣтилъ насмѣшливо Николай Ивановичъ.
   Съ тѣхъ поръ Давыдовскій болѣе уже къ Боброву не являлся.
   Николай Ивановичъ на другой же день сообщилъ Рогулькипу о поступкѣ Давыдовскаго и о томъ, какъ онъ его поноситъ.
   -- Самый вредный человѣкъ, замѣтилъ, въ свою очередь, Рогулькинъ на счетъ Давыдовскаго; я не могу на васъ надивиться, зачѣмъ вы только его къ себѣ пущаете? чего у него взять, у пьяницы, подумайте-ко вы?
   -- Я уже и то прогналъ его по шеѣ, сообщилъ Бобровъ.
   -- И хорошо сдѣлали! подхватилъ Мардохей Петровичъ; что уже хорошо, такъ хорошо -- не похулишь.
   -- Да вѣдь вотъ онъ, кажется, все еще у васъ живетъ, замѣтилъ Николай Ивановичъ.
   -- Ухъ уже! произнесъ простодушно Мардохей Петровичъ, махнувъ рукою.
   -- Ушелъ отъ васъ? спросилъ Бобровъ.
   -- Вчера еще прогналъ; куда его къ Богу, какъ можно держать такого человѣка! Коли не умѣлъ шить золотомъ, такъ побьешь и молотомъ... только Бога ради вы то не пускайте его къ себѣ, присовокупилъ Мардохей Петровичъ самымъ умоляющимъ голосомъ; что онъ вамъ? подумайте-ко вы. Я бы на вашемъ мѣстѣ и говорить то не сталъ съ такимъ человѣкомъ, ей Богу такъ; самой низкой души человѣкъ, да къ тому же еще и пьяница, выгнанный изъ службы... По дѣламъ-то его, вонъ бы ему гдѣ мѣсто то!.. И Мардохей Петровичъ махнулъ рукою въ страшную даль, по направленію къ востоку.
   Послѣ этого объясненія Николай Ивановичъ убѣдился положительно въ искренности къ нему Рогулькина, а также и въ томъ, что съ Давыдовскимъ нѣтъ у него ничего общаго. Если онъ держалъ его у себя, то единственно только по своему добродудушію и по простотѣ своего характера, потому что нѣтъ другаго основанія держать у себя человѣка въ такой степени недоброжелательнаго и не благонамѣреннаго, какимъ описалъ его самъ Рогулькинъ.
   

XI.
Экзаменъ.

   Спустя нѣсколько дней, писецъ Звѣревъ сообщилъ Боброву, что вчерашняго дня состоялся въ губернскомъ правленіи указъ о сдѣланіи Боброву и Гизину, исключенному изъ духовнаго званія, испытанія въ знаніи ими межевыхъ наукъ, по присланной отъ начальства программѣ. Испытаніе велѣно произвести въ губернской чертежной, въ присутствіи всѣхъ землемѣровъ.
   Главнымъ экзаменаторомъ, конечно, назначенъ былъ губернскій землемѣръ, которому, сверхъ того, вмѣнено было въ обязанность пригласить въ число экзаменаторовъ двухъ лицъ, спеціально знакомыхъ съ науками, обозначенными въ программѣ.
   Это былъ первый опытъ подвергать испытанію лицъ, опредѣляющихся по межевой части. До тѣхъ поръ опредѣлялись они по одному только представленію губернскаго землемѣра. Но въ послѣдствіи времени, начальство сознало это недостаточнымъ, и потому распорядилось вновь поступающихъ въ землемѣры подвергать строгому испытанію но программѣ.
   Бобровъ хотя и надѣялся на свои знанія въ межевой наукѣ, тѣмъ болѣе что, при помощи одной книжной лавки, онъ обогатилъ себя въ это время еще новыми свѣдѣніями, но все-таки, при рѣшительномъ извѣстіи объ экзаменѣ, у него дрогнуло сердце. "Не выдержу," подумалъ онъ, "ни за что не выдержу."
   Во всю слѣдующую ночь, онъ не могъ сомкнуть глазъ -- все думалъ объ экзаменѣ. Всѣхъ больше смущала его грамматика, которая не давалась ему хуже всѣхъ наукъ и въ которой почему то* не находилъ онъ никакого смысла.
   Опасался, также, что бы не дали ему какихъ нибудь трудныхъ задачъ изъ интегральнаго исчисленія, съ которымъ онъ ознакомился только по сочиненіямъ Фусса. Какъ бы то ни было, но на третіи день, рано утромъ, онъ получилъ повѣстку явиться въ двѣнадцать часовъ въ губернскую чертежную для экзамена.
   Съ какимъ то замираніемъ сердца шолъ Николай Ивановичъ въ чертежную. Онъ приготовилъ себя къ самымъ труднымъ задачамъ изъ плоской и сферической тригонометріи, и всю дорогу приводилъ ихъ въ своемъ воображеніи на память.
   Съ робостію, даже съ внутреннею дрожью, вошелъ онъ въ чертежную, гдѣ собрались уже всѣ уѣздные землемѣры. Онъ почтительно поклонился всѣмъ землемѣрамъ, и всталъ въ уголокъ, какъ приговоренный къ смерти. Губернскаго землемѣра въ чертежной еще не было.
   Только два землемѣра отвѣтили Николаю Ивановичу на его поклонъ, а прочіе посмотрѣли на него съ пренебреженіемъ и съ видимою насмѣшкою, но Бобровъ не обращалъ уже на это никакого вниманія. Онъ почему то ожидалъ гораздо еще худшаго себѣ пріема.
   Оправившись немного отъ перваго впечатлѣнія и приведя въ порядокъ свои мысля, Бобровъ внимательно посмотрѣлъ на всѣхъ землемѣровъ и чрезвычайно былъ пораженъ разнообразіемъ ихъ костюмовъ и физіономій.
   Нѣкоторые изъ нихъ были въ самыхъ модныхъ и фасонистыхъ фракахъ, въ какихъ то необыкновенныхъ галстукахъ съ прическами à la чортъ возьми; иные были въ венгеркахъ, другіе же во фракахъ, но только напоминающихъ, своею древностію, минувшее столѣтіе и имѣющихъ видъ непромокаемой матеріи. Одинъ изъ такихъ фрачниковъ, старичекъ лѣтъ за пятьдесятъ, былъ почему то при шпагѣ, которая болталась у него на двухъ цѣпочкахъ, въ родѣ коромысла, почти въ горизонтальномъ положеніи, и заднимъ своимъ концомъ безпрестанно задѣвала за ножки табуретокъ. Обладатель шпаги постоянно при этомъ оборачивался, и съ самою заботливою торопливостію, даже съ гнѣвомъ, ловилъ шпагу за конецъ и приводилъ ее въ покойное положеніе. Но лишь только онъ выпускалъ ее изъ рукъ, какъ та, опять начинала о что нибудь колотиться, и онъ снова, принимался ловить ее, какъ кошка ловитъ иногда свой хвостъ.
   Одинъ землемѣръ довольно пріятной наружности красиво рисовался въ новомъ вицъ-мундирѣ съ бѣлыми пуговицами. Неподалеко отъ него стоялъ землемѣръ съ самою уже непредставительною физіономіею, въ дубленомъ полушубкѣ и въ валенкахъ; только два землемѣра были въ обыкновенныхъ партикулярныхъ сертукахъ; въ числѣ этихъ послѣднихъ былъ и землемѣръ Петровъ. Это былъ человѣкъ небольшаго роста съ умною и чрезвычайно симпатичною физіономіею. Ему было тогда лѣтъ подъ сорокъ; но онъ казался несравненно моложе. Онъ какъ то безучастно и молчаливо смотрѣлъ на все окружающее; въ общемъ выраженіи его лица былъ какой то грустный отпечатокъ.
   Напротивъ того, землемѣръ въ вицъ-мундирѣ. былъ весьма развязенъ и веселъ. Онъ постоянно обращался то къ тому, то къ другому землемѣру съ различными разговорами, изъ которыхъ сейчасъ же можно было замѣтить его вѣрный и правильный взглядъ на вещи. Благородно открытая физіономія этого землемѣра тоже была весьма симпатична, если бы только не мѣшала этому нѣкоторая гордость и барская смѣсь, которая проглядывала иногда, въ его манерахъ. Впрочемъ, ему было тогда лѣтъ около двадцати пяти, и онъ, по окончаніи курса наукъ, недавно еще поступилъ только на государственную службу, а при первомъ вступленіи на службу, и притомъ въ такую пору жизни, кто изъ порядочныхъ людей не мечтаетъ быть генераломъ?
   Философовъ (такъ была фамилія землемѣра въ вицъ-мундирѣ) первый заговорилъ съ Николаемъ Ивановичемъ.
   -- Вы желаете поступить въ землемѣры? началъ онъ.
   -- Въ землемѣры, отвѣтилъ съ робостію Бобровъ.
   -- А вѣдь, поди, не знаете ни одной науки? замѣтилъ Философовъ съ усмѣшкою; какъ и ты же, братъ, присовокупилъ онъ, обращаясь къ дубленому полушубку, и слегка ударивъ его по плечу.
   Землемѣръ въ полушубкѣ какъ то мозгляво улыбнулся; но возраженія никакого не сдѣлалъ.
   -- Геометрію и тригонометрію я, кажется, знаю хорошо, отвѣтилъ, но помня себя, Николай Ивановичъ; а также и алгебру...
   -- Какъ! вы знаете и алгебру, и тригонометрію? перебилъ его Философовъ съ видимымъ изумленіемъ.
   Николай Ивановичъ подтвердилъ.
   Философовъ наскоро выхватилъ карандашъ, и сейчасъ же сдѣлалъ ему нѣсколько простыхъ алгебраическихъ и тригонометрическихъ задачъ. Бобровъ рѣшилъ ихъ безъ всякаго затрудненія, даже замѣтилъ, что эти задачи довольно просты.
   -- О! такъ, батенька, поздравляю васъ! воскликнулъ Философовъ съ живѣйшимъ радушіемъ, подавая Боброву руку; пріятно имѣть васъ своимъ товарищемъ, будьте знакомы, заходите пожалуйста ко мнѣ...
   -- И ко мнѣ-съ произнесъ неожиданно Петровъ, будто очнувшись, и тоже подавая Боброву руку; но болѣе по сказалъ ему ни одного слова.
   Первостатейные фрачники посмотрѣли на это съ какою то саркастическою насмѣшкою.
   -- Вы только унижаете себя, господа, замѣтилъ одинъ фрачникъ, съ надутою физіономіею; подаете руку мѣщанину!
   -- Эти замѣчанія вы можете дѣлать у себя дома! произнесъ Философовъ довольно вспыльчиво; а мы въ вашихъ наставленіяхъ не нуждаемся... Я всякому образованному человѣку подамъ руку, прибавилъ онъ, какъ будто въ свое оправданіе.
   Фрачникъ вмѣсто отвѣта такъ и затрясся отъ смѣху.
   Другой, вооруженный фрачникъ, въ это время ловилъ все конецъ своей шпаги, и постоянно переходилъ съ одного мѣста на другое.
   Между тѣмъ прибылъ въ чертежную губернскій землемѣръ съ двумя посторонними экзаменаторами, а съ ними вмѣстѣ пришелъ и Ризинъ, котораго Рогулькинъ намѣренъ былъ проэкзаменовать послѣ уже Боброва.
   Въ числѣ экзаменаторовъ были: членъ дорожной коммиссіи и инвалидный начальникъ.
   Рогулькинъ съ экзаменаторами прямо прошли въ канцелярію, куда минутъ черезъ пять пригласили и Боброва.
   Къ величайшему своему изумленію, Бобровъ встрѣтилъ въ канцеляріи Давыдовскаго, который, засунувъ руки въ карманы своихъ худыхъ шароваръ, съ надменностію прохаживался по канцеляріи.
   Мардохей Петровичъ вынулъ изъ стола печатную программу, посмотрѣлъ въ нее немного, и передалъ члену дорожной коммиссіи.
   -- Вотъ, Михайло Петровичъ, и программа, проговорилъ онъ. Уже чего только тамъ и не придумаютъ: новость за новостью, хитрость за хитростью! прибавилъ онъ.
   Михаилъ Петровичъ прочиталъ всю программу.
   -- До нашей части тутъ не касается, замѣтилъ онъ, передавая программу инвалидному начальнику.
   -- До вашей части не касается, подтвердилъ Мардохей Петровичъ.
   -- Программа! провозгласилъ довольно басистымъ голосомъ инвалидный начальникъ, принимаясь въ свою очередь читать программу. Но остальное содержаніе программы онъ прочиталъ скороговоркою, себѣ подъ носъ, а конецъ даже пробѣжалъ только одними глазами.
   -- Не при насъ писано, замѣтилъ инвалидный начальникъ шуточнымъ тономъ, возвращая программу Рогулькину.
   -- Мудрятъ только тамъ, присовокупилъ Мардохей Петровичъ.
   -- Какъ бы вотъ намъ теперь проэкзаменовать то этого человѣка, прибавилъ онъ, указывая на Боброва.
   -- Что же извольте, сказалъ Михаилъ Петровичъ.
   -- Можно! произнесъ въ свою очередь инвалидный начальникъ.
   -- Такъ не потрудитесь ли вы, Михайло Петровичъ? предложилъ Рогулькинъ самымъ ласковымъ тономъ.
   -- Я думаю вамъ самимъ лучше проэкзаменовать, отозвался. Михаилъ Петровичъ; вамъ эта часть извѣстнѣе.
   -- Конечно мнѣ извѣстнѣе, да я бы послѣ, Михайло Петровичъ, проэкзаменовалъ, мнѣ еще много кое объ чемъ нужно поспросить его.
   Михайло Петровичъ видимо началъ отнѣкиваться.
   -- А мнѣ можно-съ? спросилъ инвалидный начальникъ, дѣлая шагъ впередъ.
   -- Сдѣлайте одолженіе, Карпъ Иванычъ, чрезвычайно пріятно, отозвался Мардохей Петровичъ. Только уже Бога ради построже, такъ велѣно, что станешь дѣлать, и въ указѣ то вонъ то же прописано.
   -- Это можно-съ, пробасилъ Карпъ Ивановичъ.
   Тутъ Карпъ Ивановичъ взялъ со стола программу, поправилъ свои усы, отставилъ правую ногу впередъ, и, принявъ на себя самый грозный видъ, приступилъ къ экзамену.
   -- Ступай сюда! крикнулъ онъ на Боброва самымъ свирѣпымъ голосомъ.
   Бобровъ вздрогнулъ и съ робостію подошелъ къ строгому экзаменатору.
   -- Смирно! снова прокричалъ Карпъ Ивановичъ, что есть законъ Божій? качалъ онъ спрашивать, смотря по заглавіямъ предметовъ; что есть русскій языкъ?.. что есть геометрія во всемъ пространствѣ?.. что есть три... три... тригометрія... тригонометрія?.. что есть геогнозія на столько, на сколько сіе для таксаціи земель нужно?...
   Такимъ образомъ, Карпъ Ивановичъ перебралъ по заголовкамъ каждую науку, какая значилась въ программѣ и, въ заключеніе всего, спросилъ даже "что есть примѣчаніе?"
   Николай Ивановичъ отвѣчалъ уже кое какъ, иногда даже вовсе невпопадъ, потому что не могъ слѣдить за вопросами строгаго экзаменатора. Карпъ Ивановичъ, войдя, такъ сказать, въ пассію, не обращалъ уже на смыслъ отвѣтовъ никакого вниманія.
   -- У насъ по военному-съ, произнесъ наконецъ инвалидный начальникъ, закончивъ экзаменъ и кладя программу на столъ.
   Мардохей Петровичъ какъ будто не вполнѣ былъ доволенъ такимъ скороспѣлымъ экзаменомъ, и принимался было что то разъяснять на счетъ этого, но въ разъясненіяхъ его не вышло никакого смысла.
   Въ свою очередь, Мардохей Петровичъ взялъ "Межевые законы", порылся въ нихъ немного и спросилъ Боброва о величинѣ межевыхъ ямъ и еще кое о чемъ. Бобровъ отвѣтилъ удовлетворительно.
   Повидимому, Мардохей Петровичъ старался задать Боброву какой нибудь вопросъ, который бы поставилъ его въ затруднительное положеніе, но никакъ не могъ найдти такого вопроса.
   Въ это время одинъ изъ модныхъ фрачниковъ, съ саркастическою усмѣшкою, смѣло подошелъ къ Мардохею Петровичу и предложилъ ему спросить Боброва: умѣетъ ли онъ писать по формѣ межевыя книги.
   -- Да, да, подхватилъ Рогулькинъ; это у насъ требуется больше всего, вотъ межевыя то книги умѣешь ли по формѣ написать? прибавилъ онъ, обращаясь къ Боброву.
   -- Да вѣдь форма межевыхъ книгъ есть въ законѣ, отвѣтилъ Бобровъ.
   -- А развѣ такъ онѣ пишутся? произнесъ съ насмѣшкою фрачникъ.
   -- Да, да, онѣ совсѣмъ не такъ пишутся, подхватилъ Мардохей Петровичъ.
   -- Развѣ онѣ пишутся не по законной формѣ? спросилъ въ недоумѣніи Бобровъ.
   Рогульникъ вопросительно посмотрѣлъ на фрачника; фрачникъ посмотрѣлъ на Рогулькина, и сталъ, переминаясь, пятиться назадъ, но отвѣта никакого не далъ.
   -- Если начали, такъ что же не объясняете? вступился въ свою очередь Философовъ, обращаясь къ фрачнику весьма серіозпо.
   -- Вы. сами объясняйте, отвѣтилъ съ насмѣшкою фрачникъ; я всякому мѣщанину объяснять не намѣренъ.
   Философовъ гордо отъ него отвернулся. Онъ видимо держалъ сторону Боброва. Какъ бы то нибыло, по вопросъ о формѣ межевой книги такъ и остался нерѣшеннымъ.
   Сдѣлавъ Боброву еще нѣсколько неудачныхъ вопросовъ, Рогулькинъ обратился наконецъ къ землемѣру Петрову и приказалъ ему проэкзаменовать Николая Ивановича относительно дѣйствія астролябіею.
   Петровъ считался первымъ знатокомъ межеваго дѣла, первымъ работникомъ по чертежной, и до того времени былъ самымъ молчаливымъ и безусловнымъ исполнителемъ всѣхъ начальническихъ приказаній. Не было примѣра, что бы Петровъ отъ чего нибудь сталъ отговариваться или дѣлать возраженія. Онъ ко всему относился съ чрезвычайнымъ равнодушіемъ. Объявятъ ли ему за что нибудь благодарность или выговоръ,-- Петровъ молчаливо и безъучастно выслушивалъ то и другое.
   Одно только въ Петровѣ казалось нѣсколько страннымъ, что онъ, исполняя въ точности всѣ предписанія Рогулькина, въ то же время по оказывалъ ему никакого наружнаго уваженія и обращался съ нимъ иногда точно также, какъ со сторожемъ. Мардохей Петровичъ, по простотѣ и уступчивости своего характера, не обращалъ на это никакого вниманія, напротивъ того, оказывалъ съ своей стороны Петрову всѣ знаки уваженія и, несмотря ни на что, считалъ его самымъ надежнымъ и точнымъ исполнителемъ всѣхъ его приказаній, относящихся до дѣлъ службы. Такъ какъ Петровъ дѣйствительно былъ знатокъ межеваго дѣла, то Рогулькинъ былъ въ полной увѣренности, что онъ вопросами своими сомнетъ Николая Ивановича въ два слова. Фрачники хотя были у него несравненно въ большемъ почетѣ, чѣмъ Петровъ, но онъ какъ то мало на нихъ надѣялся, и всѣ важныя дѣла но сенатскимъ предписаніямъ всегда поручалъ. Петрову.
   -- Ужъ вы построже, пожалуйста, Василій Ивановичъ, напомнилъ Рогулькинъ Петрову въ лолголоса, для того, что бы не слыхалъ этого Бобровъ.
   Петровъ, въ знакъ согласія, кивнулъ только головою и машинально отправился къ шкафу, въ которомъ хранились инструменты. Вынувъ торопливо одну астролябію, онъ попросилъ Боброва поставить алидаду по магнитной стрѣлкѣ на извѣстный румбъ.
   Бобровъ только что принялся было поворачивать алидаду въ требуемое положеніе, какъ Петровъ снова подскочилъ къ астролябіи, торопливо закрылъ ее, и молча поставилъ на прежнее мѣсто.
   -- Что вы, Василій Ивановичъ? спросилъ его Рогулькинъ съ недоумѣніемъ.
   -- Проэкзаменовалъ-съ, отвѣтилъ Петровъ лаконически.
   -- Я думаю вѣдь не знаетъ этого, что вы спросили? замѣтилъ Рогулькинъ съ видимымъ желаніемъ, что бы Петровъ подтвердилъ то же самое.
   -- Все знаетъ-съ, отвѣтилъ Петровъ самымъ положительнымъ тономъ.
   Рогулькинъ какъ то засуетился и не зналъ что сказать на это.
   -- Не поняли, проговорилъ тихо Давыдовскій, проходя съ гордостію мимо Петрова.
   Петровъ не обратилъ на эти слова никакого вниманія,
   -- Предписаніе надо дать имъ объ этомъ, а на словахъ то нечего, произнесъ Давыдовскій, кивнувъ головою на Петрова.
   -- Да, да, предписаніе, я только что объ этомъ думаю, проговорилъ Мардохей Петровичъ; такъ чтобы проэкзаменовать не торопясь, по всѣмъ наукамъ, какія написаны въ программѣ. Потрудитесь пожалуйста составить.
   Давыдовскій тотчасъ же настрочилъ предписаніе, и подалъ его Рогулькину для подписи. Въ предписаніи, между прочимъ, говорилось: "произвести Боброву строжайшее испытаніе, не принимая отъ него никакихъ отговорокъ, и о послѣдующемъ донести рапортомъ."
   Получивъ предписаніе отъ Рогулькина, Петровъ, въ ту же минуту, изорвалъ его на мелкія части и бросилъ на полъ.
   Мардохей Петровичъ какъ будто не обратилъ на это никакого вниманія.
   -- Какъ вы можете рвать начальническія предписанія? замѣтилъ надменно Давыдовскій, вступаясь за Рогулькина.
   -- По той причинѣ, что не уважаюсъ, отвѣтилъ Петровъ, не стѣсняясь.
   -- Шутникъ вѣдь онъ такой, ей Богу право, произнесъ Рогулькинъ, съ самою добродушною улыбкою -- хоть кого такъ разсмѣшитъ.
   Прочіе экзаменаторы покосились только на Петрова и на Рогулькина, но замѣчанія никакого не высказали.
   -- Постановленіе надо сдѣлать, настаивалъ Давыдовскій.
   -- Полноте пожалуйста, отозвался Рогулькинъ съ видимымъ доброжелательствомъ. Богъ съ нимъ; я всѣмъ добра желаю.
   Поступокъ Петрова привелъ въ сильное негодованіе всѣхъ фрачниковъ; даже Философовъ отнесся объ этомъ не слишкомъ съ похвальной стороны.
   -- Что же мнѣ дѣлать то, коли не уважаю-съ, проговорилъ, только Петровъ въ свое оправданіе.
   Послѣ этого пригласили для экзамена Ризина.
   Ризинъ на цыпочкахъ вошелъ въ канцелярію, остановился у самыхъ дверей, и какимъ то плаксиво-умоляющимъ взглядомъ посмотрѣлъ на Рогулькина и на Давыдовскаго; послѣднему даже сдѣлалъ какой то знакъ глазами.
   -- Что его экзаменовать то, вѣдь онъ почти проэкзаменованъ замѣтилъ Давыдовскій будто про себя.
   -- Почти что проэкзаменованъ, подтвердилъ Рогулькинъ; я самъ экзаменовалъ, да вотъ и Василій Ивановичъ не дастъ солгать, онъ у него и приготовлялся, пояснялъ Рогулькинъ экзаменаторамъ, указывая на Петрова. А этотъ человѣкъ уже умѣетъ приготовить.
   Рогулькинъ дѣйствительно говорилъ Петрову, что бы тотъ хотя немножко приготовилъ Ризина къ межевой части; но только Петровъ до сихъ поръ не успѣлъ еще сообщить ему объ этомъ никакихъ свѣдѣній.
   -- Вы, я думаю, тоже проэкзаменовали его, присовокупилъ Мардохей Петровичъ, обращаясь къ Петрову.
   -- Проэкзаменовалъ-съ, отвѣтилъ Петровъ.
   -- Что, какъ по вашему? спросилъ Рогулькинъ, въ той увѣренности, что онъ отвѣтитъ то же самое, что о Бобровѣ.
   -- Ничего не знаетъ и не понимаетъ-съ, отвѣтилъ Петровъ на отрѣзъ.
   -- Экой вы шутникъ какой, ей Богу право, нашелся только возразить на это Мардохей Петровичъ -- чего вы только не нашутите, право!
   Ризинъ посмотрѣлъ на Петрова съ плаксивымъ упрекомъ, но не сдѣлалъ однако же ему никакого возраженія.
   Рогулькинъ намѣревался было оставить Ризина безъ всякаго экзамена на томъ основаніи, что онъ уже почти проэкзаменованъ былъ прежде имъ самимъ; но Философовъ, къ удивленію Рогулькина и всѣхъ землемѣровъ и къ видимому нарушенію правилъ подчиненности, потребовалъ довольно энергично, даже нѣсколько дерзко, что бы Ризину непремѣнно сдѣланъ былъ экзаменъ, въ присутствіи всѣхъ землемѣровъ, какъ это предписано указомъ.
   -- Непремѣнно нужно сдѣлать экзаменъ, подтвердилъ Мардохей Петровичъ; какъ можно безъ экзамена, хорошее ли дѣло безъ экзамена, сами посудите! Я вѣдь объ этомъ то вотъ и толкую, что какъ бы, молъ, проэкзаменовать то намъ хорошенько, построже, этакъ. Вотъ вѣдь я про что толкую, Иванъ Васильевичъ, а вы меня и не поняли!
   -- Такъ неугодно ли я проэкзаменую при васъ, вызвался Философовъ.
   -- Сдѣлайте одолженіе, проговорилъ въ торопяхь Мардохей Петровичъ, суетливо посматривая на Давыдовскаго.
   Философовъ быстро подскочилъ къ Ризину и спросилъ его:
   -- Геометрію знаете, г. Ризинъ.
   Ризинъ посмотрѣлъ на него съ плаксивою улыбкою, дѣлая слегка какіе то отрицательные знаки.
   -- Не знаете что-ли? настаивалъ Философовъ.
   Ризинъ молчалъ.
   -- Да онъ, господа, и говорить-то не умѣетъ, произнесъ Философовъ съ насмѣшкою, окинувъ глазами всѣхъ присутствующихъ.
   -- Ну, вотъ еще! какъ же не умѣть то! проговорилъ Ризинъ съ видимымъ негодованіемъ.
   -- Вотъ говорить такъ уже умѣетъ, подхватилъ Рогулькинъ самымъ простодушнымъ тономъ. Мастеръ говорить, нечего сказать, есть что послушать.
   Ризинъ отъ удовольствія прищурилъ глаза, и сладко ухмыльнулся. Экзаменаторы, въ знакъ согласія, серіозно кивнули головами.
   -- Говорить, положимъ, умѣете, продолжалъ Философовъ съ насмѣшкою; ну, а ариѳметику то хотя знаете ли? снова спросилъ онъ Ризина.
   Ризинъ и при этомъ вопросѣ мотнулъ головою отрицательно, но отвѣта не далъ никакого.
   -- Такъ что же, послѣ этого, вы знаете? произнесъ Философовъ, отвернувшись отъ Ризина съ нѣкоторымъ презрѣніемъ; а еще лѣзете въ землемѣры!
   -- Да, вамъ надо еще чуточку поучиться, замѣтилъ въ свою очередь Мардохей Петровичъ.
   -- Охота вамъ, Мардохей Петровичъ, такихъ дураковъ къ себѣ принимать, выразился Философовъ довольно азартно; у насъ уже и безъ того есть этакіе-то вахлаки, вотъ они, полюбуйтесь!.. и Философовъ, нарушивъ всякое приличіе и служебную дисциплину, цапнулъ за шиворотокъ дубленый полушубокъ, и безъ церемоніи вытянулъ его на средину комнаты. Вѣдь вотъ грамотѣ не знаетъ, фамиліи своей не умѣетъ подписать, а землемѣръ!
   -- Ну, что вы больно!.. я васъ не трогаю? произнесъ дубленый полушубокъ, сдѣлавъ самую прискорбную физіономію и упираясь ногами.
   -- Вотъ еще шутникъ-отъ, такъ шутникъ! произнесъ Мардохей Петровичъ, простодушно разсмѣявшись на Философова; легкій же у васъ характеръ, Иванъ Васильевичъ, нечего сказать; съ вами только и жить, да хлѣбъ соль водить!
   -- Постановленіе бы надобно объ этомъ сдѣлать, замѣтилъ и на этотъ разъ Давыдовскій, проходя мимо Рогулькина; но Рогулькинъ не обратилъ на это никакого вниманія, а только выхвалялъ Философова за его легкій характеръ.
   Такимъ образомъ поступки Петрова и Философова Мардохей Петровичъ превратилъ въ шутку, и не далъ имъ никакого значенія.
   Дѣло кончилось тѣмъ, что Петрову дали офиціальное порученіе "елико возможно" приготовить Ризина къ межевой части, и о послѣдующемъ донести въ свое время.
   Въ заключеніе всего Рогулькинъ внушилъ Ризину, что бы тотъ занялся какъ можно получше.
   -- Вы съ Василіемъ Иванычемъ хорошенько займитесь, совѣтовалъ Рогулькинъ; сойдитесь съ нимъ поближе, добавилъ онъ вполголоса.
   Тѣмъ кончились форменные экзамены въ чертежной. Прощаясь съ Рогулькинымъ, гг. экзаменаторы обѣщали съ своей стороны подписать все что потребуется.
   -- Это уже ваше дѣло, замѣтилъ членъ дорожной коммисіи. Къ чему вы подпишете, къ тому и мы подпишемъ.
   -- Съ нашей стороны задержки не будетъ-съ, подтвердилъ инвалидный начальникъ.
   Черезъ два дня землемѣръ Петровъ доносъ губернскому землемѣру рапортомъ на счетъ Боброва, что, по строгомъ испытаніи, онъ оказался совершенно знающимъ межевую часть какъ въ теоретическомъ, такъ и практическомъ отношеніи, и потому въ межевой службѣ можетъ быта весьма полезенъ. Недѣлю спустя, отъ него же поступило другое донесеніе на счетъ Ризина, что тотъ не имѣетъ никакихъ свѣдѣній, и къ межевому дѣлу оказался совершенно неспособнымъ.
   -- Одинъ, видно, плутоватѣе другаго, замѣтилъ Рогулькинъ, разбирая рапорты Петрова; одинъ-отъ вотъ сошелся, а другой-отъ видно не сошелся.
   

XII.
Губернскій землемѣръ.

   Здѣсь мы находимъ приличнымъ познакомить поближе нашихъ читателей съ личностію Мардохея Петровича Рогулькина. Любопытныя особенности его характера, его образа мыслей и дѣйствій нельзя изобразить въ бѣгломъ очеркѣ. Есть характеры, которые, по своему отличительному свойству, выдаются весьма рѣзко, и потому легко всѣми замѣчаются; но есть другаго рода характеры, которые, несмотря на свои рѣзкія отличія отъ окружающей среды, долго остаются незамѣченными и, такъ сказать, стушевываются между обыденными личностями. Къ послѣднему разряду характеровъ принадлежалъ и Мардохей Петровичъ. Правда, онъ не остался въ общественной средѣ незамѣченнымъ: его всѣ считали за человѣка добраго, чрезвычайно простаго и готоваго на всякую услугу, но не болѣе, а мало ли, то же, въ мірѣ добрыхъ людей? слѣдовательно между добрыми и простыми людьми Мардохей Петровичъ дѣйствительно могъ стушеваться. Но не въ этомъ заключались его особенности. Если въ каждой отдѣльной сферѣ человѣческой дѣятельности могутъ быть великіе люди, то Рогулькинъ, безъ всякаго преувеличенія, имѣлъ полное право именоваться великимъ человѣкомъ, или по крайней мѣрѣ замѣчательнымъ спеціалистомъ своего дѣла; да въ мірѣ и не существуетъ понятія объ абсолютномъ величіи людей: всѣ они, ни болѣе ни менѣе какъ только спеціалисты извѣстнаго дѣла. Могутъ быть, напр. великіе, полководцы, непонимающіе живописи, и на оборотъ; точно также могутъ быть великіе геометры, непонимающіе музыки и пр. Каждый изъ этихъ людей именуется великимъ только по своему роду занятій, по своему спеціальному дѣлу. Точно также и Мардохей Петровичъ. Онъ не былъ, конечно, ни великимъ полководцемъ, ни великимъ ученымъ, ни художникомъ, ни писателемъ; но былъ великъ въ умѣніи пріобрѣсти себѣ всеобщую любовь и уваженіе. Какъ всѣ други и недруги, не смотря на самыя рѣзкія различія своихъ взглядовъ на вещи, на различія своихъ интересовъ, одинаково любятъ благопріятную погоду, благорастворенный воздухъ, такъ точно всѣ одинаково и безразлично любили Мардохея Петровича. Говорятъ и Богъ на всѣхъ не уноравливаетъ; по Мардохей Петровичъ съ своимъ уживчивымъ и кроткимъ характеромъ умѣлъ, кажется, уноровить всякому человѣку. По этому случаю, мы не думаемъ обременить читателей, если займемся Мардохеемъ Петровичемъ болѣе другихъ личностей, выведенныхъ нами на сцену.
   Отличительныя свойства Мардохея Петровича состояли въ необыкновенной его простотѣ и кротости. Въ разговорахъ онъ былъ какъ красная дѣвушка: тихъ, скроменъ, ни съ кѣмъ не вступалъ въ жаркіе споры, ни чьей рѣчи не перебивалъ. Скорѣе, бывало, отступится отъ начатаго разговора, нежели перебьетъ постороннюю рѣчь. Въ объясненіяхъ своихъ онъ не только былъ простъ, но даже нѣсколько оригиналенъ. На мѣсто, напр., ей Богу онъ говорилъ всегда: "ей-ну Богу;" если когда придется ему спросить: "для чего?" онъ говорилъ всегда на оборотъ, т. е. "чего для." Вообще Мардохей Петровичъ придерживался самаго стариннаго выговора, съ примѣсью иногда славянскаго нарѣчія; подъ часъ любилъ также включить въ свой разговоръ и какую нибудь простонародную пословицу: "Живы будемъ, и сыты будемъ" -- это была его любимая пословица, которую онъ, по правдѣ сказать, включалъ иногда и неслишкомъ кстати. Но эти маленькіе промахи, рекомендующіе только безхитростность его характера, какъ будто бы шли къ Мардохею Петровичу. Безъ этихъ промаховъ въ его сладкой рѣчи ровно бы чего то недостовало.
   Къ сожалѣнію, мало дошло до насъ подробныхъ свѣдѣній о самомъ раннемъ дѣтствѣ Мардохея Петровича; извѣстно только, что онъ прошелъ полный курсъ наукъ въ канцелярскомъ училищѣ, гдѣ, за необыкновенную свою скромность и тихость, считался у всѣхъ учителей примѣрнымъ мальчикомъ. Правда, замѣчали въ немъ тогда маленькій недостатокъ: это излишнюю робость; но конечно, въ вину этого ему не ставили, зная, что робость есть признакъ хорошей души.
   Во все продолженіе своего курса наукъ, Мардаша (такъ его тогда называли), по причинѣ робости, не могъ даже хорошенько привыкнуть къ своимъ наставникамъ: конфузится, бывало, каждаго наставника да и только; прячется, напр., отъ него подъ столъ, или за шкафъ. Поэтому случаю и на экзаменахъ онъ рѣдко отвѣчалъ что нибудь, а болѣе всего молчалъ. Его спрашиваютъ, а онъ стоитъ, себѣ да молчитъ, ничего не отвѣчаетъ, только поглядываетъ куда нибудь въ уголъ, или на паутину, которая, въ видѣ гирляндъ, висѣла по потолку училища, на экзаменатора же никакъ не взглянетъ -- робѣетъ. При повтореніи вопроса, Мардаша, обыкновенно начиналъ кашлять, отплевываться, а потомъ дѣло оканчивалось слезами. Впрочемъ, на вопросы, относящіеся до математики и русской исторіи Мардаша отвѣчалъ иногда довольно удачно и почти не думавши. Однажды спросили его: "если изъ 200 вычесть 15, много ли будетъ въ остаткѣ?" Мардаша сейчасъ же отвѣтилъ: "много". На вопросъ учителя русской исторіи: "какіе именно законы изданы были Ярославомъ?" Мардаша отвѣчалъ: "хорошіе"; чѣмъ особенно-отличался Владиміръ Святой? "всѣмъ" и т. п. Но эти отвѣты Мардаша давалъ не безъ робости, и, все-таки, смотрѣлъ въ сторону. Эта робкая привычка такъ и осталась у него на всю жизнь. Мардохей Петровичъ никогда не смотрѣлъ на того, съ кѣмъ разговаривалъ, а всегда глядѣлъ куда нибудь въ сторону.
   По выходѣ изъ училища, Мардохей Петровичъ терся около присутственныхъ мѣстъ, гдѣ большею частію употреблялся на побѣгушки. Случится ли кому нибудь изъ столоначальниковъ надобность послать во время присутствія за водочкою, Мардохей Петровичъ тотчасъ сбѣгаетъ за водочкою и купитъ еще сухаго судака на закуску, а въ скоромный день -- жареной печенки, либо рубецъ, и все это принесетъ въ присутствіе такъ искусно, что почти никто и не замѣтитъ. Благодаря такой полезной услужливости, Мардохей Петровичъ сдѣлался у ближайшаго начальства на хорошемъ замѣчаніи, тѣмъ болѣе, что онъ, сверхъ того, служилъ нѣкоторымъ образомъ въ родѣ телеграфа, т. е. на счетъ ближайшихъ начальниковъ, при случаѣ, передавалъ высшимъ, а на счетъ высшихъ ближайшимъ. Такимъ образомъ служилъ онъ всѣмъ и каждому до поту лица. По этому случаю, заботливые начальники, что бы дать ходъ хорошему человѣку, выхлопотали ему должность уѣзднаго землемѣра. Благодаря минувшимъ счастливымъ временамъ, Мардохей Петровичъ поступилъ въ уѣздные землемѣры безъ экзамена. Это дѣлалось, впрочемъ, на томъ основаніи, что на значительныя должности обыкновенно поступаютъ безъ экзамена, а должность уѣзднаго землемѣра считалась тогда за весьма значительную, потому и въ эту должность также поступали безъ экзамена.
   Въ 1828 году Мардохею Петровичу какъ то не посчастливилось: онъ, по добротѣ своей и по недоброжелательству другихъ, попался подъ судъ, какъ говорили, за взятки, въ чемъ однако же, Мардохей Петровичъ сознанія не учинилъ. По прошествіи 8 лѣтъ, онъ освободился изъ подъ суда съ честію и, какъ достойный человѣкъ, сейчасъ же опредѣленъ былъ въ должность губернскаго землемѣра, Это послужило вѣрнымъ доказательствомъ его личныхъ достоинствъ и глубокаго знанія въ дѣлѣ межевой науки. Съ тѣхъ поръ Мардохей Петровичъ принялся служить еще съ большимъ усердіемъ: сталъ постоянно ѣздить по губерніи какъ начальникъ, для ближайшаго надзора за межевыми чинами, а преимущественно -- для практическихъ совѣтовъ и наставленій самимъ владѣльцамъ при полюбовномъ спеціальномъ межеваніи. Не было, кажется, размежевано въ губерніи ни одной дачи, гдѣ бы Мардохей Петровичъ не принялъ живѣйшаго участія. По этому случаю въ какихъ нибудь три года своей дѣятельной службы онъ ознакомился со всею губерніею, со всѣми помѣщиками даже съ мужиками; узналъ желаніе каждаго помѣщика, каждаго мужика, и всѣми мѣрами старался удовлетворить ихъ желанію. Дѣйствія его имѣли вообще характеръ примирительный. Главное онъ не любилъ никому противорѣчить, или оспаривать мнѣніе другаго, чѣмъ, конечно, и заслужилъ всеобщее себѣ уваженіе и любовь. Онъ хорошо зналъ, что противорѣчіемъ невозможно расположить человѣка въ свою пользу, что противорѣчіе есть одна изъ причинъ, вызывающихъ къ себѣ непріязненныя отношенія. По этому случаю, онъ о каждомъ человѣкѣ, о каждомъ предметѣ относился такъ, какъ требовали этого обстоятельства. Нужно было кого нибудь похвалить въ данную минуту -- онъ хвалилъ, требовалось же его гдѣ нибудь похулить -- онъ хулилъ. Однимъ словомъ, Мардохей Петровичъ вполнѣ удовлетворялъ требованію своего времени. Къ этому, впрочемъ, много способствовала его кроткая и услужливая натура, развившаяся подъ благодѣтельнымъ вліяніемъ ближайшаго начальства, которое въ послѣдствіи времени считало Мардохея Петровича какъ бы идеаломъ служебнаго совершенства.
   "Вотъ какъ надобно служить, какъ Рогулькинъ служитъ", замѣчалъ иногда вице-губернаторъ какому нибудь неуживчивому чиновнику губернскаго правленія: "тотъ знакомъ до своимъ дѣламъ почти со всею губерніею со всѣми помѣщиками, но на него никто, не жалуется, а вы, милостивый государь, не можете ужиться съ своимъ начальникомъ, на васъ все жалобы, у васъ все разсужденія," и пр. и пр.
   Въ послѣдствіи, Мардохей Петровичъ уполномоченъ былъ ревизоромъ не только для уѣздныхъ землемѣровъ -- своихъ подчиненныхъ, но и для всѣхъ, кто дѣйствовалъ въ губерніи по спеціальному межеванію. Другой бы при этомъ загордился, занесся бы страшнымъ образомъ, а Мардохей Петровичъ, кажется, болѣе еще смирился, сдѣлался болѣе услужливъ и внимателенъ, не только къ лицамъ именитымъ, но даже къ простымъ мужикамъ.
   Когда, бывало, Мардохей Петровичъ, проѣзжая на ревизію, увидитъ на дорогѣ мужичка пѣшехода, то непремѣнно велитъ ямщику пріостановить лошадей, вылѣзетъ изъ повозки, подъ предлогомъ расправить ноги; а ямщику прикажетъ ѣхать потихоньку впередъ, что бы, немного отдохнули и лошадки. Распорядившись такимъ образомъ, онъ подойдетъ къ мужику кое объ чемъ съ нимъ покалякать. При этомъ онъ уже не дожидается отъ мужика себѣ поклона или почтенія, какъ этого требуютъ люди гордые, напротивъ того, заговоритъ съ нимъ самъ и заговоритъ всегда ласково, привѣтливо:-- "Христосъ на встрѣчу, мужичекъ! миръ дорожкою!" привѣтствуетъ онъ мужичка при первой встрѣчѣ; а тотъ, разумѣется, и радъ уже радешенекъ такому ласковому боярскому привѣту.-- "Добро пожаловать, ваша милость, бояринъ дорогой, отвѣтитъ мужичекъ съ поклономъ. "Откуда вашу милость Богъ несетъ?.." И не наговорится, бывало, мужичекъ съ ласковымъ бояриномъ, и не наслушается отъ него умныхъ рѣчей. А Мардохей Петровичъ съ мужичкомъ просто какъ разливанное море. И пожалѣетъ Мардохей Петровичъ о неурожаяхъ, и о градобитіи, вздохнетъ изъ глубины души о томъ, что такія тяжелыя времена настали, а иногда кстати намекнетъ даже и объ антихристѣ. Но упуститъ также посѣтовать о несчастной судьбѣ всѣхъ господскихъ мужичковъ и о притѣсненіи ихъ со стороны начальства, о которомъ при этомъ случаѣ относится уже онъ не съ большою похвалою. Послѣ всего этого, Мардохей Петровичъ дозволялъ себѣ иногда и пошутить съ мужичкомъ: броситъ, напр., ему въ глаза песочку малую толику, или наступитъ у него, для смѣха, на лапотную веревку, отъ чего тотъ непремѣнно упадетъ, а иногда и порядочно больно ткнется носомъ въ землю. Этими шутками и ласковымъ обхожденіемъ Мардохей Петровичъ, бывало, приведетъ мужичка въ необыкновенно-пріятное расположеніе духа, такъ что тотъ только уже всплескиваетъ руками, замѣчая при этомъ, что "баринъ больно уже глупецъ, дай Богъ здоровья; что съ этакимъ бариномъ вѣкъ бы жить". Въ заключеніе всего, Мардохей Петровичъ разскажетъ мужичку секретъ, какъ выводить таракановъ, а иногда сообщитъ, чуть не на ухо, самый большой секретъ: какимъ образомъ поступить, чтобы у бабъ скорѣе пахталось масло.-- "Фу ты, Господи!" отвѣтитъ на все это мужичекъ, "какъ, это, право, все устроено для человѣка! видно уже что чему покорно"... и мужичекъ отъ удивленія покачаетъ только головою.
   Когда, такимъ образомъ, нашъ добрый путешественникъ и строгій ревизоръ, закалякавшись съ мужичкомъ, подойдетъ близко къ селенію, то, въ видахъ любопытства, спроситъ мужичка: кого въ деревнѣ Богъ благословилъ улейками, хлѣбцемъ или инымъ прочимъ? и узнаетъ, напр., что всѣмъ Богъ благословилъ дядю Кирилла, и что у дяди Кириллы домъ просто запросто какъ полная чаша; да узнаетъ, что и прочимъ мужичкамъ грѣхъ Бога гнѣвить.
   Тогда Мардохей Петровичъ объявитъ мужичку, что онъ къ нимъ послѣ госпожинокъ пріѣдетъ межевать ихъ землю; а теперь заѣдетъ только на часочекъ къ дядюшкѣ Кириллу, такъ, по дорогѣ, что бы немножко отдохнуть, да перемѣнить въ сапогахъ сѣнцо; Мардохей Петровичъ любилъ класть въ сапоги немножко сѣнца.
   -- Да съ кѣмъ же, батюшка, ваше благородіе, межеваться то мы будемъ? спроситъ иногда мужичекъ.
   -- Да уже такъ надо, дружокъ, отвѣтитъ на это Мардохей Петровичъ; указъ, видишь ты, есть у меня, вотъ что. добрый человѣкъ.
   И мужичекъ, бывало, значительно покачаетъ головою, и съ особеннымъ чувствомъ замѣтитъ справедливость старинной поговорки:-- "не даромъ сказано", выразитъ онъ со вздохомъ, "что, при послѣднемъ времени, предъ нашествіемъ антихриста, всю землю въ вершки измѣряютъ!.." Согласится съ этимъ и Мардохей Петровичъ.
   Послѣ подобнаго объясненія съ ласковымъ бояриномъ, мужичекъ иногда и Богъ знаетъ какъ поторопится въ свою деревню, что бы какъ можно поскорѣе объявить всему десятку, что наѣдетъ къ нимъ межевой.
   -- Слышь-ты, робята, межевой къ намъ наѣдетъ о госпожинѣ дни, говорилъ такимъ образомъ мужикъ всему десятку. Я съ нимъ битый часъ разговаривалъ... Указъ уже, слышь-ты, насланъ...
   Такія неожиданныя вѣсти привели весь десятокъ просто въ сумленіе.
   -- Зачѣмъ это межевой? какъ межевой? Да кто поднималъ межеваго? Фу ты какъ это, право, а!
   -- Какъ зачѣмъ? возразилъ мужикъ, объявившій извѣстіе, тономъ понимающаго человѣка; вамъ говорятъ, что указъ уже, слышь, насланъ: значитъ царская воля! чего вамъ еще то?
   -- Знамо дѣло! зря бы тоже не поѣхалъ, замѣтили нѣкоторые мужики. А уже если доконно это такъ, такъ сокрушитъ насъ эта межевка, ребята, присовокупили они въ глубокомъ раздумья; животы подрѣжетъ да и только!..
   -- Да онъ, ребята, хотѣлъ, слышь, остановиться у дяди Кирилла, сообщилъ первый мужикъ; проѣзжаетъ, вишь ты, леризоватъ (ревизовать) всю губерню; можно, значитъ, поспрошать его... я съ нимъ битый часъ разговаривалъ. А какая, слышь, добрѣющая душа, ребята, замѣтилъ мужикъ съ чувствомъ; такъ мало такихъ земля родитъ... Понайти бы надо намъ его, ребята, прибавилъ онъ послѣ нѣкотораго размышленія; баринъ-отъ оченно хорошъ, право слово!
   Тутъ начались толки и разсужденія на счетъ межевыхъ. Всѣ мужики поголовно собрались въ избу къ дядѣ Карпу на совѣтъ. Сдѣлали на скорую руку между собою справку: какъ поступали съ межевыми въ другихъ деревняхъ, гдѣ была межевка. Не замедлилъ явиться на совѣтъ и служивый, присланный отъ Мардохея Петровича. По., справкамъ оказалось, что межевой межевому розь: съ инымъ межевымъ можно вести дѣла такъ, а съ другимъ иначе. Потребовалось мнѣніе служиваго. Служивый у Мардохея Петровича былъ солдатъ бойкій, и разсуждать много не любилъ. Онъ, съ своей стороны, высказалъ мужикамъ мнѣніе свое, какъ говорится, на отрѣзъ, "что если межевой захочетъ, такъ изъ мужиковъ вытянетъ всѣ жилы, вотъ вамъ и все!" Тѣмъ кавалеръ и покончилъ свое засѣданіе, и отправился обратно къ Мардохею Петровичу съ докладомъ объ успѣхѣ засѣданія.
   По всѣмъ справкамъ и соображеніямъ самихъ мужиковъ, принимая, конечно, въ разсчетъ и мнѣніе кавалера, оказалось, что Мардохея Петровича дѣйствительно нужно понайти.
   -- Хорошаго человѣка удовлетворить надо порядкомъ, замѣтили между тѣмъ старожилы; вѣдь не мимо сказано, что "брось де калачъ на лѣсъ -- назадъ пойдешь, возьмешь"...
   И по совѣту старожиловъ, тотчасъ сдѣлали мужики сборъ по двугривенному съ души. Потомъ отъ міру отрядили старосту и трехъ старожиловъ, поднести его благородію гостинчикъ.
   Любопытно было видѣть, какъ являлись иногда къ Мардохею Петровичу староста и старожилы съ врученнымъ имъ отъ міру гостинчикомъ. Войдя въ избу, занимаемую Мардохеемъ Петровичемъ, они первоначально помолятся, какъ слѣдуетъ русскому человѣку, и, стоя почти у самыхъ дверей, низко поклонятся Мардохею Петровичу, говоря такимъ образомъ: -- "по совѣту мірскому, поклониться пришли, вашей милости, довзыскать вашу милость чѣмъ Богъ послалъ..." и Староста, въ это время, начинаетъ переминаться съ ноги на ногу и посматривать на старожиловъ; раза два онъ почешетъ у себя въ затылкѣ, а иногда, изъ предосторожности, заглянетъ къ почкѣ, что нѣтъ ли кого нибудь изъ постороннихъ; по Мардохей Петровичъ всегда, бывало, предупредитъ старосту, что бы онъ насчетъ постороннихъ не опасался.
   -- Не опасайся, добрый человѣкъ, здѣсь лишнихъ бревенъ нѣтъ, говорилъ онъ въ подобныхъ случаяхъ, называя для большей аккуратности, постороннихъ людей лишними бревнами. Успокоивъ себя такимъ образомъ насчетъ постороннихъ, староста запускаетъ руку за пазуху и съ усиленнымъ крякомъ и пыхтѣніемъ вытаскиваетъ оттуда холщевый мѣшокъ, съ длинною ременною петлею, повѣшенный въ шеѣ; изъ холщеваго мѣшка вынимаетъ кожанный кошель; изъ кожаннаго кошеля -- завернутую тряпицу; изъ завернутой тряпицы -- завернутую бумажку и ужо изъ бумажки -- гостинчикъ, т. е. по двугривенничку съ души. Впрочемъ Мардохей Петровичъ въ подобныхъ случаяхъ былъ крайне предупредителенъ, и всѣми мѣрами старался избавить мужичковъ отъ излишнихъ хлопотъ. Только что, бывало, явятся къ Мардохею Петровичу староста и старожилы съ поклономъ, онъ будто по верхнему чутью, какъ выражаются охотники, узнавалъ уже, зачѣмъ именно они къ нему пожаловали. Поэтому, ни мало не медля, поспѣшалъ онъ къ старостѣ на встрѣчу, подходилъ къ нему, какъ говорится, носъ къ носу, и безмолвно дожидался, когда тотъ вытащитъ изъ за пазухи холщевый мѣшокъ. Если староста какъ нибудь позамѣшкается, запутается, напр., въ ременной петлѣ, или не развяжетъ наскоро зубами какого нибудь узла, то Мардохей Петровичъ, въ промежуткѣ времени, вздыхалъ изъ глубины души, и, посмотрѣвъ съ благоговѣніемъ на полати, обыкновенно произносилъ во всеуслышаніе: "Боже, очисти мя грѣшнаго!.. Боже, милостивъ буди мнѣ грѣшному!.. безъ числа согрѣшихъ!" и проч. Такимъ образомъ, когда дойдетъ дѣло у старосты до завернутой тряпицы, то Мардохей Петровичъ, ни мало не стѣсняясь, принимался помогать старостѣ, говоря между тѣмъ: -- "не хлопочи, мужичокъ добрый, разверну самъ -- не хлопочи..." И староста., дѣйствительно, уже не хлопоталъ о томъ, что бы вынуть изъ тряпицы бумажку, а изъ бумажки гостинчикъ, потому что Мардохей Петровичъ, съ кротостію, развертывалъ ее самъ своими руками. Потомъ онъ садился за столъ и пересчитывалъ весь гостинчикъ, раза два или три, на счетахъ. Если же случались въ гостинчикѣ бумажки кредитнаго установленія, то Мардохей Петровичъ пробовалъ каждую бумажку мокрымъ пальцемъ, сквозь каждой бумажки смотрѣлъ на свѣтъ и соображалъ, какъ слѣдуетъ, нумера, Случалось, что дѣлалъ иногда мужичкамъ легонькій упрекъ за слѣпой гривенничекъ, который оказывался въ числѣ гостинчика.; однако, имѣя у себя въ виду отца Ивана и годовые праздники, въ которые сей послѣдній посѣщаетъ его со св. водою, Мардохей Петровичъ совершенно успокоивался насчетъ слѣпаго гривенника. "Денежка счетъ любитъ, мужички" -- замѣчалъ при этомъ Мардохей Петровичъ -- "чаще де счетъ, дольше дружба." И мужики, конечно, соглашались во всемъ съ умнымъ замѣчаніемъ Мардохея Петровича, присовокупляя и съ своей стороны, что "умную рѣчь хорошо и слушать."
   Когда Мардохей Петровичъ прибиралъ куда слѣдуетъ поднесенный ему гостинчикъ, тогда обращался къ мужичкамъ съ вопросомъ:-- "чего вамъ надобно, мужички хороши?"
   Тутъ только мужички объявляли, зачѣмъ именно они потрудили Мардохея Петровича, прося его добраго совѣта, какъ имъ нужно поступить насчетъ межеванія ихъ дачи?
   -- "Ужъ, батюшка, ваше благородіе, не оставь насъ какъ знаешь и вѣдаешь, говорили мужички съ поклономъ; "мы люди простые, безграмотные, господъ при насъ нѣтъ; научи насъ, кормилецъ, уму разуму; вѣдь межевыхъ ту дѣлъ у насъ, батюшка, въ рукахъ не бывало...
   -- Все сдѣлаю для васъ, мужички хороши, отвѣчалъ на это Мардохей Петровичъ; я вѣдь нарочно для этого къ вамъ и пріѣхалъ, ей-ну-Богу такъ!... обойдя всѣ шутки, такъ. Дай, молъ, заѣду къ мужичкамъ покалякать; взялъ, вотъ, да и заѣхалъ.
   И Мардохей Петровичъ, дѣйствительно начиналъ съ мужичками калякать, нотолько объ одномъ межеваніи, но и о множествѣ другихъ предметовъ; касался даже Брюссова календаря, изъ котораго сообщилъ мужичкамъ много полезныхъ свѣдѣній, какъ напримѣръ, что въ нынѣшнемъ году должно ожидать мужичкамъ на всякую всячину необыкновеннаго урожая, и что будетъ миръ между просвѣщенными державами... Мужичковъ, разумѣется, радовало такое пріятное и достовѣрное предсказаніе потому болѣе, что они сами уже слыхали о Брюссовомъ календарѣ, и ему вѣрили. А многіе изъ нихъ даже знали навѣрняка, что въ Брюссовомъ календарѣ "выписана вся, какъ есть, планида Господня."
   Когда Мардохей Петровичъ, съ помощію Брюссова календаря, доводилъ мужичкомъ до самаго успокоительнаго состоянія насчетъ обильнаго урожая хлѣба, невозмутимости мира между просвѣщенными державами и пр., тогда, обыкновенно, онъ склонялъ разговоръ на другой предметъ.-- "Вотъ бы что мужички хороши, говорилъ Мардохей Петровичъ съ свойственною ему кротостію, вотъ бы что я вамъ сказалъ, если только, ребятушки, вамъ будетъ не обидно!...
   -- Что въ угоду будетъ вашей милости, отвѣчали мужички; извольте, батюшка, поспрошать, мы вашей милости служить готовы.
   -- Вотъ бы что я вамъ сказалъ, повторилъ Мардохей Петровичъ съ необыкновенною мягкостію; эдакъ бы вотъ еще, какъ бы вамъ сказать, да не обидѣть хорошихъ людей грубымъ словомъ,-- еще бы вотъ хотя по пятіалтынничку съ души пособрать. А больше мнѣ, ребятушки, вотъ на сколько не надо... и Мардохей Петровичъ покажетъ мужичкамъ самую маленькую частичку ноготка.-- А уже зато, ребятушки, я вамъ самъ послужу, уже вотъ какъ послужу!... Тутъ Мардохей Петровичъ обстоятельно разсказывалъ какъ онъ имъ послужитъ въ то время, когда пріѣдетъ межевать ихъ дачу. Вопервыхъ посулилъ пріѣхать не въ рабочую пору; вовторыхъ обѣщалъ народу брать на межу самую малость. Сверхъ того, показалъ имъ, примѣрно, даже начертилъ на полу углемъ, величину межевыхъ ямъ, какія онъ будетъ назначать во время межеванія, т. е., самаго малаго размѣра и то обѣщался рыть ихъ черезъ яму. Послѣ этого посѣтовалъ однако же вмѣстѣ съ мужичками, что казна все таки взыщетъ съ нихъ значительную сумму за планы; но и тутъ Мардохей Петровичъ обѣщалъ поправить дѣло, т. е. обѣщалъ сочинить для мужичковъ планы самые маленькіе, "самые крупичаташные-щепетушечные; а пожалуй, для хорошихъ мужичковъ, соглашался даже и вовсе ничего не дѣлать.
   -- Такъ уже, батюшка наше благородіе, нельзя ли и намъ будетъ безъ плантовъ ту обойтись, сказали мужички съ поклономъ; вѣдь споровъ у насъ никакихъ нѣтъ, угоды небольшіе...
   -- Для васъ, мужички добрые, все сдѣлаю, отвѣчалъ на это Мардохей Петровичъ. Да еще знаете ли что бы я вамъ посовѣтовалъ? чѣмъ хлопотать вамъ, да изъяниться, да за планы платить, да за то, да за другое, такъ не лучше ли бы, ребятушки, отложить это межеваніе хотя до будущаго года, а тамъ "живы будемъ, и сыты будемъ; дастъ Богъ день, дастъ и пищу." Да совѣтовалъ бы я вамъ, мужички, и вовсе не межеваться. Оно хотя и трудно, и изъянисто, и особливо для меня, однако я и это бы для хорошихъ людей, пожалуй, выхлопоталъ. Впрочемъ, отдаю это, ребятушки, на вашъ разумъ, не принуждаю. Свой-де-умъ царь въ головѣ.
   -- Добре бы, батюшка, ваше благородіе, ты сдѣлалъ для насъ эту милость, какъ бы оставилъ насъ ври старомъ владѣніи, безъ межевки; мы бы вашу милость еще ублаготворили, благородили ли бы какъ слѣдовательно, и все другое, прочее. Убѣждаясь просьбами мужичковъ, Мардохей Петровичъ, конечно, соглашался оставить владѣніе ихъ безъ межевки, только не иначе, какъ съ маленькимъ уговорцомъ, въ слѣдствіе коего мужички сдѣлали еще небольшой сборецъ и совершенно уже "облагородили" этимъ Мардохея Петровича.
   Надобно только видѣть дѣтскую радость, которая обыкновенно выражалась на кроткомъ лицѣ Мардохея Петровича въ то время, когда безпрепятственно достигалась цѣль его желаній, т. е. когда вручали ему мужички послѣдній сборъ по пятіалтынничку или по гривенничку съ души, какъ уже придется. Однажды, при такой же точно радости, Мардохей Петровичъ просто воодушевился: запѣлъ, говорятъ, Канту про Варлаама и Іоасафа, царевича индійскихъ. Однако съ первыхъ же потъ, говорятъ, сбился совершенно, и бросилъ, потому что къ пѣнію онъ не имѣлъ какъ-то способности отъ природы. Пѣвалъ онъ, правда, и въ другое время, выбирая изъ этой же канты лучшія мѣста, которыя соотвѣтствовали его занятіямъ, по все какъ то не согласно. Бывало, когда Мардохей Петровичъ отправляется на межу, на какую нибудь лѣсную дачу, то послышишь, тянетъ тихонько лучшія мѣста изъ канты, какъ напримѣръ:
   
   Изъ града гряду во пустыню,
   Любяй вело въ ней густыню.
   
   Но все таки нельзя сказать, что бы было согласно. Такъ уже видно на пѣніе не далъ Богъ Мардохею Петровичу таланта.
   Послѣ всего, Мардохей Петровичъ приказывалъ своему кавалеру поставить самоваръ и угощать старосту со сторожами, да и хозяина дядю Кирилла, чайкомъ; насчетъ же себя замѣчалъ, что онъ несказанно какъ любитъ нить чай съ медкомъ, "да только что вотъ достать негдѣ."
   -- Да нельзя ли гдѣ, дядюшка Кирилла, достать, хотя этакъ малую толику, спросилъ Мардохей Петровичъ своего хозяина; съ честію бы заплатилъ, дядюшка Кирилла, что будетъ стоить.
   -- Куда, платить, кормилецъ, отвѣтилъ дядя Кириллъ; Богъ дастъ поищемъ около себя... И дядя Кириллъ тотчасъ принесъ для Мардохея Петровича сотовъ въ деревянной чашкѣ, и попросилъ его покушать съ чайкомъ и хлѣбцомъ.
   Мардохей Петровичъ, при такихъ случаяхъ, обыкновенно заводилъ рѣчь о трудолюбіи, поставляя въ примѣръ пчелокъ Божіихъ, о которыхъ относился онъ всегда съ особенною похвалою; замѣчалъ, однако же, что онѣ созданы не для себя, а на пользу человѣка, и, въ заключеніе, дивился: какъ все премудро Богъ устроилъ на свѣтѣ. Послѣ этого, онъ дѣлалъ еще одно замѣчаніе на счетъ пчелокъ Божіихъ: говорилъ, что это чистое созданіе Божіе никакъ не можетъ водиться у скупыхъ пчеловодовъ.-- "Дивная вещь, дядюшка Кирилла! по истинѣ дивная вещь!" произносилъ Мардохей Петровичъ, какъ и всегда, съ глубокимъ удивленіемъ. Но что бы не оставить на счетъ этого замѣчанія никакого сомнѣнія, онъ тутъ же разсказалъ дядѣ Кириллѣ нѣсколько вѣрныхъ случаевъ, какъ у скупыхъ пчеловодовъ нечаянно переводились пчелы.
   -- Божія тварь Богу и работаетъ, замѣчали въ свою очередь слушатели Мардохея Петровича.
   Въ слѣдствіе такихъ разсказовъ, дядя Кириллъ пришелъ въ особенное чувство и умиленіе, такъ что, для успокоенія своей совѣсти, наклалъ для Мардохея Петровича сотовъ порядочную лагуночку, и попросилъ его взять эту лагуночку съ собою на дорогу. Впрочемъ, Мардохей Петровичъ хотя отъ сотовъ и не отказывался, но непремѣнно обѣщался, даже съ клятвою/заѣхать къ дядѣ Кириллѣ на обратномъ пути, для того, что бы расплатиться съ нишъ, какъ слѣдуетъ, за его сладкую хлѣбъ-соль.
   -- Не люблю, дядюшка Кирилла, оставаться въ "долгу, вотъ какъ не люблю, замѣтилъ Мардохей Петровичъ.-- Повѣришь ли Создателю, дядюшка Кирилла, что я въ жизнь свою ни отъ кого не покорыстовался вотъ этимъ! Тутъ Мардохей Петровичъ торопливо снялъ съ дяди Кириллы волосокъ или порошинку -- замѣтить было нельзя -- и торжественно бросилъ это на полъ, чѣмъ и увѣрилъ окончательно какъ дядю Кириллу, такъ равно и прочихъ мужиковъ въ своемъ безкорыстіи.
   Угостивши Мардохея Петровича чѣмъ Богъ послалъ, мужички, наконецъ, отправляютъ его куда слѣдуетъ, на своихъ подводахъ; о прогонахъ уже нѣтъ и рѣчи. Развѣ только иной мужикъ, помогая ямщику закладывать долгошерстныхъ клячей, посовѣтуетъ ему, между прочимъ, везтл барина получше, что добрый баринъ дастъ ему на водку. Но, къ сожалѣнію, у Мардохея Петровича какъ то не случалось для этого мелкихъ денегъ. Ужасъ какъ жалѣетъ иногда объ этомъ, что нечѣмъ поблажить хорошаго человѣка. Перешаритъ, бывало, у себя во всѣхъ карманахъ, все ищетъ мелкихъ денегъ, такъ что, смотря на эти поиски, самъ ямщикъ придетъ, инды въ жалость.
   -- Уже не хлопочите, батюшка, ваше благородіе, скажетъ ямщикъ; мы и на томъ благодаримъ вашу милость, что насъ дураковъ понаучили. Этимъ только, бывало, и пріостанавливался Мардохей Петровичъ отъ поисковъ мелкихъ денегъ.
   -- Другъ по дружкѣ, а Богъ обо всѣхъ, говорилъ онъ въ отвѣтъ ямщику, и съ этими словами приходилъ въ совершенное успокоеніе.
   Такъ Мардохей Петровичъ заслуживалъ себѣ любовь и уваженіе отъ мужичковъ.
   Въ религіозномъ отношеніи онъ тоже служилъ для всѣхъ примѣромъ: строго, напримѣръ, соблюдалъ всѣ посты, даже въ среду и пятницу кушалъ одну рыбку. Однажды Мардохей Петровичъ, распоряжаясь у себя на дому разными закупками по хозяйственной части, какъ то въ торопяхъ лизнулъ сметанки съ невинною цѣлію узнать достоинство ея вкуса. Въ хлопотахъ онъ совершенно позабылъ, что эта пробная операція случилась въ пятницу.
   "Тфу? ты, какое искушеніе!" произнесъ онъ, отплевываясь въ разныя стороны, когда сообразилъ, что тогда была пятница; "изъ памяти вонъ."
   Что бы успокоить, на этотъ разъ, свою совѣсть, Мардохей Петровичъ торопливо подбѣжалъ къ шкафу, вынулъ оттуда сткляночку святой воды, потомъ высунулъ кончикъ собственнаго язычка, и осторожно капнулъ на него три капельки.
   Вздумаетъ ли Мардохей Петровичъ когда нибудь отслужить у себя на дому всенощную -- всегда уже дѣлалъ это съ особеннымъ благоговѣніемъ и усердіемъ. Самъ, бывало, разставляетъ свѣчи передъ образами, раздуваетъ кадило, поминутно подбавляетъ въ него собственнаго своего ладону, да еще и отцу Ивану всегда напоминаетъ:
   -- Не жалѣйте, отецъ Іоаннъ, фиміаму то, подкладывайте во славу Божію!
   Во время службы, Мардохей Петровичъ, какъ-то особенно любилъ собирать съ ризы священника никому незамѣтные волоски и порошинки, и бросать ихъ на полъ. Все это дѣлалъ онъ съ выраженіемъ самого благоговѣйнаго чувства къ особѣ священника. Когда подходилъ онъ къ нему подъ благословеніе, то всегда уже полою его рясы потиралъ себѣ лобъ, глаза и губы, доказывая этимъ какъ онъ уважаетъ духовныхъ особъ. Даже самыя деньги, которыя предназначались для раздачи духовнымъ лицамъ за различныя требы, лежали у него въ особенной коробочкѣ вмѣстѣ съ ладовомъ, и хранились подъ кіотою. Когда, бывало, кухарка Мардохея Петровича возвратитъ ему въ негодованіи, слѣпой двугривенный, объясняя, что она таскаетъ его цѣлую уже недѣлю, и что его нигдѣ не берутъ, то Мардохей Петровичъ обыкновенно бралъ отъ кухарки этотъ двугривенный, и откладывалъ его въ особенную коробку вмѣстѣ съ ладономъ.
   -- Уйдетъ отцу Іоанну, говорилъ онъ при этомъ, съ видимымъ благоговѣніемъ.
   Начальниковъ губерній, въ особенности военныхъ, Мардохей Петровичъ уважалъ и почиталъ до неимовѣрности. Изъ видовъ глубокой преданности онъ даже самъ иногда старался поддѣлаться подъ тактъ военнаго человѣка. Когда, бывало, издали еще завидитъ онъ на улицѣ начальника губерніи, то сейчасъ же остановится, опуститъ почтительно руки по швамъ, сдѣлаетъ на право кругомъ полъоборота, торопливо сдернетъ съ себя фуражку и въ такомъ положеніи ожидаетъ, когда генералъ поровняется съ нимъ. Мардохой Петровичъ хотя и сознавалъ, что, по военной дисциплинѣ, въ это время слѣдовало бы ему только вытянуться и провожать генерала одними глазами, но онъ никакъ не могъ соблюдать этого правила, а всегда уже кланялся генералу въ поясъ, т. е. непремѣнно дотрогивался до земли рукою и послѣ долго еще провожалъ его не одними только глазами, но и соотвѣтственнымъ поворачиваніемъ всего тѣла.
   Пользуясь вниманіемъ начальниковъ губерній, Мардохей Петровичъ посѣщалъ ихъ при каждомъ удобномъ случаѣ, конечно, смотря по пріему и характеру начальника. Сердитаго начальника онъ посѣщалъ только (кромѣ офиціальныхъ докладовъ) съ поздравленіемъ въ высокоторжественные дни, а въ особенности въ день рожденія и имянинъ губернатора, но болѣе снисходительнаго поздравлялъ даже каждое воскресеніе съ праздникомъ. Губернаторъ описываемаго времени принадлежалъ къ числу самыхъ снисходительныхъ и чрезвычайно любилъ себѣ почетъ, какимъ бы образомъ онъ ни выражался. По этому случаю, Мардохей Петровичъ находилъ весьма много причинъ къ самымъ резоннымъ поздравленіямъ. Послѣ, напримѣръ, говѣнія губернатора, онъ обыкновенно поздравлялъ его съ "очищеніемъ совѣсти." Если куда нибудь губернаторъ отправляется, то Мардохей Петровичъ поздравлялъ его съ отъѣздомъ, потомъ съ пріѣздомъ, съ полученіемъ новаго указа, съ исполненіемъ указа и пр. Даже когда губернаторъ получалъ какую нибудь непріятность, то и тутъ Мардохей Петровичъ приходилъ къ нему попечаловаться.
   "Почтительный старикъ!" отзывался иногда губернаторъ о Рогулькипѣ, "добрый старикъ и, кажется, не глупый!" добавлялъ онъ довольно значительно.
   Съ такою же почтительностію Рогулькинъ относился и къ другимъ властямъ, даже къ мелкимъ чиновникамъ, въ особенности служащимъ въ губернскомъ правленіи по межевому столу. Старшій совѣтникъ губернскаго правленія былъ въ числѣ его друзей, а правитель Канцеляріи и Крутицкій считались только его покровителями.
   

XIII.
Будущіе сослуживцы.

   Спустя нѣсколько времени послѣ сдѣланнаго Боброву испытанія, явился къ нему въ квартиру Ризинъ съ просьбою, что бы тотъ, вопервыхъ, поучилъ его немножко ариѳметикѣ, а во вторыхъ начертилъ бы для образца хорошенькій планчикъ, и предложилъ ему за это приличное вознагражденіе.
   Бобровъ радъ былъ хотя какой нибудь частной работѣ, и потому съ удовольствіемъ согласился на предложеніе Ризина.
   Планчикъ нарисовалъ онъ дня въ три, и, чтобы похвастать предъ Ризинымъ своимъ искусствомъ, отдѣлалъ его чрезвычайно изящно, такъ что удостоился за это особенной похвалы отъ самого Мардохея Петровича, которому Ризинъ вмѣстѣ съ Бобровымъ представили этотъ планъ на ревизію.
   -- По истинѣ заслуживаетъ похвалы, выразился Мардохей Петровичъ, разсматривая планъ.-- хорошее событіе, нечего сказать, прибавилъ онъ) называя почему то работу Боброва событіемъ. За эту вещь уже не грѣхъ заплатить пять цѣлковинькихъ.
   -- Кажется дорого, произнесъ тихо Ризинъ.
   -- Не дорого, повторилъ Рогулькинъ,-- вы меньше съ него и не берите, прибавилъ онъ шутливо, обращаясь къ Боброву.
   Рогулькинъ держалъ всегда сторону Боброва, и видимо ему протежировалъ.
   Такимъ образомъ у Боброва планъ сошелъ съ рукъ хорошо; что же касается до преподаванія имъ Ризину уроковъ изъ ариѳметики, то дѣло это отбилось у него совершенно. Бобровъ прошелъ съ нимъ въ полторы недѣли до дѣленія простыхъ чиселъ включительно, и бросилъ -- отказался.
   -- Больше не могу, какъ вамъ угодно, сказалъ онъ Ризину на отрѣзъ; -- да, откровенно вамъ сказать, и вы какъ то плохо это понимаете.
   -- Да, я думаю, больше то и не требуется, проговорилъ Ризинъ съ какою то смиренною улыбкою.
   -- Да вѣдь вы хотѣли было прежде въ землемѣры поступить? такъ какъ же землемѣру то не требуется? По моему мнѣнію, землемѣру безъ геометріи, тригонометріи и алгебры ступить нельзя. Я удивляюсь, какъ вы рѣшились проситься то на эту должность, нисколько къ ней не приготовившись.
   -- Теперь вотъ ужо я поприготовился, теперь я думаю можно.
   -- Какое же приготовились? вѣдь вы только знаете кое какъ одно умноженіе.
   -- Больше то, кажется, и по требуется, твердилъ свое Ризинъ.
   -- Какъ это можно? помилуйте! произнесъ Николай Ивановичъ, какъ будто съ досадою.
   -- Да. вѣдь вотъ Мусолинъ (рѣчь идетъ о землемѣрѣ въ дубленомъ полушубкѣ) и умноженія то не знаетъ, возразилъ Ризинъ, да поступилъ же.
   -Это уже чортъ знаетъ что такое! произнесъ Бобровъ съ удивленіемъ. Я вотъ знаю хотя немножко всѣ математическія науки, отчасти знаю и другія науки, да и то страшнымъ образомъ боюсь, а вы, господа, какъ то смѣлы.
   -- Чего тутъ бояться то, только опредѣлили бы.
   Николай Ивановичъ пожалъ плечами.
   -- Такъ вы все еще думаете поступить?
   -- Какъ же но думать то, вѣдь тутъ же жалованье хорошее, а доходы то, знаешь, какіе? прибавилъ Ризинъ съ какою то сладкою улыбкою.
   -- Да какіе же тутъ доходы то? откуда они пойдутъ? полюбопытствовалъ Бобровъ.
   -- Какъ "какіе доходы?" произнесъ Ризинъ, смотря съ недовѣріемъ на Боброва,-- да тутъ всѣ даютъ.
   -- Да кто же дастъ, помилуйте.
   -- Мужики даютъ, отвѣтилъ положительно Ризинъ.
   -- За что же мужики то будутъ давать? вѣдь землемѣръ то, я думаю, не съ образомъ ѣздитъ, прибавилъ Бобровъ съ насмѣшкою.
   -- Такъ то знамо что не дадутъ, а какъ поприжмешь, такъ и дадутъ, пояснилъ Ризинъ съ улыбкою.
   -- Да какъ же вы ихъ прижимать то станете? полюбопытствовалъ Бобровъ.
   -- Какъ не прижать! произнесъ Ризинъ съ полною увѣренностію и съ видимымъ знаніемъ дѣла. Поговорите-ко вонъ съ Мусолинымъ: "въ худой, говоритъ, годъ тысячу рублей добуду "
   -- Неужели же и его командируютъ? спросилъ съ изумленіемъ Бобровъ.
   -- Какъ же, три года уже ѣздитъ, прошлый годъ благодарность еще получилъ.
   -- Да вѣдь, вы говорите, что онъ ничего не знаетъ, такъ какъ же онъ дѣла то исполняетъ?
   -- Да онъ, говоритъ, что не нужно ничего и знать то; все, говоритъ, пустяки... А доходы, говоритъ, славные, присовокупилъ Ризинъ съ самою умиленною улыбкою; прежде, говоритъ, я не зналъ еще какъ дѣла то обдѣлывать, а прошлый, говоритъ, годъ тысячи двѣ хватилъ. Вы познакомтесь съ нимъ, посовѣтовалъ Ризинъ, съ видимымъ доброжелательствомъ.
   -- Да какъ же онъ межеваніе то производитъ? допытывался Бобровъ.
   -- Онъ вѣдь ничего не межуетъ, а только ѣздитъ для возобновленія просѣкъ около казенныхъ дачъ.
   -- Ну, а кто же спеціальное то межеваніе производитъ?
   -- Это другіе дѣлаютъ: Петровъ вотъ, да Философовъ, да еще кое-кто. Тѣмъ, говорятъ, еще доходнѣе, кто знаетъ, пояснилъ Ризинъ.
   -- Положимъ такъ, да вѣдь просѣку то надо отыскать, тоже знавши! возразилъ Бобровъ въ недоумѣніи.
   -- Мужики, говоритъ, отыскиваютъ сами, а я, говоритъ, и на просѣки то не хожу.
   -- Такъ за что же ему даютъ деньги то?
   -- Какъ за что? Онъ, вонъ, вытребуетъ на межу человѣкъ сорокъ рабочихъ, да двѣнадцать человѣкъ понятыхъ, да и держитъ ихъ.-- "По рублю серебромъ, говоритъ, давайте, такъ отпущу; а не то, говоритъ, продержу недѣли двѣ"... Ну, и даютъ: вѣдь въ рабочую то пору для мужика то и день дорогъ... "Одну, говоритъ, партію отпущу, да другую вытребую, а понятыхъ то, говоритъ то и дѣло мѣняю -- все уже, говоритъ, по полтинничку дадутъ..." Славно! заключилъ Ризинъ съ какою то сладкою сощуренною улыбкою потирая руками.
   -- Да какъ же мужики то не жалуются? спросилъ съ изумленіемъ Бобровъ, сильно озадаченный такимъ извѣстіемъ.
   -- А кому они станутъ жаловаться то? возразилъ съ усмѣшкою Ризинъ,-- вѣдь мужики то все казенные, а окружной то начальникъ, извѣстное дѣло, вмѣстѣ съ землемѣромъ-то дѣйствуютъ, доходы то дѣлятъ пополамъ, безъ этого ужъ никакъ нельзя. А тамъ славный окружной начальникъ! я его знаю, присовокупилъ Ризинъ. Самъ Мусолину-то сказалъ: "ты, говоритъ, требуй отъ насъ народу-то какъ можно больше, а уже мы, говоритъ, вышлемъ, а меньше, говоритъ, рубля съ нихъ, мошенниковъ, не бери.." А мужики-то пикнуть у него но смѣютъ -- запоретъ... Отличный человѣкъ! заключилъ Ризинъ съ чувствомъ; всѣ его хвалятъ.
   "Вотъ еще какъ человѣческія то достоинства оцѣниваются", подумалъ съ грустію Николай Ивановичъ. А мы привыкли считать хорошимъ человѣкомъ того, кого больше хвалятъ; оказывается, что надобно прежде строго разобрать того, кто хвалитъ, тогда уже я можно судить о томъ, кого хвалятъ.
   -- За что же онъ прошлый годъ благодарность то получилъ? полюбопытствовалъ Бобровъ.
   -- За успѣхъ, пояснилъ Ризинъ, усмѣхнувшись. Много уже больно работы то показалъ: верстъ, кажется, пятьсотъ по вѣдомостямъ то у него показано.
   -- А въ самомъ то дѣлѣ сколько же прошелъ?
   -- Не знаю, говоритъ, мужики то сами, говоритъ, гдѣ то немножко порубили, а я, говоритъ, и на просѣкѣ то не былъ.
   Николай Ивановичъ только пожалъ плечами.
   Ризинъ оказался чрезвычайно практиченъ въ межевомъ дѣлѣ, такъ что Николай Ивановичъ, судя по мозглявости его физіономіи, не могъ этому и падивиться. Мусолинъ былъ его прежнимъ пріятелемъ съ дѣтства. Вмѣстѣ съ нимъ учились въ реторикѣ. Отъ него то онъ и набрался той практичности, которую со всею откровенностію передалъ Николаю Ивановичу, въ видахъ будущей съ нимъ дружбы.
   -- Ну, а какъ командируютъ Мусолина то по спеціальному межеванію? началъ опять Бобровъ, котораго чрезвычайно интересовалъ взглядъ подобныхъ людей на межевое, и вообще на служебное дѣло:-- такъ тутъ что онъ станетъ дѣлать то?
   -- А что же?-- ничего, отвѣтилъ Ризинъ, не думавши и съ самою тупою улыбкою: вѣдь талъ, говорятъ, еще доходовъ то больше. Богатые то помѣщики даютъ помногу, только по ихнему дѣлай. Какъ бы меня опредѣлили, такъ я сталъ бы проситься по спеціальному межеванію: тамъ лучше, присовокупилъ Ризинъ спокойнѣйшимъ образомъ.
   Николай Ивановичъ посмотрѣлъ на него съ изумленіемъ.
   -- Какъ же вы межевать то стали бы? спросилъ онъ его съ улыбкою.
   -- Какъ нибудь сталъ бы, отвѣтилъ Ризинъ спокойно. Вѣдь здѣсь на половину землемѣровъ не умѣютъ межевать-то да межуютъ-же, пояснилъ онъ въ свое оправданіе:-- вы думаете всѣ знаютъ межевую-то часть?-- какъ же!
   -- Я не понимаю васъ, господа, право не понимаю, произнесъ Николай Ивановичъ, пожимая съ удивленіемъ плечами. Какъ станешь дѣлать то, о чемъ не имѣешь никакого понятія? тутъ чортъ знаетъ какую чепуху надѣлаешь!
   -- Только опредѣлили бы твердилъ свое Ризинъ съ самымъ беззаботнымъ спокойствіемъ.
   -- Ну, а если бы опредѣлили васъ докторомъ? возразилъ какъ бы съ досадою Николай Ивановичъ,-- вы тоже не отказались бы?
   -- Опредѣлятъ, такъ что отказываться то? отвѣтилъ съ тупою улыбкою Ризинъ, совершенно уже противъ всякаго ожиданія.
   -- Это уже чортъ знаетъ что! пробормалъ про себя Николай Ивановичъ, котораго чрезвычайно изумляла такая тупоумная и съ тѣмъ вмѣстѣ чистосердечная готовность занять какую угодно должность, принять какія угодно обязанности. Напротивъ того, Ризинъ видимо не понималъ хорошенько Боброва: чему тотъ удивляется? что находитъ тутъ страннымъ? "Если должность доходна и есть возможность поступить на нее, такъ почему же не поступить? что тутъ удивительнаго?" разсуждалъ Ризинъ. Да такъ, конечно, разсудилъ бы и не одинъ Ризинъ. Это показалось страннымъ только на неопытный взглядъ Боброва, между тѣмъ какъ всѣ порядочные люди о томъ только и хлопочутъ, что бы занять выгодную и видную должность, а о томъ, въ чемъ заключается самая должность, какихъ требуетъ знаній? порядочные люди и не думаютъ, да странно было бы объ этомъ и думать. Съ такимъ разборчивымъ взглядомъ насидѣлся бы безъ куска хлѣба.
   Какъ бы то ни было, но Николай Ивановичъ крѣпко сомнѣвался, что бы, при настоящихъ строгостяхъ, Ризинъ могъ поступить въ землемѣры, тѣмъ болѣе, что онъ по выдержалъ никакого "экзамена, и что Петровъ формально уже донесъ о его неспособностяхъ Самонадѣянность Ризина и возможность поступить ему въ землемѣры, Бобровъ приписывалъ его неразсудительности и тупоумію; поэтому онъ и не во всемъ довѣрялъ ему насчетъ Мусолина, и тѣхъ порядковъ, какіе онъ описалъ. "Вретъ," думалъ себѣ Николай Ивановичъ, послѣ нѣкотораго размышленія. Это онъ придумалъ только для своего утѣшенія и оправданія, потому что дуракъ."
   -- Вѣдь уже вамъ въ землемѣры то теперь поступить нельзя, заговорилъ онъ снова, любопытствуя узнать дальнѣйшія предположенія Ризина на счетъ своихъ обстоятельствъ.
   -- А почему же нельзя? спросилъ Ризинъ, ухмыляясь.
   -- Да вѣдь вотъ вы не выдержали экзамена. Видѣли, чай, донесеніе-то Петрова о вашемъ испытаніи?
   -- Какъ не видѣть, видѣлъ. Не могъ пьяницу уговорить, выразился Ризинъ на счетъ Петрова; -- сколько разъ угощалъ пьяницу этакого, да пятьдесятъ рублей вѣдь взялъ съ меня, мошенникъ, и то ничего не сдѣлалъ, мало видно что ли показалось. Золъ за что то на меня, ничего не говоритъ, только ко всему придирается.
   -- Правду ли вы говорите? замѣтилъ безъ церемоніи Николай Ивановичъ, Петровъ, кажется, не такой человѣкъ, какъ вы объ немъ относетесь. Вѣдь вотъ онъ экзаменовалъ же меня, да не взялъ ничего и ни къ чему не придирался.
   Ризинъ клялся, божился, что говоритъ правду, и что Петровъ дѣйствительно взялъ съ него пятьдесятъ рублей.
   -- Онъ не любитъ за что-то меня, пояснилъ Ризинъ; самъ говорилъ мнѣ: "вы, говоритъ, ко мнѣ и не ходите, я васъ не люблю/
   Николай Ивановичъ усмѣхнулся. "Хорошъ видно ты, пріятель, что тебѣ въ глаза говорятъ такія вещи", подумалъ онъ про себя.
   -- Любитъ ли, не любитъ ли, а уже иначе онъ поступить не могъ. Какъ бы иначе то онъ отнесется, если вы не выдержали экзамена?
   -- Да что экзаменъ-отъ? возразилъ Ризинъ, видимо оскорбившись -- вѣдь онъ дѣлается только для проформы, чего тутъ на программу-то, глядѣть да придираться то? мало ли тамъ, что въ ней напишутъ, учить вѣдь все не станешь!
   -- А какъ же вы думаете? возразилъ Николай Ивановичъ.
   -- Да что тутъ думать то? вѣдь здѣсь все зависитъ отъ губернскаго землемѣра, а не отъ программы, или по отъ экзамена. Вѣдь уже какое онъ сдѣлаетъ представленіе, такъ такъ и будетъ, экзаменъ тутъ не поможетъ нисколько.
   -- По вашему, значитъ, что выдержалъ экзаменъ, что но выдержалъ -- все равно?
   -- Я думаю, что все равно. Уже какъ губернскій землемѣръ захочетъ, такъ опредѣлитъ, а не захочетъ, такъ не опредѣлитъ, что вы тутъ ни разувайте.
   -- А васъ обѣщается опредѣлить?
   -- Далъ слово, "опредѣлю, говоритъ, непремѣнно." Только впередъ денежки попросилъ.
   -- А сколько же онъ проситъ? полюбопытствовалъ Бобровъ.
   -- Шестьсотъ рублей ему, да пятьдесятъ, говоритъ, рублей Давыдовскому. надо дать.
   -- Ну, а Давыдовскому то за что же? спросилъ Николай Ивановичъ, усмѣхнувшись.
   -- Онъ уже знаетъ какъ представленіе то написать, а вѣдь не такъ напишетъ, такъ пожалуй откажутъ -- не опредѣлятъ.
   -- А губернскій-то землемѣръ самъ-отъ не умѣешь видно представленіе то написать?
   -- Попрежнему то умѣетъ, а теперь какъ то по новому надо, вмѣстѣ, говорятъ, съ программою: онъ уже справлялся объ этомъ.
   -- Такъ уже вы рѣшились дать ему сколько онъ проситъ?
   -- Да уже я отнесъ, дѣлать то нечего, проговорилъ Ризинъ, ухмыляясь: -- такъ то вѣдь не поступишь ни въ какую должность. Вѣдь и вы вотъ тоже обѣщались ему дать шестьсотъ же рублей, уже онъ мнѣ сказывалъ, добавилъ Ризинъ съ какою то кислосладкою улыбкою.
   -- Какъ! я обѣщался шестьсотъ рублей? возразилъ Николай Ивановичъ съ тревожнымъ безпокойствомъ: да съ чего же онъ это взялъ? Я, дѣйствительно, обѣщался поблагодарить его, сколько могу, и то послѣ, да онъ отказался самъ отъ всякой благодарности. Ризинъ продолжалъ двусмысленно улыбаться.
   -- Не откажется, проговорилъ онъ съ видимою недовѣрчивостію: вы не скрывайтесь отъ меня, я вѣдь говорю съ вами подружески. Рогулькипъ-отъ вѣдь мнѣ все сказываетъ, онъ меня больно любитъ, цѣлуетъ все меня, добавилъ Ризинъ съ какою то сладкою улыбкою.
   "Только этого еще не доставало," подумалъ Николай Ивановичъ, покосившись на Ризина съ нѣкоторою даже досадою: "Самъ чортъ васъ съ Рогулькинымъ то не разберетъ."
   -- Онъ часто про васъ поминаетъ, продолжалъ Ризинъ: обѣщалъ, говоритъ, а не несетъ.
   -- Да когда же я обѣщалъ то? перебилъ Бобровъ съ видимою досадою.
   -- Ну, уже полноте, не говорите только никому, добавилъ Ризинъ съ нѣкоторою таинственностію, а онъ меня просилъ напомнить вамъ объ этомъ: "иначе, говоритъ, займутъ всѣ вакансіи, тогда уже, говоритъ, будетъ поздно." А онъ васъ тоже полюбилъ: "опредѣлю; говоритъ, его непремѣнно." Николай Ивановичъ пожалъ плечами.
   -- Ужо вы не медлите, отнесите ему, безъ этого вѣдь нельзя, посовѣтовалъ Ризинъ съ видимымъ доброжелательствомъ; вмѣстѣ бы и служить стали!.. Я васъ также полюбилъ, сообщилъ Ризинъ, въ видѣ величайшаго одолженія, принимаясь обнимать и цѣловать Боброва.
   -- Любовь то вѣдь не въ этомъ заключается, замѣтилъ угрюмо Николай Ивановичъ, уклоняясь слегка отъ ласковыхъ поцѣлуевъ Ризина.
   -- Какъ вотъ Рогулькинъ-отъ съ любимаго-то человѣка шестьсотъ то рублей хочетъ слупить, такъ любовью то тутъ мало отзывается. По моему, онъ хотя бы вовсе не любилъ, только ничего бы не бралъ.
   Ризинъ, какъ болѣе знакомый съ существующими служебными обычаями, а также и по внутреннему своему убѣжденію, не понималъ хорошенько словъ Николая Ивановича.
   Онъ не могъ себѣ и вообразить такого нелѣпаго предположенія, чтобы быть на мѣстѣ губернскаго землемѣра и по брать взятокъ, а особенно при опредѣленіи лицъ въ уѣздные землемѣры. Онъ даже находилъ, что губернскій землемѣръ поступаетъ слишкомъ еще милостиво, потому что за опредѣленіе въ уѣздные землемѣры, по его мнѣнію, можно бы дать и тысячку. По словамъ Мусолина и по всѣмъ справкамъ, какія самъ Ризинъ по этому предмету успѣлъ сдѣлать, онъ расчитывалъ навѣрняка, что такую сумму можно воротить однимъ годомъ, стоитъ только съѣздить на порядочное дѣльцо, и хорошенько поприжать богатыхъ мужиковъ, или отхватитъ у кого нибудь хорошенькій лоскуточекъ земли въ пользу богатаго помѣщика. Ризинъ объ этомъ только и разсуждалъ, на этомъ только и сосредоточивалъ все свое вниманіе, а потому все остальное казалось ему непонятнымъ.
   Въ заключеніе всего, Ризинъ изъявилъ непреодолимое желаніе послать за водочкою. Этимъ онъ хотѣлъ доказать на дѣлѣ дружественное свое расположеніе къ Боброву.
   -- Извините, у меня ни денегъ нѣтъ, ни водки нѣтъ, отозвался Николай Ивановичъ, желая всячески отдѣлаться отъ такой дружбы.
   -- Я на свои пошлю, предложилъ Ризинъ.
   -- Какъ хотите, только для меня не безпокойтесь: я не пью.
   -- Ну, какъ же... возразилъ Ризинъ съ недовѣрчивою улыбкою.
   -- Право, не пью, подтвердилъ Бобровъ.
   -- Ну-у-у! вотъ еще!
   И Ризинъ, несмотря ни на какія отговорки Боброва, послалъ знакомаго ему дьячка-хозяина за водкою.
   -- Еще со вчерашняго здѣсь трещитъ, пояснилъ Ризинъ, въ видѣ самой резонной причины, хлопнувши слегка по своей головѣ ладонью.
   -- Съ похмѣлья видно? полюбопытствовалъ Бобровъ.
   -- Съ Мусолимымъ кутили здѣсь цѣлую недѣлю изо дня въ день, сообщилъ Ризинъ съ видимою похвалою. Славный онъ человѣкъ, добрякъ такой, все на свои деньги меня угощалъ, да цѣловалъ все меня, право. А уже выпить, такъ молодецъ!.. мнѣ столько, кажется, ни за что не выпить, присовокупилъ Ризинъ, какъ будто съ сожалѣніемъ. Вчера, вечеромъ, по одной только бутылочкѣ кизлярочки выпили, такъ уже у меня въ головѣ то и зашумѣло; а онъ -- ничего и не замѣтилъ. "Давай, говоритъ, бальзаму еще выпьемъ по бутылочкѣ" -- пожалуй, молъ, давай что допьется; отъ хорошаго, молъ, отговариваться нечего. Уже не помню, сколько бальзаму-то выпили. Вы познакомьтесь съ нимъ, право, славный онъ человѣкъ, вы его полюбите, заключилъ Ризинъ, съ полною увѣренностію.
   -- Какъ не полюбить такого человѣка! отвѣтилъ Бобровъ съ ироническою улыбкою.
   -- Право, полюбите, подтвердилъ Ризинъ.
   Между тѣмъ, дьячокъ принесъ водки цѣлый штофъ. Ризинъ понодчивалъ сначала дьячка, потомъ выпилъ самъ, а потомъ присталъ къ Николаю Ивановичу, и, съ помощію поцѣлуевъ и самыхъ цѣпкихъ обниманій, принудилъ его выпить цѣлую рюмку. Онъ присталъ, было, къ нему съ другою рюмкою, но тотъ отъ другой рюмки уже отбился. По этому случаю, Ризинъ пригласилъ къ себѣ въ компанію дьячка, облобызавъ его прежде троекратно. Дьячокъ, конечно, не отказался. По мѣрѣ опустошенія штофа, плаксиво улыбающаяся физіономія Ризина начала видимо измѣняться, и приняла нѣсколько свирѣпый оттѣнокъ.
   -- Ты, братъ, пей, не корячься! началъ онъ подчивать дьячка самымъ порывистымъ манеромъ, а не то вотъ!.. И Ризинъ показалъ дьячку нажатый кулакъ.
   -- Сугубо! произнесъ дьячокъ, тоже не безъ свирѣпости, показавъ Ризину оба нажатые кулака,-- воздамъ сторицею. И дьячокъ, какъ бы для ободренія себя, выпилъ залпомъ двѣ рюмки сряду. Поступокъ этотъ привелъ Ризина въ прежнее умиленіе. Онъ посмотрѣлъ на дьячка минуты двѣ, улыбнулся, и бросился съ неистовствомъ цѣловать его, такъ что своротилъ у себя объ зубы дьячка верхнюю губу до крови.
   Дьячокъ тоже воодушевился, и въ свою очередь обнялъ Ризина самымъ неистовѣйшимъ образомъ. Въ изліяніи сердечныхъ чувствъ, они такъ стали напирать другъ на друга, что потеряли равновѣсіе, и повалились на полъ. На полу провалялись они минутъ десять, взлягивая страшнымъ образомъ ногами, такъ что Николай Ивановичъ не мотъ уже разобрать,-- цѣлуются они, или дерутся.
   Какъ бы то ни было, по дружественныя объятія и поцѣлуи кончились благополучно. Ризинъ однако же поднялся съ полу въ самомъ раздражительномъ состояніи. Довольно азартно и порывисто онъ сталъ наливать рюмку, такъ что часть лилась въ рюмку, а большая половина на столъ.
   -- Пей! предложилъ онъ Николаю Ивановичу, бросивъ на него довольно злобный взглядъ,-- бахвалиться то, братъ, нечего, если любишь меня, и хочешь быть хорошимъ товарищемъ, такъ пей!
   Бобровъ заикнулся было отговориться, но Ризинъ схватилъ со стола рюмку, и выплеснулъ ее на Боброва.
   -- Вотъ же тебѣ послѣ этого! проговорилъ онъ злобно.-- Ты меня за пьяницу что ли считаешь? я, братъ, пьяницею то еще не былъ никогда; я не Петровъ: рюмку вотъ одну вылью, пояснилъ Ризинъ, наливая себѣ рюмку,-- а много двѣ, прибавилъ онъ, замѣтивъ, что въ штофѣ осталось еще на рюмку,-- больше намъ не нужно, называй насъ пьяницею то, какъ хочешь.
   Выпивъ послѣднюю рюмку, Ризинъ хватилъ ее объ столъ и разбилъ въ дребезги, потомъ торопливо взялъ шапку, и, не простившись ни съ кѣмъ, отправился домой въ самомъ гнѣвномъ расположеніи духа, сильно хлопнувъ за собою дверью, что этимъ онъ желалъ доказать или выразить,-- узнать было невозможно.
   Николай Ивановичъ на этотъ разъ рѣшился уже перенести всѣ нанесенныя ему оскорбленія, потому что опасался нажить въ немъ новаго себѣ врага.
   Дьячокъ тоже, повидимому, былъ чѣмъ то недоволенъ, однако отправился къ себѣ безъ всякаго шума. Этотъ дружественный визитъ Ризина произвелъ на Николая Ивановича самое непріятное впечатлѣніе. "Неужели и этого человѣка опредѣлятъ въ землемѣры?" думалъ онъ,-- "кажется, не можетъ этого быть, тѣмъ болѣе, что, по донесенію Петрова, онъ оказался къ межевой части вовсе неспособнымъ. Либо онъ все вретъ, либо его, дурака, обманываютъ. Впрочемъ, если уже опредѣлятъ въ землемѣры Ризина за деньги, такъ меня опредѣлятъ по необходимости," утѣшалъ себя Николай Ивановичъ,-- потому что я выдержалъ экзаменъ; объ мнѣ есть на этотъ разъ формальное донесеніе. Это уже фактъ; его не уничтожишь, между тѣмъ какъ для опредѣленія Ризина нѣтъ никакихъ данныхъ. Отстранить меня и опредѣлить Ризина -- значитъ сдѣлать явную противузаконную несправедливость, которую я сейчасъ же могу обнаружить, и которая сама собою докажется фактами. Такой рискъ сдѣлать никто не рѣшится. А потому если уже опредѣлятъ Ризина, такъ непремѣнно опредѣлятъ и меня, а всего вѣроятнѣе ему откажутъ." Разсуждая такимъ образомъ, Николай Ивановичъ убѣдилъ себя окончательно, что онъ непремѣнно будетъ опредѣленъ въ землемѣры, тѣмъ болѣе, что не было въ виду ни одного соперника, который лучше его зналъ бы межевыя науки.
   Послѣ этого, Бобровъ сталъ посѣщать чертежную, съ цѣлію ознакомиться тамъ съ производствомъ чертежныхъ работъ; но не могъ, однако же, пріобрѣсти тамъ никакихъ особенныхъ свѣдѣній. Землемѣры, большею частію, только колобродили, и разсказывали другъ другу анекдоты изъ своей межевой жизни. Одинъ землемѣръ постоянно разсказывалъ про свои воинственные поступки, какимъ образомъ онъ нѣсколькимъ старостамъ выбилъ зубы, какъ у одного помѣщика сжегъ всѣ генеральные планы зато, что тотъ не далъ ему 700 рублей. Другіе высказывали свои практическія знанія въ межевомъ дѣлѣ: какимъ образомъ натягали они въ планахъ недостающее количество земли, которую они отхватили въ пользу какого нибудь добраго помѣщика, и какъ для полноты вставляли новыя линіи, которыхъ въ натурѣ вовсе не существуетъ. Землемѣръ въ вѣковѣчномъ фракѣ сообщилъ нѣсколько анекдотовъ о похожденіяхъ своей жены, о которой относился онъ по съ большою похвалою. Другіе землемѣры, кстати, разсказали, въ видѣ шутки, про его собственныя уже похожденія, какимъ образомъ онъ, отправляясь на межу, первымъ дѣломъ закладываетъ у кого нибудь всѣ геодезическіе инструменты, а потомъ все лѣто межуетъ уже дачи безъ астролябіи, на глазомѣръ и пр. Мусолинъ, въ свою очередь, сообщилъ только одно, что его гдѣ то мужики приняли въ колья, а за что?-- этого понять никто не могъ. Филисофовъ съ ироническою улыбкою поощрялъ только другихъ землемѣровъ къ разсказамъ, но самъ не разсказывалъ ничего. Одинъ только Петровъ не обращалъ ни на что никакого вниманія и не участвовалъ ни въ какомъ разговорѣ. Въ продолженіе всего присутствія, онъ не проговорилъ ни съ кѣмъ ни одного слова, ни на кого и ни на что не глядѣлъ, а, не поднимая головы, занимался своимъ дѣломъ. Офиціальныя занятія землемѣровъ по преимуществу состояли въ перепискѣ межевыхъ книгъ и въ черченіи плана губернскаго города и уѣздныхъ карточекъ, которыми Мардохей Петровичъ, въ видахъ глубокаго уваженія и преданности, дарилъ всѣхъ почетныхъ лицъ и знакомыхъ ему богатыхъ помѣщиковъ.
   Модные фрачники съ любовію занимались перепискою межевыхъ книгъ. Въ этомъ занятіи, повидимому, находили они какую то поэзію, такъ что землемѣръ съ саркастическою улыбкою постоянно, и съ какимъ-то самодовольствіемъ, диктовалъ во всеуслышаніе свою собственную переписку: "идучи тою линіеею и перешедъ оврагъ безъимянный, а за онымъ перешедъ рѣчку Кувердянку, и перешедъ проселочную дорогу и дошедъ до межеваго столба, поставленнаго землемѣромъ такимъ то, а за онымъ дошедъ до земли такой то, а за опою дошедъ до земли такой то и пр." Диктуя себѣ этотъ наборъ словъ, землемѣръ самодовольно посматривалъ по сторонамъ. Этимъ онъ старался доказать свою опытность въ межевомъ дѣлѣ, и что все это онъ знаетъ наизусть.
   -- Пріятно, какъ все это знаешь, произносилъ онъ иногда, закончивъ вышеприведенный наборъ словъ.
   -- Вотъ чему учиться то надобно, прибавлялъ онъ, обращаясь съ презрительною насмѣшкою къ Боброву.
   Бобровъ невольно улыбнулся. Онъ сначала думалъ, что это говорятъ ему въ шутку, но въ послѣдствіи увѣрился, что говорилось это съ убѣжденіемъ.
   Какъ бы то ни было, но Николай Ивановичъ, посѣщая чертежную, по. крайней мѣрѣ узналъ поближе всѣхъ землемѣровъ. Онъ хорошо познакомился съ Петровымъ, а съ Философовымъ сошелся даже подружески. Они часто посѣщали другъ друга, и проводили въ дружественныхъ бесѣдахъ чуть не цѣлыя ночи. Философовъ оказался весьма умнымъ, любознательнымъ и, по природѣ, честнымъ человѣкомъ. Они много разговаривали насчетъ Мардохея Петровича. Философовъ понималъ его за весьма простаго и добраго человѣка, у котораго простота доходитъ иногда до глупости.; но что онъ не можетъ сдѣлать человѣку никакого умышленнаго вреда. Хотя и сообщилъ онъ Боброву самыя достовѣрныя свѣдѣнія о томъ, что Рогулькинъ за всякое дѣло беретъ взятки, но не придавалъ этому обстоятельству никакого значенія, и не ставилъ этого Рогулькину ни въ какую укоризну. Въ описываемую нами эпоху времени служащій человѣкъ невзяточникъ былъ немыслимъ. О взяткахъ говорили тогда открыто, какъ о необходимой задѣльной платѣ, установившейся въ общественномъ мнѣніи, такъ что исполнять служебныя обязанности, и не брать взятокъ, у многихъ считалось тогда дѣломъ безчестнымъ, или по крайней мѣрѣ унизительнымъ для благороднаго человѣка. Тотъ, кто относился съ презрѣніемъ о взяткахъ и о взяточникахъ, почти не мотъ быть терпимъ на государственной службѣ. Такой человѣкъ считался вообще вреднымъ и нарушающимъ общественное спокойствіе. Конечно, взятки давались не всегда съ большою охотою, но все-таки тотъ, кто бралъ большія взятки, пользовался въ обществѣ большимъ уваженіемъ, нежели тотъ, который отъ нихъ вовсе отказывался. Всего болѣе укоренился этотъ обычай въ землемѣрной сферѣ, такъ что съ землемѣромъ, неберущимъ взятокъ, порядочный помѣщикъ не сталъ бы имѣть никакого дѣла, потому что взятки служили тогда оцѣнкою человѣческихъ достоинствъ. Развившись подъ вліяніемъ тогдашняго времени, Философовъ, въ свою очередь, тоже придерживался господствующаго мнѣнія, и потому не только не видѣлъ во взяткахъ ничего предосудительнаго, но даже считалъ ихъ за должное, точно такъ же, какъ иной докторъ считаетъ благороднымъ долгомъ драть съ живаго и мертваго за свои безполезные, а иногда даже вредные, визиты. Бобровъ во многомъ уважалъ мнѣніе Философова, но въ этомъ случаѣ съ нимъ не соглашался.
   Какъ человѣку, незнакомому со сферою служебной жизни, и развившему себя самостоятельно, внѣ всякихъ постороннихъ вліяній, ему представлялось чрезвычайно страннымъ слышать отъ Философова такія слова, которыя оправдываютъ взятки, тѣмъ болѣе, что онъ Философова считалъ за человѣка образованнаго и честнаго. По этому поводу часто возникали между ними споры. Философовъ хотя не безусловно оправдывалъ взятки, но по крайней мѣрѣ считалъ необходимымъ брать ихъ за межевыя работы. Бобровъ, напротивъ того, отрицалъ безусловно всякаго рода взятки, и называлъ это дѣломъ безчестнымъ, чуть не воровствомъ.
   -- Человѣкъ, посвятившій себя для пользы государственной службы, ни подъ какимъ видомъ не долженъ разсчитывать на взятки, говорилъ, между прочимъ, Николай Ивановичъ.
   -- Даромъ что ли я стану для каждаго работать? возражалъ Философовъ; батракъ что ли я для каждаго? Я, братецъ, цѣню себя не хуже другихъ, я вѣдь не крѣпостной человѣкъ, даромъ для каждаго трудиться не стану.
   -- Вы здѣсь трудитесь не для лица, а для общества и государства, съ котораго получаете жалованье и чины, оспоривалъ Бобровъ,-- стало быть, трудитесь не даромъ. А для общества и государства можно при случаѣ потрудиться и даромъ, въ этомъ безчестія нѣтъ никакого.
   -- Даромъ, братъ, можетъ дѣлать только тотъ, кто не разсчитываетъ уже жить на свѣтѣ, потому что жизнь требуетъ постоянныхъ расходовъ, а на казенное жалованіе тоже не проживешь; въ противномъ случаѣ понадобится жить понищенски.
   -- Это уже другое дѣло, возражалъ Бобровъ: о прибавкѣ жалованья, если его дѣйствительно не достаетъ на жизнь, хлопотать слѣдуетъ; но, въ тоже время слѣдуетъ хлопотать и объ уничтоженіи взятокъ. Какъ вы ихъ ни оправдываете, а все-таки, по моему мнѣнію, взятки дѣло безчестное. Даромъ взятки не даютъ, а все уже за какое нибудь безчестное дѣло.
   Философову чрезвычайно не понравилось такое заключеніе. Онъ, въ сущности, дѣйствительно былъ честный человѣкъ, и потому взятку понималъ, какъ вознагражденіе за честный трудъ.
   -- Я, братъ, безчестнаго дѣла не сдѣлаю никогда, и ни за какія деньги, проговорилъ онъ, нахмурясь; если возьму, такъ за честный трудъ, который этого стоитъ.
   -- Вы это обязаны дѣлать по службѣ, а никакъ уже не за взятку, иначе вамъ не дали бы ни чиновъ, ни жалованія. Если вы за каждое дѣло требуете себѣ частнаго вознагражденія, такъ въ чемъ же будетъ состоять ваша то обязанность?
   -- Я обязанъ размежевать дачу, а владѣльцы обязаны заплатить мнѣ за это, произнесъ Философовъ самымъ положительнымъ тономъ.
   -- А. если они не заплатятъ? да, можетъ быть, и заплатить то нечѣмъ? или одна сторона заплатитъ, а другая то нѣтъ, тогда что вы станете дѣлать?
   -- Да что дѣлать то? ничего не стану дѣлать, проговорилъ Философовъ, немножко задумавшись,-- уѣду на другую дачу.
   -- А служебная то обязанность? напомнилъ Бобровъ съ улыбкою:-- вѣдь по службѣ то вы обязаны исполнять всякое дѣло, какое вамъ ни поручатъ, а уже тамъ дадутъ ли вамъ что за это, не дадутъ ли, это уже другое дѣло.
   -- Послѣ того знамо что не дадутъ проговорилъ, смѣючись, Философовъ:-- какъ дѣло то совсѣмъ кончишь, такъ ихъ скотовъ къ благодарности то уже не скоро притянешь.
   -- А ужо если кто благодаритъ васъ или обѣщаетъ дать прежде дѣла, такъ тотъ навѣрняка считаетъ васъ за безчестнаго человѣка, замѣтилъ безъ церемоніи Бобровъ.
   -- А почему же это? спросилъ торопливо Философовъ съ недовольнымъ видомъ.-- Я сказалъ тебѣ, что беру благодарность не за безчестное дѣло, а за честный трудъ, добавилъ онъ значительно.
   -- Да они то разсчитываютъ не за трудъ, а прямо за безчестное дѣло, возразилъ Бобровъ; если бы они благодарили васъ изъ усердія, за трудъ, то могли бы поблагодарить васъ и послѣ окончанія дѣла, безъ всякихъ предварительныхъ обѣщаній. А уже если, какъ вы говорите, они послѣ не даютъ ничего, такъ ясно, что они даютъ не изъ усердія и не за трудъ, а прямо за какое нибудь безчестное дѣло; надѣются, что за эту благодарность вы въ пользу ихъ сдѣлаете какого нибудь вертка.
   -- На это, братъ, можетъ разсчитывать только одинъ подлецъ, съ которымъ я и говорить то не стану, возразилъ Филолософовъ съ достоинствомъ, а вѣдь по всѣ же подлецы, какъ ты думаешь? есть тоже и честные люди, которые и сами ни за что не согласятся, что бы въ пользу ихъ сдѣланъ былъ какой нибудь вертокъ.
   -- Я про это не говорю, можетъ быть они и честны, и не желаютъ себѣ ничего лишняго; но если уже даютъ или обѣщаютъ вамъ впередъ, такъ васъ то они считаютъ за безчестнаго человѣка, на васъ то, значитъ, они не надѣются, вотъ я про что говорю! Безчестный человѣкъ даетъ впередъ за то, что бы все дѣлали въ его пользу, а честный за то, чтобы вы по крайней мѣрѣ не сдѣлали какого нибудь вертка въ пользу другаго, и въ чемъ нибудь его не обманули бы. Если бы онъ этого не писался, и вполнѣ довѣрялъ бы вашей честности, такъ не было бы надобности ни въ какихъ предварительныхъ обѣщаніяхъ или условіяхъ. Если я самъ честный человѣкъ, и увѣренъ, что вы, при исполненіи дѣла, во всякомъ случаѣ тоже поступите честно, по закону, такъ для какой же цѣли я буду дѣлать съ вами различныя условія, или благодарить васъ прежде всякаго дѣла? Если кто даетъ или обѣщаетъ вамъ впередъ, такъ тотъ, можетъ быть, и честный человѣкъ; но уже васъ то, навѣрное, считаетъ за безчестнаго человѣка, что вы тутъ ни говорите. А потому, кто дорожитъ своею честію, тотъ, по моему мнѣнію, не долженъ входить съ владѣльцами ни въ какія предварительныя условія; въ противномъ случаѣ, не долженъ уже оскорбляться, если его назовутъ подлецомъ!..
   -- А на какомъ же основаніи назовутъ меня подлецомъ, если я исполню дѣло правильно и по закону? возразилъ Философовъ, разгорячившись.
   -- А на томъ основаніи, что взяли за это деньги. Этимъ вы доказываете ясно и положительно, что правильно и законно вы можете дѣлать только тогда, когда дадутъ вамъ деньги, а вѣдь, извѣстное дѣло, что за деньги то и безчестный человѣкъ дѣлаетъ^ иногда самыя честныя дѣла.
   -- Такъ вы думаете, что честный человѣкъ долженъ всякое дѣло дѣлать даромъ, что ли? возразилъ Философовъ.
   -- Вы не сбивайте меня, замѣтилъ съ усмѣшкою Николай Ивановичъ; я говорю не о всякомъ дѣлѣ, а только о служебной обязанности. Она потому и называется обязанностію, что честный человѣкъ обязанъ исполнять ее безусловно, не разсчитывая ни на какія постороннія вознагражденія, которыя воспрещены и закономъ.
   -- А почему же докторамъ то велѣно брать и за визиты, и сверхъ визитовъ? перебилъ энергично Философовъ; вѣдь они тоже состоятъ на государственной службѣ, тоже получаютъ и чины и жалованье; отъ чего же они даромъ то не лечатъ никого? Они берутъ взятки,-- такъ это законно, а нашему брату незаконно! экое дѣло, подумаешь!..
   -- Что же дѣлать то, коли имъ законъ этого не воспрещаетъ, а всѣмъ другимъ воспрещаетъ? отвѣтилъ Николай Ивановичъ съ недовольнымъ видомъ.-- Впрочемъ, я это тоже нахожу крайне несправедливымъ, добавилъ онъ потомъ.
   -- А почему же несправедливымъ?
   -- Да потому, что за визитъ-отъ доктору можетъ заплатить не всякій, а заболѣть то можетъ всякій. Поэтому бѣдные люди докторовъ-то уже къ себѣ и не приглашаютъ, а лечатся сами, чѣмъ попало... Вы бѣдности то видно, Иванъ Васильевичъ, не испытали, добавилъ Бобровъ съ чувствомъ, такъ и оправдываете всѣ эти благодарности, а какъ испытали бы, такъ не то бы заговорили. Брать то эти благодарности хорошо, да давать то каково! Съ меня, вотъ, Рогулькинъ-отъ проситъ шестьсотъ рублей, а у меня нѣтъ и шестисотъ копѣекъ, такъ тутъ вотъ что станешь дѣлать то? а вы знаете, что я выдержалъ экзаменъ, а кто въ состояніи это заплатить, тотъ не выдержалъ. На это вотъ что вы скажете?
   -- Вотъ это такъ уже будетъ подлость! подхватилъ Философовъ, да этого, братъ, Рогулькинъ и не сдѣлаетъ. Тебя онъ хотѣлъ представить непремѣнно: онъ при всѣхъ это говорилъ. Хотя онъ и простоватъ, а все-таки человѣкъ добрый, незлонамѣренный, я въ этомъ увѣренъ.-- Вѣдь онъ съ тебя ничего не требовалъ?
   -- Самъ-отъ не требовалъ, да Ризинъ вотъ говоритъ, что будто бы ему наказывалъ, да и Давыдовской тоже говорилъ.
   -- Кому ты, братецъ, вѣришь! перебилъ Философовъ презрительно:-- неужели ты не видишь какіе это люди? Вѣдь это чистые скоты; для этихъ людей ничего нѣтъ святого! Я этого Давыдовскаго когда нибудь изъ чертежной выгоню по шеѣ.
   -- Да, кажется, и надобно бы, замѣтилъ въ свою очередь Бобровъ.
   -- Я больно горячъ, чортъ возьми! проговорилъ, смѣючись, Философовъ; неравно какъ Рогулькинъ за него вступится, такъ сгоряча, пожалуй, и его выгоню, право. Такую катавасію надѣлаешь, что чортъ знаетъ! Этого только и боюсь, а то уже я его давно бы вытурилъ.
   -- А другіе то землемѣры чего же глядятъ?
   -- Это, братъ, такіе же скоты! произнесъ Философовъ, махнувъ рукою; к половину и землемѣровъ-то бы, выгналъ да, кажется, и выгоню, только вотъ пооглядѣться бы немножко. Самъ еще недавно служу; да одному то плохо и дѣйствовать. Вотъ поступай, братъ, поскорѣе, вмѣстѣ то бы что нибудь, можетъ, и сдѣлали. Вѣдь у насъ чортъ знаетъ что дѣлается! Рогулькину то надо все это растолковать, онъ хотя и добрый человѣкъ, да уже больно глуповатъ, надо сказать дѣло.
   -- Такъ вы вотъ и растолковали бы ему, замѣтилъ Бобровъ.
   -- Хладнокровно то, братецъ, говорить-то но умѣю, сказалъ Философовъ, разсмѣявшись,-- того гляди обругаю всѣхъ, никакъ не сдержишься, мерзостей то больно много дѣлаютъ. Ты вотъ и за труды-то взять считаешь безчестнымъ дѣломъ; можетъ быть это и правда, я еще объ этомъ подумаю, а здѣсь вѣдь чортъ знаетъ за что берутъ и что дѣлаютъ!
   Бобровъ полюбопытствовалъ было о томъ, что дѣлаютъ, но Философовъ махнулѣтолько рукою.
   -- Петровъ, кажется, у васъ хорошій человѣкъ, замѣтилъ, между прочимъ, Николай Ивановичъ.
   -- Хорошъ-то онъ хорошъ; да съ нимъ, братъ, ничего не сдѣлаешь -- каши не сваришь. Онъ какой то странный человѣкъ; его и не поймешь: ничего не говоритъ, ничего не возражаетъ, а дѣлаетъ, что велятъ безъ всякаго разсужденія. Онъ, кажется, подпишетъ все, хотя на свою голову.
   -- Однако вотъ онъ объ Ризинѣ отнесся какъ слѣдуетъ, замѣтилъ Бобровъ:-- вѣдь Ризинъ-отъ дѣйствительно ничего не знаетъ, а Рогулькинъ ровно бы, желалъ что бы онъ объ немъ отнесся хорошо.
   -- Это, братъ, я уже не знаю, какъ у него и сдѣлалось на это всѣ не могутъ и надивиться. Говорятъ, что ты больно много далъ ему?
   Николай Ивановичъ усмѣхнулся.
   -- Да я не далъ ему ни копѣйки; но онъ съ меня и не требовалъ.
   Уже это такъ видно у него сдѣлалось, подъ пьяную руку, замѣтилъ Философовъ съ усмѣшкою. Вѣдь онъ чай не экзаменовалъ ни того, ни другаго! добавилъ онъ, въ видѣ шутки.
   -- Не знаю какъ того, а меня то экзаменовалъ.
   -- Какъ же онъ спрашивалъ -- изъ каждаго предмета?
   -- Нѣтъ, онъ только велѣлъ мнѣ по программѣ объяснить каждую науку, я и объяснилъ, какъ знаю. Онъ такъ ничего мнѣ тогда и не сказалъ; я еще думалъ, что онъ остался недоволенъ моимъ объясненіемъ.
   Такимъ образомъ Бобровъ и Философовъ часто разговаривали между собою о различныхъ предметахъ, а иногда порядочно и спорили. Какъ бы то ни было, но Бобровъ былъ чрезвычайно радъ, что нашелъ въ Философовѣ весьма хорошаго и честнаго человѣка, съ которымъ разганивалъ свою скуку. Въ послѣдствіи времени, каждый изъ нихъ измѣнилъ свое мнѣніе насчетъ взятокъ или такъ называемой благодарности. Бобровъ остановился на томъ мнѣніи, что если благодарность не вынужденная, и предлагается безусловно, послѣ уже окончанія дѣда, то отъ нея отказываться не слѣдуетъ, потому что подобная благодарность, ни въ какомъ случаѣ, уже не можетъ назваться взяткою. Это будетъ все равно, что подарокъ, предложенный любимому человѣку, въ знакъ искренняго къ нему расположенія. Философовъ, напротивъ того, такъ ожесточился противъ взятокъ, что готовъ былъ колотить по зубамъ всѣхъ, кто только намекнетъ ему объ этомъ. Послѣ разсужденій съ Бобровымъ, онъ долго думалъ о всѣхъ благодарностяхъ, и пришелъ, наконецъ, къ рѣшительному убѣжденію, что тотъ, кто предлагаетъ ему благодарность, дѣйствительно считаетъ его за безчестнаго человѣка, а Философовъ о томъ только и заботился, что бы на словѣ и на дѣлѣ быть честнымъ человѣкомъ, что бы никто не имѣлъ права не только назвать, но и подумать, что онъ человѣкъ безчестный.-- "Я, братецъ, дворянинъ," говорилъ послѣ этого Философовъ съ нѣкоторою гордостію, "и потому честность должна быть вѣчнымъ моимъ девизомъ."
   Послѣ этого, когда, бывало, какой нибудь простенькій мужичекъ только еще намекнетъ ему "что мы-де вашу милость поблагодаримъ за ваши труды, " Философовъ вознеистовится страшнымъ образомъ.-- "Самъ ты подлецъ"! вскричитъ онъ, въ отвѣтъ на это, какъ будто бы предложеніемъ о благодарности дѣйствительно уже назвали его подлецомъ.
   

XIV.
Странный человѣкъ.

   Бобровъ заходилъ иногда и къ Петрову, по разговаривалъ съ нимъ мало, потому что тотъ не входилъ съ нимъ ни въ какія разсужденія, а болѣе всего молчалъ. Въ какой то грустной задумчивости онъ прохаживался только по комнатѣ, и постоянно курилъ трубку. Николай Ивановичъ просиживалъ иногда съ нимъ цѣлые вечера, почти не проговоривши ни одного слова, при всемъ томъ Петровъ, повидимому, былъ очень радъ его посѣщенію. Когда Николай Ивановичъ начиналъ собираться домой, то онъ всегда останавливалъ его.-- "Посидите еще, если можно-съ, говорилъ онъ съ видимымъ радушіемъ. Бобровъ, конечно, оставался, потому что и онъ, въ свою очередь, находилъ какое то удовольствіе сидѣть у Петрова. Иногда вся ихъ бесѣда буквально ограничивалась только двумя словами: "здравствуйте" и "прощайте"; за всѣмъ тѣмъ, и послѣ такой бесѣды, у Николая Ивановича становилось какъ то легче на душѣ. Онъ и самъ не могъ надивиться, почему его тянуло къ Петрову, а отъ другихъ землемѣровъ какъ будто отталкивало, несмотря на то, что многіе изъ нихъ были несравненно представительнѣе Петрова, разговорчивѣе и въ послѣднее время стали оказывать Боброву нѣкоторое вниманіе. Правда, Николая Ивановича интересовалъ особенный характеръ Петрова, который казался загадочнымъ и для его товарищей. Бобровъ всячески старался разгадать его, узнать, какой онъ имѣетъ взглядъ на вещи и на людей; но молчаливая его натура не обнаруживала никакого взгляда. Судя по его лицу и по нѣкоторымъ отрывочнымъ фразамъ, можно было, однако же, замѣтить, что онъ былъ довольно уменъ и образованъ; но чрезвычайное его хладнокровіе и невниманіе ко всему окружающему, его видимая безпечность о своей собственной судьбѣ, какъ будто доказывали противное. Онъ чрезвычайно однако же любилъ читать и читалъ весьма много; но въ то же время невозможно было добиться у него никакого отзыва о томъ, что онъ прочиталъ.
   Однажды, часовъ въ девять вечера, совершенно неожиданно Петровъ зашелъ къ Николаю Ивановичу на квартиру.
   -- Я посидѣть къ вамъ пришелъ-съ, проговорилъ Петровъ, снимая шинель.
   -- Милости просимъ, очень радъ, отозвался Николай Ивановичъ.
   -- Вы рано ли ложитесь спать? спросилъ его Петровъ.
   -- Какъ приведется, отвѣтилъ Бобровъ, иногда сижу долго, читаю что нибудь.
   Петровъ не отвѣтилъ на это ничего, а закурилъ трубку, которую принесъ съ собою и сталъ машинально прохаживаться по комнатѣ.
   -- Уже я посижу у васъ до двѣнадцати часовъ, сообщилъ онъ послѣ нѣкотораго молчанія.
   -- Сдѣлайте одолженіе, хотя до двухъ часовъ, мнѣ очень пріятно, отвѣтилъ Бобровъ.
   -- Нѣтъ только до двѣнадцати-съ, проговорилъ Петровъ самымъ положительнымъ тономъ, и снова замолчалъ. Николай Ивановичъ тоже молчалъ, потому что но зналъ что говорить.
   -- Вамъ скучно со мной-съ? заговорилъ Петровъ, противъ всякаго обыкновенія.
   -- А почему же вы думаете, что скучно, отвѣтилъ уклончиво Николай Ивановичъ, который дѣйствительно не разсчитывалъ ужо на особенную веселость, а думалъ, что на этотъ разъ приведется просидѣть съ нимъ три часа безъ всякаго разговора.
   -- Я мало говорю-съ, произнесъ Петровъ довольно отрывисто.
   -- Вы дѣйствительно немного говорите, замѣтилъ Николай Ивановичъ съ улыбкою.
   -- Чего уже тутъ"немного то"! ничего не говорю-съ, подтвердилъ Петровъ.
   -- Должно быть не любите? полюбопытствовалъ Бобровъ, который радъ былъ продолжать разговоръ и на эту тему.
   -- Очень люблю-съ, отвѣтилъ Петровъ положительно.
   -- Такъ отчего же вы такъ мало всегда разговариваете? продолжалъ разспрашивать Николай Ивановичъ, удивленный такою неожиданною откровенностію Петрова.
   -- По той причинѣ, что но съ кѣмъ говорить-съ, да и не объ чемъ-съ.
   -- Какъ не съ кѣмъ говорить? возразилъ Николай Ивановичъ; у васъ вотъ не мало товарищей по службѣ.
   Петровъ едва замѣтно улыбнулся, но не отвѣтилъ ничего.
   -- У васъ поговорить есть съ кѣмъ, продолжалъ Николай Ивановичъ: -- да кажется и есть объ чемъ: у землемѣра то, я думаю, мало ли на межѣ то случаевъ какихъ бываетъ?
   -- Много-съ, подтвердилъ Петровъ.
   Николай Ивановичъ ожидалъ было отъ Петрова какихъ нибудь поясненій, но тотъ не промолвилъ болѣе ни одного слова, а по прежнему сталъ задумчиво прохаживаться по комнатѣ.
   -- У васъ, кажется, есть довольно хорошіе товарищи? вздумалъ польстить Николай Ивановичъ, и желая какъ нибудь вызвать Петрова на дальнѣйшій разговоръ.
   -- Хоротіе-съ, отвѣтилъ Петровъ утвердительно: -- я съ ними водочку пью-съ, прибавилъ онъ въ видѣ поясненія.
   -- Водочка водочкою, а дѣло дѣломъ, проговорилъ Николай
   Ивановичъ, стараясь доказать этимъ, что питье водочки понимаетъ онъ не какъ пьянство, а какъ препровожденіе времени.
   -- Я съ ними люблю только водочку пить-съ, снова подтвердилъ Петровъ.
   "Ну уже это насмѣшка", подумалъ про себя Николай Ивановичъ.
   -- Вотъ Мусолинъ, кажется, у васъ не такъ то хорошъ замѣтилъ онъ откровенно, въ той увѣренности, что также отнесется объ немъ и Петровъ.
   -- Я его люблю-съ, отвѣтилъ Петровъ, противъ всякаго ожиданія.
   Николай Ивановичъ немножко сконфузился, и посмотрѣлъ на Петрова съ недоумѣніемъ. Онъ подумалъ, что Петровъ сказалъ это1 иронически, но въ лицѣ его, однако же, не выражалось никакой ироніи.
   -- Вѣдь онъ, кажется, не лучше же другихъ землемѣровъ? проговорилъ Николай Ивановичъ, какъ бы оправдываясь въ своемъ неловкомъ промахѣ.
   -- Xyæe-съ, отвѣтилъ Петровъ положительно, а я его люблю-съ.
   -- За что же вы его любите? спросилъ Николай Ивановичъ съ видимымъ любопытствомъ.
   -- По той причинѣ, что уже онъ очень глупъ-съ, пояснилъ Петровъ самымъ положительнымъ тономъ: забавенъ очень-съ.
   Николай Ивановичъ разсмѣялся.
   -- За это однако же достоинство нельзя любить, замѣтилъ онъ, смѣясь.
   -- По крайней мѣрѣ, онъ уже ничего не говоритъ про межевапіе-съ, разъяснялъ Петровъ: -- а другіе то только про это и говорятъ, а я этого не люблю-съ.
   -- Отчего же вы не любите говорить про межеваніе? вы сами землемѣръ?
   -- Совѣстно-съ, проговорилъ только Петровъ какимъ-то недовольнымъ тономъ.
   Николай Ивановичъ любопытствовалъ было узнать, почему именно совѣстно говорить про межеваніе, но Петровъ не давалъ на это никакого опредѣленнаго отвѣта, а только отмалчивался.
   -- Межеваніе у насъ мерзость-съ! произнесъ онъ наконецъ съ видимою досадою, когда Бобровъ сталъ уже приставать къ нему;-- про это не стоитъ говорить-съ.
   "Это уже зависитъ отъ вашего брата, землемѣра, подумалъ про себя Николай Ивановичъ.
   -- Вамъ трудно будетъ, если вы поступите-съ, замѣтилъ, между прочимъ, Петровъ, съ нѣкоторымъ сожалѣніемъ.
   -- Что же трудно то? вѣдь люди служатъ же, возразилъ Николай Ивановичъ: -- и я также буду служить, привыкну.
   Петровъ какъ то печально улыбнулся, по возраженія никакого не сдѣлалъ. Вообще онъ въ этотъ вечеръ заговаривалъ о многомъ, но окончательно не объяснялъ ничего, а ограничивался только одними намеками. Николай Ивановичъ полюбопытствовалъ наконецъ узнать его мнѣніе на счетъ губернскаго землемѣра, который заботилъ его больше всего, и о которомъ составилось у него какое то двойное понятіе.
   -- Для насъ хорошъ-съ, отвѣтилъ на это Петровъ, по той причинѣ, что мы скоты-съ, а для скотовъ онъ очень хорошъ-съ.
   -- Вы уже очень строго себя судите, замѣтилъ ради деликатности Николай Ивановичъ; -- вѣдь у васъ не всѣ же скоты, есть тоже и хорошіе люди.
   -- Всѣ-съ, произнесъ Петровъ положительно.
   -- Это неправда, возразилъ Николай Ивановичъ: -- этакъ то вы и себя то уже не исключаете, прибавилъ онъ съ усмѣшкою.
   -- Нѣтъ-съ, подтвердилъ Петровъ, съ тою же положительностію, по той причинѣ, что я первый скотъ-съ.
   -- Это неправда! отрицалъ Николай Ивановичъ, который дѣйствительно былъ о Петровѣ противнаго мнѣнія -- вы такъ только это говорите.
   -- Думайте, какъ вамъ угодно-съ, заключилъ Петровъ.
   -- Ну, а Философовъ? продолжалъ разспрашивать Николай Ивановичъ; онъ, по моему мнѣнію, тоже славный человѣкъ.
   -- Его выгонятъ-съ, произнесъ Петровъ, не думавши.
   -- За что же его выгонятъ? спросилъ съ изумленіемъ Бобровъ.
   -- Не знаю за что, а только выгонятъ-съ.
   -- А! такъ вы только еще предполагаете, что выгонятъ, но вѣдь этого, можетъ быть, и не будетъ.
   Не сдѣлавъ на это никакого возраженія, Петровъ началъ торопливо собираться домой.
   -- Куда же вы спѣшите? посидите немножко, если можно проговорилъ Николай Ивановичъ, удивляясь такой внезапности.
   -- Пора-съ! произнесъ Петровъ положительно, прощаясь съ Бобровымъ.
   -- Опять когда нибудь милости просимъ, заходите отъ скуки, приглашалъ Николай Ивановичъ, мнѣ очень пріятно.
   -- Чрезъ двѣ недѣли зайду-съ, проговорилъ Петровъ.
   -- А въ это время занятія видно у васъ есть какія нибудь? полюбопытствовалъ Николай Ивановичъ.
   -- Нѣтъ мкакихъ-съ, отвѣтилъ Петровъ, все кончилось-съ.
   -- Такъ что же въ это время вы будете дѣлать?
   -- Водочку буду пить-съ, пояснилъ Петровъ весьма серіознымъ тономъ, и съ этими словами поспѣшно отправился домой.
   Николай Ивановичъ разсмѣялся, и конечно принялъ это за шутку.
   "Чудакъ какой то, его и не поймешь", подумалъ про себя Николай Ивановичъ, по уходѣ Петрова.
   Петровъ говорилъ и дѣйствовалъ чрезвычайно положительно. Каждое слово онъ высказывалъ только одинъ разъ. Вѣрятъ этому слову или не вѣрятъ -- онъ объ этомъ, повидимому, нисколько уже не заботился, и потому, въ случаѣ выраженнаго сомнѣнія съ противной стороны, онъ не дѣлалъ уже никакихъ возраженій и не пріискивалъ никакихъ доказательствъ. Сказалъ слово -- и больше ничего. Въ божбѣ или въ какихъ либо другихъ увѣреніяхъ онъ не находилъ никакого смысла. Точно также онъ и дѣйствовалъ на дѣлѣ. Не было примѣра, что бы онъ когда нибудь измѣнилъ свое намѣреніе, которое онъ высказалъ.
   Угрожаетъ ли ему въ предпринятомъ дѣлѣ какое нибудь несчастій, или льститъ какая нибудь особенная выгода, онъ исполнялъ его съ одинаковымъ хладнокровіемъ и спокойствіемъ, нисколько по заботясь о результатѣ.
   Однажды, кончивъ размежеваніе какой то большой дачи, етровъ намѣренъ былъ уѣхать съ этой дачи въ двѣнадцать часовъ дня. Лошади уже были готовы. Въ это время, бурмистръ богатой вотчины сообщилъ Петрову, что баринъ приказалъ поблагодарить его двумя стами руб. сер., и что по этому случаю посланъ уже въ вотчинную контору земскій за деньгами, который сейчасъ же долженъ возвратиться. Выслушавъ это, Петровъ преспокойно сѣлъ въ повозку, и отправился куда было надобно, не дождавшись и земскаго, и не поблагодаривъ даже бурмистра за его предложеніе. Вообще онъ дѣйствовалъ какъ то машинально, по крайней мѣрѣ не высказывалъ никому никакихъ своихъ соображеній, никакихъ догадокъ и ни съ кѣмъ ни въ чемъ не совѣтовался.
   Спустя послѣ этого недѣлю, Николай Ивановичъ вздумалъ посѣтить Петрова, который съ тѣхъ поръ въ чертежную не являлся. Нѣкоторые землемѣры говорили, что онъ боленъ, а другіе говорили, что пьянствуетъ, особенно увѣрялъ въ этомъ Мусолинъ, который называлъ Петрова самымъ горькимъ пьяницею. Первое извѣстіе о пьянствѣ Петрова сообщилъ Ризинъ. Онъ даже нарочно для этого зашелъ въ чертежную.
   Николай Ивановичъ невполнѣ было довѣрялъ отзывамъ Мусолина и Ризина, но, къ сожалѣнію, отзывы эти почти оправдались на дѣлѣ. Квартирная хозяйка Петрова сообщила Николаю Ивановичу, что Петровъ дѣйствительно пьетъ цѣлую недѣлю, не выходя изъ своей комнаты, и не принимая къ себѣ никого изъ постороннихъ.
   -- Такъ, стало быть, мнѣ нельзя его видѣть? спросилъ Николай Ивановичъ хозяйку.
   -- Пожалуй, полюбуйся, коли хочется, отозвалась хозяйка съ пренебреженіемъ: что съ нимъ, съ пьянымъ-то говорить-то станешь? Бродитъ, вонъ, только по горницѣ день и ночь, какъ мокрая курица, да бормочетъ себѣ что то подъ носъ, прибавила она съ насмѣшкою.
   Николай Ивановичъ подумалъ немножко, но все-таки рѣшился зайдти къ Петрову.
   Петровъ дѣйствительно оказался порядочно пьянъ; но все-таки ходилъ по комнатѣ и курилъ трубку.
   -- Извините, не обезпокоилъ ли я васъ? оговорился Николай Ивановичъ, входя въ комнату.
   -- Очень радъ-съ! проговорилъ Петровъ, видимо, однако же, конфузясь: меня уже извините,-- пьянствую, прибавилъ онъ какимъ то прискорбнымъ тономъ -- по той причинѣ, что очень скучно-съ.
   Николай Ивановичъ вполнѣ съ этимъ согласился, и, въ свою очередь, сообщилъ, что онъ самъ зашелъ къ нему единственно только для развлеченія себя отъ скуки.
   Петровъ былъ довольно уже слабъ и объяснялся не слишкомъ свободно, но, къ удивленію Николая Ивановича, говорилъ чрезвычайно основательно и обдуманно. Въ это время онъ составлялъ совершенную противоположность съ самимъ собою противъ того, когда бывалъ трезвымъ. На сколько онъ былъ тогда молчаливымъ, и, повидимому, безучастенъ, на столько сдѣлался теперь разговорчивъ и внимателенъ къ каждой вещи. Онъ былъ въ это время въ какомъ то поэтическомъ настроеніи духа. Заговорилъ неожиданно о Пушкинѣ, о Гоголѣ, съ восторгомъ относился о Байронѣ, о Гете, о Шекспирѣ и другихъ знаменитыхъ поэтахъ, такъ что Николай Ивановичъ только разинулъ ротъ. Онъ знакомъ былъ тогда отчасти только съ русскими писателями, и то не со всѣми, даже мало читалъ Пушкина, а изъ иностранныхъ писателей читалъ только кое что отрывками. Петровъ болѣе всего восхищался Шекспиромъ, между тѣмъ какъ Николай Ивановичъ, точно на грѣхъ, его то и не читывалъ, а зналъ только его по одной наслышкѣ.
   -- Вотъ у насъ Гоголь тоже, кажется, знаменитый писатель, замѣтилъ Николай Ивановичъ, который читалъ Гоголя больше другихъ писателей, и только что прочиталъ тогда "Мертвыя души" -- уже вѣрнѣе его, кажется, характеры изобразить трудно, чѣмъ же Шекспиръ-отъ лучше его писалъ? развѣ, можетъ быть только красивѣе его выражался.
   Петровъ слегка улыбнулся.-- Оба они хороши, только одинъ другаго глубже-съ, проговорилъ онъ. Одинъ описывалъ морскую глубину на столько, на сколько ее видно глазомъ, а другой описалъ все море до самаго дна, со всѣми его пучинами-съ, прибавилъ Петровъ метафорически. Гоголь только народный писатель, а тотъ міровой-съ... Гоголь, какъ видно, былъ человѣкъ наблюдательный: онъ, какъ художникъ, хорошо описывалъ характеры извѣстныхъ людей, по внѣшнимъ ихъ дѣйствіямъ, а Шекспиръ изобразилъ человѣка вполнѣ, со всѣми его страстями, объяснилъ, какъ эти страсти въ немъ работаютъ и какому темпераменту наиболѣе свойственны, читая Гоголя, дѣлаются понятны Ноздревы, Плюшкины, Коробочки... а, изучая Шекспира, сдѣлается понятнымъ каждый человѣкъ. Тутъ поймешь и Нерона, и Атиллу, и Іоанна Грознаго... поймешь также и Рогулькина и Мусолина, добавилъ Петровъ съ какою-то горькою улыбкою, стараясь превратить свой разговоръ въ шутку. Онъ говорилъ весьма медленно и отрывочно, но говорилъ съ видимымъ увлеченіемъ. Николай Ивановичъ какъ будто остолбенѣлъ. Онъ не могъ себѣ вообразить, что бы Петровъ былъ именно такимъ человѣкомъ, какимъ онъ представился ему теперь.-- "Вотъ и узнай тутъ человѣка по его дѣйствіямъ," подумалъ онъ про себя: Вѣдь въ добрую-то пору ровно бы и говорить-то не умѣетъ, да и вниманія, кажется, ни на что не обращаетъ, а вонъ онъ каковъ!"
   -- Должно быть, Шекспиръ былъ большой психологъ? замѣтилъ Николай Ивановичъ нѣсколько ученымъ тономъ.
   -- Не знаю-съ, отвѣтилъ Петровъ отрывисто: -- я вѣдь очень глупъ-съ, училъ какъ-то психологію-то да не понялъ-съ, и потому людей понимаю уже не по наукѣ, и не умомъ, а сердцемъ-съ.
   Николай Ивановичъ немножко сконфузился. Онъ прежде и самъ былъ этого же мнѣнія, но все-таки полагалъ, что однимъ сердечнымъ сознаніемъ нельзя съ достовѣрностію рѣшать никакихъ вопросовъ, что надобно стараться доказывать все наукою и философскими разсужденіями, основанными на здравой логикѣ.
   -- Вѣдь сердце можетъ и ошибаться, возразилъ Николай Ивановичъ, сердцу во всемъ довѣрять нельзя.
   -- И умъ также можетъ ошибаться, и уму во всемъ довѣряться нельзя, отвѣтилъ Петровъ.
   -- Умъ никогда не ошибается, когда дѣйствуетъ въ предѣлахъ достовѣрныхъ знаній, но когда переступитъ за этотъ предѣлъ, то дѣйствительно иногда начинаетъ путаться. Но вѣдь Богъ знаетъ умъ ли тутъ виноватъ, а не то ли же сердце, которое, можетъ быть, уже умомъ то овладѣло?
   -- Не знаю-съ; но я болѣе довѣряю сердцу-съ.
   -- Почему же это? спросилъ Николай Ивановичъ.
   -- По той причинѣ, что простѣе-съ, отвѣтилъ Петровъ; для ума требуются доказательства, а для сердца никакихъ-съ, оно понимаетъ предметы просто, безъ доказательствъ. А вѣдь ни художественной красоты, ни нравственнаго наслажденія, ни душевнаго восторга, умомъ объяснить нельзя; это какъ то чувствуется, а не понимается.
   -- Вотъ потому то сердечнымъ ощущеніямъ и нельзя слѣпо довѣрять, подхватилъ Николай Ивановичъ -- по крайней мѣрѣ нельзя безусловно слѣдовать сердечнымъ побужденіямъ, потому что онѣ вытекаютъ не изъ разумнаго источника, а изъ одного только животнаго инстинкта. Сердце судитъ о предметахъ только по личному впечатлѣнію; вѣрнѣе оно не судитъ, а только ощущаетъ впечатлѣніе, и, судя по этому впечатлѣнію, влечется къ предмету или старается отъ него отдалиться. Но вѣрно это влеченіе или ошибочно, даже таковъ ли, въ сущности, предметъ, какимъ онъ представился по впечатлѣнію, сердце этого объяснить не можетъ. Вѣдь изъ сердца истекаетъ и любовь, и злоба: оно одинаково влечется къ тому и къ другому, слѣдовательно въ немъ заключается добро и зло, правда и ложь; по этому случаю, убѣжденія, внушенныя однимъ сердцемъ, могутъ быть правдивы только случайно. Если вникнуть въ историческія событія, то можно убѣдиться, что всѣ мерзости, всѣ злодѣянія на землѣ совершались и совершаются по влеченію одного сердца.
   -- И умъ не меньше сдѣлалъ злодѣяній, перебилъ его Петровъ.
   -- Когда человѣкъ подчинится влеченію своего сердца, возразилъ Николай Ивановичъ,-- и сдѣлаетъ его орудіемъ своихъ страстей. Но знаю, какъ вы, продолжалъ Николай Ивановичъ, но я сердечнымъ впечатлѣніямъ не довѣряю, потому что, въ противномъ случаѣ, и не замѣтишь, какъ сдѣлаешься въ глазахъ другихъ смѣшнымъ, даже непріятнымъ, а можетъ быть и вреднымъ человѣкомъ, вѣрующимъ только въ себя самаго и въ свои личныя впечатлѣнія. Сердце, по моему мнѣнію, самый плохой и ненадежный руководитель въ жизни, потому что тотъ, кто подчиняется безконтрольно своимъ сердечнымъ впечатлѣніямъ, никогда уже не можетъ сознать своего заблужденія. Такіе люди обыкновенно считаютъ себя справедливѣе всего окружающаго ихъ міра.
   Тутъ Николай Ивановичъ невольно припомнилъ свою мать.
   -- Но все-таки художественная то красота скорѣе затрогиваетъ сердце, а не умъ, замѣтилъ Петровъ, все-таки красоту эту болѣе чувствуешь, чѣмъ понимаешь.
   -- Это вѣрно, возразилъ Бобровъ, но вѣрно также и то, что каждый человѣкъ чувствуетъ различно, т. е. одинъ и тотъ же предметъ на различныхъ людей производитъ различное впечатлѣніе; между тѣмъ какъ дознанныя научныя истины сознаются всѣми одинаково. Никто, напримѣръ, не станетъ уже оспоривать, что дважды два не четыре, никто изъ знающихъ математику не станетъ увѣрять, что солнце менѣе земли, хотя чувства и говорятъ противное. Личное ощущеніе, по моему мнѣнію, не болѣе, какъ неосмысленный, единичный фактъ, по фактъ, подлежащій еще разумному разсмотрѣнію" потому что онъ справедливъ только относительно того лица, которое ощутило впечатлѣніе; въ абсолютномъ же смыслѣ можетъ быть и несправедливъ. Кто смотритъ въ зеленые очки, тому вся природа представляется зеленоватою. Въ отношеніи къ человѣку съ зелеными очками, фактъ этотъ неоспоримо вѣренъ; но все-таки настоящій цвѣтъ природы не таковъ. Тоже можно сказать и о художествѣ. Неужели, въ самомъ дѣлѣ, художественное пониманіе, внушенное только личнымъ чувствомъ, есть уже міровая правда? Неужели эта правда заключается только въ личномъ инстинктивномъ вкусѣ, и не имѣетъ для себя общихъ законовъ, доступныхъ для изученія? А чему есть законы, что подлежитъ изученію, то есть уже дѣло разума, а не сердца, что вы тутъ ни говорите. Вы говорите, что и разумъ можетъ ошибаться; это неправда. Въ ошибкахъ разумъ не участвуетъ; онѣ доказываютъ уже недостатокъ здраваго ума и разсудка. По этому случаю, ошибочныя дѣйствія вообще называются или безразсудствомъ, или безуміемъ. Дѣло разума -- отыскать ошибку, потому что онъ можетъ отличить ложь отъ правды, между тѣмъ какъ сердце различаетъ одни только впечатлѣнія, не сознавая въ нихъ никакой ошибки.
   Петровъ немножко призадумался.
   -- Счастливый вы человѣкъ-съ, проговорилъ онъ въ задумчивости,-- я передъ вами очень глупъ-съ, по той причинѣ, что довѣрялъ больше сердцу, а не разуму.
   Николай Ивановичъ чрезвычайно сконфузился. Онъ подумалъ что слова его Петровъ принялъ на свой счетъ.
   "Проврался, песъ ее возьми, съ разумомъ то своимъ, поду_ малъ онъ про себя,-- тактики то никакой не знаю, непрактиченъ больно, да, по правдѣ сказать, и слабъ въ разсужденіяхъ то своихъ. Многому еще надобно учиться."
   Хотя Николай Ивановичъ чрезвычайно любилъ разсуждать при каждомъ удобномъ случаѣ, но все-таки мало давалъ значенія своимъ разсужденіямъ, потому что мысль, которую онъ старался выразить, въ понятіяхъ его была несравненно яснѣе и опредѣлительнѣе, нежели какъ она выражалась у него въ словѣ. Притомъ же разсуждать съ образованными людьми, онъ признавалъ себя вовсе уже неспособнымъ, потому что въ отношеніи къ нимъ считалъ себя за совершеннаго невѣжду. Если онъ пустился въ разсужденія съ Петровымъ, то это потому, что привыкъ уже его считать за весьма обыкновеннаго человѣка, своего брата, съ которымъ можно разсуждать, не стѣсняясь. Только въ настоящія минуты онъ увидѣлъ, что Петровъ долженъ быть весьма умный человѣкъ, съ которымъ едва ли уже не полезнѣе будетъ замолчать.
   "Разсуждать-то, песъ ее возьми, съ умными-то людьми не умѣю," продолжалъ думать про себя Николай Ивановичъ,-- "длинновато, да шероховато, кажется, все выходитъ. Вонъ онъ какой въ словахъ-то осторожный! Такъ замолчу же и я, если онъ самъ не станетъ говорить, только, кажется, нужно предъ нимъ извиниться."
   -- Извините меня, если я васъ оскорбилъ своими разсужденіями, произнесъ онъ совершенно инымъ ужо тономъ: я говорилъ это вовсе не на вашъ счетъ, да вы совершенно и не подходите подъ категорію тѣхъ людей, которыхъ я поставилъ въ примѣръ.
   -- Сдѣлайте милость продолжайте-съ! перебилъ его Петровъ съ чувствомъ. Мы. вѣдь не споримъ, а разсуждаемъ-съ. Я только спорить не люблю, а разсуждать (очень люблю-съ.
   Да какъ же споръ отъ разсужденій-то отличить? полюбопытствовалъ Николай Ивановичъ.
   -- Споръ съ обѣихъ сторонъ продолжается безъ всякихъ доказательствъ, пояснилъ Петровъ,-- или ни та, ни другая сторона доказательствъ этихъ не выслушиваетъ, а только говоритъ свое; а я ваши доказательства слушаю съ удовольствіемъ-съ.
   -- Вотъ это-то именно и доказываетъ, подхватилъ Николай Ивановичъ, пріободрясь, что вы не просто только сердечный человѣкъ, какимъ вы себя выдаете, но въ то же время и человѣкъ разсуждающій, сердце-то, значитъ, находится у васъ подъ руководствомъ разсудка, присовокупилъ онъ въ видахъ вѣжливости. Простосердечные люди именно такіе и есть, которые только спорятъ, всему противорѣчатъ, все бездоказательно отрицаютъ и порицаютъ, и почти никогда не сходятся между собою въ мнѣніяхъ, а каждый упорно остается при своемъ безконтрольномъ убѣжденіи. Если гдѣ происходитъ азартный крикъ, то можно уже сказать навѣрное, что тутъ, значитъ, бесѣдуютъ между собою такъ называемые сердечные люди. Это, по моему мнѣнію, самая вѣрная примѣта, no которой можно узнавать сердечныхъ людей.
   "Какъ бы опять не проговориться," спохватился вдругъ Николай Ивановичъ, и замолчалъ.
   -- Вамъ скучно со мною-съ, заговорилъ въ свою очередь Петровъ, послѣ нѣкоторой паузы.
   -- Напротивъ, мнѣ очень пріятно, отвѣчалъ Николай Ивановичъ не съ большею уже охотою, потому что терпѣть не могъ подобныхъ вѣжливостей.
   -- Но вы перестали говорить-съ, замѣтилъ Петровъ.
   -- Я и то ужо очень много говорилъ, надоѣлъ, я думаю, вамъ, присовокупилъ онъ въ видахъ новой вѣжливости.
   "Чортъ знаетъ, что теперь и говорить-то, подумалъ онъ просебя; извиняться что ли опять надобног"
   -- Помилуйте, я очень радъ! вы меня оживили! произнесъ Петровъ съ чувствомъ, крѣпко сжимая у Боброва руку: поговоримте еще немножко, если можете.
   -- Да я не знаю уже про что я говорить-то -- израсходовался, отозвался уклончиво Николай Ивановичъ.
   -- Про художество-то мы еще съ вами не кончили, поспѣшилъ напомнить Петровъ, стараясь, въ свою очередь, всячески поддержать пить прежняго разговора.
   -- Вы вотъ доказываете, что вездѣ дѣйствуетъ одинъ только умъ, да наука, можетъ быть это и правда; но растолкуйте мнѣ пожалуйста; какъ музыку то Бетховена или Моцарта умомъ-то разобрать?! чѣмъ докажешь и объяснишь небесную красоту рафаэлевской Мадонны?! произнесъ Петровъ съ воодушевленіемъ. Слушая одно и разсматривая другое, вѣдь умъ тутъ вовсе замираетъ, а на мѣсто его бодрствуетъ какая-то другая сила, которая способна понимать одно только святое, да небесное, обойдя всякую логику, потому что въ минуты подобнаго восторга человѣкъ дѣлается неспособенъ ни къ какимъ разсужденіямъ о земныхъ предметахъ. Наслаждаясь поэтически художественнымъ произведеніемъ, тутъ какъ будто соприкасаешься съ небомъ, гдѣ разумъ человѣческій оказывается вовсе уже непригоднымъ. Куда тутъ съ нимъ сунешься, что имъ разъяснишь?-- помилуйте! произнесъ Петровъ съ насмѣшливою улыбкою.
   Послѣднія слова Петровъ сказалъ съ нѣкоторымъ разсчетомъ, для того, что бы возбудить этимъ въ Бобровѣ большую энергію.
   "Это уже онъ заѣхалъ немножко на мой счетъ, подумалъ про себя Николай Ивановичъ. И прекрасно: значитъ, можно съ нимъ разсуждать, не стѣсняясь. Только вотъ Бетховеновъ то, да Моцартовъ этихъ, песъ ихъ возьми, незнаю... какъ бы въ чемъ не провраться!.. Впрочемъ, буду объ этомъ говорить такъ, какъ понимаю."
   -- Вы любуетесь и восхищаетесь тутъ цѣльнымъ уже художественнымъ созданіемъ, возразилъ Николай Ивановичъ съ такимъ же воодушевленіемъ -- не разбирая того, что это созданіе есть дѣло великаго ума; по вникните хорошенько, такъ и увидите, что тутъ не столько поражаетъ васъ художественное выполненіе отдѣльныхъ частей, сколько разумное ихъ сочетаніе.. Та же самая художественная отдѣлка частей, но иначе сгруппированная, подѣйствуетъ на васъ совсѣмъ иначе. Вѣдь самая сильная ораторская рѣчь и самое пустое фразерство выражаются одними и тѣми же словами, различіе состоитъ только въ ихъ сочетаніи, въ разстановкѣ. Такъ точно и художественное произведеніе: оно тоже состоитъ изъ своего рода элементовъ, которыми великіе художники орудуютъ, какъ сырымъ матеріаломъ, группируя ихъ такъ, что бы они, въ общей ихъ совокупности, производили на зрителя или на слушателя именно то впечатлѣніе, какое соотвѣтствуетъ обдуманной художникомъ идеѣ. Конечно, зритель или слушатель сознаетъ художественную красоту болѣе инстинктивно, чѣмъ разумно; но вѣдь надобенъ умъ для того, что бы возбудить въ человѣкѣ эти именно инстинкты. Замѣтьте, что всякое художество, напр. живопись, музыка и т. п., основано на строгихъ размѣрахъ, а также на силѣ звука, красокъ и проч., и все это, въ общей совокупности, основано на строго обдуманной мысли, которую художникъ желаетъ выразить въ цѣльномъ произведеніи. Умъ человѣческій понялъ и созналъ всѣ эти размѣры, всѣ оттѣнки силы звука или цвѣта, служащіе для выраженія той или другой мысли, и можетъ изложить эти главныя основанія въ систематической формѣ науки, доступной для изученія, точно такъ же, какъ излагаетъ онъ и всякіе другіе законы природы. Потому-то великое художественное созданіе и дѣйствуетъ на насъ такъ обаятельно, что въ немъ строго согласованы всѣ элементы, служащіе выраженіемъ извѣстной мысли, и соблюдены всѣ художественные законы.
   -- Я не знаю никакихъ художественныхъ законовъ, никакихъ размѣровъ, о которыхъ вы упоминаете, возразилъ Петровъ; но все-таки могу отличить хорошее художественное произведеніе отъ дурнаго, что ни говорите, а художественная красота какъ-то понимается безъ пауки.
   -- Вы то не знаете никакихъ законовъ, но художникъ то ихъ знаетъ, перебилъ Бобровъ. Вѣдь главная сущность заключается не въ томъ, какимъ образомъ сознать художественную красоту, когда она уже дѣйствуетъ на чувства, а въ томъ, какъ ее осуществить. Впрочемъ, если вы дѣйствительно не знаете художественныхъ законовъ, то въ сужденіяхъ своихъ объ этомъ предметѣ легко можете и ошибиться. Въ сущности, вы, значитъ оцѣниваете тутъ1, не художество, а только свое личное впечатлѣніе, потому что вы называете хорошимъ только то, что вамъ лично правится; но вѣрно ли это въ абсолютномъ смыслѣ -- доказать этого не можете. Художникъ непремѣнно это докажетъ, потому что художественная правда и красота для мастера не составляетъ никакой тайны,
   -- Едва ли это вѣрно, возразилъ Петровъ. Великія художественныя произведенія создаются не просто. Самъ художникъ часто не можетъ повторить того, что онъ создалъ въ минуты вдохновенія.
   -- Это не значитъ ничего. Вѣдь и вы не можете буквально повторить того, что, напр., сказали сегодня; изъ этого, однако же, не слѣдуетъ заключать, что выраженіе мысли въ словѣ не имѣетъ для себя общихъ законовъ. Произведенія человѣческаго ума вообще, въ чемъ бы они ни выражались, почти никогда буквально не повторяются, а между тѣмъ для всякаго дѣла существуютъ общіе законы; все имѣетъ свой идеалъ и свою цѣль. Говоря о художествѣ, я понимаю его такъ, что оно непремѣнно должно выражать какую бы то ни было жизненную правду, а для этого одного инстинктивнаго или художественнаго чувства недостаточно, по непремѣнно нужны тутъ и умственныя соображенія, потому что умъ можетъ провѣрить художественную идею, независимо отъ личнаго впечатлѣнія, въ томъ отношеніи, что сообразна ли она, съ жизненною правдою. А въ этомъ и состо. итъ главное достоинство, главная красота художественнаго произведенія.
   -- Что вы подразумѣваете подъ именемъ жизненной правды? спросилъ Петровъ съ видимымъ любопытствомъ.
   -- Все то, чего требуетъ жизнь, что служитъ къ правильному развитію духовной стороны человѣка. Въ дѣйствіяхъ человѣческихъ я не допускаю никакого инстинктивнаго произвола. Дѣятельность его, въ чемъ бы она ни проявлялась, непремѣнно должна быть направлена къ общей разумной цѣли, сообразной съ міровымъ порядкомъ вещей природы. Безконтрольнымъ произволомъ достигнуть этого нельзя, потому что онъ не ведетъ ни къ какой опредѣленной цѣли. Относительно художества, я называю жизненною правдою ту самую цѣль, къ которой художество должно стремиться, или ту роль, которую оно должно играть въ нравственномъ мірѣ, такъ что бы оно развивало въ человѣкѣ только тѣ инстинкты, которые ведутъ его къ жизненному благополучію.
   -- Понять-то это очень трудно, а выполнить еще труднѣе, замѣтилъ Петровъ.
   -- Это трудно потому, что, во первыхъ, я плохо объясняюсь, а во вторыхъ я высказалъ это только въ общихъ чертахъ; но художникъ выполнитъ это во всей подробности.
   -- Уже вы очень высоко художниковъ-то ставите-съ, возразилъ Петровъ,-- они этого не стоятъ-съ.
   -- Почему же не стоятъ? спросилъ Николай Ивановичъ съ видимымъ изумленіемъ; вѣдь вы сами же отзываетесь объ нихъ съ восторгомъ?
   -- О комъ-съ?
   -- Да вотъ о художникахъ, напр. о Рафаэлѣ, о Моцартѣ, о Шекспирѣ; вѣдь каждый изъ нихъ въ своемъ родѣ художникъ?
   Петровъ слегка улыбнулся.
   -- Это не просто только художники, но съ тѣмъ вмѣстѣ и поэты, пояснилъ Петровъ, а художникъ можетъ быть и не поэтъ.
   -- Да поэтъ-отъ что же такое? спросилъ въ недоумѣніи Николай Ивановичъ. Вѣдь онъ, мнѣ кажется, не то, что ученый человѣкъ, который занимается науками, и который всякую истину доказываетъ научнымъ образомъ.
   -- Но то-съ, отвѣтилъ Петровъ положительно:-- поэтъ сознаетъ истинный смыслъ каждаго явленія безъ научныхъ доказательствъ, и разсматриваетъ по преимуществу только тѣ жизненныя явленія, которыя имѣютъ вліяніе на развитіе и усовершенствованіе человѣческаго духа. Ученый человѣкъ излагаетъ міровыя истины въ научной формѣ, а поэтъ въ художественной, потому что стремленіе и дѣятельность человѣческаго духа въ научную форму уже не укладываются. Наука не есть что нибудь высшее надъ духомъ: она есть не болѣе, какъ только его собственное произведеніе, которое онъ создалъ для своего орудія. Слѣдовательно, этимъ орудіемъ нельзя уже обратно анализировать того, кому оно обязано своимъ происхожденіемъ. Поэтъ же въ своихъ произведеніяхъ именно и выражаетъ живую дѣятельность человѣческаго духа, потому его дѣйствія и не могутъ строго подчиняться научному контролю. Поэтъ великое дѣло-съ! присовокупилъ Петровъ съ увлеченіемъ; это ужъ не то, что художникъ-съ!
   Николай Ивановичъ немножко призадумался. "Вотъ этого я до сихъ поръ хорошенько не понималъ," проговорилъ онъ мысленно,-- да и онъ, можетъ быть, уяснилъ себѣ это только при настоящемъ разговорѣ; вѣдь правильный разговоръ наводитъ иногда на такія мысли, о которыхъ и самъ прежде не зналъ.
   -- Что же вы не возражаете-съ? проговорилъ Петровъ съ улыбкою.
   -- Я совершенно съ вами согласенъ, поспѣшилъ отвѣтить Николай Ивановичъ; только не могу, вотъ, поэта то отличить отъ художника. Поэтъ значитъ тотъ же художникъ?
   -- Художникъ, да не тотъ-съ, отвѣтилъ Петровъ положительно. Поэтъ имѣетъ дѣло съ потребностію человѣческаго духа; у него художественная то сторона служитъ одною только форменною оболочкою, однимъ средствомъ для выраженія какой нибудь глубокой истины, а для простаго художника она составляетъ уже сущность: онъ дальше этого уже неидетъ-съ, и потому часто завирается-съ. Простые художники, а особенно художники-писатели, большею частію бываютъ самые пустые и фальшивые люди, шарлатаны, я ихъ не люблю-съ.
   -- Какъ же различить то ихъ отъ настоящихъ-то поэтовъ? полюбопытствовалъ Николай Ивановичъ; вѣдь форма то выраженія, значитъ, у того и у другаго одинакова, по крайней мѣрѣ сходна -- тотъ и другой художникъ. А вѣдь, я думаю, хорошій-то художникъ тоже говоритъ правду, иначе какой же онъ будетъ. художникъ?
   -- Прежде всего надобно вамъ замѣтить, что настоящихъ то художниковъ очень мало-съ, а большая часть изъ нихъ только дустые болтуны, фантазеры, совершенно непонимающіе того художественнаго значенія въ жизни, какъ вы его изобразили. Да и порядочные то художники, по моему мнѣнію, не значатъ ничего, если они не болѣе, какъ только художники. Положимъ, что они выражаютъ иногда и правду, но правду художественную, а не міровую, или не жизненную, какъ вы сами выражаетесь, а одна художественная правда не значитъ ничего. Вѣдь и развратъ-правда; но что же, если художникъ будетъ изображать его въ формѣ привлекательной красоты? а художникъ сдѣлать это можетъ, потому что имѣетъ на это художественную способность. Притомъ же простой художникъ можетъ вѣрно изобразить и описать только то, что онъ самъ видѣлъ или ощущалъ; но чего невидѣлъ и что, однако же, существуетъ въ нравственномъ мірѣ, вѣрно изобразить не можетъ, потому что не понимаетъ законовъ дѣйствія жизненныхъ силъ природы, точно такъ же, какъ простой техникъ можетъ устроить съ образца всякую машину; но создать новую машину не можетъ. Простые художники, большею частію, бываютъ люди необразованные, и потому имѣютъ иногда самое извращенное понятіе о жизни. Поэтому произведенія иныхъ художниковъ скорѣе служатъ къ извращенію вкуса и нравственности, нежели къ ихъ развитію.
   -- Но мы говорили не о такихъ художникахъ, замѣтилъ Бобровъ, но о художникахъ болѣе или менѣе усовершенствованныхъ въ своемъ родѣ. Этихъ то художниковъ какъ отличить отъ поэтовъ, судя по ихъ произведеніямъ?
   -- Между тѣмъ и другимъ различіе огромное! воскликнулъ
   Петровъ съ видимымъ увлеченіемъ.-- У художника-писателя видно только, какъ выведенныя имъ личности живутъ и дѣйствуютъ, а у поэта видно, что онѣ и чувствуютъ, и почему дѣйствуютъ такъ, а не иначе. Художникъ хорошо и вѣрно изображаетъ всякое проявлспіо жизни, а поэтъ главнымъ образомъ разъясняетъ сущность явленія и ту жизненную силу, которая тутъ дѣйствовала. Художникъ выражаетъ только жизненную случайность, а поэтъ міровую правду. У Шекспира не столько видны живые люди, сколько видны ихъ дѣйствующія страсти. У него нѣкоторыя явленія не сообразны даже съ дѣйствительностію, а сущности то все-таки это не вредитъ. У него, напр., дѣйствуютъ и привидѣнія, и вѣдьмы; за всѣмъ тѣмъ, чувствуется тутъ какая то міровая правда. Для уясненія этой правды у поэта сдѣлались пригодными и привидѣнія, и вѣдьмы, чрезъ это онъ наглядно изобразилъ внутреннее состояніе человѣческаго духа, борьбу его съ господствующими страстями. Художникъ этого не съумѣетъ. У него всякій вымыселъ такъ и остается вымысломъ, потому что онъ большею частію ни къ чему не идетъ и ничего не объясняетъ. Художникъ напр. тоже старается описывать природу, и описываетъ иногда довольно хорошо и вѣрно, только большею частію безъ всякой надобности. Но поэтъ описываетъ ее только тамъ, гдѣ нужно, и описываетъ уже такъ, что, вопорвыхъ, понятно дѣлается самое впечатлѣніе, какое эта природа производитъ на человѣка, а вовторыхъ -- какое имѣетъ вліяніе на данный жизненный случай, или на темпераментъ дѣйствующаго лица. Безъ этой цѣли онъ по пустится ни въ какія описанія, для одной прикрасы, не скажетъ ни одного слова... У художника всѣ эти прикрасы такъ и остаются прикрасами, а у поэта онѣ связываются съ сущностію идеи, уясняютъ ее значеніе... Какъ не отличить поэта -- помилуйте-съ! воскликнулъ Петровъ съ видимымъ увлеченіемъ.
   Во время этого разговора, онъ до того воодушевился, что почти незамѣтно въ немъ стало признаковъ опьяненія.
   Говорилъ онъ довольно уже твердо и развязно, только часто углублялся въ самого себя, и какъ будто припоминалъ про шедшее.
   Николай Ивановичъ, въ свою очередь, не могъ надивиться тому, что въ сужденіяхъ Петрова чрезвычайно много было общаго съ его личнымъ взглядомъ. Разница была только въ томъ, что Бобровъ ученаго человѣка понималъ точно такъ же, какъ Петровъ понималъ поэта, и потому нѣкоторые вопросы онъ задавалъ ему только изъ одного любопытства, что такъ ли онъ разъяснитъ ихъ, какъ онъ понимаетъ ихъ самъ. Оказывалось, что такъ. За всѣмъ тѣмъ, слушая сужденія Петрова, и дѣлая ему возраженія, Николай Ивановичъ уяснилъ себѣ много новыхъ понятій, которыя до тѣхъ поръ блуждали у него въ головѣ безъ всякой связи.
   Въ заключеніе всего, Николай Ивановичъ поинтересовался было узнать отъ Петрова, гдѣ онъ получилъ образованіе, по Петровъ не далъ ему на это никакого удовлетворительнаго отвѣта, даже какъ будто бы на это обидѣлся.
   -- Я васъ объ этомъ не спрашиваю-съ, стало быть и вы меня не спрашивайте,-- отвѣтилъ Петровъ.
   Николай Ивановичъ сейчасъ же догадался, что Петровъ долженъ быть самоучка.
   "Непремѣнно самоучка, подумалъ про себя Николай Ивановичъ", иначе не пустился бы со мною въ такія разсужденія. "Образованные то люди, я думаю, о такихъ пустякахъ и не разсуждаютъ; да съ образованнымъ то человѣкомъ мнѣ бы и не сговорить, заперъ бы въ два слова! Не даромъ у меня съ нимъ кое-какъ еще говорилось! не даромъ онъ довольствовался моими отвѣтами, которые, самъ уже теперь вижу, были чрезвычайно слабы и неясны. Выходитъ, что мы съ нимъ одного поля ягода. Съ простыми то людьми еще кое-какъ плетется, а до ученыхъ то людей видно далеко". И Николай Ивановичъ глубоко вздохнулъ.
   Въ послѣдствіи времени, Бобровъ дѣйствительно узналъ, что Петровъ былъ изъ неученыхъ людей, и только по какому то особенному ходатайству и случаю былъ принятъ по экзамену въ младшіе землемѣрные помощники въ межевую канцелярію, откуда переведенъ въ уѣздные землемѣры. Товарищи его говорили, что онъ будто бы переведенъ за неспособностію, потому что мало образованъ.
   "Хотя и самоучка, но все-таки человѣкъ замѣчательный, разсуждалъ дорогою Николай Ивановичъ, отправляясь отъ Петрова на свою квартиру. "Его здѣсь, кажется, не понимаютъ. Но отъ того ли онъ и растерялся, что его, можетъ быть, убила общественная среда, въ которую втиснули его обстоятельства? Со временемъ я это отъ него разузнаю."
   По приходѣ на свою квартиру, Николай Ивановичъ привелъ себѣ на память весь разговоръ съ Петровымъ, и принялся было записывать его въ свою тетрадь, по сейчасъ же замѣтилъ, что въ запискѣ стало у него выходить лучше и яснѣе, чѣмъ въ самомъ дѣлѣ было на словахъ.
   -- Записывать то это не стоитъ, проговорилъ Николай Ивановичъ, отбрасывая тетрадь. Такія то вещи должны быть у каждаго въ головѣ безъ записи. Нужно записывать что нибудь подѣльнѣе. Вотъ жизнь то человѣческую надобно хорошенько разгадать: она что значитъ? Шекспиръ-отъ, какъ видно, понялъ только одни законы человѣческихъ страстей, и разобралъ ихъ дѣйствія, сообразно той или другой жизненной обстановкѣ, но вѣдь этого недостаточно. Надобно узнать и уяснить себѣ главную цѣль жизни и законы дѣйствія человѣческаго духа, который видимо надъ страстями господствуетъ, и можетъ дѣйствовать иногда наперекоръ личному чувственному желанію. Хотя онъ отчасти тоже подчиняется вліянію природы, но подчиняется уже совершенно иначе, нежели ея собственныя созданія. Онъ скорѣе согласуется съ законами окружающей его природы, какъ разумный и самостоятельный дѣятель, нежели подчиняется ей, какъ рабъ; по крайней мѣрѣ въ великихъ людяхъ этого рабства мы не замѣчаемъ. Дѣйствіе человѣческаго духа проявляется въ великихъ людяхъ почти одинаково, изъ какой бы среды эти люди ни явились, въ какой бы странѣ ни родились, какому бы вѣку ни принадлежали. Александръ Македонскій и Наполеонъ, Архимедъ и Ньютонъ дѣйствовали какъ будто родные братья. Значитъ духъ человѣческій мало зависитъ и отъ времени, и отъ мѣста, а зависитъ только отъ самого себя. Во всякомъ случаѣ, если есть непреложныя истины въ паукахъ, если есть истины въ законахъ природы, то непремѣнно должны быть истины и для человѣческой жизни. Вотъ до этихъ то истинъ нужно добиваться, ихъ и нужно уяснять себѣ научнымъ образомъ.
   Между тѣмъ, Николай Ивановичъ получилъ изъ дома извѣстіе о прибавленіи своего семейства: Катенька родила дочь. Получивъ это извѣстіе, Николай Ивановичъ невольно улыбнулся.
   "Отцемъ сдѣлался... просто смѣхъ", подумалъ онъ про себя.
   Катерина Николаевна писала ему самыя утѣшительныя письма, увѣряла, что они живутъ благополучно, почти ни въ чемъ не нуждаются. Хотя Николай Ивановичъ не вполнѣ довѣрялъ домашнему благополучію, но все-таки подобныя письма приносили ему большую отраду. "Только объ тебѣ больно забочусь", писала, между прочимъ, Катерина Николаевна; -- "безъ тебя, батюшка, больно скучно. Тѣмъ только и утѣшаюсь, что молюсь за твоо здоровье: какъ помолюсь за тебя, такъ точно съ тобою поговорю. И ты, батюшка, Бога то не забывай, такъ и Онъ тебя не забудетъ."
   Николай Ивановичъ въ свою очередь извѣстилъ свою жену, что и его дѣла идутъ хорошо, что онъ надѣется скоро ужо получить должность землемѣра. Однажды, впрочемъ, въ грустныя минуты, Николай Ивановичъ написалъ своей женѣ, что ему тоже становится скучно, что онъ тяготится жизненными неудачами и проч.
   "Не унывай, другъ мой, отвѣчала на это Катерина Николаевна; я женщина, слабѣе тебя, и то не унываю, а молюсь Богу и Онъ мнѣ въ этомъ помогаетъ. Притомъ же уныніемъ, да малодушіемъ, нисколько дѣла не поправишь, а только испортишь его. Тебѣ, дружочекъ, стыдно унывать; ты мужчина и притомъ считаешься умнымъ человѣкомъ. Въ чемъ же умъ то твой выкажется, если ты горя то жизненнаго не перенесешь. Вѣдь въ счастіи то хорошо живутъ и глупые люди. Какъ же различить то умнаго отъ глупаго, если тотъ и другой будутъ одинаково упадать духомъ во время жизненныхъ неудачъ?..." Эти и другія подобныя слова, выраженныя отъ простоты искренняго сердца, до того подѣйствовали на Николая Ивановича, что ему дѣйствительно сдѣлалось стыдно своего собственнаго малодушія.
   "Что ни говори, а для практической то жизни она оказывается несравненно меня умнѣе," разсуждалъ Николай Ивановичъ на счетъ своей Кати. "Гдѣ только она выучилась разсуждать то такимъ образомъ? Вѣдь, кажется, ничему и не училась, можно сказать, самоучка, а смотри какая сила въ словахъ то."
   Николай Ивановичъ, въ сущности, и самъ былъ самоучка, но почему то считалъ себя образованнымъ человѣкомъ, и чрезвычайно всегда удивлялся уму русскихъ самоучекъ, что какимъ образомъ, они понимаютъ почти столько же, сколько и онъ самъ, между тѣмъ какъ онъ человѣкъ ученый?
   "Мало мы знакомы съ русскими то самоучками," разсуждалъ Николай Ивановичъ, въ одной изъ своихъ записокъ, относящихся къ описываемому времени, воображая себя государственнымъ человѣкомъ, кончившимъ курсъ наукъ въ высшемъ учебномъ заведеніи, "не даемъ имъ никакого хода, отъ этого настоящей то своей силы не знаемъ, а ищемъ ее за границею. Ну, иностранцы то, я думаю, этому и рады, на помочахъ насъ дураковъ и водятъ, а мы себѣ воображаемъ, что и Богъ знаетъ какіе умные сдѣлались, что только безсознательно обезьянничаемъ. О томъ, что уже есть, по моему и разсуждать то не стоитъ и учиться то тутъ нечему, а только поглядѣть въ чемъ заключается сущность, и шабашъ! Нужно улучшать да свое придумывать, впередъ идти по своей дорогѣ, а не по чужой, въ ротъ иностранцамъ то не глядѣть, да не дожидаться, что они скажутъ. А мало ли у насъ что новаго придумано? мало ли наши то самоучки что въ головѣ то у себя таскаютъ? да не знаютъ куда дѣвать то это, потому что ихъ никто не выслушиваетъ, потому что они кажутся намъ угловатыми, да не развязными. Петровъ вотъ тоже самоучка, да понимаетъ предметы тоже не хуже, можетъ быть, ученаго человѣка. А Иванъ Спиринъ, какъ разговорится, такъ почище будетъ и Петрова то, по крайней мѣрѣ разностороннѣе его. А вѣдь ходитъ въ армякѣ, да весь вѣкъ занимается черною работою. Съ умными то людьми ровно бы двухъ словъ связать по умѣютъ, а послѣ то разберутъ каждое ихъ словечко."
   По прошествіи срочнаго времени, которое Петровъ назначилъ себѣ для отдохновенія, онъ дѣйствительно явился было въ чертежную для занятій, но заниматься однако же не могъ. Модные фрачники, смотря на унылую физіономію Петрова, никакъ не могли удержаться отъ смѣха, и даже пустили насчетъ его нѣсколько остротъ.
   Петровъ съ грустію посмотрѣлъ на фрачниковъ, и не говоря ни слова, отправился обратно домой.
   Узнавъ отъ сторожа, что Петровъ поправился уже въ здоровьѣ, и былъ въ чертежной, Николай Ивановичъ поспѣшалъ посѣтить его
   Петровъ на этотъ разъ былъ чрезвычайно унылъ, и, повидимому, не расположенъ былъ ни къ какому разговору. На непокрытомъ столѣ стоялъ у него графинъ съ водкою, небольшая рюмочка и ломоть хлѣба съ солью. Петровъ подходилъ изрѣдка къ графину, и какъ будто съ отвращеніемъ выпивалъ по полурюмкѣ.
   Николай Ивановичъ начиналъ было съ нимъ кое о чемъ заговаривать, но Петровъ ограничивался самыми отрывочными и неудовлетворительными отвѣтами. Боброву тоже сдѣлалось какъ то неловко и потому онъ рѣшился было идти домой.
   -- Охъ какъ скучно! заговорилъ вдругъ Петровъ печальнымъ голосомъ.
   -- Отчего же вы такъ скучаете? спросилъ Николай Ивановичъ.
   -- Въ гробу живому человѣку какъ не скучать-съ, помилуйте... а я вѣдь здѣсь точно въ гробу-съ, жизни то для себя не вижу.
   -- Да вы какъ то отъ всѣхъ удаляетесь, замѣтилъ Бобровъ въ видахъ участія,-- знакомства то, должно быть, у васъ очень мало, такъ вамъ и скучно.
   -- Съ Мусолинымъ я знакомъ-съ, пояснилъ Петровъ унылымъ тономъ; да и съ нимъ какъ то скучно. А уже для моей компаніи на что бы, кажется, лучше Мусолина.
   Николай Ивановичъ усмѣхнулся.
   -- Вы конечно это шутите, возразилъ онъ,-- но я говорю, не шутя, что вы кажется избѣгаете всякаго знакомства, уединяетесь, а вѣдь жить въ уединеніи, безъ сообщества людей, дѣйствительно скучно.
   -- Очень скучно-съ, подтвердилъ Петровъ съ видимою грустію, а въ сообществѣ съ Мусолинымъ еще бываетъ скучнѣе-съ.
   -- Да что вы все на Мусолина то ссылаетесь, конечно уже съ Мусолинымъ послѣднее знакомство; да вѣдь не одинъ же Мусолинъ на свѣтѣ то, у васъ много и другихъ товарищей, не всѣ же въ Мусолина уродились.
   -- Не всѣ-съ, произнесъ отрывисто Петровъ,-- по той причинѣ, что они ходятъ во фракахъ, а Мусолинъ въ полушубкѣ-съ, прибавилъ онъ съ видимою ироніею.
   Николай Ивановичъ съ грустію улыбнулся, подавая видъ, что онъ принимаетъ эти слова въ шутку, между тѣмъ, какъ въ сердцѣ его залегало самое тяжелое чувство. Хотя у него тоже составилось не слишкомъ высокое понятіе о другихъ землемѣрахъ, но онъ желалъ въ этомъ разувѣриться, думалъ, что вліяніе прежней общественной среды, въ которой онъ до сихъ поръ находился, не позволяетъ ему оцѣнить правильно, по внѣшнимъ признакамъ, нравственныя достоинства человѣка, что натура его раздражена противъ людей прежнею жизненною обстановкою, что онъ слишкомъ довѣрчиво и можетъ быть несправедливо поддается первому впечатлѣнію, и увеличиваетъ людскіе недостатки, что, наконецъ, самъ Петровъ оказался вовсе не такимъ человѣкомъ, какимъ онъ представляется съ перваго раза и пр. пр., но послѣднія слова Петрова разсѣяли всѣ эти гуманныя и, такъ сказать, утѣшительныя предположенія. Онъ начиналъ чувствовать, что и на поприщѣ службы его ожидаетъ почти такая же среда, изъ которой онъ старался выбиться.
   -- У васъ, я думаю, много есть знакомыхъ и кромѣ землемѣровъ, снова заговорилъ Николай Ивановичъ, желая какъ можно ближе ознакомиться съ характеромъ Петрова и его взглядами на жизнь.
   -- Много-съ, отвѣтилъ Петровъ отрывисто.
   -- Вѣроятно въ томъ числѣ есть и хорошіе люди, съ которыми, я думаю, не скучно провести время.
   -- Всѣ очень хорошіе-съ, подтвердилъ Петровъ.
   Николай Ивановичъ подозрительно посмотрѣлъ на Петрова, желая удостовѣриться въ справедливости его словъ, но серіозное выраженіе его лица ясно доказывало, что онъ говорилъ это съ убѣжденіемъ.
   -- Такъ, значитъ, все таки вы отъ скуки кого нибудь посѣщаете? любопытствовалъ Бобровъ.
   -- Никого-съ, отвѣтилъ Петровъ на отрѣзъ.
   -- Почему же вы ни съ кѣмъ не хотите быть знакомымъ?
   -- По той причинѣ, что совѣстно-съ.
   Бобровъ посмотрѣлъ на Петрова съ недоумѣніемъ.
   -- Я не понимаю, почему совѣстно вести знакомство съ хорошими людьми? проговорилъ онъ съ усиливающимся любопытствомъ.
   -- По той причинѣ, что я то очень плохъ-съ, произнесъ Петровъ съ грустію.
   -- Ну, это вы говорите совершенно напрасно, выразился Николай Ивановичъ безъ лести. Я не знаю, почему вы считаете себя хуже другихъ?
   -- По той причинѣ, что я чиновникъ и притомъ же землемѣръ-съ, отвѣтилъ Петровъ положительно.
   -- Что же изъ этого, что землемѣръ? вѣдь землемѣръ такой же человѣкъ, должность то землемѣра, мнѣ кажется по хуже другихъ, да, по моему мнѣнію, ровно бы, еще и лучше потому что всѣ землемѣрскія занятія основаны на паукѣ и искусствѣ, тогда какъ многія другія должности основаны на одной только форменной перепискѣ бумагъ.
   Петровъ неудержимо засмѣялся, такъ что Николай Ивановичъ пришелъ отъ этого въ сильное недоумѣніе.-- "На что онъ тутъ смѣется? что смѣшнаго то я сказалъ?" подумалъ онъ про себя.
   -- Вы уже очень меня разсмѣшили-съ, произнесъ наконецъ Петровъ.
   -- Да что же я смѣшнаго то сказалъ? спросилъ Николай Ивановичъ.
   -- Рогулькинъ, Мусолинъ, Давыдовскій и наука; какъ то это мнѣ смѣшно показалось, извините-съ!
   Николай Ивановичъ немножко сконфузился. Онъ самъ сознавалъ, что между этими личностями и наукою нѣтъ ничего общаго; но все таки полагалъ, что личности эти не могутъ попрепятствовать правильному и самостоятельному дѣйствію другихъ землемѣровъ.
   -- Давыдовскій тутъ не значитъ ничего, потому что онъ человѣкъ посторонній, возразилъ Бобровъ, а Мусолинъ и ему подобные для другихъ не указъ: тутъ всякій отвѣчаетъ за себя. Вѣдь вы вотъ, вѣроятно, дѣйствуете не такъ, какъ Мусолинъ. Онъ, говорятъ, и грамотѣ то худо знаетъ; астролябіи, говорятъ не умѣемъ поставить.
   -- Землемѣры всѣ такъ дѣйствуютъ, какъ Мусолинъ, да иначе нельзя и дѣйствовать.
   -- По крайней мѣрѣ, вы не такъ же дѣйствуете, возразилъ Бобровъ.
   -- Я? я еще хуже-съ, произнесъ Петровъ утвердительно.
   "Чудакъ," подумалъ про себя Бобровъ "самъ на себя наговариваетъ."
   -- Этому я не вѣрю, извините, произнесъ онъ вслухъ.
   -- Думайте, какъ угодно, только я говорю правду-съ.
   Бобровъ въ недоумѣніи посмотрѣлъ на Петрова, и невольно пожалъ плечами.
   -- Какъ вы сказали, вы сами сознаете, что дѣлаете плохо, а дѣлаете, кто же васъ заставляетъ?
   -- Служба-съ, подхватилъ Петровъ, не думавши.-- Что бы хорошо дѣлать нужно разсуждать, а да службѣ не разсуждаютъ-съ, присовокупилъ онъ въ видѣ поясненія.
   -- Да вѣдь разсуждать то, кажется, не велятъ только во время разговора съ начальниками, потому что они, какъ видно, слишкомъ раздражительны, а дѣло какъ же можно дѣлать безъ разсужденія? это уже прямо зависитъ отъ самаго исполнителя.
   -- Я все дѣлаю безъ разсужденія-съ, пояснилъ Петровъ.
   -- Да вѣдь этакъ-то и Богъ знаетъ что можно надѣлать! произнесъ Бобровъ, усмѣхнувшись.
   -- Я Богъ знаетъ что и дѣлаю-съ, подтвердилъ Петровъ.
   -- Однако работою вашею всѣ остаются довольны; вы говорятъ, первый работникъ.
   -- По той причинѣ, что уже очень много вру-съ. Иные врутъ, да что то еще думаютъ, а я уже вру, не думавши, потому меня и хвалятъ-съ.
   Николай Ивановичъ разсмѣялся.
   -- Вы, кажется, все это преувеличиваете, вѣдь врать-то, въ самомъ дѣлѣ, никто же васъ не заставляетъ.
   -- Если бы не заставляли, такъ и не вралъ бы-съ а то заставляютъ-съ, присовокупилъ Петровъ самымъ жалобнымъ тономъ.
   -- Да кто же васъ заставляетъ? помилуйте!
   -- Служба-съ, твердилъ свое Петровъ.
   -- Я, право, этого не понимаю. Если я не захочу, такъ кто же заставитъ меня дѣлать неправильно?
   -- Давыдовскій-съ, отвѣтилъ Петровъ положительно.
   -- Ну, уже это вы говорите мнѣ въ насмѣшку, выразился Николай Ивановичъ съ нѣкоторою досадою. Давыдовскій вѣдь не начальникъ же въ самомъ дѣлѣ. На вашемъ мѣстѣ я этого Давыдовскаго, право, выгналъ бы изъ чертежной.
   -- Я тоже хотѣлъ выгнать, да силы очень мало, поэтому и рѣшился уже дѣлать все, безъ разсужденія, что приказываютъ, да пить водочку-съ... И Петровъ дѣйствительно выпилъ залпомъ рюмку водки, какъ будто стараясь подавить въ себѣ какое-то непріятное внутреннее чувство.
   Николай Ивановичъ покушался было продолжать разговоръ на эту же тему, потому что его чрезвычайно интересовали всѣ подробности служебной обстановки и тѣ обычаи, которыми руководствуются землемѣры при исполненіи дѣлъ, но Петровъ видимо сталъ отъ этого уклоняться. Физіономія его дѣлалась печальна и уныла.
   -- Напрасно вы меня только растревожили, произнесъ онъ наконецъ съ чувствомъ.-- Я человѣкъ безсильный, и считаю себя отжившимъ уже свой вѣкъ.. Дай Богъ вамъ побороть то, что васъ, можетъ быть, встрѣтитъ, а я уже не борецъ, потому что не устоялъ и началъ пить водочку...
   Тутъ Петровъ присѣлъ къ графину, и, не говоря уже ни слова, сталъ имъ заниматься.
   Послѣ этого онъ сильно ослабѣлъ, и потому Николай Ивановичъ заблагоразсудилъ отъ него удалиться.
   Николай Ивановичъ еще было заходилъ нѣсколько разъ къ
   Петрову, съ намѣреніемъ побесѣдовать съ нимъ "о высокихъ предметахъ," какъ онъ шутливо выражался, но тотъ всегда уже отъ этого уклонялся.
   

XV.
Добрый и заботливый начальникъ.

   Между тѣмъ какъ Николай Ивановичъ разсуждалъ съ Петровымъ о міровомъ значеніи поэтовъ, и собирался рѣшать вопросъ жизни, Мардохей Петровичъ, какъ вѣрный слуга отечества, ревностно занимался своимъ служебнымъ дѣломъ, и занимался такъ энергично, такъ усердно, что даже дроздикъ-монашекъ, несмотря на значительно улучшенное имъ пѣніе своихъ тропарей, оставался иногда у него на второмъ планѣ. Это значило уже, что Мардохей Петровичъ занимался тогда не бездѣлушками, а дѣломъ. Особенная служебная заботливость Мардохея Петровича въ эти дни относилась къ тому важному предмету что какимъ образомъ поискуснѣе составить программу испытанія Боброва и Ризина? Какъ сдѣлать о нихъ представленіе? Рогулькинъ въ этомъ новомъ для него дѣлѣ чувствовалъ себя крайне непрактичнымъ, и внутренно сознавался, что онъ самъ непосредственно не можетъ аккуратно исполнить это событіе (Рогулькинъ всякое новое дѣло называлъ событіемъ). Въ особенности же смущали его 60 наукъ, почему то названныхъ баллами, для уясненія которыхъ онъ израсходовалъ весь запасъ своихъ знаній, и все-таки не могъ добиться никакого толку.
   "Гдѣ здѣсь шестьдесятъ-то землемѣровъ наберешь?" разсуждалъ, между прочимъ, Мардохей Петровичъ, остановившись наконецъ на той мысли, что число научныхъ балловъ означаетъ число шаровъ, установленныхъ для выбора лицъ, и что это число непремѣнно должно соотвѣтствовать числу лицъ, участвующихъ въ выборѣ, т. е, числу землемѣровъ {Достовѣрный фактъ.}. Рогулькинъ съ особенною заботливостію провѣрялъ нѣсколько разъ число уѣздовъ, находящихся въ губерніи, прибавлялъ къ этому числу двухъ запасныхъ землемѣровъ, но все-таки насчитывалъ только 14 мѣстъ.
   "Ума не приложу! просто ума не приложу!" заканчивалъ Мардохей Петровичъ свои разсужденія.
   Само собою разумѣется, что въ такихъ трудныхъ обстоятельствахъ, а подобныя обстоятельства встрѣчали его нерѣдко, Мардохей Петровичъ не могъ уже обойтись безъ Давыдовскаго, который обладалъ всѣми свѣдѣніями канцелярскаго порядка и поэтому у многихъ назывался докою.
   Давыдовскій дѣйствительно понималъ значеніе научныхъ балловъ, по крайнѣй мѣрѣ въ томъ отношеніи, что гдѣ ихъ выставлено будетъ больше, то аттестуемый человѣкъ значитъ умнѣе и способнѣе. Въ этомъ смыслѣ онъ передалъ значеніе балловъ и Рогулькипу.
   -- Уже какъ бы намъ получше то сдѣлать, совѣтовался Мардохей Петровичъ, что бы въ отвѣтственность то не попасть.
   -- Не попадемъ, произнесъ съ надменностію Давыдовскій, гордо прохаживаясь по комнатѣ и куря махорку. Какъ я вамъ говорю, такъ и сдѣлаемъ.
   -- Я всѣмъ добра желаю... продолжалъ Мардохей Петровичъ.
   -- Что этому то мошеннику,-- Боброву то вашему, добра то желать? перебилъ Давыдовскій; вѣдь онъ мошенникъ, необразованный вахлакъ!
   -- Какой еще мошенникъ-отъ если бы вы знали! присовокупилъ въ свою очередь Мардохей Петровичъ:-- о начальствѣ то, мошенникъ, какъ отзывается, такъ только уши вянутъ. Али опять про васъ что говоритъ, такъ уже только я слушаю, да молчу.
   -- Въ шею бы его отсюда! выразился Давыдовскій.
   -- А вы думаете какъ? перебилъ Мардохей Петровичъ:-- я въ послѣднее время такъ -- таки его и проводилъ не по чести. Ты, молъ, государь мой, не смѣй при мнѣ такъ отзываться про этого человѣка, я, молъ, его знаю побольше тебя,-- знаю, молъ, какія онъ услуги отечеству дѣлалъ и дѣлаетъ, не тебѣ, молъ, объ этомъ судить, государь мой, твое то бы, молъ, дѣло поблагодарить этого человѣка за его то труды; о себѣ то уже, молъ, я не хлопочу;-- такъ вѣдь куда! Что мнѣ, говоритъ этотъ Давыдовскій, знаемъ, говоритъ, мы его;-- его, говоритъ, и изъ службы то вонъ выгнали хтифу, говоритъ, на него! да такъ таки и плюнулъ, вотъ на это самое мѣсто, ей-ну Богу, право!.. и Мардохей Петровичъ для большей наглядности, очертилъ машинально на полу маленькій кружочекъ -- "хтпфу! говоритъ, мнѣ на вашего-то Давыдовскаго" -- прибавилъ Мардохей Петровичъ, и, для поясненія дѣла, дѣйствительно плюнулъ въ очерченный кружокъ, чѣмъ, конечно, и доказалъ достовѣрность факта.
   Давыдовскій надменно улыбнулся. Онъ зналъ навѣрняка, что въ личномъ его порицаніи не менѣе того участвовалъ и самъ Рогулькинъ, но все-таки къ послѣднему влекла его какая то неудержимая сила, потому что у Рогулькина находилъ онъ пищу для своихъ занятій, которыя онъ готовъ былъ исполнять безданно безпошлинно, такъ сказать по призванію. Давыдовскаго влекло не къ тому, что упрочивало нравственную жизнь общества, а къ тому, что могло ее разстроить. Онъ былъ самый энергичный, и, можно сказать, безвозмездный производитель и защитникъ всякаго зла, лишь бы только подходило оно подъ канцелярскую формалистику. Оклеветать и обвинить праваго, оправдать виновнаго, даже общественнаго злодѣя, было любимымъ дѣломъ Давыдовскаго.
   -- Я удивляюсь, зачѣмъ вы только къ нему заходите? продолжалъ Мардохей Петровичъ: -- ну, пристойно ли вамъ съ такимъ человѣкомъ знакомство сводить?
   -- Я думаю, знаете, зачѣмъ я къ нему ходилъ? рыкнулъ Давыдовскій, не знаете что ли?
   -- Да что уже съ этакимъ человѣкомъ и дѣло имѣть,-- что съ него возьмешь?.. грубый человѣкъ, необразованный... и Мардохей Петровичъ съ отчаяніемъ махнулъ рукою.
   -- Да онъ еще отъ насъ не ушелъ, мы еще ему воскомъ щетину-то! произнесъ Давыдовскій, выражаясь обычными приказническими фразами -- облупимъ его, какъ лапочку. Будетъ насъ помнить! прибавилъ онъ, усаживаясь за письменный столъ.
   Мардохей Петровичъ видимо просвѣтлѣлъ.
   -- Я уже только объ васъ то забочусь, произнесъ онъ съ участіемъ:-- вашихъ то трудовъ мнѣ жалко, о себѣ то я уже не хлопочу.
   Между тѣмъ Давыдовскій принялся составлять программы и рапорты о представленіяхъ Боброва и Ризина.
   -- Вотъ уже про Ризина грѣхъ сказать худое слово, замѣтилъ, между прочимъ, Мардохей Петровичъ,-- мягкій человѣкъ, понимающій. Съ этимъ человѣкомъ можно вести пріятную хлѣбъсоль.
   Часа, черезъ два составлены были обѣ программы, только Давыдовскій написалъ ихъ въ двухъ экземплярахъ, изъ которыхъ въ одномъ выставлены были полные баллы, а въ другомъ далеко недостаточные.
   -- Это напоказъ, какъ я вамъ говорилъ, произнесъ Давыдовскій, передавая Рогулькину программы, и указывая на ту, въ которой находились полные баллы, а эта пойдетъ, прибавилъ онъ, передавая другую программу.
   Рогулькинъ на этотъ разъ отнесся къ Давыдовскому съ особенною благодарностію.
   -- Не льстя, вамъ скажу, Андрей Иванычъ, выразился онъ въ заключеніе всего,-- какъ бы не злые то люди, такъ ваше то бы мѣстечко не здѣсь, а возлѣ министра; только вотъ злые то люди, ради зависти, вамъ напакостили, честныхъ то, да дѣловыхъ людей нынѣ видно небольно любятъ!
   -- Вспомнятъ, подлецы, и меня, да не во время! проговорилъ надменно Давыдовскій.
   -- Еще какъ вспомнятъ то! подхватилъ Мардохей Петровичъ,-- да уже кажется и вспомнили, присовокупилъ онъ нѣсколько таинственнымъ тономъ.
   Давыдовскій въ это время всталъ уже изъ за стола, и, засунувъ обѣ руки въ карманы нанковыхъ шальваръ, самою гордою поступью прохаживался по комнатѣ. Прнэтомъ онъ не поворачивалъ уже своей головы ни направо, ни налѣво, но, преисполненный чувствомъ личнаго приказпическаго достоинства, глядѣлъ только впередъ, по направленію своего носа. Въ эти минуты онъ близко подходилъ къ идеалу приказническаго величія.
   -- Теперь, послѣ праведныхъ трудовъ, думаю, не худо будетъ и водочки выпить, да покушать хлѣба-соли, предложилъ Мардохей Петровичъ, какъ то суетливо.
   -- Само собою! произнесъ Давыдовскій, который въ подобныхъ случаяхъ обращался съ Рогулькинымъ довольно повелительно.
   Послѣ нѣсколькихъ рюмокъ водки, Давыдовскій сдѣлался еще представительнѣе и энергичнѣе, такъ что Мардохея Петровича, наблюдавшаго за Давыдовскимъ, немножко охватила робость, тѣмъ болѣе, что тотъ подъ Конецъ началъ уже имъ безъ церемоніи распоряжаться.
   -- Какъ я сказалъ, такъ что бы и было! разсуждалъ крикливо Давыдовскій; я уже напрасно не скажу... А Ваньку Философова, да Ваську Петрова надо шаркнуть! слышишь?.. А съ Ризина, я сказалъ, меньше пятидесяти не возьму. Ты, подлецъ, 600 съ него слупилъ! а со мною 25-ю хочешь отдѣлаться? шалишь! обо всемъ донесу! пригрозилъ Давыдовскій, входя въ азартъ. Ты, подлецъ, у меня всегда въ рукахъ! Мы знаемъ, какъ ты фальшивые то планы выдаешь! думаешь, не знаемъ?.. Ты 25-ю рублями отъ меня не отдѣлаешься! Сказалъ пятьдесятъ -- пятьдесятъ и давай -- Полноте вы мнѣ, шутникъ этакой, шутить то! произнесъ Рогулькинъ съ самою незлобливою улыбкою, радушно обнимая Давыдовскаго; поговоримте-ко, обойдя всѣ шутки... Вотъ уже, что правду-ту вы сказали, такъ уже правду, этого Философова, да Петрова, надо проучить; поистинѣ вредные люди! Хотя бы этотъ Философовъ: еще сору съ ногъ не успѣлъ стряхнуть, а уже начинаетъ судить, да порочить честныхъ людей. Послушали бы вы, что онъ про васъ то говоритъ, васъ то какъ порочитъ, мошенникъ! "Я, говоритъ, на него донесу. Онъ, говоритъ, дѣло изъ суда укралъ, да сжегъ; документы, говоритъ, фальшивые составляетъ."
   -- Это все ты, подлецъ, ему на меня сказалъ?! перебилъ Давыдовскій раскраснѣвшись до нельзя. Отъ документовъ то, братъ, и ты не уйдешь: вѣдь мы оба документы то съ тобою составляли!
   -- Вы меня не поняли, Андрей Иванычъ, перебилъ Рогулькинъ, немного сконфузясь; я вѣдь не про то говорю, а доносчиковъ то бы, молъ, этихъ нужно подъ ноготокъ поджать, что бы они доносами то не занимались, да честныхъ то людей не порочили... А вы, сударь, Андрей Ивановичъ, дешевенько свои то труды цѣните, присовокупилъ Рогулькинъ полушутливымъ тономъ, желая дать другой мотивъ разговору.-- Ваши то труды помоему и въ сотенку не грѣхъ оцѣпить. Добрыхъ, да честныхъ людей я цѣнить, сударь, умѣю. И Мардохей Петровичъ поспѣшилъ снабдить Давыдовскаго десятью рублями.
   -- Точно на грѣхъ, сего дня денегъ то у меня по случилось, оговорился онъ съ глубокимъ сожалѣніемъ, вручая Давыдовскому 10 руб.-- Хотя убей, копейки теперь нѣтъ во всемъ домѣ. На недѣлѣ, Богъ дастъ, надѣюсь получить, такъ около среды пожалуйте. Съ честію, сударь, заплачу.
   -- Не обманешь? крикнулъ Давыдовскій.
   -- А вотъ отсохли бы эти пальцы, если облыжно говорю, поклялся Мардохей Петровичъ, показавъ Давыдовскому для большей достовѣрности на мизинецъ и безъимянный палецъ лѣвой руки, сообразивъ, однако же, что если, на худой конецъ, эти пальцы и отсохнутъ, то особенной еще важности они не составляютъ.
   -- Ну, за этотъ поцѣлуй! произнесъ Давыдовскій, обнимая Рогулькина.
   Друзья поцѣловались.
   -- Люблю за то, что людей понимаешь, произнесъ Давыдовскій, хлопнувъ Рогулькина по спинѣ.
   -- А Ваньку Философова, да Ваську Петрова подъ судъ упечемъ, присовокупилъ Давыдовскій, въ видахъ особенной пріязни.
   -- Вашимъ то бы языкомъ да медъ пить, отозвался въ свою очередь Рогулькинъ,-- уже подлинно что умную рѣчь пріятно и слушать, присовокупилъ онъ съ чувствомъ искренняго дружелюбія.
   Мардохей Петровичъ съ христіанскимъ терпѣніемъ переносилъ отъ Давыдовскаго всякое личное порицаніе, и никогда уже на это не оскорблялся. Правда, онъ частенько дѣлалъ ему напоминаніе о его личныхъ поступкахъ, но изъ вѣжливости ниг когда не высказывалъ ихъ въ видѣ упрека, а всегда уже ссылался прнэтомъ на какое нибудь постороннее лицо: то, напр., скажетъ на Философова, то на Петрова, а въ послѣднее время началъ ссылаться и на Боброва, хотя, въ сущности, ни тотъ, ни другой, вовсе объ этомъ и не говорили.
   По уходѣ Давыдовскаго, Мардохей Петровичъ подписалъ всѣ программы и отправилъ ихъ для подписи къ прочимъ экзаменаторамъ, которые въ свою очередь подписали все, безъ всякаго сознанія.
   На другой день утромъ, Мардохей Петровичъ пригласилъ къ себѣ Боброва для того, что бы сообщить ему объ успѣхахъ настоящаго событія.
   -- Честь имѣю поздравить, Николай Ивановичъ, съ окончаніемъ вашего событія! произнесъ Мардохей Петровичъ, встрѣчая Боброва еще въ дверяхъ, и подавая ему руку.
   Не понимая въ чемъ дѣло, Николай Ивановичъ посмотрѣлъ на него въ недоумѣніи. "Что еще тутъ за событіе такое?" подумалъ онъ насмѣшливо.
   -- Представленіе объ васъ уже приготовлено, слава Богу! вотъ посмотрите, поспѣшилъ сообщить Мардохей Петровичъ... Если чѣмъ недовольны, такъ сами уже поправьте... И Мардохей Петровичъ подалъ Боброву программу съ полными баллами, и рапортъ о представленіи его въ землемѣры.
   -- Чему тутъ недовольнымъ то быть, выразился Бобровъ съ радостною улыбкою, увидавъ въ программѣ своего испытанія полное число балловъ. Такой аттестаціи я даже и не стою. Я самъ изъ этихъ балловъ немножко убавилъ бы.
   -- Уже какъ вы не стоите, Николай Ивановичъ, такъ кто же послѣ этого стоитъ? возразилъ Мардохей Петровичъ.-- Что тамъ про меня ни говорятъ, худъ ли я, хорошъ ли, а уже добрыхъ, да умныхъ людей оцѣнить умѣю. Про Петрова, вотъ, или про Философова уже худова не скажу, честные люди! можно этихъ людей держаться. А уже какъ бы вотъ васъ то еще Богъ привелъ, такъ уже я былъ бы въ совершенномъ покоѣ. Только это сплю и вижу.
   Николай Ивановичъ отъ радости совершенно растерялся, такъ что принялся благодарить Рогулькина самымъ неуклюжимъ манеромъ.
   -- Полноте вы меня уже благодарить то, перебилъ Рогулькинъ съ видимымъ негодованіемъ. Къ слову вотъ пришлось, прибавилъ онъ, совершенно измѣнивъ рѣчь; напомнили вы мнѣ. Здѣсь какъ то на дняхъ опять заходилъ ко мнѣ этотъ мошенникъ Давыдовскій. Уже я его къ себѣ то и не пущаю, да но знаю какъ и прошелъ, мошенникъ. Васъ, говоритъ, Бобровъ только благодарностію то одною и отподчуетъ, а изъ благодарности то, говоритъ, шубы не сошьешь, поди, молъ, ты ко Христу! Этотъ, молъ, человѣкъ понимаетъ свое то дѣло, не меньше другихъ, отъ другихъ уже, молъ, не отстанетъ, проговорился нечаянно Мардохей Петровичъ: шучуе, знаетъ съ нимъ, прибавилъ онъ для аккуратности, покосившись между тѣмъ на Боброва.
   Бобровъ немножко поморщился.
   -- Я дѣйствительно не отсталъ бы отъ другихъ, если бы только имѣлъ, проговорилъ онъ не съ большою впрочемъ охотою, но теперь у меня нѣтъ ничего, дѣлайте со мною что угодно.
   -- Я вѣдь только шучу, подхватилъ Мардохей Петровичъ, вѣдь надобно же было дураку. то этому что нибудь отвѣтить. Только вотъ съ губернскимъ то правленіемъ уже не знаю, какъ сдѣлаться, замѣтилъ онъ, измѣняя разговоръ на другую тему. Уже сотенку имъ обѣщалъ; изъ своихъ уже заплачу, для хорошаго человѣка: намъ хорошіе люди надобны.
   -- Неужели такъ много? спросилъ съ изумленіемъ Николай Ивановичъ.
   -- А вы думаете даромъ они тамъ сдѣлаютъ? Это уже не такой народъ, Николай Ивановичъ, даромъ то они не сдѣлаютъ вотъ этого... И. Рогулькинъ, для наглядности, переложилъ съ мѣста на мѣсто чуть замѣтную порошинку.
   Бобровъ въ недоумѣніи пожалъ только плечами.
   -- Я уже не знаю, что мнѣ теперь и придумать, Мардохей Петровичъ, проговорилъ онъ съ грустію.
   -- Чего тутъ думать то, только молитесь Богу, ужо я за васъ все обдумаю. Уже коли я сказалъ, что будете землемѣромъ, такъ и сдѣлаю. Тридцать пять лѣтъ служу, Николай Ивановичъ, Богу и великому государю, да еще никого не обманывалъ, Богъ хранилъ. Вы, вотъ, благословись, отнесите отъ меня представленіе то въ губернское правленіе сами, да получите тамъ росписочку, такъ дѣло то будетъ повѣрнѣе. Какъ уже тамъ ни потянутъ, а уже все таки представятъ, отъ меня было бы представлено. А уже сотенку то я имъ дамъ изъ своихъ трудовыхъ денегъ. А мы, Богъ дастъ, подобру, да поздорову, сочтемся съ вами у попа на бревнахъ, заключилъ Мардохей Петровичъ самымъ радушнымъ тономъ, шутливо похлопавъ Николая Ивановича по плечу.
   Бобровъ снова повеселѣлъ. Хотя онъ и невполнѣ былъ знакомъ съ канцелярскою формалистикою, но все таки понималъ, что сдѣланное представленіе измѣлить ужо невозможно.
   Для большей достовѣрности Мардохей Петровичъ предложилъ Боброву самому запечатать представленіе въ конвертъ, и сейчасъ же отправилъ его съ нимъ въ губернское правленіе.
   -- Куй-де желѣзо, покуда горячо, произнесъ Мордохей Петровичъ вслѣдъ Боброву.
   Сдавъ, какъ слѣдуетъ, конвертъ въ регистратуру, Бобровъ вздохнулъ свободнѣе, и поблагодарилъ мысленно Рогулькина, потому что въ настоящихъ его дѣйствіяхъ онъ видѣлъ уже фактическое доказательство его искренности. Но, въ глубинѣ души, все таки залегло у него какое то неопредѣленное раздумье.
   "Какъ то все не вѣрится," разсуждалъ онъ самъ съ собою.
   Выходя изъ губернскаго правленія, Бобровъ встрѣтился случайно съ Филооофовымъ и Петровымъ, которые шли въ чертежную. Первымъ дѣломъ онъ сообщилъ имъ въ короткихъ словахъ о представленіи его въ землемѣры. Петровъ отнесся къ этому извѣстію совершенно безучастно, но Философовъ отъ души поздравилъ Боброва съ успѣхомъ, присовокупивъ къ этому, что онъ, съ своей стороны, никогда въ этомъ и не сомнѣвался.
   -- Рогулькинъ, братецъ, только глуповатъ немножко, замѣтилъ Философовъ, а по душѣ онъ человѣкъ добрый, своего слова не измѣнитъ.
   -- Уже глуповатъ то и ненемножко, замѣтилъ съ усмѣшкою Бобровъ. Если онъ говоритъ и дѣйствуетъ такъ, по одной только сердечной простотѣ, такъ значитъ онъ совершенный уже дуракъ, а въ противномъ случаѣ значитъ подлецъ.
   -- И то и другое-съ, подхватилъ Петровъ, не думавши.
   -- Это вѣдь можно сказать о каждомъ человѣкѣ, вступился Философовъ, видимо недовольный такимъ скороспѣлымъ рѣшеніемъ; на это надобно имѣть доказательства, что Рогулькинъ добро дѣлаетъ, такъ изъ этого еще не слѣдуетъ заключать, что онъ подлецъ.
   -- Да уже черезчуръ о добрѣ то хлопочетъ, кажется, замѣтилъ съ усмѣшкою Николай Ивановичъ; основанія то къ его добротѣ никакого не подберешь.
   -- Полно, братецъ, ты съ основаніями своими фантазировать, упрекнулъ его Философовъ; съ этими основаніями ты не найдешь по себѣ ни одного человѣка. По себѣ, братъ, думать объ всѣхъ нельзя, прибавилъ Философовъ, разгорячившись; Рогулькинъ дворянинъ, слѣдовательно безчестнаго дѣла съ умысломъ не сдѣлаетъ.
   Николай Ивановичъ чрезвычайно сконфузился, сознаваясь внутренно, что Философовъ говоритъ правду.
   -- Я вѣдь это такъ только сказалъ, началъ онъ смиренно оправдываться. До сихъ поръ я, съ своей стороны, Мардохеемъ Петровичемъ весьма доволенъ, и благодарю его въ глаза и за глаза.
   -- Благодарить то еще не за что-съ, заговорилъ при этомъ Петровъ.
   -- Какъ же не за что? возразилъ Николай Ивановичъ; посмотрѣли бы вы, какое онъ обо мнѣ представленіе сдѣлалъ.
   -- Не на что тутъ смотрѣть то, по той причинѣ, что обманетъ-съ, произнесъ Петровъ самымъ рѣшительнымъ тономъ.
   -- Это еще вопросъ, замѣтилъ Философовъ.
   -- Какъ же тутъ, кажется, обмануть то? проговорилъ въ раздумья Николай Ивановичъ.
   -- Не знаю-съ, отвѣтилъ Петровъ отрывисто.
   -- Вѣдь я самъ и представленіе-то въ губернское правленіе носилъ, у меня есть даже и нумерокъ, пояснилъ Николай Ивановичъ.
   Петровъ слегка улыбнулся, но не сдѣлалъ на это никакого возраженія.
   -- Всякаго, братъ, здѣсь не переслушаешь, а дѣлай, какъ самъ знаешь, сказалъ Философовъ въ заключеніе, прощаясь съ Бобровымъ, и пожимая у него руку. На службу то припасайся, такъ дѣло то будетъ лучше, прибавилъ онъ полушутливо.
   Бобровъ вполнѣ согласился съ мнѣніемъ Философова и дѣйствительно сталъ припасаться къ службѣ. Для этого онъ тщательно принялся изучать межевые законы и бумажную формалистику, которая однако же ему опротивила на первыхъ же порахъ. А потому вмѣсто этой формалистики онъ предпочелъ заниматься самымъ подробнымъ изученіемъ межевой науки. "Нужно прежде всего заботиться о томъ, чтобы вездѣ выходило вѣрно; а вѣрное дѣло оформить уже немудрено, да не въ этомъ заключается и суть; разсуждалъ Бобровъ, приготовляясь въ землемѣры.
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru