Зарубин Павел Алексеевич
Темные и светлые стороны русской жизни

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Том I.

   

ТЕМНЫЯ И СВЕТЛЫЯ СТОРОНЫ РУССКОЙ ЖИЗНИ.

РОМАНЪ
П. ЗАРУБИНА.

ТОМЪ ПЕРВЫЙ.

Санктпетербургъ.
ИЗДАНІЕ КНИГОПРОДАВЦА-ТИПОГРАФА К. П. ПЛОТНИКОВА.
1872.

   

ОГЛАВЛЕНІЕ.

МѢЩАНСКАЯ ЖИЗНЬ.

ЧАСТЬ I.

   I Невѣсты христовы
   II Нѣчто изъ мѣщанскихъ обычаевъ
   III Характеры
   IV Строгости въ семейной жизни...
   V Первые годы супружеской жизни
   VI Маленькія сцены изъ семейной жизни
   VII Сцена съ дѣтьми изъ экономическихъ разсчетовъ....
   VIII Богатый купецъ
   IX Первоначальное обученіе дѣтей и извѣстіе о прибытіи странника
   X Слухи о дѣйствіяхъ прибывшаго странника
   XI Странникъ въ настоящемъ своемъ видѣ
   XII Отбытіе странника
   XIII Пиръ
   XIV Самоучка
   XV Взрослыя дѣти
   XVI Смерть

ЧАСТЬ II.

   I Картузовъ въ Рыбинскѣ
   II Случая въ холерное время.
   III Осиротѣвшее семейство
   IV Торговля въ поставкѣ клади
   V Два друга
   VI Ряда бурлаковъ
   VII Новые характеры.
   VIII Несчастіе
   IX Утѣшители въ несчастій
   X Никола...
   XI Случай во время сплава судна.
   XII Бурлацкая жизнь на Волгѣ
   XIII Волжскія сцены и ихъ послѣдствіи.
   XIV Мечты и дѣйствительность.
   XV Художникъ
   XVI Результатъ поставки
   XVII Семейная печаль
   XVIII Бурмистръ
   XIX Судъ Божій
   XX Физическіе опыты.
   

ОТЪ АВТОРА.

   Предупреждаю читателей, что предлагаемое сочиненіе, въ строгомъ смыслѣ, не имѣетъ обычной формы романа, какъ справедливо замѣтилъ это и г. Семевскій въ своихъ путевыхъ запискахъ "Отъ Твери до Астрахани." Въ своемъ сочиненіи я имѣлъ въ виду изобразить, въ возможно вѣрномъ очертаніи, во первыхъ, бытовую сторону различныхъ классовъ русскаго общества, а во вторыхъ -- представить тѣ господствующія убѣжденія, съ тѣмъ складомъ мысли и съ тою логикою, которыми руководились разноклассные русскіе люди въ минувшее время (а нѣкоторые, можетъ быть, руководятся и теперь); вообще я желалъ выставить русскаго человѣка, каковъ онъ есть на самомъ дѣлѣ, со всѣми его достоинствами и недостатками, съ его міровоззрѣніемъ, выражающимся при различныхъ жизненныхъ условіяхъ и при различныхъ степеняхъ его развитія. Съ этою цѣлію, я счелъ за лучшее начать изображеніе русской жизни съ низшихъ, необразованныхъ классовъ нашего общества, именно съ класса мѣщанъ, какъ менѣе другихъ анализированнаго нашею литературою. Такимъ образомъ, въ предлагаемыхъ двухъ томахъ моего сочиненія, я, по возможности, изобразилъ русскаго человѣка въ его мѣщанской обстановкѣ, дѣйствующаго подъ вліяніемъ мѣщанскихъ убѣжденій. Въ этой обстановкѣ я показалъ общественнаго дѣятеля, какъ семьянина, какъ торговца и промышленника на Волгѣ и, наконецъ, какъ самостоятельнаго мыслителя-самоучку. Само собою разумѣется, что каждую жизненную роль играетъ здѣсь отдѣльная личность; по все таки личность русскаго человѣка, со всѣми его замашками, соотвѣтствующими той средѣ и тому положенію, въ которомъ онъ находится. А такъ какъ въ общественной жизни никакой классъ людей не можетъ находиться въ совершенно изолированномъ положеніи, т. е. не можетъ не соприкасаться и съ другими классами, то, говоря о жизни купцовъ и мѣщанъ, я, по необходимости, долженъ былъ коснуться и другихъ классовъ людей, какъ напр. класса крестьянъ или чиновниковъ, по крайней мѣрѣ настолько, насколько эти классы связаны съ мѣщанскимъ обществомъ извѣстными жизненными отношеніями. Я началъ свое сочиненіе съ описанія жизни нашихъ отцовъ, на томъ основаніи, что зная прошедшее, мы можемъ болѣе правильно судить и о настоящемъ. Хотя это сочиненіе не обнимаетъ собою всѣхъ явленій въ жизни русскаго народа, какъ я желаю современемъ это выполнить, но все таки оно представляетъ цѣльный отдѣлъ съ законченными картинами изъ купеческой и мѣщанской жизни. Насколько подобное сочиненіе можетъ удовлетворить желанію образованной и необразованной публики -- объ этомъ, конечно, судить уже не мнѣ. За одно только я могу здѣсь поручиться -- за вѣрность лицъ, выведенныхъ мною на сцену, съ ихъ логикой и складомъ мысли и вообще за вѣрность тѣхъ картинъ, которыя я бралъ цѣликомъ изъ дѣйствительной русской жизни минувшаго времени. Во всякомъ случаѣ отъ успѣха настоящаго сочиненія, издаваемаго, такъ сказать, въ видѣ пробнаго камня, будетъ зависѣть дальнѣйшее его продолженіе.

П. Зарубинъ.

   

ЧАСТЬ I.
МѢЩАНСКАЯ ЖИЗНЬ.

I.
Невѣсты Христовы.

   Это было въ іюнѣ 1816 года. Въ одну ненастную и довольно темную ночь, по небольшимъ улицамъ и переулкамъ Гавриловой слободы, расположенной на берегу р. Волги, пробирался, куда-то, съ необыкновенною торопливостію, человѣкъ среднихъ лѣтъ, видимо озабоченный какимъ-то особеннымъ обстоятельствомъ. Поворачивая изъ переулка въ переулокъ, онъ, наконецъ, подошолъ осторожно къ одному маленькому домику, выстроенному гдѣ-то на задахъ, и началъ тихо стучаться подъ окномъ.
   -- Кто тамъ? спросилъ изъ избушки женскій голосъ.
   -- Здѣсь-ли живетъ баушка {Предупреждаю читателей, что слова и выраженія будутъ впредь употребляться сообразно общепринятому нарѣчію того общества, или лица, которое будетъ выведено на сцену.} Лукерья? отвѣтилъ незнакомецъ также вопросомъ.
   Къ окошку избушки, откуда ни возьмись, подскочила довольно невзрачная и растрепанная женщина, которая, Богъ знаетъ, была-ли во что нибудь одѣта. Прильнувъ лицомъ своимъ къ самому стеклу, она съ какою-то жадностію всматривалась въ черты незнакомаго человѣка и суетливо спѣшила отворить окошко, которое, какъ на бѣду, гдѣ-то задѣло и не отворялось.
   -- Здѣсь ли живетъ баушка Лукерья? повторилъ незнакомый человѣкъ, всматриваясь въ лицо женщины.
   -- Рядомъ, отвѣтила какъ-бы въ торопяхъ, растрепанная женщина, стараясь, между тѣмъ, какъ можно скорѣе отворить окошко.
   -- "Чортъ ихъ возьми"! произнесъ про себя, незнакомый человѣкъ, отскочивъ отъ избенки: -- "я и позабылъ, что онѣ окаянные живутъ здѣсь..." Съ этими словами подбѣжалъ онъ проворно къ сосѣдней избушкѣ и осторожно сталъ стучаться въ стекло.
   Между тѣмъ, окошко въ первой избушкѣ отхлопнулось довольно громко, и слышно, что употреблена была для этого значительная сила.
   Растрепанная женщина, несмотря на сонъ, который тяготилъ ее, несмотря на порядочную свѣжесть воздуха, высунулась, полураздѣтая, изъ окошка, и самымъ искуснымъ образомъ направила свое ухо къ сосѣднему домику. Притаивъ дыханіе, она всѣми мѣрами старалась подслушать разговоръ незнакомаго человѣка съ баушкой Лукерьей, или, по крайней мѣрѣ, хоть узнать этого человѣка по голосу.
   Послышавъ стукъ, баушка Лукерья встала, благословясь, съ постели, поспѣшно подошла къ окошку, отворила его съ величайшею осторожностію и, всматриваясь въ лицо незнакомаго человѣка, спросила чуть не шопотомъ:
   -- Отъ кого, батюшка?-- не вижу.
   -- Къ Ивану Порфирычу баушка, произнесъ въ полголоса незнакомый человѣкъ,-- къ Боброву, прибавилъ онъ для большей ясности.
   -- Сейчасъ, батюшка, отвѣтила баушка Лукерья, и, не говоря болѣе ни одного слова, торопливо закрыла окошко.
   Незнакомый человѣкъ поспѣшно отошелъ отъ избушки и скрылся въ темнотѣ ночи.
   Растрепанная сосѣдка какъ ни налаживала свое ухо, чтобы разслушать разговоръ незнакомаго человѣка съ баушкой Лукерьей, однако не могла разслушать ни одного слова; но дѣло въ томъ, что въ маленькихъ мѣстечкахъ чуть не всѣ жители между собою родня:-- то кумъ, то сватъ; а ужъ по крайней мѣрѣ каждый человѣкъ коротко знаетъ въ своемъ обществѣ всѣхъ безъ изъятія, мужчинъ и женщинъ, и можно сказать съ увѣренностію, что развѣ рѣдкій человѣкъ не распознаетъ кого угодно изъ. своего общества въ темнотѣ ночи, по одному только голосу. Такъ и эта любопытствующая женщина въ голосѣ незнакомаго человѣка узнала одного своего дальняго родственника, въ 8-мъ колѣнѣ Данила Иваныча.
   -- Кажется, Данило Иванычъ, произнесла про себя растрепанная женщина, въ то время, когда незнакомый человѣкъ, стоя подъ окошкомъ, сдѣлалъ ей вторичный вопросъ о баушкѣ Лукерьѣ. "Точно, Данило Иванычъ" -- прибавила она съ увѣренностію, вслушиваясь въ его разговоръ съ баушкой Лукерьей: -- "Ну, вотъ, сударыня моя, и Данилу Иванычу понадобилась баушка! Раненько еще, сударыня моя, Варвара Петрова, смиренница дорогая, Богъ далъ"! прибавила женщина какимъ-то насмѣшливо-ироническимъ, и довольно ядовитымъ тономъ, закрывая окошко.
   -- Ориша! а Ориша!... произнесла женщина довольно громко, когда совсѣмъ уже затворила окошко. Слова эти обращались къ другой женщинѣ, которая въ той же избушкѣ, повидимому, крѣпко спала на полу.
   -- Что, Паруша? отвѣтила съ просонья Ориша:-- что это ты не спишь, мать моя?
   -- Встала, грѣшница, ночную молитву сотворить, отвѣтила Паруша: -- да Данило Иванычъ,-- чтобы его!-- помѣшалъ: къ баушкѣ бѣжитъ. Смиренница-то наша дорогая. Варвара,-- свѣтъ, Петровна...
   -- Неужели, Паруша?... перебила ее Ориша, восклицательнымъ тономъ, вскочивъ торопливо съ постели. У Ориши въ это время и сонъ пропалъ, будто отъ какой-то неожиданной радости.
   -- Вотъ, оно, такъ и есть, продолжала Ориша, сидя на постелѣ; такъ-таки оно и выходитъ; пословица-то видно не даромъ говорится, что "въ тихомъ, де, омутѣ черные водятся", прости меня Господи окаянную грѣшницу! такъ вотъ оно и есть, (Ориша и Паруша, ради благочестія, чертей называли черными). Не говорила ли я тебѣ, Паруша, что не даромъ, молъ, мимо окошекъ Варьки Гнусихи писаришко слоняется? Скажи, не говорила?...
   -- Ну, да кто же, Ориша, могъ это подумать, посуди-ко ты хорошенько... Ай, диковины какія, матушки! прибавила Паруша пѣвучимъ тономъ, всплеснувши руками:-- ай, срамоты срамотовскія!.. хъ-тьфу!!-- и Паруша злобно плюнула на что попало.
   -- А что, Паруша, вѣдь, я думаю, и тридцати еще недѣль не будетъ? спросила Ориша.
   -- Какія тридцать, считай, мать моя, съ пестрова воскресенья. Ну, вотъ, воскресенье масленичное,-- разъ; воскресенье заговенное -- два; семь недѣль поста -- девять, святая десятая; да, онричь святой, семь недѣль мясоѣда -- семнадцать; ну, да вотъ петровокъ три недѣли -- двадцать... Вотъ тебѣ, матушка, и всѣ сорокъ недѣлекъ! присовокупила Ориша съ какимъ-то злобно-саркастическимъ смѣхомъ:-- Ну сударыня Фіона (Хіонія) Ивановна, надменница этакая,-- прости меня Господи грѣшницу!.. съ новорожденнымъ внучкомъ, внучкой-ли, черной ихъ знаетъ -- честь имѣюпоздравить -- ха! ха! ха! ха!
   -- Въ кого это она, Ориша, уродилась? Отецъ, кажется, человѣкъ обстоятельной, мать изъ храма Божія не выходила; диковины, да и только!
   -- Эхъ, матушка, не вырожено, а выкрещено, возразила Ориша:-- кресненка-то вонъ, Фишка-та Демиха, говорятъ, и теперь еще Еграшку-ту Спирина не бросаетъ, я слышала это ужъ отъ вѣрнаго человѣка... Да, такая же будетъ сволочушка, прости меня Господи грѣшницу! говорить-то бы не надобно...
   -- А кто Ориша?
   -- Ну, племяненка-то, матушка, Сидориха-та, Палашка-та. Вѣдь каждое воскресенье, таки каждое воскресенье, ендавитъ {Все равно, что "ходитъ", только въ оскорбительномъ тонѣ.} съ засѣдательшей въ горы, сволочь этакая! прости меня Господи! ну, что ужъ у засѣдателыпи взять? подумай-ко ты, Паруша!.. Да что еще, Паруша; вотъ вѣдь, чуть было не позабыла я тебѣ объ этомъ и сказать-то. Опомнясь я иду по улицѣ, да творю Ісусову молитву, а секретаришко мимо ихъ и идетъ; Палашка-то, вижу, торчитъ у окошка; я, этакъ, гляжу, что, молъ, будетъ; какъ бы ты думала... хотъ бы, безстыдная рожа, сколько нибудь цріутолилась, ни чуть, сударыня, не бывало; а разхлебянила окошко-то, да такъ-таки, и торчитъ да глазѣетъ. Ну, секретаришко-то, вѣстимо дѣло, поклонился ей; а она, безсоромные зенки, хоть бы смигнула, хоть бы глаза-те въ низъ опустила, а, взяла, да и сама ему отвѣсила поклонъ. Думай-ко ты, Паруша; а? каково родителямъ-ту? вѣдь сердце-то, я думаю, переболитъ, сердце-то переболитъ!... Какъ бы взять по два въ руку, да по четыре въ спину, такъ позабыла бы съ секретарямъ кланяться... Экія дѣла! экія дѣла!...
   -- Какъ правду-ту матку говорить, Ориша, такъ ужъ именно вся роденька у нихъ такая; пословица-то видно не даромъ говорится: "сынъ въ отца, отецъ во пса -- всѣ въ бѣшену собаку". Вѣдь вонъ сношенка-то Гришихина, лучше что-ли людей? а вѣдь ихняя-же роденка-то; на чужой, вонъ, ротокъ по накинешь платокъ. Ономнясь, въ Тихановъ день, Анна Петровна какъ поразсказала мнѣ, за обѣдней, про ее-то похожденья, такъ волосы вянутъ, Ориша, ну просто волосы вянутъ!
   -- Эхъ, Паруша, охота тебѣ говорить про Анютку Гришиху, вѣдь она извѣстна всей слободѣ, у этой, прости Богъ, прощелыги ужъ ни стыда, ни сорому {Сраму.} ни съ котору сторону. Мужишко-то, говорятъ, не знаетъ ужъ какъ съ ней и биться-то: "утоплюсь, говоритъ, либо удавлюсь, а жить, говоритъ, съ такой вѣдьмой не буду" -- такъ-таки вотъ и говоритъ, ужъ я объ этомъ отъ самаго вѣрнаго человѣка слышала.... О -- охъ! грѣхи, грѣхи людскіе! Какъ-то намъ грѣшнымъ на томъ свѣтѣ предстать будетъ, а? Здѣсь, вотъ, съ секретарями, да съ писарями знакомство сводимъ, а тамъ что будемъ отвѣчать-то, а? подумай-ко ты!... О -- охъ! охъ! охъ!
   -- Ну, Ориша, не наше дѣло: чья душа въ грѣхъ, та и въ отвѣтѣ; всѣхъ, матушка, не переучишь, да не наставишь. Говорятъ, вонъ, Окулька Шевыриха съ Егоркомъ Гнусаремъ дружбу свела,-- и учи вотъ, да наставляй.... Чай, слышала ты объ этомъ Ориша?
   -- Какъ, матушка, не слыхать... слышала, отвѣтила Ориша.
   -- Просто ужъ, говорятъ, любитъ его! прости меня Господи грѣшницу, слова-то какія, грѣшница, говорю, хъ-тьфу!
   Тутъ Паруша съ особеннымъ неистовствомъ плюнула и, вздохнувъ изъ глубины души, стала ложиться спать возлѣ Ориши, которая уже успѣла лечь на прежнее свое мѣсто. Послѣ минутнаго успокоенія, Ориша вдругъ спросила:
   -- Да перекрестила-ли ты окошко-то, Паруша?
   -- Неужто, матка,-- нѣтъ; вѣдь я не татарка какая, прости меня Господи грѣшницу, не Парушка приказничиха; та, вонъ, говорятъ, и за спанье-то съ мужишкомъ-ту почти не молится, свѣчки воску ярова, говорятъ, во всемъ домѣ не найдешь! да чего тутъ... Ономнясь, канунъ кануна Вознесеньева дни, забѣжала я къ нимъ подъ окошко послушать, гляжу въ щелочку -- мужишко-то не-во что играетъ: въ балалайку что-ли какую, такъ по струнамъ-ту ничѣмъ и елозитъ, а она визгомъ такъ и визжитъ; а Парушка, та только сидитъ-да слушаетъ... и не думаютъ, что праздникъ Христовъ на дворѣ! Какъ еще, Ориша, Богъ терпитъ такимъ татарамъ, какъ мать-та сыра земля насъ держитъ, а?!... Но думаютъ, видно, и умереть-то...
   -- Эхъ, Паруша, гдѣ ужъ этакимъ богоотступникамъ думать о смертномъ часѣ! какъ искры-то въ сердцѣ-то нѣтъ, такъ со стороны, моя матушка, не вложишь... Здѣсь въ прошлой базаръ, гляжу, Парушка-та слоняется въ купавинской шали; ну молъ, дружечикъ, скоро, молъ, спустишь матченкино-то приданое, не много, молъ, купавинскихъ-ту шалей вынесла...
   -- Твоя рѣчь впереди, Ориша, съ азартомъ перебила ее Паруша:-- Видѣла ты сегодня за обѣдней Евгешку Демиху?
   -- Нѣтъ, ничто не догадалась, Паруша; да гдѣ же она стояла?
   -- Ну, тутъ, матка, за столбомъ-ту, противъ тріехъ-ту отроковъ.
   -- Нѣтъ, дѣвушка, не видала. Окульку Кнута такъ видѣла, тутъ стояла, съ обитымъ-ту подоломъ.
   -- А она отъ Окульки-то Кнута только черезъ человѣка и стояла, да вытягалась.
   -- Невдомекъ, дѣвушка, экой грѣхъ какой, право!... Такъ что-же, Ориша?
   -- Чево, матушка, знаешь ли въ чемъ она была?
   -- Да въ чемъ быть-то? я думаю въ капотѣ въ двушелковомъ.
   -- Полно-тко, матушка, какое -- "въ капотѣ" въ подлучшемъ платьѣ была!!
   -- Это въ голубомъ-ту, Паруша?
   -- Ну-да, что вотъ въ другихъ-ту у нее, въ немъ и была... Ну, къ чему, свѣтлой лобъ, она выпялилась сегодня въ подлучшее-то платье? ну, кто сегодня подлучшія платья надѣваетъ? подумай-ко, Оринушка; праздникъ, что-ли, дванадисятый? престолъ-ли? имянинница-ли?... о-охъ! мотыга, мотыга! гольшена этакая!... Приданнаго, что-ли, много вынесла?-- знаемъ, матушка моя,-- знаемъ, насъ ужъ не обманешь: платьишекъ-ту матерчатыхъ первой, другой, да и обчелся; а салопишковъ-ту шелковыхъ весь тутъ одинъ: и въ колье, и въ мялье, и въ вылюдье...
   -- Я думаю, Паруша, вѣдь всѣ надъ ней, ёрой, въ церквѣ-то смѣялись!
   -- Какъ, матушка, не смѣяться-то! Анна Петровна, гляжу, у окошка стоитъ: на меня покосится, да на нее; да такъ и покатится со смѣху, такъ и покатиться. Носъ-то во всю обѣдню такъ изъ кулака и по выпущали.
   -- Эки мотовки! эки прощеколды! произнесла Ориша весьма протяжно:-- Вѣдь и сестренка-то, говорятъ, у нея такая же. Съ свекровью-ту, говорятъ, такъ закоротки и носятся; ну, а та женщина скромная, да богобоязная, лишняго слова не скажетъ; а нынѣшнимъ спошкамъ видно это не по губѣ; все бы хай, да май; {Хай да май обозначаетъ: безчинно -- дерзко, кое-какъ.} стряпаетъ, говорятъ, такъ, и подольца-та не заткнетъ, а такъ, говорятъ, и бродитъ.
   -- Эхъ! Ориша, охота тебѣ говорить про этакую неряху бѣлосвѣтную -- хъ-тьфу!... Она, вонъ, прошлаго, кажется, года, въ стрѣтеньевъ день выпялилась въ хорошее платье...
   -- Неужто, Паруша, въ правду?
   -- На семъ бы мѣстѣ провалиться,-- не лгу! Вѣдь ужъ я пустова говорить не люблю.
   -- Ай, мотовка! ай прощелыга! ай! ай! ай! Я вѣдь этого, дѣвушка и неслыхала!... А вѣдь у нее, Паруша, въ хорошихъ-ту, кажется, сиреневое платье?
   -- Эхъ, матка, ровно не знаешь, мусаковое, мать моя.
   -- Нѣтъ, петь, Паруша, сиреневое.
   -- Нѣтъ, матушка, мусаковое; вѣдь ужъ я знаю, со мной ужъ, матушка, не спорь, пожалуста, произнесла Паруша съ нѣкоторою гордостію.
   -- Да вѣдь и я, сударыня, знаю не хуже другихъ-прочихъ, возразила Ориша съ достоинствомъ.
   -- Ты ужъ, сударыня, поспорить любишь, извѣстное дѣло. А съ старшей-ту сестрицей и помѣньше бы спорила, роток-отъ бы и не слишкомъ драла,-- вотъ что, сударыня моя, Ориша Ивановна, прибавила Паруша съ полнымъ сознаніемъ собственнаго достоинства.
   -- Тебѣ, сударыня, Парасковья Ивановна, ужъ по уступлю таки и не уступлю! произнесла Ориша, значительно возвысивъ свой голосъ:-- не матушкѣ родной; для меня ты вотъ что -- подошва.... и Ориша похлопала себя по подошвамъ ногъ.
   -- Ты ужъ извѣстная озорница бѣлосвѣтная, перебила Паруша дрожащимъ голосомъ:-- отъ тебя, и братец-отъ Сергѣй задавился...
   -- А не отъ тебя-ли лучше? перебила Ориша съ гнѣвомъ: -- отъ тебя ему житья-то не было; ты вѣдь ужъ всей слободѣ извѣстная за всесвѣтную озорницу; краситься-то ужъ матушка, нечего; братецъ отъ, покойный свѣтъ,-- дай ему Господи царство небесное!-- вѣдь ужъ не даромъ тебя все звалъ вѣдьмой кіевской: вѣдьма кіевская, да вѣдьма кіевская, и имени тебѣ другаго отъ него, покойнаго свѣта, не было; да ужъ того, матушка, и стоишь!... того стоишь!...
   -- Отъ вѣдьмы кіевской слышу!-- перебила Паруша, всхлипывая отъ злости:-- что ты меня братцомъ-ту своимъ попрекаешь Богъ-отъ, батюшка, видѣлъ, сколько я отъ него напраслинъ-ту переносила! прибавила она со слезами: за то вотъ его Бог-отъ и наказалъ, и сдѣлался, прости Господи, "черному баранъ и одранъ -- готовъ" {Мѣщанская острота и поговорка.}. Чего ужъ взять -- удавленникъ, демонское достоянія.
   -- Полно, безстыдница этакая! срамница ты бѣлосвѣтная! вѣдьма, таки, и есть кіевская! сама, можетъ, быть удавишься!..
   -- Нѣтъ, скорѣе тебя разорветъ по макову зернушку, чѣмъ я удавлюсь!... чтобы у тебя язык-отъ въ затылокъ поворотился у еретицы! помнишь-ли что говоришь, бусурманка?.. кричала Ориша со слезами, дрожа отъ злости всѣмъ тѣломъ.
   -- Удавишься, таки удавишься! продолжала кричать Паруша, видя желанное дѣйствіе своихъ словъ.
   Тутъ Паруша и Ориша вскочили съ постели, закричали одна противъ другой въ одинъ голосъ, не выслушивая уже другъ друга. Когда отъ скопленія всѣхъ злобныхъ чувствованій, онѣ начали какъ будто бы захлебываться, и языки ихъ, видимо, отказались уже имъ повиноваться, то принялись другъ въ дружку плевать, ограничиваясь уже самыми лаконическими выраженіями.
   -- Тьфу! вѣдьма!
   -- Тьфу! еретица!
   -- Тьфу? еѳіопка!
   -- Тьфу! фармазонка!
   -- Тьфу!
   -- Тьфу!... и въ заключеніе всего Паруша и Ориша достаточно потаскались за волосы. Междоусобная война кончилась передъ самой уже заутренней. Впрочемъ исторія эта все-таки не помѣшала имъ явиться къ заутренѣ въ числѣ первыхъ. Потупивъ въ землю свои смиренные взоры, онѣ съ кротостью и усердіемъ молились Богу.
   

II.
Нѣчто изъ мѣщанскихъ обычаевъ.

   Паруша и Ориша были двѣ родныя сестрицы -- мѣщанки, воспитанныя у строгихъ родителей, въ благочестіи и страхѣ Божіемъ. Судьбы ли имъ не было никакой, линіи ли подходящей не выпало, или уже онѣ сами пожелали остаться чистыми голубицами; но только та и другая были безбрачны. Въ описываемую нами эпоху каждая изъ нихъ имѣла болѣе 35 лѣтъ. Посвятивши себя въ невѣсты Христовы, Паруша и Ориша, во избѣжаніе суеты мірской, не пожелали житъ вмѣстѣ съ своимъ семействомъ, а попросили своего старшаго брата (домохозяина) выстроить имъ отдѣльную избушку -- келейку, гдѣ бы онѣ, удалившись отъ свѣта съ его соблазнами, могли безмятежно проводить остатокъ дней своихъ въ благочестіи и чистотѣ, и пользѣ духовной. Братецъ, изъ любви къ сестрицамъ, съ величайшею охотою исполнилъ ихъ просьбу. Выстроилъ имъ на, задахъ, изъ стараго амбара, избушку, обмазалъ ее глиной, подбѣлилъ, и водворилъ туда своихъ единоутробныхъ сестрицъ. И вотъ милыя сестрицы почти пять лѣтъ, безмолвно, проживали въ своей маленькой келейкѣ, питая себя, въ тишинѣ ночной, духовнымъ брашномъ. Между благочестивыми и богомольными старушками онѣ слыли просто за невѣстъ Христовыхъ. Онѣ-то главнымъ образомъ и способствовали нравственному направленію всего общества. Въ старину только старыя дѣвки и завѣдывали научнымъ образованіемъ юношества. Но чему именно онѣ учили?-- узнать было весьма трудно. Кончившіе курсъ наукъ только и говорили, что они выучились всему, до крошечки, и болѣе ничего. Въ томъ же увѣряли довѣрчивыхъ родителей и просвѣщенныя мастерицы (учительницы). "Ужъ вашего сынка выучили, матушка, всему до крошечки," говорили онѣ, сдавая выученнаго сына родителямъ. "Покорно благодарю, сударыня", отвѣчала на это заботливая родительница, "хорошо-ли знаетъ молитвы-то Господни"? любопытствовала она. "Дермя такъ и деретъ, сударыня", поясняла наставница, утвердительно махнувши рукою,: "Али хоть бы и насчетъ заповѣдей-то Господнихъ, все, матушка моя, разъяснили, да растолковали: не сотвори, молъ, себѣ кумира и всякаго подобія, елика, молъ, на небеси горе и елика на земли низу... Помни, молъ, день субботній святити его..." "Ужъ это наипаче всего, соглашалась родительница безъ всякаго сознанія. Такимъ образомъ кончившій курсъ наукъ, нетворящій кумировъ и помнящій день субботній оказывался вовсе безграмотнымъ и непонимающимъ самыхъ первыхъ христіанскихъ обязанностей. Точно также и Паруша и Ориша изъявили желаніе обучать юношество грамотѣ и вообще христіанскому благочестію, за умѣренную плату. Собственно обученію грамотѣ занималась одна только Ориша, а Паруша болѣе занималась развитіемъ въ юношествѣ нравственныхъ и религіозныхъ чувствъ. Паруша, напр., увѣряла всѣхъ учащихся дѣтей, что есть на свѣтѣ "турла-мурла желѣзный носъ" {У мѣщанъ большею частію пугаютъ дѣтей турлой-мурлой желѣзнымъ носомъ.} что если кто изъ дѣтей не будетъ слушаться мастерицы {Мастерицами называются вообще всѣ тѣ дѣвицы, которыя обучаютъ дѣтей грамотѣ.}, то придетъ турла-мурла желѣзный носъ и унесетъ мальчика въ таръ-тарары (вѣроятно въ тартаръ). Робкія дѣти отъ турлы-мурлы не рѣдко приходили въ неописанной трепетъ и ужасъ, потому что увѣряли ихъ, что турла-мурла вездѣсущъ: и въ подпольѣ сидитъ турла-мурла, и подъ лавкой, и за дверью, и во всякомъ темномъ мѣстѣ, все сидитъ турла-мурла желѣзный носъ. Кромѣ этого, всѣмъ дѣтямъ, которые учились у мастерицы, внушено было, что у мастерицы есть желѣзная рука, и что если кто будетъ шалить, того желѣзная рука схватитъ за бокъ, и вырветъ кусокъ мяса до костей. Робкія и напуганныя дѣти не могли безъ трепета оставаться въ темнотѣ, даже смотрѣть въ темные закоулки, изъ опасенія, чтобы не повстрѣчаться какъ-нибудь съ турлой-мурлой, или не наткнуться на желѣзную руку. Пользуясь этимъ нелѣпымъ настроеніемъ дѣтскаго воображенія, благоразумные родители, въ видѣ кроткаго наказанія за малые проступки своихъ дѣтей, нерѣдко выставляютъ ихъ ночью, за дверь, въ сѣни, или сажаютъ куда-нибудь въ темное мѣсто, предупредивъ ребенка, что тамъ, куда его сажаютъ, сидитъ турла-мурла желѣзный носъ. Случалось, что ребенокъ, возвратившись черезъ четверть часа изъ такого ареста, дѣлался чуть не сумасшедшимъ и на всю жизнь оставался иногда какимъ-то полоумнымъ, или, по крайней мѣрѣ, заикой. Напуганныя такимъ образомъ дѣти днемъ, не бываютъ покойны и ночью: ихъ часто тревожатъ страшныя сновидѣнія, отъ которыхъ они ужасно кричатъ, вскакиваютъ и, какъ бѣшеные, бросаются на стѣны.
   Также нелѣпо посѣлялось въ дѣтяхъ и религіозное чувство. Они безъ всякаго сознанія должны были ходить только къ обѣднѣ и къ заутренѣ, и болѣе ничего. О любви къ Богу и любви къ ближнему -- не говорилось ни слова, потому что и сами наставники не имѣли объ этомъ ни какого понятія. Вся христіанская доблесть, по ихъ понятію, заключалась только въ томъ, чтобы какъ нибудь не обмолосниться (оскоромиться) въ среду или пятницу. Пьянство считалось почти ни во что; а обманъ и воровство, съ умѣньемъ лишь концы хоронить, понималось даже за достоинство.
   Наши невѣсты Христовы хоть и жили, повидимому, отдѣльною отъ общества жизнію, по кркими-то судьбами проникали во всѣ семейныя тайны: знали, напр., кому когда родить слѣдуетъ, сколько за какой невѣстой дано платья въ приданное, которое изъ этихъ платьевъ считается въ первыхъ, которое въ другихъ, которое въ третьихъ и т. д. Знали также, когда, и въ какой именно праздникъ Христовъ, надлежитъ надѣть, къ обѣднѣ, или на пиръ, первое платье, когда другое, когда третье и проч. И горе той несчастной женщинѣ, которая, не постигнувъ этихъ тонкихъ соображеній, одѣнется по впопадъ! Ее, какъ говорится, поднимутъ на зубки. Подобными соображеніями и пересудами занимается каждая мѣщанская женщина и дѣвушка; но уже такія престарѣлыя дѣвы занимаются этимъ по преимуществу: онѣ служатъ для всѣхъ какимъ-то неизсякаемымъ источникомъ, изъ котораго почерпаются бабьи сплетни, злорѣчіе и клевета.
   Паруша и Ориша въ этомъ отношеніи рѣзкаго исключенія собою не составляли. Жизнь онѣ вели всегда однообразную, т. е. каждый послѣдующій день походилъ на предъидущій. Самыя пріязненныя отношенія и родственная любовь другъ къ другу проявлялись у нихъ обыкновенно въ то время, когда которой-нибудь изъ сестрицъ, а тѣмъ паче обѣимъ сестрицамъ, удается узнать какую-нибудь новость. Наиболѣе всего обогащались они свѣдѣніями, когда были въ храмѣ Божіемъ, за службой; церковную службу они посѣщали ежедневно.
   Бывало, Ориша, приведши домой отъ обѣдни, по обыкновенію помолится св. иконамъ, и чуть не въ поясъ поклонится Парушѣ, привѣтствуя ее ласково:
   -- Богъ милости прислалъ, Паруша!
   -- Благодарю покорно -- отвѣтитъ Паруша тоже съ поклономъ.
   -- Ну, матушка, нашего полку прибыло!-- прибыло!.. произнесетъ Ориша торжественно -- пѣвучимъ и отвратительно визгливымъ голосомъ.
   -- А что Ориша?
   -- Катерина Ивановна Комиха въ старыя дѣвушки, сударыня.
   -- Али у обѣдни была?
   -- У обѣдни, мать моя {У мѣщанъ-провинціаловъ, если дѣвица придетъ къ обѣднѣ, то, значитъ, дѣвица эта не желаетъ уже выйти замужъ.}.
   -- Ну вотъ, сударыня моя!
   -- Да, вѣдь, ужь.это, Паруша, не даромъ;-- ужъ не даромъ!..
   -- Знаю, матушка, что не даромъ. Повѣренный-отъ, вѣдь, ужъ не понапрасну же мимо окошекъ-ту слонялся. Чего ужъ взятъ? Наши, вонъ, ребята собирались было вороты у нихъ вымазать дегтемъ, да ужъ, кажись, и принимались; да мало -- помѣшали; къ утру же все счистили. Дураки, говорю, этакіе! мало, молъ, вымазали, а всѣ бы, молъ, ворота обляпали, право!
   -- Оно и подѣломъ, Паруша, ужъ того стоитъ сморчекъ этакой. Больно ужъ рыло-то гнетъ не кстати...
   Въ такомъ благочестіи и чистотѣ проводили мирные дни свои эти чистыя голубицы, отрекшіяся почти отъ всѣхъ благъ мірскихъ, ради душевнаго спасенія. Подобными бесѣдами они услаждали себя почти-что послѣ каждой службы. Хоть, по правдѣ сказать, случались между ними маленькія размолвочки, подобныя той, которыя описаны выше; но все-таки эти размолвки не мѣшали имъ жить въ крѣпкой дружбѣ. Родственная любовь связывала ихъ самыми крѣпкими узами, такъ что онѣ не могли жить другъ безъ друга.
   На другой день Паруша и Ориша, бывши за заутреней, къ слову, сообщили кое-кому, что у Данила Иваныча прибавленіе семейства. Съ быстротой молніи разнеслась объ этомъ молва по всей слободѣ.
   -- "Ахти, матушки мои! ахти стыдоты стыдотовскія!" произносили чувствительныя мѣщанки, съ видомъ сердечнаго участія; "какъ зенки-то покажетъ въ добрые-то люди, безстыдная рожа!" Толкамъ и пересудамъ не было конца. Многія изъ мѣщанокъ, занявшись тонкимъ соображеніемъ и подробнымъ изслѣдованіемъ этого обстоятельства, совсѣмъ позабыли о своихъ хозяйственныхъ дѣлахъ, не терпящихъ отлагательства; такъ что многія понесли отъ этого ущербъ въ экономіи. У кого, напр., квашня перекисла, у кого тѣсто, иная позабыла подбить опару, иная въ торопяхъ, два раза посолила щи и пр., и пр.
   Впрочемъ эта неожиданная, и для многихъ вожделѣнная вѣсть недолго занимала праздные умы слободскихъ жителей; слухи оказались ложными: Паруша впала въ ошибку; незнакомый человѣкъ, котораго она сочла за Данила Иваныча, былъ вовсе не Данила Иванычъ, а Иванъ Порфирычъ Бобровъ, мѣщанинъ Гавриловой слободы, которому въ эту ночь Богъ далъ сына.
   По уходѣ Ивана Порфирича, баушка Лукерья скоро-наскоро набросила на себя шугай и опрометью побѣжала въ его домъ. Такъ какъ знала она уже въ этомъ домѣ всѣ закоулки, то, не бывъ никѣмъ замѣченною, она прямо и осторожно пробралась въ извѣстное ей нарочитое мѣсто -- въ баню, гдѣ находилась родильница.
   Новорожденнаго нарекли Николаемъ.-- "Николашки давно мнѣ хотѣлось", замѣтилъ весело Иванъ Порфирычъ, когда близкія родственницы поздравили его съ новорожденнымъ сынкомъ Николинькой -- "ну, вотъ теперь есть и Николашка". Однако нѣжный родитель ни словомъ, ни дѣломъ не выразилъ новорожденному никакой особенной ласки; а только уже недѣль черезъ пять, когда новорожденный началъ привѣтливо улыбаться, милый папаша, смотря искоса на своего малютку, раза два назвалъ его пострѣленкомъ.
   Родильница пробыла въ банѣ три дня, а на четвертый перебралась уже въ горницу.
   Въ эти три дня перебывали у ней всѣ ближайшія родственницы, съ цѣлію поздравить родильницу съ новорожденнымъ сынкомъ. По замѣчанію всѣхъ родственницъ, новорожденный оказался весь вылитъ въ отца; только на глаза одной золовушкѣ Николя показался двѣ капли воды -- мать, хоть, по правдѣ сказать, между отцомъ и матерью Николи не было совершенно никакого сходства. Впрочемъ, насчетъ этого разнеслись по слободѣ разные слухи: иные увѣряли, что, судя по окладу лица, Николя уродился въ материну родню, именно: въ сватушка Родіона Иваныча: иные замѣчали, что носъ у Николи какъ есть въ отцову родню; но Паруша и Ориша слышали стороной совсѣмъ другое, что будто бы Николя Богъ знаетъ въ кого и уродился, а просто, какъ замѣтила однажды Ориша, "ни въ мать, ни въ отца, а въ прохожаго молодца". Какъ бы то ни было, но Николя все-таки уродился и, судя по крѣпости своего носа и ушей, которые..изъ любопытства, прежде всѣхъ, ощупала баушка Лукерья, а потомъ и вся родня,-- обязанъ былъ прожить на вольномъ свѣтѣ аредовы вѣки {Условное опредѣленіе крайней долговѣчности.}.
   Въ Гавриловой слободѣ строго соблюдается старинное русское обыкновеніе, что каждой родильницѣ всѣ ближайшія родственницы, и даже знакомые, обязаны прислать, на сосочку новорожденному,, круглый пирогъ, именуемый коровайцемъ. Коровайцы эти бываютъ довольно иногда изящны и вкусны. Вкусъ и изящество коровайца прямо зависятъ отъ. степени родства и отношеній тѣхъ лицъ, отъ кого и къ кому присылаются коровайцы.
   На третій день послѣ крестинъ новорожденнаго, первая привнесла короваецъ Пелагеѣ Петровнѣ, (какъ звали жену Ивана Порфирьича) сношка ея, братцева жена Акулина Алексѣевна. Короваецъ былъ здобный-прездобный,-- начиненъ курицей съ яйцами. Потомъ принесли сладкій короваецъ съ малиной, отъ свахоньки Домны Ѳоминишны. Наконецъ, въ продолженіи двухъ недѣль, были прислацы коровайцы почти отъ всѣхъ родственницъ;. только почему-то прзамедлила прислать свой короваецъ золовушка Пелагеи Петровны -- Матрена Порфировна.
   -- Вотъ, сухарь этакой, безстыжіе бѣльмы и коровайца своей сношкѣ не шлетъ, замѣтила однажды Пелагея Петровна,-- а когда сама-та прощеколда этого пеньтюха -- Ваську родила, такъ я, дура, почти, первая принесла ей короваецъ. Вотъ впередъ наука! Ну, да ужъ, Матрена Порфяровна,-- присовокупила Пелагея Петровна, иронически -- не осуди: я это, голубушка моя, сама припомню.
   Только лишь Пелагея Петровна успѣла кончить свое замѣчаніе, какъ дверь отворилась и въ комнату вошла посланная отъ Матрены Порфировны съ коровайцемъ.
   Помолившись св. иконамъ, посланная низко поклонилась Пелагеѣ Петровнѣ и, поднося ей на блюдѣ короваецъ, выразилась такимъ образомъ:.
   -- Борисъ Ивановичъ и Матрена Порфирьевна приказали кланяться вамъ коровайчикомъ, сударыня Пелагея Петровна.
   -- Напрасно, матушка, безпокоится Матрена Порфирьевна, отвѣчала Пелагея Петровна какимъ-то прискорбнымъ и повидимому полнымъ участія тономъ:-- ну, на что это она прислала? право!
   -- Какъ-же матушка, Пелагея Петровна, возразила посланная: -- ужъ безъ этого, сударыня, нельзя; что въ людяхъ ведется, то и насъ не минется,-- сударыня.
   -- Между родными, матушка, что за счеты, проговорила Пелагея Петровна -- пословица говорится: свой-де своему поневолѣ другъ.
   -- Не нами вѣкъ.начался, матушка Пелагея Петровна, не нами и кончится; ужъ прошу, сударыня, принять, да не взыскать на нашу хлѣбъ-соль, прибавила посланпад въ характерѣ хозяйки.
   Пелагея Петровна покачала немного головой, и, какъ не имѣя уже возможности отговориться, приняла-таки присланный короваецъ, отозвавшись о немъ съ самой лестной стороны.
   -- Экой, матушка, коровайчище огромной испекли! да здобной такой, право! замѣтила Пелагея Петровна, принимая короваецъ, и даже показала видъ, что; по причинѣ необыкновенной тяжести и здобности его, трудно снять его и съ тарелки.
   Положивши короваецъ на столъ, Пелагея Петровна достала грошъ, и предложила его посланной за труды.:
   -- На-ко, Василисушка, тебѣ, возьми, да поблагодари, сударыня, Матрену Порфирьевну; напрасно она это безпокоилась, Право...
   -- Напрасно безпокоитесь, сударыня Пелагея Петровна, отвѣтила посланная, отодвигая отъ себя руку Пелагеи Петровны съ грошомъ: -- мы не затѣмъ, сударыня, ходимъ; мы и такъ всегда вами довольны, не безпокойтесь, сударыня Пелагея Петровна.
   -- Ну, полно, Василисушка, возьми-ка;: вѣдь мы, матка, не кое-какъ живемъ, прибавила Пелагея Петровна съ гордостію:-- не раззоримся, сударыня, отъ этого.
   -- Знаемъ, ужъ, матушка Пелагея Петровна, что васъ Богъ благословилъ всѣмъ; чего еще? слава Богу!.. У тебя, вонъ, добрая-то головушка, "скопи--домокъ." Съ этой доброй головой, матушка моя, можно жить -- слава Богу...
   Между тѣмъ, посланная, хоть съ сильнымъ принужденіемъ, но все-таки взяла отъ Пелагеи Петровны грошъ.
   -- Покорно благодаримъ, сударыня Пелагея Петровна, сказала, наконецъ, посланная, при полученіи гроша,-- прощенія просимъ, сударыня!..
   -- Прощай, Василисушка! кланяйся отъ меня Матренѣ Порфирьевнѣ!
   -- Буду кланяться, сударыня, и съ этимъ послѣднимъ словомъ Василисушка, помолясь, Богу, вышла вонъ.
   Точно съ такими же церемоніями принимались и всѣ прочіе коровайцы.
   Выйдя на улицу, Василисушка посмотрѣла на грошъ, злобно хныкнула и пихнула его съ неудовольствіемъ въ карманъ; но словеснаго замѣчанія, на это никакого не сдѣлала. Когда же встрѣтилась съ первымъ нѣсколько знакомымъ человѣкомъ, то но преминула выразиться въ слухъ такимъ образомъ:-- "Эка сквалыжница какая, Пелагея свѣтъ -- Петровна, нако-ты грошишко пихнула; погоди, сквалыжница! небольно нос-отъ задирай; мужишко-то скоро промотаетъ!..
   По уходѣ Василисушки; Пелагея Петровна подошла къ коровайцу, ковырнула изъ него, на палецъ, начинки, сначала понюхала.ее,".потомъ взяла въ ротъ, немножко пожевала и въ тужъ минуту, съ презрѣніемъ, плюнула, но только начинка вся, какъ есть, осталась у нее во рту.-- Эка прощеколда, мѣдный лобъ, замѣтила Пелагея Петровна на счетъ золовушки: только сверху-ту., скареда, и помазала,. а въ низу-ту хоть бы синь порохъ,-- тьфу!.. Эку пигалицу коровайчишко прислала, продолжала Пелагея Петровна, осматривая короваецъ:-- просто въ руки нечего взять... и Пелагея Петровна взяла короваецъ, съ презрѣніемъ взметнула его раза два на рукахъ и, въ сильномъ негодованіи, почти бросила короваецъ въ комодъ, который чуть не ломился отъ множества коровайцевъ;-- Грош-отъ, только напрасно, Василискѣ-то дала, право, прибавила Пелагея Петровна, задвигая комодъ съ коровайцами..
   Въ это время жадными глазами смотрѣли, на короваецъ, издали, съ страхомъ я трепетомъ, Вася и Маша -- дѣти Пелагеи Петровны. Они давно уже тихонько между собою перешептывались и намѣревались попросить у маменьки коровайчика; да только никто первый не смѣлъ на это рѣшиться. Наконецъ, Вася не выдержалъ: онъ съ робостію подошелъ къ матери въ то время, когда она задвигала комодъ съ коровайцами. Протянувши руку, онъ началъ было протяжно и жалобно просить у нея коровайчика.
   И, Боже мой! какъ озлобилась на это Пелагея Петровна! самымъ неистовымъ образомъ, какъ сумасшедшая, затопала она ногами, закричала на Васю и Машу и, влѣпивъ имъ обоимъ по порядочному колотку въ лобъ, выгнала вонъ изъ комнаты.
   Ошеломленные сильнымъ кулакомъ здоровой матери, Вася и Маша безъ оглядки побѣжали вонъ. Въ торопяхъ и страхѣ какъ-то оступились они на крутой лѣстницѣ, и оба вмѣстѣ съѣхали по приступкамъ на своихъ спинахъ.
   -- Таковскіе окаянники! вскричала озлобленная Пелагея Петровна, отворивши дверь:-- экими дѣтками Богъ наградилъ! въ могилу загонятъ, псы этакіе псовскіе, м! м!.. Но Вася и Маша, услышавъ позади себя голосъ матери, позабыли и коровайчикъ, позабыли и боль отъ приступковъ, а опрометью бѣжали куда глаза глядятъ: -- Али въ огородъ побѣжали кольники? вскричала въ слѣдъ за ними Пелагея Петровна, сбѣжавши съ лѣстницы:-- только у меня дотронитесь въ огородѣ до одной ягоды,-- ребра всѣ переломаю окаяннымъ!
   Вася и Маша со страху дѣйствительно побѣжали въ огородъ, и оба вмѣстѣ схоронились подъ кустомъ смородины, гдѣ и пролежали, ше шелохнувшись, чуть не до вечера. Тутъ только почувствовали они, что отъ паденія съ лѣстницы спины ихъ были ободраны до крови. Но не столько страдали они отъ боли, сколько отъ боязни, что какъ бы не узнала объ этомъ маменька, тогда больнымъ спинамъ достанется еще болѣе.
   

III.
Характеры.

   Есть у мѣщанъ весьма дикія, даже подъ часъ самыя безчеловѣчныя правила въ семейной жизни. Случается, что мѣщанскій ребенокъ какъ нибудь нечаянно ушибется до крови, или потеряетъ какую нибудь свою любимую игрушку, и вообще когда мѣщанскаго ребенка постигаетъ какое нибудь дѣтское несчастіе: то, вмѣсто того, чтобы обласкать ребенка и помочь ему, по возможности, въ дѣтскомъ горѣ,-- строгая мать или отецъ начинаютъ его немилосердно бить за то, что онъ ушибся, разбилъ себѣ носъ, вывихнулъ руку и проч. Но, Боже избави, если ребенокъ нечаянно разобьетъ или потеряетъ какую нибудь полезную вещь, напримѣръ чайную чашку, стаканъ; за такіе проступки, у такъ называемыхъ строгихъ родителей, мѣщанскія дѣти подвергаются иногда ужаснымъ истязаніямъ.
   Мѣщанское домашнее воспитаніе дѣтей и ихъ нравственное образованіе можетъ подраздѣляться на двѣ главныя категоріи: на воспитаніе при родителяхъ строгихъ, и на воспитаніе при родителяхъ нестрогихъ. Дѣти строгихъ родителей не смѣютъ въ присутствіи ихъ вымолвить ни одного почти слова. За всякій проступокъ, за всякую ошибку, умышленную и неумышленную (кромѣ впрочемъ воровства и обмана) строгіе родители бьютъ своихъ дѣтей безъ пощады. Но воровству и обману, если только это клонится къ увеличенію родительскаго капитала, дѣлаютъ потворку и самые строгіе родители. Бываетъ воровство и наоборотъ, т. е., дѣти воруютъ у самихъ родителей; такому воровству строгіе родители, конечно, не спускаютъ. Но главная забота ихъ состоитъ въ томъ, чтобы личнымъ своимъ присутствіемъ приводить дѣтей своихъ въ трепетъ; чтобы дѣти боялись своихъ родителей какъ дикихъ звѣрей -- и больше ничего. Въ этомъ чувствѣ боязни, по понятію строгихъ родителей, состоитъ все благочестіе и нравственная доблесть дѣтей. Въ такихъ дѣтяхъ чувства любви и уваженія къ родителямъ нѣтъ и признаковъ. Да и самимъ родителямъ непонятно это чувство, потому и не умѣютъ они внушать его своимъ дѣтямъ. Если строгій родитель пожелаетъ, напр., приласкать своего, сынка, то обыкновенно вскричитъ: Эй! ты! болванъ! поди сюда!.. Покорный сынъ съ трепетомъ подбѣгаетъ къ своему родителю и, вытянувшись передъ нимъ въ струнку, обыкновенно произноситъ едва слышнымъ голосомъ:-- "чего, сударь, тятенька изволите?" -- "Кланяйся въ ноги!" приказываетъ родитель, подставляя свой грязный сапогъ. Покорный сынъ кланяется въ ноги, дотрогиваясь лбомъ своимъ до грязнаго сапога.-- "Ну, теперича ступай вонъ!" -- говоритъ строгій родитель:-- "слушаю, тятянька сударь" отвѣчаетъ покорный сынъ, и съ этимъ словомъ выходитъ вонъ. За дверью покорный сынъ обыкновенно ругаетъ своего.родителя на чемъ только нѣтъ: стоитъ, и отъ души желаетъ ему поскорѣе провалиться въ таръ-тарары...??
   Дѣти нестрогихъ родителей дѣлаютъ въ глазахъ ихъ почти всѣ мерзости, всѣ пороки. Грубые отцы, и матери не только не останавливаютъ своихъ. дѣтей въ ихъ порокахъ; но нерѣдко сами, направляютъ ихъ на безнравственный путь. Дѣти такихъ, родителей обыкновенно бьютъ у сосѣдей стекла камнями, пьянствуютъ, озорничаютъ, заводятъ драки, мажутъ дегтемъ чужія ворота, иногда безъ всякой причины, а только, чтобы опорочить честь дѣвушки {Въ мѣщанскихъ обществахъ; если вымажутъ у кого нибудь дегтемъ ворота, то дѣвица, или молодая женщина, живущая въ этомъ домѣ, презирается уже всѣмъ обществомъ. Этимъ поступкомъ наносится нравственное пятно всему дому. Никто уже не возьметъ за себя несчастную дѣвицу, если только въ домѣ ея были хоть разъ вымазаны ворота дегтемъ. А между тѣмъ эти гнусные поступки нерѣдко дѣлаются какими нибудь озорниками по наученію ихъ отцовъ или матерей.}. Доведя себя, своею безнравственностію и праздною жизнію, до нищеты, обыкновенно нанимаются въ солдаты, или образуютъ изъ себя шайку воровъ и мошенниковъ. Вступая на это послѣднее поприще, развратныя дѣти какъ будто чувствуютъ сначала говоръ своей совѣсти, для успокоенія которой они начинаютъ поколачивать порядочно своихъ, любезныхъ родителей, выговаривая имъ, что они, родители, довели ихъ до такого бѣдственнаго положенія. Въ это время, конечно, и самихъ родителей начинаетъ, угрызать совѣсть за ихъ неумѣренную слабость и потворку дѣтямъ во всѣхъ мерзкихъ дѣлахъ. Чтобы вознаградить все прошедшее и возстановить родительскую власть во всемъ ея грозномъ величіи, подобные родители начинаютъ дѣтей своихъ проклинать и отъ всего родительскаго сердца желать, чтобы дѣткамъ, ихъ ни на, семъ, ни на томъ свѣтѣ не было ни дна, ни покрышки. И дѣйствительно, подобные люди, какъ истребившіе изъ своего сердца всѣ священныя чувства, всегда плачевнымъ образомъ оканчиваютъ тревожную и бѣдственную жизнь свою.
   Ивацъ Порфирычъ и Пелагея Петровна принадлежали, къ числу строгихъ родителей, а особенно Пелагея Петровна. Впрочемъ, говоря въ строгомъ смыслѣ, Ивана Порфирыча нельзя было безусловно причислить ни къ строгимъ, ни къ слабымъ родителямъ. Временемъ онъ былъ строгъ, а временемъ и слабъ, такъ что и Пелагея. Петровна нерѣдко, называла его потатчикомъ и бобонѣжникомъ. Иванъ Порфиричъ отъ природы былъ человѣкъ весьма умный, довольно начитанный и весьма честный. Какъ бы то ни было, по общественная среда, въ которой онъ находился, положила и на него свой отпечатокъ. Много тяжелаго и грубаго привилось, незамѣтно, къ его богатой натурѣ. Не получивъ никакого нравственнаго образованія, онъ лучшія движенія своей души выражалъ иногда довольно странно, даже дико. Любя, напримѣръ, нѣжно своихъ дѣтей, онъ никогда, однако-же, не бралъ ихъ на руки, и съ роду никого изъ нихъ не цѣловывалъ,-- совѣстился. Однажды встрѣтилась необходимость перенести ребенка съ одного мѣста на другое. Ребенокъ былъ спеленанъ и лежалъ на лавкѣ: его нужно было перенести въ колыбель, потому что онъ плакалъ и хотѣлъ спать. Въ избѣ, какъ на грѣхъ, тогда никого не было, кромѣ только одного Ивана Порфирыча, который тотчасъ понялъ желаніе своего дѣтища. Чтобы перенести ребенка въ колыбель, Иванъ Порфирычъ взялъ со стѣны безменъ, поддѣлъ крючкомъ, въ точкѣ перевѣса, за свивальникъ, которымъ былъ спеленавъ ребенокъ, приподнялъ его съ осторожностію, и перенесъ такимъ образомъ въ колыбель; а руками до ребенка и не дотронулся. Впрочемъ Иванъ Порфирычъ; будучи въ избѣ одинъ-одинехонекъ, можетъ быть, взялъ бы ребенка и на руки, да боялся, чтобы кто нибудь не засталъ его въ расплохъ:-- "больно ужъ, говоритъ, совѣстно".
   Взрослыхъ дѣтей Иванъ Порфирычъ уже почти не дичился, даже нерѣдко сажалъ ихъ себѣ на колѣни. За порядочныя вины онъ, по правдѣ сказать, наказывалъ ихъ довольно крѣпонько: но только наказывалъ всегда за дѣло. Главныя вины, которыя Иванъ Порфирычъ не прощалъ, и за которыя крѣпко наказывалъ, это воровство, обманъ и озорничество. Подобныхъ пороковъ Иванъ Порфирычъ терпѣть не могъ. Послѣ наказанія онъ обыкновенно объяснялъ виноватому довольно внятно всю гнусность сдѣланнаго имъ поступка, и виноватый всегда уже зналъ, за что именно тятинька его наказываетъ. Во все другое время Иванъ Порфирычъ, хоть: по своему, но все-таки ласкалъ своихъ дѣтей, и называлъ ихъ нерѣдко батюшками, что дѣтямъ необыкновенно какъ нравилось "Ѣшьте, батюшки, покуда я живъ", говаривалъ обыкновенно Иванъ Порфирычъ во время обѣда, предлагая дѣтямъ своимъ какой нибудь лакомый кусочикъ. Когда который нибудь изъ батюшковъ немножко зашалитъ, то Иванъ Порфирычъ маленькаго шалуна наказывалъ особеннымъ манеромъ; только и есть, что погладитъ, бывало, батюшку-шалуна по головѣ, какъ онъ называлъ, по мачихину -- противъ шерсти, т. Е., начиная съ низу затылка и оканчивая самой верхушкой головы.-- "Этакъ, батюшка, не дѣлаютъ" -- скажетъ онъ при этомъ..
   Иванъ Порфирычъ былъ ужъ мужчина лѣтъ въ 35, росту средняго, но довольно широкоплечъ и плотенъ. Женился онъ на Пелагеѣ Петровнѣ, которую взялъ за умъ и красоту, изъ духовнаго званія. Въ описываемую нами эпоху, у нихъ было двое дѣтей Вася и Маша, а новорожденный былъ уже третій. Машѣ было тогда восемь лѣтъ, а Васѣ -- семь. Иванъ Порфирычъ содержалъ свое семейство, по преимуществу,-- судовымъ промысломъ, на р. Волгѣ. Родителя своего онъ лишился на другой годъ послѣ своей женитьбы, отъ котораго получилъ въ наслѣдство одинъ дощаникъ. Мать -- старушка жила вмѣстѣ съ Иваномъ Порфирычемъ, и называлась во всемъ домѣ баушкой.
   Послѣ смерти своего родителя Иванъ Порфирычъ завелъ кладнушечку тысячи въ четыре пудовъ; потомъ, лѣтъ черезъ восемь, у Боброва появилась уже и не одна расшивка. Съ этихъ поръ онъ видимо началъ разживаться. Говорили, что жена Ивана Порфирыча принесла въ домъ его счастье и талантъ. Опытныя старушки не даромъ замѣчали, что съ молодой женой-счастливицей у Ивана Порфирыча какъ на плотъ вода полила: такъ оно и оказалось. Однако болѣе разсудительные люди толковали это иначе. Они увѣряли, что Иванъ Порфирычъ началъ разживаться вовсе не отъ молодой жены-счастливицы, а отъ того, что, вступивъ послѣ смерти отца въ хозяйственное управленіе, онъ не любилъ сидѣть, сложивши ручки, а все что нибудь да работалъ. И дѣйствительно, въ праздности и вообще въ бездѣйствіи Иванъ Порфирычъ не находилъ себѣ никакого удовольствія. При томъ же отъ постояннаго упражненія и внимательности къ дѣлу, онъ пріобрѣлъ себѣ особенную смѣтливость и расторопность. Бывало, чья росшива. раньше всѣхъ вышла путину?-- Ивана Боброва. Кто подачами и бичевой обошелъ весь карованъ?-- Иванъ Бобровъ; кто раньше всѣхъ убрался (приготовился) и уплылъ на нихъ? Иванъ Бобровъ... И вездѣ Иванъ Порфирычъ былъ въ числѣ первыхъ, и для всѣхъ служилъ хорошимъ примѣромъ. По открытіи навигаціи, вплоть до самой зимы, Иванъ Порфирычъ проводилъ время на Волгѣ. Кончивши вешнюю путину, онъ обыкновенно снималъ меженную кладь на кладнушку; если не выгодна кладь, то работалъ на дощаникѣ: отправится, напримѣръ, въ Нижній и купитъ тамъ хлѣба какого нибудь, либо огурцовъ, либо яблоковъ, либо другого чего, и продастъ все это съ барышомъ. Подобныя операціи дѣлалъ онъ не безъ соображенія -- не на авось, какъ дѣлаютъ вообще большая часть тортовой братіи, а сначала справится, въ чемъ именно есть потребность и какія на все существуютъ цѣны, потомъ уже и распорядится. Авосю онъ, безъ особенной необходимости, какъ-то не довѣрялъ, а больше дѣйствовалъ съ разсужденіемъ. Зимой Иванъ Порфирычъ торговалъ пряжей и раза два ѣздилъ отъ богатыхъ купцовъ закупать хлѣбъ, въ низовыя губерніи. И вездѣ Иванъ Порфирычъ умѣлъ зашибать себѣ копѣйку. При твердости своего характера, онъ не падалъ духомъ ни при какихъ неудачахъ. Жизнь онъ всегда велъ ровную -- не роскошную, но отнюдь и не скупую: скряжничества онъ терпѣть не могъ, не любилъ также и мотовства, потому что зналъ цѣну трудовымъ деньгамъ. Постигнетъ-ли Ивана Порфирыча бѣда какая, получитъ-ли онъ случайно-неожиданную прибыль -- Ивана Порфирыча узнать было нельзя: онъ всегда былъ одинаково веселъ -- одинаково спокоенъ.-- "Нашелъ -- молчи, потерялъ -- молчи", говорилъ онъ обыкновенно въ подобныхъ случаяхъ. Трудился Иванъ Порфирычъ, можно сказать, до поту лица, съ соображеніемъ и разсужденіемъ, а о результатѣ труда почти и не заботился: все это онъ предоставлялъ волѣ Божіей. Молитвенныя слова:-- "да будетъ воля Твоя",-- Иванъ Порфирычъ произносилъ по машинально, а съ полнымъ сознаніемъ и преданностію. Далъ Богъ барышъ и выгоду -- слава Богу! далъ убытокъ -- тоже слава Богу. Иванъ Порфирычъ твердо зналъ и, въ подобныхъ случаяхъ, часто повторялъ мудрое изреченіе великаго страдальца (Іова): "Аще благая пріяхомъ отъ руки Господни, злыхъ-ли не стерпимъ"? Эта дѣтская покорность волѣ Божіей дѣлали его богатымъ и счастливымъ, потому что. онъ всегда былъ доволенъ своимъ состояніемъ и никогда не ропталъ на свою судьбу и на Бога. Къ высшимъ властямъ Иванъ Порфирычъ былъ весьма почтителенъ; но только терпѣть не могъ ни предъ кѣмъ унижаться. Лесть и притворство, были для него совершенно чужды. Въ крайнемъ случаѣ Иванъ Порфирычъ лучше уже промолчитъ, а ужъ льстиваго слова не скажетъ. Какъ человѣкъ нецеремонный и прямой, онъ со всѣми обращался весьма просто и открыто. Обыкновенная, разговорная его рѣчь была вовсе не изящна, даже нѣсколько грубовата, но зато была сильна и правдива. Скажи тоже самое другой человѣкъ -- на него бы, кажется, можно, было оскорбиться; но скажетъ это Иванъ Порфирычъ -- на него нѣтъ и сердца, потому, что онъ скажетъ какъ-то иначе. Бывало, судья или исправникъ, сидя у Ивана Порфирыча въ гостяхъ, занесутъ какую нибудь чепуху,-- Иванъ Порфирычъ всегда, бывало, остановитъ ихъ на первыхъ же словахъ: -- "завраться изволили, ваше. высокоблагородіе, охинею изволили понести" замѣтитъ онъ вѣжливо судьѣ, или исправнику. Тѣ ужъ, бывало, такъ ничего и не. возразятъ. Кажется, на что было скоросоватѣе {Строптивѣе.} исправника, а и тотъ на Ивана Порфирыча не сердился. Съ подъячими и приказными Иванъ Порфирычъ вовсе не церемонился, и къ слову называлъ ихъ всегда моліемъ: -- "Вы, господа, моліе, поядающее вся"....
   Съ друзьями и пріятелями Иванъ Порфирычъ любилъ, подъ часъ, выпить лишненькую рюмку... какъ онъ называлъ -- красоульку, и въ минуты разгульныя пропѣть нескончаемую пѣсенку: "вдоль я пьянъ, поперегъ я пьянъ" -- а друзей и пріятелей у Ивана Порфирыча было немало: его хлѣбъ-соль для всѣхъ была готова. Домой, съ базару, онъ рѣдко приходилъ одинъ, а всегда, бывало, ведетъ съ собою кого-нибудь на закуску. Въ свободное время Иванъ Порфирычъ любилъ, читать Библію, въ которой находилъ онъ для себя во всякое время, а особенно во время бѣдствій и нуждъ, истинное наслажденіе. Любилъ также, потрактовать съ опытными людьми объ истицахъ священнаго писанія; для этого онъ не рѣдко приглашалъ къ себѣ своего шурина, изъ духовнаго званія весьма умнаго и честнаго человѣка, съ которымъ онъ дѣлилъ пріятельскую хлѣбъ-соль, и часто пѣвалъ. партесно, различные ирмосы, а въ особенности пасху. И на всѣхъ доставало у Ивана Порфирыча хлѣба-соли, какъ будто бы въ домъ его лилась "золота -- струя безконечная" какъ будто бы не встрѣчали его никакія бѣды и напасти. Нѣтъ, Иванъ Порфирычъ въ жизни своей много испыталъ и бѣдъ и напастей, да только переносилъ ихъ всегда съ твердостію, безъ ропота, только не навязывалъ ихъ никому на шею. Однажды у Ивана Порфирыча, во время, нижегородской ярмарки, вынули мошенники изъ кармана единственные 1000 рублей; Иванъ Порфирычъ хоть бы охнулъ, а только и есть, что удивлялся на необыкновенное искусство мошенниковъ, что, "какъ ихъ, каналей этакихъ, угораздило вытащить". На всякую бѣду Иванъ Порфирычъ смотрѣлъ какъ на обыкновенную случайность, необходимую въ человѣческой жизни; все равно какъ на ненастье, послѣ котораго непремѣнно настанетъ и красный день., И Иванъ Порфирычъ никогда не ошибался въ своихъ надеждахъ: бѣды и напасти тяготили его не долго, онъ скоро отстранялъ ихъ споимъ терпѣніемъ и настойчивостью.-- "Да и что ужъ за жизнь безъ бѣдъ; какое ужъ, счастье! безъ несчастья!" -- нерѣдко говаривалъ Иванъ Порфирычъ въ свое утѣшеніе.
   Совсѣмъ иного права была Пелагея Петровна. Это была женщина съ ужаснымъ характеромъ.-Хоть Иванъ Порфирычъ взялъ ее за умъ и красоту; но впослѣдствіи убѣдился, что умъ и красота женщины не составятъ еще семейнаго счастія.
   Пелагея Петровна дѣйствительно была красавица, и не безъ основанія слыла за женщину умную; но, но получивъ никакого умственнаго направленія и сердечнаго образованія, она не могла сана собой направить свои умственныя, способности для пользы общей и семейной. Какъ-то скоро-переняла она всѣ грубые мѣщанскіе обычаи, и во многомъ даже ихъ перещеголяла. Созванная свое преимущество, въ умственномъ. отношеніи, предъ другими своими родственницами -- мѣщанками, она была надменна и горда до чрезвычайности. На все остальное общество она смотрѣла съ презрѣніемъ. Посмѣяться злобно надъ недостатками простой женщины, пересудить и перерядить чужія дѣла -- было любимымъ дѣломъ Пелагеи Петровны. Будучи въ высшей степени честолюбива, она, какъ будто по какому-то праву, требовала себѣ отъ всѣхъ особеннаго почтенія; но къ несчастію рѣдко въ этомъ успѣвала. Съ равными себѣ она почти никогда не кланялась. Когда же встрѣтится надобность съ кѣмъ нибудь поцѣловаться, то она, такъ сказать, позволяла только цѣловать себя, а сама какъ будто не принимала въ этомъ поцѣлуѣ никакого участія. Злобный характеръ Пелагеи Петровны выходилъ иногда изъ всякаго предѣла; Въ минуты своего раздраженія она была просто непримима: злобилась на всѣхъ и на все. А главное, что было всего несноснѣе въ ея характерѣ,-- это злопамятство. Нанесенную ей обиду, умышленную и неумышленную, она помнила во всю жизнь.-- "До гробовой доски этого не забуду"! нерѣдко говаривала Пелагея Петровна, когда чувствовала себѣ отъ кого нибудь обиду. И подлинно, нанесенную ей обиду она не забывала никогда.
   Капиталистовъ, высшихъ властей и вообще лицъ, занимающихъ въ обществѣ почетное мѣсто,-- Пелагея Петровна почитала и уважала до крайности. Предъ тѣми она не только позабывалась, но, напротивъ того, держала себя въ крайнемъ уничиженіи. И надобно отдать справедливость Пелагеѣ Петровнѣ: она умѣла угодить каждому знатному лицу, умѣла незамѣтно польстить его самолюбію. Въ присутствіи знатнаго лица у Пелагеи Петровны не было и тѣни гордости или тщеславія; напротивъ того, во всѣхъ ея дѣйствіяхъ выражалась одна только кротость и смиреніе: Въ собраніяхъ, а особенно дома, передъ своими гостями, Пелагея Петровна держала себя отлично хорошо, такъ что многіе старались брать съ нея примѣръ. Впрочемъ были минуты, когда Пелагея Петровна и въ семейномъ быту дѣлалась необыкновенно какъ хороша и пріятна; но, къ сожалѣнію, минуты эти были не часты: онѣ являлись вслѣдствіе какихъ-нибудь необыкновенныхъ обстоятельствъ. Бѣдствіе и необыкновенная радость иногда дѣйствовали на Пелагею Петровну довольно благотворно.
   Странное дѣло! когда Пелагея Петровна обсуживала людскіе недостатки, то, на этотъ разъ, являлись у нея, кажется, самыя здоровыя мысли, а особенно когда дѣло касалось воспитанія дѣтей: тутъ рѣзко и благоразумно доказывала она, въ чемъ именно состоятъ недостатки воспитателей; а между тѣмъ сама воспитывать своихъ дѣтей совершенно не умѣла. Недостатки, которые она замѣчала въ постороннихъ, были развиты въ ней самой до порочныхъ размѣровъ, а она этого въ себѣ по замѣчала. Съ дѣтьми своими она обращалась гордо и свирѣпо, подъ часъ даже безчеловѣчно. Надменный и злобный ея характеръ подавлялъ въ ней всякое сердечное чувство и не давалъ мѣста разсудку. И Богъ знаетъ, до чего она бы довела себя необузданностію своего злобнаго и своенравнаго характера, если-бы сильный и не менѣе того разумный характеръ Ивана Порфирыча не сдерживалъ ея во многомъ и не подчинялъ своей твердой волѣ!
   

IV.
Строгости въ семейной жизни.

   Говорятъ, что чувство и любовь матери къ дѣтямъ почти безпредѣльны, и что мать ни въ какомъ случаѣ но можетъ быть врагомъ для своихъ дѣтей; -- не правда. Въ необразованномъ классѣ людей, а особенно въ мѣщанскомъ быту, есть такія матори, которыя, въ отношеніи къ своимъ дѣтямъ, дѣйствуютъ какъ явный и непримиримый вратъ. За примѣромъ ходить недалеко.
   Когда Вася и Маша, возлѣ неудачнаго путешествія съ лѣстницы, скрылись отъ гнѣвнаго липа своей матери,-- Пелагея Петровна, оставшись только съ одной работницей, долго еще изрыгала хулу на своихъ дѣтей. Она не любила скрывать своего гнѣва предъ своими домашними, напротивъ того, часто выставляла его какъ на показъ.-- "Экихъ псовъ Богъ уродилъ! кричала Пелагея Петровна: -- озорники, матушки, будутъ бѣлосвѣтные! не дадутъ матери нигдѣ покою, вороги этакіе!... Какъ въ людяхъ-ту, матушки мои, посмотришь: все такіе умнинькіе, да искуснинькіе...."
   Хоть, по правдѣ сказать, Пелагея Петровна совершенно не знала, у кого именно есть такіе умнинькіе и искуснинькіе дѣти, но уже имѣла такую привычку -- унижать своихъ дѣтей въ глаза, и выставлять предъ ними постороннихъ дѣтой въ примѣръ. Этимъ она старалась, какъ будто бы, показать, что прочимъ матерямъ ничего, де, не стоитъ воспитывать своихъ умнинькихъ, да искуснинькихъ дѣтокъ; но для воспитанія ея сорванцовъ, какъ она часто называла своихъ дѣтей, "нуженъ-де, умъ, да умокъ, да третій разумокъ." "Такъ бы супостатамъ башки-то взялъ, да и размозжилъ! да материнское-то сердце только не терпитъ, вотъ все и потакаешь проклятикамъ этакимъ!... продолжала она кричать въ настоящую минуту.
   -- Цыцъ, гайдукъ!... раздался неожиданно въ дверяхъ голосъ Ивана Порфирыча. Онъ въ это время только что пришелъ съ базару домой. Услышавши голосъ Пелагеи Петровны, онъ немножко пріостановился у дверей и тотчасъ догадался въ чемъ дѣло.
   Пелагея Петровна, сгоряча, совершенно не слыхала, когда мужъ вошелъ въ ворота и подошелъ къ двери.
   Нахмуривъ брови, онъ осмотрѣлъ кругомъ всю комнату, заглянулъ во всѣ уголки и перегородки и, молча, вышелъ вонъ. Походилъ немножко въ сѣняхъ, зашелъ въ заднюю горницу, заглянулъ въ свѣтелку и опять возвратился въ избу.
   -- Гдѣ ребятишки? спросилъ онъ грозно, обращаясь къ Пелагеѣ Петровнѣ.
   Пелагея Петровна ничего не отвѣтила, а преравнодушно начала заниматься своимъ хозяйствомъ, подавая видъ, что какъ будто бы она Ивана Порфирыча вовсе по замѣчаетъ.
   -- Я говорю, гдѣ ребятишки?! повторилъ Иванъ Порфирычъ тѣмъ же грознымъ тономъ, приближаясь къ Пелагеѣ Петровнѣ.
   Пелагея Петровна и на этотъ разъ не отвѣтила ни одного слова., а продолжала, заниматься своимъ хозяйствомъ, желая этимъ показать совершенное равнодушіе, даже нѣкоторое презрѣніе къ словамъ своего мужа.
   Тутъ Иванъ Порфирычъ не выдержалъ, а подошелъ къ Пелагеѣ Петровнѣ и залепилъ ей плюху. Хоть по правдѣ сказать можно бы было устоять отъ этой плюхи, особенно такой здоровой женщинѣ, какова Пелагея Петровна; по Пелагея Петровна заблагоразсудила не выстоять, и довольно театрально упала на полъ.
   Иванъ Порфирычъ зналъ всѣ фокусы своей жены, и потому не обратилъ на это никакого вниманія, а по прежнему продолжалъ спрашивать ее:-- гдѣ ребятишки?!
   Пелагея Петровна сжала голову свою обѣими руками и зажмурила глаза, съ приличною для этого гримасою, выказывая этимъ необыкновенную боль въ головѣ, которую будто бы она чувствовала, по случаю нанесенной ей плюхи; но на вопросъ все-таки ничего не отвѣтила. Плюха повторилась, съ тѣмъ же вопросомъ. Послѣ второй плюхи Пелагея Петровна приняла видъ какой-то растерянности, чуть-чуть не сумасшествія и, смотря робко и неопредѣленно во всѣ стороны, произнесла плачевнымъ и жалобнымъ голосомъ:-- чтой-то, батюшки мои, за жизнь такая! скоро ли Богъ приберетъ меня къ себѣ?.. За что онъ меня тиранитъ, озорникъ бѣлосвѣтной? и! и! и!...
   Тутъ Иванъ Порфирычъ схватилъ свою женушку за волосы и протащилъ ее раза два по избѣ, да сверхъ того потолочилъ немножко на одномъ мѣстѣ, приговаривая: -- я говорю, гдѣ ребятишки?!
   Пелагея Петровна, стиснувъ зубы, вытерпѣла и потасовку, но на вопросъ не отвѣтила ни одного слова, а только продолжала выть сквозь зубы жалобнымъ голосомъ: -- Ой! батюшки мои! за что онъ меня бьетъ, озорникъ бѣлосвѣтный?!...
   Иванъ Порфирычъ зналъ изъ опыта, что этими кроткими мѣрами съ Пелагеей Петровной ничего не подѣлаешь, а только понапрасну измучишь самъ себя. По этому случаю онъ рѣшился отправиться за болѣе вѣрными и вновь опробованными средствами. Догадалась, кажется, и Пелагея Петровна, за чѣмъ именно отправился ея муженекъ, и потому вдругъ почувствовала себя въ какомъ-то особенно неловкомъ положеніи. Иванъ Порфирычъ вышелъ вонъ, а Пелагея Петровна, въ свою очередь, довольно проворно вскочила съ полу и, заливаясь горькими слезами, сѣла на лавку въ самомъ переднемъ окошкѣ, для того, чтобы и проходящіе по улицѣ могли видѣть ея горькую судьбу. Хотя нѣкоторые проходящіе дѣйствительно видѣли плачущую Пелагею Петровну, но не обращали на ея слезы ни малѣйшаго вниманія, на томъ основаніи, что это не ихъ дѣло. Такъ бы вѣроятно и просидѣла Пелагея Петровна у окошка, не возбудивъ ни въ комъ ни какого къ себѣ участія. Но въ это время случайно проходила по улицѣ Ориша. Замѣтивъ въ окошкѣ плачущую Пелагею Петровну, она тотчасъ смекнула въ чемъ дѣло, и потому сочла необходимымъ завернуть на минуточку къ Пелагеѣ Петровнѣ, для того, чтобы поближе познакомиться со всѣми обстоятельствами дѣла.
   Ориша вошла въ избу, а въ слѣдъ за ней возвратился и Иванъ Порфирычъ, который въ рукахъ своихъ держалъ въ четверо сложенную веревку, почти въ палецъ толщины.
   Помолившись святымъ иконамъ, Ориша низко поклонилась Ивану Порфирычу и Пелагеѣ Петровнѣ.
   -- Миръ дому сему и живущимъ въ немъ! произнесла Ориша, торжественно-веселымъ тономъ, какъ будто ничего не понимая,-- Богъ на-помочь вамъ, Иванушко!..
   -- Что? зачѣмъ? спросилъ сурово Иванъ Порфирычъ Оришу.
   -- Али, батюшко Иванушко, учишь свою молоду-жену уму-разуму, произнесла Ориша ласково:-- поучи, батюшко, по Христову-ту, да по Божью-ту; а ты, матушка, Пелагеюшка, покорись своей доброй головушкѣ, вѣдь въ апостольскомъ-ту писаніи не даромъ сказано... Но Иванъ Порфирычъ не дослушалъ того, что сказано, а, не говоря ни слова, повернулъ Оришу лицомъ къ дверямъ, и такъ толкнулъ ее въ шею, что она съ разу вылетѣла вонъ, а потомъ, притворивъ за нею дверь, онъ проговорилъ ей вслѣдъ:
   -- Чтобы ваша нога въ моемъ домѣ не бывала никогда!
   -- Экой фармазонъ фармазонской! Экой еѳіопъ!.. экой Мамай-татарской царь! кричала Ориша, сбѣгая торопливо съ лѣстницы:-- мученица Христова, Палагеюшка! продолжала она:-- не поддавайся матушка экому бусурману! и грѣха побудетъ -- не поддавайся. Экой еретикъ!-- фармазонъ!..
   Иванъ Порфирычъ, между тѣмъ, веревку свою подержалъ немножко въ водѣ и охмыснувши ее рукой, подошелъ, съ суровымъ видомъ къ Пелагеѣ Петровнѣ.
   Пелагея Петровна видимо задрожала всѣмъ тѣломъ. Она уже не разъ испытывала дѣйствіе этой веревки и, при всей своей терпѣливости и твердости характера, все-таки не выдерживала ея могущества. Плюхи ей были нипочемъ, потасовка тоже ничего; но веревка, и при томъ же веревка, намоченная въ водѣ... О! противъ веревки Пелагея Петровна всегда пасовала. Отъ природы нѣжное ея тѣло, къ счастію семейному, было весьма чувствительно, и Пелагея Петровна какъ была ни терпѣлива, какъ ни тверда; но все-таки не въ состояніи была выдержать такое истязаніе, какому добровольно подвергалъ себя нѣкогда Муцій Сцевола.
   -- Я говорю гдѣ ребятишки?! произнесъ Иванъ Порфирычъ самымъ положительнымъ и суровымъ тономъ, и вмѣстѣ съ словомъ дернулъ Пелагею Петровну веревкой по мягкимъ плечамъ.
   Пелагея Петровна стиснула зубы, скоркнула ими и судорожно пожала плечами. На лицѣ ея выразилось уже не притворное чувство нестерпимой боли; однако первый ударъ все-таки прошелъ безъ успѣха. Пелагея Петровна промычала что-то невнятное, но положительнаго ничего не отвѣтила.
   -- Я говорю, гдѣ ребятишки?! вскричалъ ужо Иванъ Порфирычъ, что случалось съ нимъ весьма рѣдко, и отвѣсилъ Пелагеѣ Петровнѣ еще ударъ, который, какъ видно, пришелся къ спинѣ гораздо плотнѣе прежняго.
   У Пелагеи Петровны, отъ сильной боли, невольно брызнули слезы. Уступая вліянію веревки, она хотѣла было просить мира и объяснить уже, куда дѣвались ребятишки, но въ тужъ минуту раздумала -- "не рано ли, дескать, корюсь". А потому рѣшилась прибѣгнуть еще къ одному оборонительному средству, въ которомъ, однако же, она никогда почти успѣха не имѣла; но, подите вотъ! Женщина, видно, вездѣ женщина. Пелагея Петровна, желая по возможности отстранить отъ себя слѣдующіе за тѣмъ удары, подставила свою руку и мгновенно ухватила Ивана Порфирыча за рукавъ правой руки, въ которой была веревка. Иванъ Парфирычъ былъ отъ природы человѣкъ весьма сильный, а потому рванулъ онъ свой рукавъ изъ рукъ Пелагеи Петровны съ такой силой, что какъ она ни цѣплялась за него -- онъ все-таки выскользнулъ у нея изъ рукъ. У Пелагеи Петровны переломились отъ этого на рукахъ ногти и потекла изъ-подъ ногтей кровь. Пользуясь этимъ обстоятельствомъ, Пелагея Петровна, будто случайно, утерла рукой свои слезы, а между тѣмъ вымазала себѣ кровью все лицо, и такимъ образомъ, точно вся изувѣченная и израненная, взглянула, въ первый разъ, въ лицо своего мужа, для того, чтобы кровавыми слѣдами, сдѣланными на ея лицѣ, произвести на него особенное впечатлѣніе и вызвать на состраданіе къ себѣ; но Иванъ Порфирычъ въ характерѣ своемъ былъ еще тверже своей жены.
   -- Я говорю, гдѣ ребятишки? продолжалъ онъ спрашивать ее самымъ суровымъ голосомъ, и въ четверо сложенная веревка пошла уже безъ задержки путешествовать гдѣ ей попало, и плотно прилипать къ мягкой спинѣ Пелагеи Петровны.
   Пелагея Петровна но выдержала, и неистово завопила: -- "Ну что ты, батько, помилуй! убить что ли меня хочешь?.. Почему я знаю, гдѣ ихъ песъ носитъ? Вотъ они у тебя какіе озорники!.."
   -- Я говорю... началъ было опять Иванъ Порфирычъ обычнымъ тономъ, снова замахнувшись веревкой; но уже Пелагея Петровна на этотъ разъ перебила его, и не дала докончить начатой имъ фразы.
   -- Въ огородъ что ли убѣжали, песъ ихъ знаетъ! поспѣшила сообщить Пелагея Петровна:-- вѣдь я за ними не хожу...
   -- Давно бы такъ! сказалъ Иванъ Порфирычъ смягченнымъ голосомъ, и въ тужъ минуту забросилъ свою веревку на полавочникъ.
   Тутъ Пелагея Петровна зарыдала, какъ говорится, на взрыдъ, но не столько отъ нанесенныхъ ей побоевъ, сколько отъ того, что она не могла выстоять противъ суровой воли своего мужа и должна была ему покориться. А Иванъ Порфирычъ въ свою очередь, наказывалъ теперь свою жену не для того, чтобы въ самомъ дѣлѣ желалъ узнать отъ нея, гдѣ именно ребятишки: онъ нашелъ бы ихъ и безъ Пелагеи Петровны; но онъ добивался отъ нея одной только покорности,-- хотѣлъ поставить на своемъ. При томъ же онъ терпѣть не могъ, чтобы его вопросы оставались со стороны жены неудовлетворенными -- безъ отвѣта, "Я глава жены", говорилъ Иванъ Порфирычъ: -- "какъ можно, чтобы жена на мой вопросъ не отвѣчала!" -- "Не отвѣтить по доброй волѣ,-- заставлю неволей, какъ ни то, а ужь добьюсь отвѣта на свой вопросъ! не отвѣчаетъ?-- значитъ сама хочетъ, чтобы ее били..." Такъ разсуждалъ Иванъ Порфирычъ.
   И въ самомъ дѣлѣ: отвѣть Пелагея Петровна съ самаго начала, хоть такъ же, какъ она отвѣтила теперь (а почему бы не отвѣтить и хорошенько?) -- Иванъ Порфирычъ не подвергъ бы ее такому истязанію, и дѣло порѣшилось бы мирно -- безъ шума и безъ драки. Добро бы не знала этого Пелагея Петровна, а то, вѣдь, и она знала навѣрняка, что отъ Ивана Порфирыча обиняками не отдѣлаешься, что онъ на своемъ уже поставитъ: но подите вотъ! никакъ не могла сломить своего настойчиваго характера. И Богъ знаетъ, что она этимъ для себя выигрывала?-- только, кажется, одни побои.
   Однажды Пелагея Петровна покусилась было забросить эту враждебную для нея вервь; но, на бѣду, у Ивана Порфирыча, нноткуда, появилась другая веревка, и уже не почти, а ровно въ палецъ толщиною. По. этому случаю Пелагея Петровна забрасывать вторую веревку нашла для себя совершенно безвыгоднымъ.
   Кончивши сказанную операцію, Иванъ Порфирычъ поспѣшилъ отправиться въ огородъ, въ намѣреніи отыскать тамъ своихъ дѣтей, а Пелагея Петровна, между тѣмъ, постаралась окровавить себя какъ можно побольше, да такъ въ этомъ положеніи и осталась. Но чтобы сколько нибудь помочь своему горю и облегчить свою несчастную судьбу, Пелагея Петровна, въ утѣшеніе себѣ, поспѣшила наговорить, самыхъ язвительнѣйшихъ выраженій:
   -- Допивалъ бы кровь-ту, кровопійца! кричала она. Дотиранивалъ бы Діоскоръ, проклятой!.. Нероновская харя!.. Діоклитіанъ-мучитель!.. м! м! м!.. (Пелагея Петровна, изъ житій святыхъ, ознакомилась отчасти съ характерами римскихъ властителей). Но Иванъ Порфирычъ на слова ея не обращалъ уже никакого вниманія, а поспѣшилъ отправиться въ огородъ къ ребятишкамъ.
   

V.
Первые годы супружеской жизни.

   Скромные и миролюбивые читатели и чувствительныя читательницы безъ сомнѣнія, не оправдаютъ Ивана Порфирыча за его жестокость и слишкомъ тяжелый и настойчивый характеръ. "Изъ пустяковъ, дескать, довелъ, дѣло до кровавой сцены; будучи человѣкомъ разсудительнымъ, не сдѣлалъ малѣйшаго снисхожденія слабой женщинѣ".-- Это правда. Но Иванъ Порфирычъ воспитывался въ однихъ и тѣхъ же понятіяхъ и правилахъ, какъ и Пелагея Петровна. Тотъ и другой одинаково понимали значеніе каждаго лица, обязаннаго супружествомъ.-- "Мужъ глава есть жены" -- "а жена да боится своего мужа" больше не знали они ни какихъ правилъ. При томъ же Иванъ Порфирычъ понималъ, что онъ этимъ учитъ свою жену уму-разуму, другихъ нравственныхъ пріемовъ онъ не зналъ, да и есть ли они для подобныхъ женщинъ? Впрочемъ, чтобы произнести правильный судъ надъ тѣмъ или другимъ супругомъ, намъ необходимо познакомиться съ ранними годами ихъ супружеской жизни.
   На первыхъ порахъ Иванъ Порфирычъ обходился съ своею женою весьма ласково, конечно выражая эти ласки сообразно условіямъ того общества, къ которому онъ принадлежалъ. По настоящему, слѣдовало бы ему съ самаго начала кое въ чемъ останавливать свою жену и по немножку подчинять ее своей волѣ; а онъ, какъ видно, сначала много ей спущалъ, не замѣчая, а потомъ уже слишкомъ крутенько поворотилъ, и вдругъ потребовалъ отъ нея безусловнаго себѣ повиновенія и покорности, о чемъ она прежде и не думала, тѣмъ болѣе, что ей было внушено еще издѣтства, что она красавица,-- умница, да разумница, что любаго мужа за поясъ заткнетъ. Забравши въ голову подобную мысль, Пегагея Петровна завеличалась и загордилась безъ всякой мѣры. Вышедши замужъ, она все это припомнила, и, дѣйствительно, какъ видно, хотѣла было заткнуть своего мужа за поясъ; но немножко ошиблась на этотъ разъ: не на того попала. Здѣсь, какъ говорится, "нашла коса на камень!" При томъ же у Пелагеи Петровны и характеръ былъ слишкомъ необузданъ, слишкомъ свирѣпъ и своеволенъ -- не любилъ подчиненности, да едва ли и не страдалъ на свободѣ, потому что люди съ подобными характерами рѣдко бываютъ покойны духомъ, рѣдко чувствуютъ удовольствіе жизни. Однимъ словомъ, Пелагею Петровну нужно было перевоспитать для семейной жизни, а Иванъ Порфирычъ не имѣлъ для этого никакого практическаго такта. Онъ полагалъ, что Пелагея Петровна, будучи не ребенокъ, сама хорошо знаетъ всѣ свои недостатки и пороки, что нечего ей объ этомъ и напоминать; но ошибся. Натуральная его философія не довела его до той простой истины, что для человѣка, вообще, труднѣе всего видѣть свои собственные недостатки, потому что всякій пріучивается еще съ юности обсуживать только чужіе пороки, совершенно забывая себя. Такъ точно и Пелагея Петровна: за людями она дѣйствительно знала все недостатки; но въ себѣ не сознавала ни одного; по крайней мѣрѣ не привыкла обсуживать своихъ собственныхъ поступковъ, и никогда, не разсматривала себя съ посторонней точки зрѣнія. Въ этомъ, кажется, состояло главное ея несчастіе.
   Бывало, Иванъ Порфирычъ приведетъ къ себѣ кого, нибудь въ гости: Пелагея Петровна подниметъ такую кутерьму, что хоть святыхъ вонъ понеси. Заоретъ на всю глотку и на хозяина, и на гостя: "и бачажник-отъ ты этакой, и мот-отъ-мотовской, и пьяница-то ты бѣлосвѣтный; да и привелъ такого же пьяницу -- каплюшника"... ну, просто срамомъ осрамитъ Ивана Порфирыча передъ гостемъ, голову сниметъ съ плечъ, да и только. Тотъ иногда примигиваетъ ей, дергаетъ за платье, на ногу тихонько наступаетъ; случалось, что гдѣ нибудь, въ уголку, и зуботычину ей подастъ, все, знаете, внушаетъ ей, чтобы она замолчала; но она. понесетъ-себѣ, пуще прежняго. Что ты будешь дѣлать!.. Или придетъ Иванъ Порфирычъ когда нибудь съ базару и, будучи въ веселомъ расположеніи духа, пачнетъ показывать Пелагеѣ Петровнѣ какую нибудь новенькую покупочку: -- "на-ко, мать, (самое привѣтливое названіе) погляди, что я купилъ" скажетъ онъ ласково; Пелагея Петровна просто и вниманія не обратитъ никакого; а сердито нахмурится, отворотится въ сторону, показывая видъ, что какъ будто-бы ее это слишкомъ безпокоитъ; либо займется какимъ-нибудь постороннимъ дѣломъ: станетъ, напримѣръ, въ кулакъ мухъ ловить, или заведетъ какую-нибудь постороннюю рѣчь съ работницей, а на Ивана Порфирыча и не вгляпетъ, такъ что тотъ нобьется-побьется, позаглядываетъ-позаглядываетъ ей въ лицо, да, наконецъ, и самаго ужъ возьметъ зло: -- "Да что же ты стѣна повапленная!" скажетъ онъ съ досадою, "Чортъ, что-ли, на тебѣ проѣхалъ, что ты и глядѣть-то на меня не хочешь"?.. Ну, и за тѣмъ, разумѣется, зуботычинка. Тутъ Пелагея Петровна обыкновенно начинаетъ всхлибъ плакать, садится гдѣ нибудь, пригорюнившись, на лавку, начинаетъ клясть свою судьбу, притворясь больной, безпрестанно говоритъ, какъ будто про себя, что она уже чувствуетъ, что скоро умретъ... Такъ просиживала она иногда на одномъ мѣстѣ нѣсколько дней, и, покрайней мѣрѣ съ мѣсяцъ, ни съ кѣмъ не говорила, все старалась дѣлать наперекоръ Ивану Порфирычу. И добро бы причина была какая, а то часто случалось, что и причины не было никакой. Побился-побился, нашъ Иванъ Порфирычъ съ своей молодой женушкой, да, дѣлать нечего, разрѣшилъ на оплеухи -- и оплеухи не помогли; разрѣшилъ на потасовки -- и потасовки принесли мало пользы: къ тому и другому Пелагея Петровна привыкла какъ къ апельсинамъ. Притомъ же, въ подобныхъ случаяхъ, крайне тревожило Ивана Порфирыча одно обстоятельство: бывало, какъ ни тузитъ онъ Пелагею Петровну, какъ ни таскаетъ ее,-- та не промолвитъ ни одного покорнаго слова, а только скулитъ-себѣ подъ посъ, да и шипитъ, а ужъ никакъ не взмолится.-- "Чортъ ее знаетъ, больно ли ей", думалъ Иванъ Порфирычъ. Судя по потасовкѣ, можно было полагать, что больно, судя же по тому, что потасовки и колотки не производили желаннаго дѣйствія -- надо было думать, что небольно; молчаніе же ея ровно ничего не объясняло. Думалъ было Иванъ Порфирычъ поусилить свои оплеухи, да боялся, чтобы не изуродовать, а пожалуй, не ровенъ часъ, думалъ онъ, можно съ горяча и.убить человѣка съ одного раза." Между тѣмъ, когда Иванъ Порфирычъ заботливо размышлялъ объ этомъ важномъ предметѣ, Пелагея Петровна, въ минуты своего озлобленія, принялась уже и посудку бить, и стеклышки колотить, да и на себѣ стала платьица порывать съ досады. Тутъ-то Иванъ Порфирычъ призадумался не на шутку. И вотъ когда одинъ разъ Пелагея Петровна, послѣ заданной ей потасовки, располосвала на себѣ все платье и начала попихивать со столовъ, да съ полокъ чашки, плошки, тарелки, горшки и проч.,-- Иванъ Порфирычъ, не говоря ни слова, вышелъ вонъ, и отправился въ амбаръ, гдѣ лежали судовые припасы (кеталажъ);. выбралъ тамъ новую бечеву, почти въ палецъ толщины, отрѣзалъ отъ нее три аршина, и возвратился обратно къ Пелагеѣ Петровнѣ, блѣдный какъ полотно.
   Пелагея Петровна, закончивши свое штурмованіе, сидѣла уже на лавкѣ вся въ слезахъ, кляла по обычаю свою судьбу и чувствовала себя, что она скоро уже кончитъ жизнь. Въ порывахъ своей бепредѣльной злобы, которая на этотъ разъ сильно у нея скопилась, она схватила на руки своего годоваго ребенка и, будто не нарочно, выронила его изъ рукъ, на полъ, прямо подъ поги Ивану Порфирычу. Чуть-чуть только Богъ сохранилъ, что Иванъ Порфирычъ, въ торопяхъ, не разступилъ ребенка ногой. Спасибо еще работницѣ, которая скоро поняла развязку дѣла: подхватила съ полу рыдающаго ребенка и поспѣшила выбѣжать съ нимъ вонъ. Ивана Порфирыча, отъ скопленія злобныхъ и мстительныхъ чувствъ, забило какъ на прутѣ.
   -- Долго ли, наконецъ, я биться-то съ тобой стану, ехидна? вскричалъ онъ дрожащимъ голосомъ: сокрушила ты меня, сопостатка!.. Перестанешь ты, или нѣтъ?..
   Пелагея Петровна захохотала какимъ-то саркастическимъ смѣхомъ, такъ что Ивана Порфирыча какъ будто подрало по кожѣ.
   -- Благослови-ко, Господи!.. чуть выговорилъ онъ и, сложивъ въ четверо веревку, принялся ухаживать около Пелагеи Петровны.
   Пелагея Петровна просто сбѣсилась. Извиваясь какъ змѣя, она пронзительно завизжала и хотѣла была вырваться и убѣжать; по Иванъ Порфирычъ такъ крѣпко ухватилъ ее за косы, что онѣ какъ будто замерли у него въ лѣвой рукѣ -- точно въ желѣзныхъ тискахъ.
   Удостовѣрившись въ невозможности вырваться изъ рукъ, Пелагея Петровна неистовымъ и страшнымъ голосомъ закричала: -- "Караулъ! рѣжутъ! мужъ давитъ!"., но въ маленькихъ мѣстечкахъ эти вещи ни почемъ, и потому Иванъ Порфирычъ продолжалъ свое дѣло безпрепятственно.
   Долго кричала Пелагея Петровна такимъ образомъ, наконецъ, стиснувъ зубы, рѣшилась-было выдержать до конца свою пытку, и вдругъ замолчала какъ мертвая. Иванъ Порфирычъ не переставалъ.
   Ужасна была эта сцена! Въ эту минуту отвратительно было смотрѣть на Ивана Порфирыча. Съ вклоченными волосами и бородой, съ свирѣпымъ не человѣческимъ видомъ, съ оскаливающимися по временамъ зубами, онъ, какъ древній Каинъ, стоялъ надъ своей жертвой, и бичевалъ ее безпощадно не на животъ, а на смерть. Молчали тотъ и другой, и только въ мертвой тишинѣ раздавались одни глухіе и отвратительные звуки бичеванія.
   У Пелагеи Петровны всѣ мышцы были въ какомъ-то неестественномъ напряженіи; она какъ будто бы оцѣпенѣла: все силилась было перенести свою пытку; но, однакоже, не выдержала, и неистово закричала:
   -- Ай, батюшки!... больно! батюшки, смерть моя!...
   -- Покорись! произнесъ сквозь зубы Иванъ Профирычъ какимъ-то глухимъ и дрожащимъ голосомъ: -- не покоришься -- доконаю!... Въ Сибирь пойду!... въ каторгу,-- а доканаю... Ты сердце мое все изможжила, ехидна!... и Иванъ Порфирычъ въ эти минуты не помнилъ уже себя, и дѣйствительно рѣшился доконать свою жену, если она ему не покорится. Но Ботъ не допустилъ свершиться смертному грѣху.
   -- Батюшка, Иванъ Порфирычъ, помилуй! батюшка, дай, душу на покаяніе! завопила наконецъ Пелагея Петровна умоляющимъ голосомъ.
   -- Опять не станешь ли такъ дѣлать, псовка этакая?...
   -- Батюшка! не стану!. жизнь моя -- не стану!
   -- Въ ноги кланяйся, каналья! произнесъ все еще ожесточенный Иванъ Порфирычъ.
   -- Батюшка, поклонюсь, сердечной мой -- поклонюсь! только помилуй!... кричала Пелагея Петровна; однако въ ноги не кланялась еще довольно долго; но Иванъ Порфирычъ добился-таки и до того, что Пелагея Петровна повалилась ему въ ноги, да такъ уже и осталась на полу, какъ мертвая.
   Иванъ Порфирычъ какъ ни былъ твердъ, а и самъ не выдержалъ такой страшной пытки. Онъ вышелъ въ свѣтелку, заперся тамъ на крючекъ, и, бросившись поперегъ постели внизъ лицомъ, зарыдалъ какъ ребенокъ.
   -- Фу, ты Господи! какъ жаль, канальи этакой!... проговорилъ онъ, и больше не могъ уже произнести ни одного слова отъ рыданіи. Крѣпокъ онъ былъ на слезы, а тутъ онѣ сами лились у него, какъ рѣка.
   Часа три лежала Пелагея Петровна на полу какъ мертвая; часа три лежалъ и Иванъ Порфирычъ внизъ лицомъ поперегъ постели; смертельная тоска давила его сердце. И кто изъ нихъ въ эти минуты болѣе переносилъ душевнаго страданія?-- извѣстно одному Богу; но кто былъ въ этомъ случаѣ виноватъ -- извѣстно и намъ: -- воспитаніе!
   Послѣ описаннаго нами происшествія, Пелагея Петровна цѣлой мѣсяцъ непритворно лежала въ постели и, странное дѣло!-- почти съ первыхъ же дней была также непритворно ласкова съ Иваномъ Порфирычемъ. А Иванъ Порфирычъ не зналъ уже чѣмъ и ублажить Пелагею Петровну, ухаживалъ за ней какъ за ребенкомъ и старался исполнить всѣ ея прихоти. Въ это время онъ даже не желалъ, чтобы Пелагея Петровна была съ нимъ такъ ласкова: у него сердце сжималось отъ этихъ ласкъ, ему было совѣстно противъ своей жены, и онъ сто разъ раскаивался въ своей жестокости, да, ужъ воротить нельзя.-- "Видно каждое дѣло сначала надобно обдумывать хорошенько; а ужъ сдѣлавши дѣло, не воротишь" -- разсуждалъ про себя Иванъ Порфирычъ, въ минуты своей сердечной боли.
   Черезъ мѣсяцъ Пелагея Петровна совершенно уже поправилась и занялась по прежнему своимъ хозяйствомъ.
   Цѣлый годъ послѣ этой непріятной сцены жили наши супруги, какъ говорится, душа въ душу. И со стороны глядя, бывало, сердце не нарадуется такому мирному союзу. Въ это время Пелагея Петровна была необыкновенно какъ разсудительна. Она вовремя молчала, во-время говорила, и говорила все дѣльныя рѣчи. Вспылитъ ли немножко на, что нибудь Иванъ Порфирычъ -- она ему въ это время поперегъ слово не вымолвитъ, а замѣтитъ ему объ этомъ послѣ, когда онъ въ хорошемъ расположеніи духа; да и замѣтитъ-то такъ мягко, такъ любезно, что любо-дорого слушать.-- "Вѣдь ты, батюшка мой, напрасно давича загорячился, скажетъ Пелагея Петровна съ легонькой улыбкой,-- подумай-ко ты, родимой мой, хорошенько-то, вѣдь ты и самъ не правъ..." "Ну, ужъ, мать, прости Христа ради, отвѣтитъ на это Иванъ Порфирычъ: -- самъ вижу, что не такъ немножко поступилъ, да бѣсъ проклятый съ хвостомъ подвернулся..." Тѣмъ дѣло и закончится, и вся вина свалится на бѣса. Чего бы, кажется, лучше и покойнѣе, какъ жить такимъ образомъ въ любви и союзѣ?-- Такъ нѣтъ, Пелагеѣ Петровнѣ такая жизнь, должно быть, надоѣла: черезъ годъ она принялась опять почти за то же самое и чѣмъ болѣе проходило времени отъ описанной непріятной сцены, тѣмъ строптивѣе и упрямѣе становился ея характеръ: изъ совершенныхъ иногда пустяковъ она доводила себя до веревки. Точно такъ же и Иванъ Порфирычъ какъ будто испортился: сталъ быть настойчивѣе; на каждый ничтожный вопросъ непремѣнно требовалъ удовлетворительнаго себѣ отвѣта. Уступки въ этомъ отношеніи онъ не дѣлалъ уже никакой, потому что крѣпко держался мысли, что онъ глава жены, и что, во этому, жена безусловно должна была ему повиноваться. Но главное, что болѣе всего отравляло ихъ семейное счастіе -- это памятозлобіе и упрямство съ обѣихъ сторонъ. Бывало, послѣ заданной Пелагеѣ Петровнѣ обиходной потасовки, они дуются другъ на, друга не одинъ мѣсяцъ. Пелагея Петровна не корилась своему мужу на томъ основаніи, что чувствовала себя слишкомъ оскорбленною и наказанною безвинно; а Иванъ Порфирычъ не задиралъ {Простонародное выраженіе, которое обозначаетъ вообще понятіе: не начиналъ ласкаться.} ее только потому, что считалъ себя главою жены. Такъ во взаимной враждѣ, проходило у нихъ много времени, и поэтому, тяжела становилась жизнь для того и другаго. Иванъ Порфирычъ первый созналъ, что нельзя такъ жить постоянно, что для счастія семейнаго, непремѣнно нужно дѣлать другъ другу обоюдныя уступки, и онъ сталъ воздерживаться отъ мелочныхъ придирокъ, и дѣло пошло много лучше, но все не такъ, какъ бы слѣдовало, и какъ бы могло быть. Дурныя начала, положенныя при воспитаніи того и другаго, вошли уже въ привычку и въ натуру: ихъ трудно было измѣнить. На это не доставало, кажется, ни у того, ни у другаго, ни разума, ни воли.
   

VI.
Маленькія сцены изъ семейной жизни.

   Мы оставили Ивана Порфирыча въ то время, когда онъ, послѣ заданной имъ нотаціи Пелагеѣ Петровнѣ, отправился къ огородъ. Въ огородѣ онъ нашелъ Васю и Машу: они лежали подъ кустомъ смородины, на которой только-что появились зеленыя ягоды.
   -- Что, батюшки, али смородинки захотѣли? спросилъ Иванъ Порфирычъ ласково.
   -- Да, вѣдь, маминька-то не велѣла, отвѣтили робко Вася и Маша.
   -- Теперь ужъ, батюшки, велѣла, нарочно меня за этимъ прислала; поѣжьте, батюшки.
   Тутъ Вася и Маша принялись за совершенно зеленую еще смородину, а для компаніи и Иванъ Порфирычъ сорвалъ было ягодки три, и только разжевалъ одну ягодку, да тутъ же и выплюнулъ.
   -- У! у! батюшки, какая кислятина! въ ротъ не вломаешь! произнесъ Иванъ Порфирычъ, и самъ сдѣлалъ такую пагубную гримасу, что смотря на него, сдѣлалось вдругъ кисло и Васѣ, и Машѣ. Вася тутъ же выплюнулъ всѣ ягоды, которые были у него во рту, и также поморщился, а Маша достала даже одну ягодку пальцемъ изъ самаго уже горла.
   -- Не хотите ли, батюшки, поѣсть? спросилъ Иванъ Порфирычъ?
   -- Хотимъ, отвѣтили въ одинъ голосъ и Вася, и Маша.
   -- Пойдемте, батюшки, домой, и Иванъ Порфирычъ взялъ дѣтей своихъ за руки и повелъ ихъ домой -- въ избу.
   Видя отъ отца особенную ласку, которая, по правдѣ сказать, повторялась не весьма часто, Вася опять вспомнилъ про коровайчикъ, и потому рѣшился, на дорогѣ, попросить его у тятеньки.
   -- Намъ бы, тятинька, коровайчика, произнесъ Вася тихо и робко.
   -- Коровайчика? о!... пойдемте, батюшки, дамъ и коровайчика.
   Иванъ Порфирычъ вошелъ въ избу. Пелагея Петровна сидѣла, пригорюнившись на лавкѣ въ уголку и всхлипывала... Лицо ея какъ было выпачкано кровью, такъ и осталось не вымытымъ.
   -- Али на вывѣску кровяную-то харю выставила? замѣтилъ Иванъ Порфирычъ своей женѣ, не слишкомъ ласково.
   Пелагея Петровна, не отвѣтивъ на это ни одного слова, продолжала всхлипывать:
   -- Гдѣ у тебя коровайцы? спросилъ Иванъ Порфирычъ, оставя первый предметъ безъ всякаго вниманія.
   -- Что, али еще мало тиранилъ... произнесла тихимъ и плачущимъ тономъ Пелагея Петровна: -- доконалъ ужъ, другъ мой, доконалъ; чувствую, что ужъ не переживу этого года.
   -- Я говорю, гдѣ у тебя коровайцы? повторилъ свой вопросъ Иванъ Порфирычъ, и голосъ его опять началъ принимать прежній строгій тонъ.
   -- Что ты говоришь? спросила въ разсѣянности Пелагея Петровна, накинувъ на себя на этотъ разъ глухоту: -- Я ужъ, родимой мой, не слышу ничего; берехи-те {Мышцы и полости.} ужъ отбилъ, родимой, всѣ, вотъ ужъ ни вздохнуть, ни охнуть...
   -- Я говорю, гдѣ у тебя коровайцы?! произнесъ Иванъ Порфирычъ самымъ рѣшительнымъ тономъ, заглядывая, между тѣмъ, на полавочникъ.
   Дѣти, видя на лицѣ матери кровавые слѣды и слезы, догадались, что тятенька маменьку прибилъ, а потому боязливо прижались въ уголокъ и оба заплакали. Между тѣмъ Иванъ Порфирычъ досталъ съ полавочника веревку. Суровый его видъ и порывистые пріемы рекомендовали весьма невыгодный для Пелагеи Петровны исходъ вновь предпринимаемаго дѣла. И дѣйствительно, Иванъ Порфирычъ, отыскивая на полавочникѣ веревку, рѣшился просто изуродовать Пелагею Петровну, если только она съ перваго же раза не отвѣтитъ, гдѣ именно лежатъ коровайцы. Замѣтила это неиріязненое намѣреніе и Пелагея Петровна, и потому сочла за лучшее немножко предупредить Ивана Порфирыча:
   -- Коровайцевъ что-ли ты спрашиваешъ? спросила она жалобно.
   -- Да! отвѣтилъ Иванъ Порфирычъ, сдерживая свой гнѣвъ.
   -- Кто ихъ знаетъ гдѣ, возразила уныло Пелагея Петровна: -- Мнѣ ужъ, батюшка не до коровайцевъ... на свѣтъ-отъ бы Божій не глядѣла...
   Между тѣмъ Иванъ Порфирычъ навилъ на руку одинъ конецъ въ четверо -- сложенной веревки и подошелъ къ Пелагеѣ Петровнѣ. Дѣти заплакали во весь голосъ.
   -- Въ камодѣ что-ли лежатъ... продолжала Пелагея Петровна: въ сѣняхъ-ли, гдѣ-ли; вѣдь я не знаю, родимой, память-ту ужъ отбилъ, чувствую ужъ, что недолго проживу. Живите здѣсь да веселитесь -- мѣшать ужъ, батюшка, не стану...
   Иванъ Порфирычъ сдержался -- не ударилъ Пелагею Петровну. Выслушавши отъ нея первыя слова: -- "въ комодѣ что-ли," онъ болѣе не сталъ уже добиваться ничего. Такъ какъ, комодъ стоялъ въ горницѣ, то Иванъ Порфирычъ тотчасъ отправился туда, и взялъ съ собой Васю и Машу. Веревку, наставительницу онъ убралъ въ сѣняхъ, въ шкапъ, на самую верхнюю полицу.
   Войдя въ горницу, Иванъ Порфирычъ немножко походилъ въ ней взадъ и впередъ, потомъ подошелъ къ комоду и выдвинулъ изъ него нижній ящикъ, въ которомъ находились огромные запасы коровайцевъ.
   -- У! у! батюшки, произнесъ Иванъ Порфирычъ, смотря на коровайцы: -- Ѣшь -- не хочу'.... Съ малинкой, что-ли, коровайчика-то вамъ хочется? спросилъ онъ Васю и Машу.
   -- Съ малинкой, отвѣчали дѣти въ одно слово, плачевнымъ тономъ, и робко подошли къ комоду.
   Вынувъ изъ комода короваецъ съ малиной, Иванъ Порфирычъ шутливо иринатужился, показывая видъ, что какъ будто бы въ этомъ коровайцѣ была необыкновенная тяжесть, и, кряхтя, понесъ короваецъ на столъ. Шутка эта необыкновенно какъ разсмѣшила дѣтей: оба они сквозь слезы отъ души засмѣялись.
   Между тѣмъ Иванъ Порфирычъ взялъ ножъ, вырѣзалъ изъ коровайца два сектора, приличной величины, и снабдилъ ими своихъ дѣтей, которые, по полученіи, коровайца стали счастливы, и совершенно позабыли свое прежнее горе.
   Въ порывахъ своего душевнаго расположенія и счастія, Вася немножко было позабылся, и, безъ дозволенія отца, выколупнулъ изъ оставшагося коровайца, собственноручно, одну изюминку.
   -- Этакъ, батюшка, не дѣлаютъ, безъ спросу-ту ничего не берутъ, замѣтилъ Иванъ Порфирычъ Васѣ, и тутъ же погладилъ его противъ шерски.
   Вася, плюнувъ для клейкости на изюминку, торопливо вложилъ ее въ прежнее мѣсто и отошелъ отъ стола прочь. Послѣдняго поступка Васи отецъ или не замѣтилъ, или не обратилъ на него никакого вниманія.
   Послѣ описаннаго нами происшествія Пелагея Петровна по крайней мѣрѣ, дня съ три безпрерывно лила горькія слезы, сидя пригорюнившись на лавкѣ и всхлипывая. Иванъ Порфирычъ не обращалъ на это никакого вниманія. Съ убійственнымъ хладнокровіемъ занимался онъ своимъ дѣломъ, и Пелагеи Петровны какъ будто бы для него въ это время не существовало.
   Чуть не цѣлый мѣсяцъ Пелагея Петровна просидѣла на одномъ мѣстѣ, повидимому безъ пищи и питья; по крайней мѣрѣ никто не видалъ, чѣмъ она питалась. Наконецъ, Пелагея Петровна стала похаживать по комнатѣ, не говоря, однако же, ни съ кѣмъ ни одного слова, развѣ только дастъ иногда, мимоходомъ, подзатыльника, либо Васѣ либо Машѣ. Послѣ того Пелагея Петровна начала уже обѣдать при всѣхъ, только не вмѣстѣ, а изъ особенной чашки, и то сидя уединенно въ уголку.
   Такъ прошло нѣсколько мѣсяцевъ, и въ это время Иванъ Порфирычъ не вымолвилъ съ Пелагеей Петровной ни одного слова, и показывалъ видъ, что какъ будто бы онъ ее не замѣчаетъ. Пелагея Петровна первая не выдержала такой одинокой жизни, и потому положила въ сердцѣ своемъ вести дѣло къ миру; но такъ, чтобы это было не замѣтно. Въ слѣдствіе чего начала она кое-на что улыбаться, кое съ кѣмъ разговаривать. Потомъ Пелагея Петровна начала уже. пораньше мужа, ложиться съ нимъ на одну постелю; но только все-таки отворачивалась отъ него къ стѣнѣ. Иванъ Порфирычъ въ свою очередь, хоть и не препятствовалъ ей ложиться на одну постелю, но до формальнаго объявленія мирныхъ условій тоже отворачивался отъ нея къ краю. Въ этомъ, такъ сказать, переходномъ состояніи, пробыли они около недѣли. Наконецъ Пелагея Петровна, какъ бы то ни было, а непремѣнно рѣшила съ своей стороны помириться къ будущей субботѣ. И вотъ въ слѣдующую пятницу, вечеромъ, когда Иванъ Порфирычъ сумерничалъ, т. е., лежалъ на голбчикѣ, Пелагея Петровна, скрѣпя сердце, какъ будто къ слову, назвала его елыманомъ {Шутливое -- бранное названіе, которое обозначаетъ нестройнаго и неуклюжаго человѣка.}. Иванъ Порфирычъ, какъ давно жаждавшій мира, поспѣшилъ отвѣтить ей тоже лаской и, въ свою очередь, назвалъ ее лошадью; да тутъ-же, къ слову, какъ-то хорошо подошлось наименовать ее приткой -- и вожделѣнный миръ между нѣжными супругами водворился окончательно.
   Послѣ совершеннаго примиренія Пелагея Петровна сдѣлалась какъ шелковая. Откуда только брались у нея такія умныя и разсудительныя рѣчи? гдѣ она и набирала словъ для шуточнаго и пріятнаго разговора? Въ это время и съ дѣтьми своими она была довольно ласкова; хоть иногда и подчиняла ихъ колотками по головѣ, но уже болѣе въ шутку, нежели въ наказаніе.
   

VII.
Сцена съ дѣтьми изъ экономическихъ разсчетовъ.

   Была осень. Иванъ Порфирычъ находился тогда въ отлучкѣ: его ожидали домой не ранѣе зимы. Пелагея Петровна безъ своего мужа завѣдывала въ домѣ всѣмъ хозяйствомъ и была въ немъ полной распорядительницей.
   Въ одинъ прекрасный вечеръ, передъ сумерками, Пелагея Петровна лежала на печи и нѣжилась. Въ этотъ день она была въ необыкновенномъ расположеніи духа. Вася и Маша не возбранно гуляли на дворѣ и на улицѣ. Не имѣя понятія ни о какихъ другихъ удовольствіяхъ, они бродили по двору въ грязныхъ лужахъ, потому что путешествіе по грязнымъ лужамъ считали они за одно изъ самыхъ высшихъ для себя наслажденій. Къ тому же въ этотъ день былъ сильный дождь, и лужи были отъ этого довольно глубоки, слѣдовательно могли доставить дѣтямъ еще большее удовольствіе: въ нихъ можно было бродить по колѣно. Вдругъ Пелагеѣ Петровнѣ пришла благая мысль покушать, отъ скуки, морковки.
   -- Ребятишки!.. а, ребятишки! вскричала Пелагея Петровна Васѣ и Машѣ, когда тѣ проходили мимо окошекъ:-- али не слышите, пострѣлята! подите-ка сюда!
   Дѣти, услышавъ ласковую рѣчь своей матери, тотчасъ прибѣжали въ избу.
   -- Что вы тутъ дѣлаете, пострѣленки этакіе? али еще не нагулялись? произнесла Пелагея Петровна шутливымъ тономъ:-- подите-ка, поройте морковки, да потаскайте съ баушкиныхъ грядъ, присовокупила она тихимъ голосомъ: -- да смотрите же, ротозѣи, чтобы она не видала...
   Нужно замѣтить, что баушка Анна (мать Ивана Порфирыча) имѣла въ общемъ огородѣ свои собственныя грядки, которыя она сама засаживала огурцами и морковью. Какъ будто на выборъ, морковь на баушкиныхъ грядкахъ родилась несравненно лучше; потому-то строгая мать, въ минуты крайняго своего расположенія, и посылала иногда своихъ дѣтей потаскать моркови съ баушкиныхъ грядокъ.
   Вася и Маша взяли большую деревянную чашку и съ величайшею радостію отправились въ огородъ за морковью. Только развѣ свѣтлый праздникъ, да путешествіе по грязнымъ лужамъ могли сравняться съ тѣмъ удовольствіемъ, когда дѣтямъ позволялось полакомиться морковкой, а кольми паче -- рѣпой.
   -- Маша, воровать-то, тятя говоритъ, грѣхъ, замѣтилъ Вася, таская морковь съ баушкиныхъ грядокъ.
   -- Что что -- грѣхъ, отвѣтила Маша: -- мы развѣ воруемъ? вѣдь воруютъ воры -- ночью.
   -- Да вѣдь это грядки-то баушкины, а не наши.
   -- Такъ что -- что баушкины?
   -- Ну, такъ и морковь-то баушкина, а не наша.
   -- А баушка-то развѣ чужая? вѣдь и она наша; а какъ бы грѣхъ-то было, такъ бы маменька-то не велѣла, вотъ что.
   Противъ этихъ послѣднихъ доводовъ Вася не могъ болѣе возразить ни одного слова. Успокоенные такимъ логическимъ разсужденіемъ, Вася и Маша натаскали изъ баушкиной грядки цѣлую чашку хорошей моркови, и весь тотъ вечеръ до того лакомились морковью, что какъ ни надсажались надъ ней, а все-таки не могли съѣсть четырехъ морковей.
   Строгая и разсчетливая мать ужъ черезъ-чуръ была милостива въ этотъ вечеръ, такъ что приказала Машѣ и Васѣ непремѣнно съѣсть и остальныя четыре моркови.
   -- Чтой-то, матушки, за порядки такіе, говорила Пелагея Петровна, когда замѣтила, что дѣти не хотятъ уже болѣе ѣсть моркови: -- вонъ что ли добро-то выкидывать? вѣдь они завянутъ, да пропадутъ. Ѣшьте, говорятъ вамъ, вольники этакіе!
   -- Я не хочу, отвѣтилъ Вася жалобнымъ тономъ.
   -- И я не хочу, пропищала Маша.
   -- Я вамъ дамъ "не хочу!" закричала Пелагея Петровна: -- натко-те доѣдайте!... и Пелагея Петровна довольно нецеремонно пихнула въ руки Васѣ и Машѣ по двѣ моркови, да тому и другому дала по порядочному колотку въ лобъ.
   Вася, хоть съ трудомъ, однакоже съѣлъ обѣ моркови благополучно; и Маша первую морковь кое-какъ съѣла, а съ другой уже не сладила и заревѣла.
   -- Что, али ухвата захотѣла?! вскричала Пелагея Петровна на Машу, когда замѣтила, что она не съѣла послѣдней моркови и заплакала:-- то канючатъ: "дай, маменька", то "не хотимъ..." Я вамъ, своевольники этакіе! только не доѣшь у меня хоть хвостикъ, такъ я возьму, да въ глотку-то и вобью.
   Такая строгая угроза матери привела Машу въ неописанный ужасъ. Со слезами на глазахъ, и уже не безъ отвращенія, принялась она жевать послѣднюю морковь; но жеваное проглотить уже но могла -- опротивѣло. Тутъ Маша рѣшилась прибѣгнуть къ хитрости: хотѣла было жеваную морковь выплюнуть тихонько въ руку, а послѣ бросить въ лахань; да помѣшалъ этому Вася.
   -- Маменька, Маша-то не ѣстъ -- выплюнула, сказалъ Вася, когда замѣтилъ, что Маша жеваную морковь выплюнула въ руку.
   Вася и самъ хорошенько не зналъ, почему именно онъ сдѣлалъ такого рода докладъ на свою сестрицу.
   -- А! своевольница ты этакая! не слушаться матери, а?... вскричала разгнѣванная Пелагея Петровна и, схвативъ Машу за косу, оттаскала ее нрепорядочнымъ манеромъ.-- Не слушаться матери, а? не почитать мать, а?!.. Вольница ты этакая!... Раненько еще рожокъ-отъ на мать-ту стала ростить, сломаю еще по одинъ рогъ...
   Освободившись изъ рукъ своей матери, Маша бросилась на постелю, въ уголъ, и спряталась подъ овчинное одѣяло, куда на всякій случай убрался уже и Вася.
   Когда Маша нѣсколько успокоилась отъ нанесенныхъ ей побой, то, лежа подъ одѣяломъ, начала, укорять Васю за его ябедничество.
   -- Что тебѣ, вольникъ этакой, за дѣло, что я морковь-то выплюнула? сказала Маша со слезами:-- вѣдь мнѣ ужъ ее не хотѣлось ѣсть-то, такъ я и выплюнула.
   -- А и мнѣ вѣдь не хотѣлось, да я ѣлъ, возразилъ Вася.
   -- Такъ вотъ тебѣ, вольникъ этакой, за это -- и Маша, въ отмщеніе за нанесенные ей побои, ущипнула Васю за бокъ.
   Вася, желая также отмстить Машѣ за щипокъ, открылъ одѣяло и проканючилъ:
   -- Маменька, Маша-то щиплется!
   -- А! а! еще ей мало, псовкѣ этакой! вскричала Пелагея Петровна и съ словомъ бросилась къ Машѣ и отдубасила ее кулаками; только на этотъ разъ довольно милостиво -- сквозь одѣяло.
   -- Что, отдули? началъ дразнить Вася Машу, завернувшись опять подъ одѣяло;-- вотъ лучше не станешь щипаться.
   -- Анъ стану, прошептала озлобленная Маша.
   -- А ну-ко, щипни, попробуй, такъ опять же отдуютъ. Что, хорошо-ли?
   -- А мнѣ небольно, отвѣтила въ свое утѣшеніе оскорбленная Маша.
   Вася, ободренный уже столь лестнымъ къ себѣ вниманіемъ своей матери, тотчасъ открылъ одѣяло и снова отрапортовалъ, что "Машѣ не больно".
   Пелагея Петровна въ это время стояла предъ образами и читала, по обыкновенію, Псалтырь. Она вообще терпѣть не могла, когда кто-нибудь нарушалъ ея смиренныя молитвы. А по тому, не измѣняя своего молитвеннаго вида, подошла машинально къ печкѣ, взяла въ руки ухватъ, подошла съ нимъ къ постелѣ гдѣ лежали Вася и Маша, и совершенно равнодушно щелкнула въ лобъ самого доносчика, да по дорогѣ тѣмъ же поподчивала и Машу, а сама продолжала между тѣмъ, совершенно спокойно, молитвенное чтеніе... виждь смиреніе мое и трудъ мой потомъ... съ тѣмъ же спокойствіемъ поставила ухватъ на прежнее мѣсто и, какъ будто ничего не бывало, продолжала по прежнему молиться. Подобные маневры Пелагея Петровна дѣлала почти на каждой молитвѣ.
   На другой день, послѣ описанной сцены, уже Маша первая нашла случай пожаловаться на Васю, представивъ на него обвинительные факты, и Васю отдубасили валькомъ, которымъ колотятъ платье. Такимъ образомъ строгая мать, для общей тишины и спокойствія, отпоретъ иногда Васю за Машу, а иногда Машу за Васю. Въ слѣдствіе чего поселилась между дѣтьми непримиримая вражда, которая, конечно, сначала носила на себѣ дѣтскій характеръ, а потомъ была причиною многихъ семейныхъ раздоровъ.
   

VIII.
Богатый купецъ.

   Иванъ Порфирычъ возвратился домой въ половинѣ октября, по первому зимнему пути. На другой день послѣ пріѣзда Ивана Порфирыча, рано утромъ, до заутрени, прислалъ за нимъ купецъ Картузовъ, первый богачъ Гавриловой слободы.
   По значительной своей торговлѣ хлѣбомъ, Картузовъ былъ извѣстенъ нетолько на всѣхъ низовыхъ пристаняхъ, въ Нижнемъ-Новгородѣ, въ Рыбинскомъ; но даже въ Петербургѣ. По крайней мѣрѣ у Картузова во всякое время года были значительные запасы хлѣба какъ въ Рыбинскомъ, такъ равно и въ Петербургѣ. Картузовъ самъ нажилъ капиталъ; наслѣдства онъ не получилъ никакого. Будучи человѣкомъ весьма умнымъ, онъ всѣ свои умственныя способности употребилъ на пріобрѣтеніе капитала. Всѣми неправдами онъ сколачивалъ себѣ достояніе. Изъ видовъ личной прибыли, Картузовъ не отказывался ни отъ какого безчестнаго дѣла. Не додать работнику рядной цѣны, вытѣснить бѣдное семейство изъ дому, за неплатежъ денегъ по какому нибудь заработанному уже векселю и т. п.,-- было дѣломъ Картузова. Будучи милліонеромъ, онъ, кажется, во всю свою жизнь не подалъ нищему ни одной копѣйки, мало того, онъ всѣхъ бѣдныхъ людей гонялъ отъ своего дома метлой. Отъ необыкновеннаго скряжничества, Картузовъ отказывалъ себѣ во всемъ и чуть только не морилъ себя голодомъ. Всѣ прикащики и рабочіе у него. были люди кабальные, которые забирали у него, деньги впередъ на какую нибудь нужду, съ обязательствомъ выжить у него, за эти деньги, нѣсколько лѣтъ въ услуженіи. Кабальнымъ полагалъ онъ самую ничтожную задѣльную плату, танъ что жили они у него почти изъ одного хлѣба.
   Кромѣ кабальныхъ, Картузовъ ежегодно нанималъ къ себѣ, на нѣсколько мѣсяцевъ, особыхъ прикащиковъ, которыхъ отправлялъ въ низовыя губерніи для закупки хлѣба. Для этой цѣли онъ всѣми мѣрами старался заманить къ себѣ стоющихъ людей, пользующихся общественнымъ довѣріемъ; но все-таки придерживался болѣе тѣхъ, кто возьметъ подешевле.
   Картузову давнымъ-давно хотѣлось заманить къ себѣ Ивана Порфирыча въ прикащики, да какъ-то все не удавалось, потому, что Иванъ Порфирычъ ничего у него не заискивалъ и сроду у него ничѣмъ не одолжался. Впрочемъ, Иванъ Порфирычъ нисколько не чуждался Картузова; напротивъ того, онъ даже уважалъ его за необыкновенный умъ и разсудительность. Бывало, какъ начнетъ Картузовъ судить, да рядить о постороннихъ дѣлахъ и предметахъ, такъ только слушать любо-дорого. Всѣ непредвидимыя обстоятельства какъ будто на лубкѣ обрѣжетъ: такъ точно все и сбудется, какъ говорилъ и предполагалъ Картузовъ. А какъ начнетъ иногда трактовать изъ Священнаго писанія, такъ что твой студентъ перваго разряда -- просто за поясъ заткнетъ!
   Картузову въ то время было лѣтъ подъ 60, но старикъ онъ былъ прездоровенный и сильный; онъ отъ роду своего не хварывалъ, и потому не имѣлъ понятія ни о какой болѣзни. Росту онъ былъ высокаго, съ длинной сѣдой бородой, глаза впалые, но чрезвычайно выразительные, голосъ октавистый и сильный. Бывало, какъ заговоритъ Картузовъ, такъ точно громовая туча.
   У Картузова было два сына, которые воспитывались у него по всѣмъ правиламъ строгости. Билъ онъ ихъ за каждую вину, безъ всякаго милосердія, чѣмъ попало, а по преимуществу -- кулаками и каблуками сапоговъ. Зато водворилъ въ своемъ семействѣ необыкновенную дисциплину. Никто изъ дѣтей Картузова не смѣлъ въ присутствіи его сѣсть на стулъ, а каждый стоялъ, вытянувшись, или у печки или у двери; никто также не смѣлъ предъ нимъ выговорить ни одного слова, развѣ только самъ родитель пожелаетъ спросить объ чемъ нибудь своего сына. Картузовъ добился отъ дѣтей своихъ такого себѣ почтенія и уваженія, что они буквально предъ нимъ трепетали и называли его не иначе, какъ "тятинька-судырь"; но за глазами находили болѣе удобнымъ именовать его "старымъ чортомъ", да еще съ кое-какой прикрѣпочкой.
   Провинившагося сына Картузовъ обыкновенно выганивалъ отъ себя вонъ и не приказывалъ являться къ себѣ на глаза. Такъ Картузовъ не видитъ иногда своего сына круглый годъ; а тотъ въ это время перебивается или на кухнѣ, или въ людской, вмѣстѣ съ кабальными рабочими, а ночью шатается гдѣ нибудь по слободѣ, съ достойными товарищами.
   Между строгими родителями Картузовъ слылъ за образецъ совершенства. Въ отношеніи строгаго обращенія съ дѣтьми всѣ старались брать съ него примѣры. Этой методы, въ тайнѣ, придерживалась и Пелагея Петровна: ей страхъ какъ хотѣлось водворить въ дѣтяхъ подобную же дисциплину, чтобы ее также трепетали и называли "маминька-сударыня"; но, къ несчастію, она и въ этомъ не успѣла.
   Иванъ Порфирычъ не зналъ, за чѣмъ именно потребовалъ его Картузовъ. Оказалось, что Картузовъ рѣшился сдѣлать Ивану Порфировичу предложеніе, что не желаетъ ли онъ порядиться къ нему на зиму въ прикащики, съ тѣмъ, чтобы отправиться въ Самару закупать хлѣбъ.
   -- Очень хорошо, Трифонъ Васильичъ (такъ звали Картузова), отвѣтилъ, подумавши Иванъ Ппорфирычъ: -- Я служить добрымъ людямъ готовъ, но только откровенно вамъ скажу, Трифонъ Васильичъ, что дешево я не возьму -- не изъ-за чего.
   -- Ну, а дорого-то, братъ-родимой, (поговорка Картузова), не грѣхъ ли тебѣ будетъ взять съ меня-старика, а? Всѣхъ, братъ, денегъ не переберешь, у кого нибудь да останутся. А ты, братъ-родимой, по божески живи, какъ Евангеліе-то Христово насъ учитъ: малымъ будь доволенъ. Все, братъ, Ваня, здѣсь останется, на тотъ свѣтъ ничего мы съ тобой отсюда не возьмемъ, кромѣ добрыхъ дѣлъ. Такъ то, братъ-родимой? правду ли я говорю?
   -- Это правда, Трифонъ Васильичъ, сущая правда; но только я за бездѣлицу служить по соглашусь, отвѣчалъ Иванъ Порфирычъ.
   -- Кто же тебѣ говоритъ, что за бездѣлицу. Однако сколько же бы ты взялъ съ меня-старика? по божески-то мнѣ скажи; всѣмъ, братъ-родимой, умирать надобно...
   -- Умирать-то умирать, да и жить-то чѣмъ нибудь надобно, Трифонъ Васильичъ, покуда Богъ не прекратитъ жизнь.
   -- А чѣмъ, братъ-родимой, святые-то отцы жили, а? сухоядіе въ мѣру употребляли, да вѣдь не умирали же прежде времени. Богъ всѣхъ соблюлъ своею милостію. Какъ Богъ, батюшка, не поможетъ намъ грѣшнымъ, такъ своимъ умомъ ничего не уложишь, Иванъ Порфирычъ: все разлетится какъ прахъ. "Аще не Господь созиждетъ домъ, всуе труждаются зиждущіи" говоритъ Писаніе. Такъ-то, государь мой, Иванъ Порфирычъ! Этого намъ съ тобой забывать никогда не надобно, мы люди грамотные, каждый день слушаемъ съ тобой, въ Храмѣ Божіемъ, слово Господне, да и сами-то его, хоть срѣдка, почитываемъ. Намъ, братъ, дано съ тобой отъ Бога, по крайней мѣрѣ, пять талантовъ, вѣдь за пять талантовъ и спросится. Почитываешь небось, Священное-то Писаніе?
   -- Почитываю, Трифонъ Васильичъ.
   -- Ну то-то и есть, братъ-родимой, ужъ лучше было не читать, коли не дѣлать того, чему оно насъ грѣшныхъ учитъ; Съ незнающаго меньше и спросится; ну, а мы съ тобой знаемъ, такъ съ насъ больше и спросится. Такъ ли я говорю?
   -- Точно такъ, Трифонъ Васильичъ.
   -- Ну такъ послушай же меня, старика, я тебѣ худа не пожелаю, истинный Богъ, не пожелаю. Семь рубликовъ въ недѣльку я тебѣ положу; а тамъ Богъ дастъ, какъ все свершится по добру да поздорову -- прибавлю, видитъ Богъ -- прибавлю, услуги твоей не позабуду.
   -- Этого, я и не подумаю взять, Трифонъ Васильичъ; я меньше двадцати пяти рублей въ недѣлю не возьму, что вы себѣ ни говорите.
   -- О? братъ-родимой, Бога въ тебѣ нѣтъ; такихъ цѣнъ, я думаю, никто и не слыхалъ. На тебя послаться, ну гдѣ этакія цѣны есть? подумай-ко хорошенько, въ умѣ ли, братъ, что ты заломилъ, а?
   -- Я объ этомъ васъ и предупреждалъ, Трифонъ Васильичъ, что я дешево, какъ другіе берутъ, не возьму, потому что я служить вамъ буду честно и вѣрно -- плутовать не стану.
   -- Знаю, братъ, что ты человѣкъ честный, по этому-то я и пригласилъ тебя; а ты видно не хочешь послужить старику, богатъ видно сталъ, а?-- загордился.-- Богъ съ тобой, братъ-родимой! а, при порѣ и времени, и я бы, можетъ быть, тебѣ пригодился; однимъ волокомъ, братъ, вѣку не изживешь, бываетъ и насъ стариковъ вспомнишь; а для меня вѣдь, братъ-родимой, тысяча рублей ничего не значитъ. Куда мнѣ? на мой вѣкъ достанетъ, слава Богу! есть изъ чего подѣлиться съ хорошимъ человѣкомъ. Неужели, братъ, Иванъ Порфирычъ, ты думаешь, что я для хорошаго человѣка пожалѣю чего нибудь?.. Полно, братъ Баня, ты видно еще меня не знаешь -- Богъ свидѣтель -- не знаешь. Давно, братъ Ваня, мнѣ съ тобой хотѣлось подружиться, да все Богъ не приводилъ; а теперь, видно, самъ не хочешь -- Богъ съ тобой! Однако, братъ, поладимся мы съ тобой, или не поладимся, а все-таки ты приходи ко мнѣ ровно домой: вѣдь ты человѣкъ небогатый; ну, а для меня тысяча -- двѣ -- пять, разсчету не составитъ. Бери, братъ-родимой, сколько хочешь: для тебя мой сундучишко всегда отпертъ. Повѣрь Богу -- такъ!
   Ивану Порфирычу стало немножко стыдно, что онъ, какъ будто, оскорбилъ Трифона Васильича своимъ предложеніемъ. Въ самомъ дѣлѣ, подумалъ про себя Иванъ Порфирычъ, "вѣдь ужъ Картузовъ не безбожникъ же какой, неужели все это онъ говоритъ понапрасну -- обманываетъ? этого не можетъ быть. Вѣдь я же для него не Богъ знаетъ что такое, скорѣе онъ мнѣ нуженъ, нежели я ему..." и Иванъ Порфирычъ, размышляя такимъ образомъ, рѣшился объявить Картузову, что онъ условливаться въ цѣнѣ съ нимъ не желаетъ, а во всемъ этомъ полагается на его добросовѣстность. Картузовъ такъ и привскочилъ отъ радости.
   -- Ну, братъ-родимой, благодарю, что вѣришь мнѣ старику. Повѣрь Богу, что самъ съумѣю оцѣнить твою услугу. Спасибо, братъ Ваня, что ты считаешь еще меня за честнаго человѣка, не забуду, братъ, я этого, Богъ свидѣтель -- не забуду... и Картузовъ отъ избытка благодарнаго чувства немножко прослезился.
   Условившись такимъ образомъ въ цѣнѣ, Картузовъ и Бобровъ помолились Богу и хлопнули по рукамъ. Потомъ Картузовъ далъ Боброву, для вѣрности, золотой задатку. Тѣмъ дѣло и покончили. Послѣ всего этого Бобровъ спросилъ Картузова, что когда нужно будетъ отправляться въ Самару?
   -- Мнѣ не къ спѣху, братъ-родимой, отвѣтилъ Картузовъ: -- время еще терпитъ. Черезъ недѣльку -- мѣсто станемъ посбирываться. Вѣдь тебѣ, я думаю, долго-то собираться нечего? сѣлъ, да и поѣхалъ, такъ ли?
   -- Я хоть сейчасъ готовъ, отвѣтилъ машинально Иванъ Порфирычъ:-- я шишляться не люблю.
   -- Такъ, братъ Ваня, и надобно, мы, вѣдь, не бабы, нѣжиться намъ съ тобой не приходится; торговому да оборотливому человѣку всегда надо быть готову, иногда часъ дорогъ. Такъ братъ, черезъ недѣльку, а можетъ и черезъ-двѣ, я по тебя пришлю. А теперь, братъ-родимой, пожалуйста, до времени, не говори никому объ этомъ. Знай я да ты, и больше ни ково...
   Иванъ Порфирычъ, разумѣется, обѣщался никому ничего не говорить и, простившись съ Картузовымъ, отправился домой.
   Съ вечера поднялась мятель и ночь сдѣлалась такая темная, что хоть въ глазъ уколи.
   Часовъ въ 11 ночи, въ сильнѣйшую пургу, Картузовъ опять прислалъ за Иваномъ Порфирычемъ съ тѣмъ, чтобы онъ простился уже съ домашними и приходилъ совсѣмъ, потому что лошади уже готовы ѣхать въ Самару.
   -- Что онъ старой песъ, съ ума что ли сошелъ, сказалъ Иванъ Порфирычъ:-- вѣдь онъ хотѣлъ черезъ недѣлю посылать, а вздумалъ сего-дня, въ такую пургу... и Иванъ Порфирычъ хотѣлъ было возвратить Картузову задатокъ и отказаться; но черезъ минуту опять раздумалъ, потому что стыдился представиться въ глазахъ Картузова слишкомъ малодушнымъ. Пелагея Петровна тоже совѣтывала было Ивану Порфирычу отказаться. отъ Картузова, замѣтивъ, между прочимъ, что онъ чистый мутъ; но Иванъ Порфирычъ рѣшился уже сдержать свое слово и, не смотря ни на какія замѣчанія, отправился совсѣмъ къ Картузову, а чрезъ 10 минутъ онъ уже былъ въ дорогѣ.
   Богатые хлѣбные торговцы Гавриловой слободы, дѣйствовали въ торговыхъ дѣлахъ, по своему соображенію, крайне осмотрительно и экономично. На низъ, для покупки хлѣба, обыкновенно нанимали они прикащиковъ понедѣльно, назначая имъ цѣну отъ 7 до 10 рублей ассигнаціями, на хозяйскихъ харчахъ. Бывало, иногда богатый купецъ, милліонеръ, торгуется съ прикащикомъ, изъ за какихъ нибудь 25 коп. ассиг., чуть не цѣлую недѣлю: и безъ гривенника-то восемь рублей даетъ, и ровно-то восемь, и съ гривенкой-ту восемь, и грѣхъ-отъ пополамъ раздѣлить {Грѣхъ по поламъ -- значитъ взять среднее число между запросомъ и предложеніемъ.} предлагаетъ, все старается выторговать у прикащика копѣекъ 25. Случалось, что дѣло расходилось за гривенникомъ.
   Сторговавшись такимъ образомъ съ прикащикомъ въ рядной цѣнѣ, купецъ отсылаетъ его домой, не опредѣливъ времени, когда онъ потребуется. Прикащикъ, по прибытіи домой, заготовляетъ уже совершенно все, что нужно для дороги: уложитъ, напр., постельку въ мѣшокъ, распорядится напечь себѣ въ дорогу колобковъ и т. п. Приготовившись такимъ образомъ, прикащикъ дожидается купеческаго приказанія -- отправиться въ дорогу. Ждетъ иногда недѣлю и болѣе, а иногда купецъ -- хозяинъ утромъ условится съ прикащикомъ въ рядной цѣнѣ, какъ случилось съ Иваномъ Порфирычемъ, а ночью уже присылаетъ за нимъ, и немедленно отправляетъ на пристань, закупать хлѣбъ. Вообще присылъ за прикащикомъ всегда бываетъ внезапный, обыкновенно въ ночное время, и, по преимуществу, въ ненастье или бурю. Все это дѣлается, однакоже, не безъ соображенія, а именно: чтобы прикащикъ, зная предварительно о времени своего отъѣзда, не приговорилъ къ этому времени какихъ нибудь мошенниковъ -- своихъ знакомыхъ, которые будто бы ограбили его на дорогѣ; или чтобы и сами мошенники не пронюхали какъ нибудь о времени выѣзда прикащика, и чтобы дѣйствительно его не ограбили, потому что богатые купцы, такого рода прикащикамъ ввѣряютъ иногда огромныя суммы. По почтѣ они денегъ посылаютъ мало: убыточно, говорятъ.
   Получивши отъ хозяина деньги, прикащикъ даетъ ему въ полученіи ихъ росписку на какомъ нибудь клочкѣ сѣрой бумаги, (на бѣлой убыточно) и отправляется въ путь. Нерѣдко хозяева-богачи бываютъ безграмотные люди и потому не могутъ даже и провѣрить данную ему отъ прикащика росписку. Былъ случай, что одинъ прикащикъ, получивши отъ безграмотнаго хозяина весьма значительную сумму, далъ ему росписку слѣдующаго содержанія:
   "На погребеніе моего (имя рекъ) грѣшнаго тѣла, завѣщаю въ такую-то церковь 10,000 рублей -- такой-то" (подписано ими купца).
   Безграмотный купецъ зналъ, говорятъ, одинъ только циферь, а потому, удостовѣрившись въ цифрахъ 10,000 р., соотвѣтствующихъ выданному капиталу, во всемъ остальномъ былъ покоенъ. Послѣ, говорятъ, этотъ купецъ и концевъ не отыскалъ.
   Отправившись въ путь, дешевые прикащики, еще въ дорогѣ, начинаютъ безобразно мотать, конечно на хозяйскій счетъ. Сверхъ того дешевый прикащикъ украдетъ еще процентовъ пять, а пожалуй и десять, со всей той суммы, которую онъ переведетъ на покупку хлѣба. Все это, конечно, приложитъ онъ къ дѣйствительнымъ цѣнамъ закупленнаго хлѣба. Самые выгоднѣйшіе для хозяина и расторопные прикащики дѣлывали и еще почище: возьметъ, напр., отъ хозяина порядочную сумму, да такъ съ нимъ и раскланяется. У самого Картузова одинъ прикащикъ захватилъ тысячь полтораста рублей, да "и мое, говоритъ, почтеніе". Картузовъ уже и процесса съ нимъ не заводилъ никакого, "съ этимъ, говоритъ, человѣкомъ тягаться будетъ невыгодно, ему, говоритъ, чужихъ денегъ будетъ не жаль; а за сто тысячь оправдаютъ хоть кого"... И Картузовъ былъ правъ въ этомъ отношеніи.
   Иванъ Порфирычъ, какъ было замѣчено выше, мотать и роскошничать не любилъ, притомъ же и при покупкѣ хлѣба умѣлъ соблюсти хозяйскую выгоду. По этому случаю хлѣбъ, купленный Иваномъ Порфирычемъ, въ сравненіи съ другими покупателями, оказался значительно дешевле. Впрочемъ Иванъ Порфирычъ, увѣдомляя хозяина, еженедѣльно, о своихъ дѣйствіяхъ, выставлялъ ему такія же цѣны, какъ и у прочихъ; слѣдовательно, при окончаніи всей закупки, у него соблюлась, противъ отчетовъ, значительная экономія въ капиталѣ. Экономію эту Иванъ Порфирычъ переслалъ по почтѣ домой, адресуя конвертъ на собственное свое имя -- до востребованія.
   Дѣйствуя такимъ образомъ, Иванъ Порфирычъ, хотѣлъ Картузову сдѣлать сюрпризъ: отдавши отчетъ въ своихъ дѣйствіяхъ Картузову, онъ хотѣлъ представить ему деньги, соблюденныя его экономіею и тѣмъ доказать преимущество дорогаго прикащика предъ дешевымъ.
   Закончивши все, какъ слѣдуетъ, Иванъ Порфирычъ отправился домой на протяжныхъ, т. е. сутки трои ѣдетъ на одной лошади, останавливаясь на постоялыхъ дворахъ по четыре часа для кормежки, а потомъ найдетъ другаго извощика, тоже на одной лошади, ѣдетъ съ нимъ также сутки трои, или четверы, и нанимаетъ третьяго извощика и т. д. Это дѣлалъ онъ, согласно приказанію Картузова, изъ видовъ экономіи.
   По пріѣздѣ въ Гаврилову слободу, Иванъ Порфирычъ обязанъ былъ, по обыкновенію, не заѣзжая въ свой домъ, пріѣхать прямо къ хозяину. Такъ Иванъ Порфирычъ и сдѣлалъ.
   -- Добро пожаловать! добро пожаловать! закричалъ Картузовъ, выбѣжавъ для встрѣчи Ивана Порфирыча на дворъ: -- Все ли, братъ-родимой, благополучно?
   -- Все, слава Богу, отвѣтилъ Иванъ Порфирычъ, поклонившись Картузову.
   -- Ну и слава Богу! повторилъ съ своей стороны Картузовъ.
   -- Милости просимъ сюда, присовокупилъ Картузовъ, вводя Ивана Порфирыча въ особую комнату.
   Иванъ Порфирычъ вошелъ; Картузовъ остался въ сѣняхъ, затворилъ дверь комнаты, въ которую вошелъ Иванъ Порфирычъ, и заперъ ее на замокъ. Потомъ Картузовъ вышелъ на дворъ, подошелъ къ тѣмъ санямъ, въ которыхъ пріѣхалъ Иванъ Порфирычъ. перешарилъ тамъ во всѣхъ уголкахъ, перебилъ все сѣно и обратился къ ямщику съ вопросомъ.
   -- Что, братъ-родимой, скажи по Божески, не заѣзжали-ли вы домой, а?-- Прикащикъ-отъ не заѣзжалъ-ли къ себѣ въ домъ, или къ кому нибудь?.. скажи, братъ, по правдѣ! всѣмъ, братъ, умереть надобно!
   -- Нѣтъ, батюшка, Трифонъ Васильичъ, не заѣзжали, кормилецъ, никуда, отвѣтилъ ямщикъ.
   -- Побожись, братъ-родимой, коли правду говоришь.
   -- Сквозь земли провалиться,-- не заѣзжали. Что мнѣ, кормилецъ, я бы сказалъ.
   -- А поцалуешь-ли образъ? спросилъ Картузовъ.
   -- Дляче не поцѣловать, кормилецъ, поцѣлую.
   Тутъ Картузовъ сходилъ за образомъ и предложилъ его поцѣловать ямщику.
   Ямщикъ перекрестился и поцѣловалъ образъ.
   -- Такъ не заѣзжали? повторилъ еще разъ Картузовъ нѣсколько успокоеннымъ тономъ.
   -- Нѣтъ, пріятель, не заѣзжали, подтвердилъ ямщикъ.
   -- Да вѣдь я шучу, отвѣтилъ Картузовъ шутливымъ тономъ, и, оставя ямщика, отправился къ Боброву.
   Иванъ Порфирычъ не зналъ что и подумать, когда Картузовъ заперъ его на замокъ "не жена ли что нибудь надѣлала", думалъ Иванъ Порфирычъ -- "либо не нашли ли на дорогѣ, гдѣ они проѣхали, мертвое тѣло, такъ не наѣхалъ ли судъ..."
   Картузовъ отперъ дверь и вошелъ въ комнату къ своему заключенному прикащику, а дверь заперъ на крючекъ.
   -- Не осуди, братъ-родимой, заговорилъ Картузовъ, входя въ комнату. Закалякался немножко: то да другое, позадержалъ вотъ немножко и тебя; да въ торопяхъ-то еще и дверь-ту твою заперъ, право, ха! ха! ха!
   -- А я ужъ, не зналъ на что и подумать, отвѣтилъ съ довѣрчивостью Иванъ Порфирычъ: думалъ, что вы меня здѣсь уже заарестовали, прибавилъ онъ шутливымъ тономъ.
   -- За что, братъ-родимый, арестовать, возразилъ добродушно Картузовъ; Богъ дастъ обойдется, можетъ быть, и безъ ареста. Старѣться уже, братъ Ваня, сталъ, память-то совсѣмъ ослабла, Богъ свидѣтель! Однако братъ-родимой, чтобы не терять намъ время по пустому, такъ раздѣвайся-ко, благословись, да клади одежду-то вотъ хоть сюда. И Картузовъ указалъ Боброву на порожній стулъ.
   Иванъ Порфирычъ тутъ же понялъ причину своего заключенія. Съ грустнымъ чувствомъ и досадою посмотрѣлъ онъ на Картузова, и началъ скидать верхнее платье.
   -- Раздѣвайся, братъ-родимой, совсѣмъ, здѣсь вѣдь никого нѣтъ: ты да я -- только и есть... Скидай-ко, братъ, сапоги-то.
   Иванъ Порфирычъ попротиворѣчилъ было немножко Картузову; но видя что въ настоящемъ случаѣ не подѣйствуютъ уже на него никакія убѣжденія, онъ рѣшился ни въ чемъ ему не противорѣчить и потому безпрекословно скинулъ и сапоги.
   -- Давай, братъ-родимой, сюда; да ноги-то мнѣ покажи-ко, сказалъ Картузовъ.
   Иванъ Порфирычъ отдалъ ему сапоги и показалъ свои ноги.
   Картузовъ осмотрѣлъ ноги, заглянулъ на подошвы и принялся осматривать сапоги. Онъ запустилъ руку вх голенище и тщательно осмотрѣлъ внутри обоихъ сапоговъ, да сверхъ того поколотилъ ихъ объ стѣну. Ни въ томъ, ни въ другомъ сапогѣ, ничего не оказалось.
   Между тѣмъ Иванъ Порфирычъ раздѣлся начисто и положилъ свое платье въ кучку.
   Картузовъ перебралъ поочередно каждую вещь, перещупалъ во всѣхъ карманахъ, подпоролъ во многихъ мѣстахъ подкладку; даже распоролъ подушку и переложилъ изъ нея пухъ въ порожній мѣшокъ. Удостовѣрившись хорошенько, что нѣтъ нигдѣ наличнаго, Картузовъ возвратилъ все Ивану Порфирычу.
   -- На вотъ, братъ-родимой, надѣвай съ Богомъ, сказалъ Картузовъ, передавая Боброву всѣ вещи: спасибо братъ! честный человѣкъ, прибавилъ онъ довольно ласково:
   Бобровъ не отвѣтилъ ему ни одного слова и молча началъ одѣваться. Отъ внутренняго прискорбнаго чувства онъ весь перемѣнился и немножко дрожалъ. Приведя себя въ прежній видъ, Бобровъ довольно сурово взглянулъ на Картузова и сказалъ ему отрывисто:
   -- По настоящему-то, Трифонъ Васильевичъ, надобно бы залѣпить тебѣ порядочную плюху.
   -- А за что это, братъ-родимой? спросилъ его Картузовъ, видимо пораженный такою неожиданностью.
   -- Да такъ, за что почтешь, отвѣчалъ Иванъ Порфирычъ.
   -- Полно, братъ Ваня, не сердись; ты думаешь, что я это вправду? вѣдь я все шучу, видитъ Богъ, шучу!
   -- Ну и плюху-ту бы тебѣ влѣпить также въ шутку... Не зналъ я тебя, Трифонъ Васильичъ, право не зналъ... Разсчетецъ пожалуйте, мнѣ Трифонъ Васильичъ. Сколько вы мнѣ пожалуете?
   -- Фу ты, братъ-родной, какой сердитой! ужъ и разсчета захотѣлъ; за мной, братъ, не пропадетъ.
   -- Какъ вамъ угодно, а я отсюда не уйду: пожалуйте мнѣ разсчетъ. Я свое дѣло сдѣлалъ: отчетъ вамъ представилъ еще по почтѣ и больше у васъ служить не намѣренъ. Разсчитаете меня честно, и я съ вами поступлю честно, а не то я самъ себя разсчитаю.
   Картузовъ изъ послѣднихъ словъ Боброва ничего не понялъ, а подумалъ только, что онъ уже не ограбить ли его сбирается.
   -- Какъ же, братъ, ты самъ-отъ себя собираешься разсчитывать, а? спросилъ Картузовъ шутливо.
   -- Какъ знаю, такъ и разсчитаю, отвѣтилъ Иванъ Порфирычъ угрюмо.
   -- Экой шутникъ какой, право. Ну, давай, братъ, разсчиваться, нечего дѣлать съ тобой. Сколько недѣль ты у меня служилъ?
   -- Да, сего дня будетъ двѣнадцать недѣль, только безъ двухъ дней.
   -- Какъ двѣнадцать? ужъ ты и дорогу-ту, видно, въ оба конца на меня кладешь, а? побойся, Ваня братъ, Бога!
   -- Такъ неужели мнѣ дорогу-ту на свой счетъ принять?
   -- Прогоны мои, дѣлать нечего, а время, братъ, на свой счетъ не приму, какъ ты хочешь: время твое.
   Какъ ни убѣждалъ его Иванъ Порфирычъ, какъ не доказывалъ, что время въ дорогѣ должно считаться также въ службу, но Картузовъ стоялъ на своемъ. Чтобы скорѣе покончить разсчеты, Иванъ Порфирычъ махнулъ на это рукой. По разсчету Картузова слѣдовало получить Боброву деньги за десять недѣль.
   -- Ну за десять, такъ за десять, сказалъ Иванъ Порфирычъ: пожалуйте разсчетъ за десять педѣль.
   -- Изволь, братъ-родимой, получи -- и Картузовъ отсчиталъ Ивану Порфирычу 60 руб.
   -- Только-то? спросилъ Иванъ Порфирычъ.
   -- Десять, братъ, рубликовъ за мной будетъ, если только не уступишь; теперь не при деньгахъ, повѣрь Богу, не при деньгахъ.
   Тутъ Иванъ Порфирычъ рѣшился было кое-что напомнить Картузову изъ его обѣщаній, какія онъ сулилъ ему при рядѣ, приводя Бога въ свидѣтели; но Кортузовъ отъ всего этого рѣшительно отказался. Только и говорилъ одно, что: "не помню, братъ Ваня, хоть убей, ничего не помню! Знаю, что семь рублей въ недѣлю тебѣ надавалъ: такъ у меня и записано; а больше ничего не помню -- видитъ Богъ, не помню."
   -- Только въ грѣхъ ты меня приводишь, сказалъ въ заключеніе всего Иванъ Порфирычъ, довольно сурово, укладывая въ мѣшокъ отсчитанные 60 рублей, и съ этимъ словомъ вышелъ отъ Картузова вонъ, почти не простившись.
   -- Десять рубликовъ за мной, братъ, считай, сказалъ вслѣдъ ему Картузовъ, и тутъ же запѣлъ весьма стройнымъ басомъ "Да исправится молитва моя..."
   Иванъ Порфирычъ пришелъ домой не въ веселомъ расположеніи духа; напротивъ того Пелагея Петровна была очень весела, встрѣтила своего муженька весьма ласково, и въ туже минуту сообщила, что на почтѣ, съ недѣлю тому, какъ дожидается на имя его присылочка.
   Слово: "присылочка" Пелагея Петровна выразила особеннымъ манеромъ, и довольно двусмысленно улыбнулась.
   -- "Глупа ты, баба", подумалъ про себя Иванъ Порфирычъ: "Богъ знаетъ чему улыбаешься..."
   На другой день Иванъ Порфирычъ отправился въ почтовую контору и получилъ тамъ посылочку. Самымъ медленнымъ шагомъ шелъ онъ домой и что-то думалъ. Раза три или четыре проходилъ мимо своего дома; раза три останавливался противъ Картузова: постоитъ немножко, да опять пройдетъ мимо. "Э! да плутовъ жалѣть нечего!" выразился, наконецъ, Иванъ Порфирычъ "смотри-ко, какъ обманулъ меня, мошенникъ! да еще вздумалъ раздѣвать... Только этотъ одинъ срамъ стоитъ Богъ знаетъ чего..." и Иванъ Порфирычъ, успокоивъ себя подобнымъ разсужденіемъ, отправился домой.
   Черезъ недѣлю -- мѣсто Иванъ Порфирычъ опять вынулъ изъ сундука полученную съ почты посылочку и отправился къ Картузову. Картузовъ не принялъ Ивана Порфирыча подъ видомъ болѣзни. Послѣ этого Иванъ Порфирычъ еще раза два -- три заходилъ къ Картузову; но его не приняли.
   Однажды Иванъ Порфирычъ встрѣтилъ Картузова на улицѣ и хотѣлъ было съ нимъ объясниться подробно на счетъ соблюденной имъ экономіи; но прежде рѣшительнаго объясненія онъ и заблагоразсудилъ еще разъ удостовѣриться въ честности Картузова, потому что Ивану Порфирычу чрезвычайно какъ не хотѣлось такого умнаго и начитаннаго человѣка считать въ числѣ отъявленныхъ плутовъ, какъ вообще объ немъ носились слухи. Для этого Иванъ Порфирычъ, послѣ обычнаго привѣтствія, рѣшился напомнить Картузову о недоимочкѣ, т. е. о недоданныхъ ему, по собственному разсчету Картузова, 10 рубляхъ.
   -- Какую, братъ родимой, еще недоимочку захотѣлъ? произнесъ Картузовъ, смотря въ сторону.
   Иванъ Порфирычъ объяснилъ обстоятельно, какую именно онъ просилъ недоимку.
   -- Не помню, братъ-родимой, Богъ свидѣтель -- не помню... Сегодня великіе дни, братъ-родимой (объясненіе было на страстной недѣлѣ), лгать изъ-за такой малости не стану. А у тебя есть моя росписочка что ли на это?
   -- Росписки нѣтъ: мы съ вами дѣлались по чести.
   -- Въ деньгахъ, братъ, какая честь, вездѣ надобно имѣть для памяти росписки... Однако, братъ-родимой, мнѣ лясы-то съ тобой точить нѣкогда, въ церковь Божію, слышь? повиваютъ; сегодня знаешь какіе дни-то?... Прощай, братъ-родимой! и Картузовъ, отвернувшись отъ Ивана Порфирыча, пошелъ къ обѣднѣ.
   -- Ну, Богъ съ вами! не нужно ничего, произнесъ Иванъ Порфирычъ въ слѣдъ Картузову, махнувши рукою.
   -- "На то щука въ морѣ, чтобы карась не дремалъ", прошепталъ Картузовъ про себя, когда отошелъ отъ Ивана Порфирыча.
   Послѣ этого случая Иванъ Порфирычъ далъ себѣ клятву не имѣть больше дѣла съ Картузовымъ, а въ особенности не ѣздить отъ него на низъ за покупкою хлѣба. Да и вообще ему крѣпко не нравилось покупать хлѣбъ отъ кого бы то ни было, потому что купцы -- хлѣбные покупатели, непремѣнно требовали отъ своихъ прикащиковъ, чтобы въ закупленномъ ими хлѣбѣ былъ большой привѣсъ; а говоря простѣе, чтобы прикащики продавцовъ хлѣба, какимъ бы то ни было образомъ, обвѣшивали, такъ, чтобы на каждые 1000 пудовъ купленнаго хлѣба, приходилось отъ 100 до 300 пудовъ привѣсу. Такъ расторопные прикащики и дѣлали. Иногда облекостятъ (обманутъ) мужичка -- продавца такъ, что тотъ въ какихъ нибудь (4--5) возахъ не досчитается цѣлаго воза. Слишкомъ большія куши прикащики, конечно, употребляютъ въ свою пользу.
   И эти же люди, безъ благословенія, не примутся ни за какое дѣло, и ни подъ какимъ видомъ не наступятъ на крошечку хлѣба, зная, что на томъ свѣтѣ взыщется за это весьма строго.
   

IX.
Первоначальное обученіе дѣтей и извѣстіе о прибытія странника.

   Прошло шесть лѣтъ съ того времени, какъ родился Николя. Заботливые родители уже начинали подумывать учить его грамотѣ. "Ужъ, матушки мои, учить Николашку-ту пора" замѣтила однажды Пелагея Петровна, на которой лежала обязанность воспитанія дѣтей.
   -- Такъ что же? учи помаленьку, замѣтилъ въ свою очередь Иванъ Порфирычъ.
   -- А не отдать ли лучше мастерицѣ? сказала Пелагея Петровна.
   -- Какой это мастерицѣ?.. не Парушкѣ ли? спросилъ сердито Иванъ Порфирычъ.
   -- Ну, да хоть бы и Парушѣ, у нихъ поскорѣе выучится... (Приходскаго училища еще не было.)
   -- Ужъ лучше вовсе безграмотнымъ останется, замѣтилъ Иванъ Порфирычъ: -- чѣмъ къ этакому стерьву отдавать. А сама то что же не учишь? учи сама, что тебѣ въ люди-то отдавать? хуже что ли ты людей-то знаешь?..
   Пегагеѣ Петровнѣ того только и хотѣлось. Она, въ душѣ своей, вовсе не желала отдать Николю въ люди, а хотѣла учить его сама, да только не знала, какъ на это посмотритъ Иванъ Порфирычъ. Если бы онъ не замѣтилъ Пелагеѣ Петровнѣ, что она сама знаетъ не хуже другихъ, а просто бы началъ заставлять се учить Николю, такъ Пелагея Петровна поспорила бы порядочно, и едва ли бы обошлось дѣло безъ ссоры; ну, а тутъ она безъ всякаго прекословія согласилась обучать Николю грамотѣ.
   Николя не зналъ какъ и дождаться, когда его будутъ учить читать.
   У маленькихъ дѣтей, вообще бываетъ страшная охота учиться грамотѣ, когда не пришло еще къ этому время, а потомъ, какъ примутся учить, такъ съ первыхъ же дней охота совершенно отпадаетъ.
   Пелагея Петровна для обученія Николи избрала лѣтнее время, т. е. когда Иванъ Порфирычъ уплыветъ на низъ, а она останется одна, на свободѣ.
   И вотъ въ одинъ изъ понедѣльниковъ Пелагея Петровна рѣшилась для Николи открыть классъ.
   Съ величайшею радостію взялъ Николя новую, только что вчерась купленную азбуку, вооружился деревянною указкой и, поглядывая на всѣхъ, съ торжествующимъ лицомъ сѣлъ за столъ. Пелагея Петровна начала учить:
   -- Ну, говори, батюшка, азъ.
   -- Азъ, повторилъ Николя съ гордостію, указывая между тѣмъ на юсъ.
   -- Буки.
   -- Буки, произнесъ Николя.
   -- Вѣди.
   -- Вѣди, проговорилъ Николя безъ всякаго вниманія, и началъ между тѣмъ гладить кошку, которая въ это время терлась объ его бока и мурлыкала.
   -- А ты, дуботолъ, по сторонамъ-ту ужъ не гляди, замѣтила Пелагея Петровна Николѣ, и преизрядно хлопнула его по лбу ладонью.
   Николя закуксился (т. е. выразилъ на своей физногноміи всю готовность къ плачу) и глаголь проговорилъ ужъ сквозь слезы.
   Послѣ другаго щелчка по лбу, Николя хоть бы и на попятный дворъ; да его ужъ изъ-за стола не выпускали.
   На первый день, съ боемъ да дракой, Николя прошолъ букварь до зѣла и вожделенное ученіе ему уже опротивѣло. Маменька, съ первой же буквы, замѣтила, что "Николка, оболтусъ" {Непонятливый и упрямый человѣкъ.}, къ ученію вовсе не способенъ. Это замѣчаніе, въ видахъ поощренія къ наукамъ, Пелагея Петровна не преминула выразить и самому Николѣ. Тотъ естественно оскорбился на это замѣчаніе, упалъ духомъ и пришолъ въ совершенное отчаяніе на счетъ дальнѣйшихъ своихъ успѣховъ.
   Пелагея Петровна пробилась съ Николей мѣсяца три и едва-едва могла пройти съ нимъ до тройныхъ складовъ: "буки, рцы азра-бра... вѣди, рцы икру-вру; червь, рцы юрю-чрю и пр., всю эту билиберду Николя училъ наизусть, безъ всякаго сознанія, не умѣя между тѣмъ различить а отъ б.
   Принимаясь въ первый разъ за азбуку, Николя полагалъ, что онъ скоро будетъ разбирать въ книгахъ; однако на дѣлѣ увидѣлъ не то. Промучившись мѣсяца три (а для ребенка три мѣсяца чуть не вѣкъ), онъ не могъ даже привести въ сознаніе: чему именно его учатъ? Не разъ покушался было Николя узнать.о результатѣ своихъ ученыхъ трудовъ, и потому обращался къ маменькѣ съ вопросомъ: -- "да когда же я, маменька, читать-то буду умѣть?.." Но строгая мать на мѣсто отвѣта, снабжала только Николю хорошимъ подзатыльникомъ, и больше ничего. Послѣ этого Николя совершенно упалъ духомъ: у него составилось одно убѣжденіе, что онъ весь вѣкъ и будетъ долбить только: "буки рцы аера, да буки рцы юрю..." да тѣмъ дѣло и закончитъ. Сильно опротивѣла ему эта тарабарская наука! да и память какъ-то начала уже измѣнять ему; а при томъ же Пелагея Петровна, своими дикими упреками истребила въ Николѣ всякую надежду на собственные успѣхи. "Экой, матушки, дуботолъ будетъ, говорила она Николѣ, въ видахъ поощренія его къ наукамъ: -- "гдѣ этакому оболтусу выучиться, вѣки по вѣки не выучишь этакаго притку; на головѣ-то хоть колъ теши! хоть колъ теши! лучше бросить елымона этакаго, отбился совсѣмъ."
   -- Ну-ко читай, зады, оболтусъ! произнесла Пелагея Петровна повелительно, обращаясь къ Николѣ.
   Николю какъ морозъ по кожѣ подралъ, когда ему напомнили о задахъ. При помощи двухъ-трехъ колотковъ въ лобъ, онъ, хоть со слезами, но принялся однако же читать зады. Оказалось, что въ отношеніи къ задамъ, Николя не знаетъ, какъ говорится,-- ни уха ни рыла, такъ что хоть снова учи.
   По правдѣ сказать, Николя и самъ уже старался казаться: на этотъ разъ простофилей. Лестныя выраженія маменьки: "бросить надобно -- отбился совсѣмъ" и т. п. подѣйствовали на Николю благопріятно и ободрили его въ давнишнихъ, но колеблющихся намѣреніяхъ: какъ нибудь отпѣваться отъ ученья. "Чѣмъ принимать каждый день колотки, да долбить такую противную и непонятную билиберду, думалъ Николя, такъ ужъ лучше вынести все за одинъ разъ и отбиться отъ всего; а ужъ коли маменька сама говоритъ, такъ видно отбиться можно".-- Николя, во чтобы то ни стало, порѣшилъ отъ ученья отбиться.
   Много ему досталось поботухъ (колотковъ) и въ лобъ и въ загорбокъ, да ужъ ничего не помогло. Пелагея Петровна принималась было однажды подѣйствовать на Николю нравственно; но и это намѣреніе осталось безъ успѣха. Она угрожала было отдать его къ мастерицѣ, у. которой есть желѣзная рука; но Николя скоро понялъ, что это штуки. Не смотря на свой дѣтскій возрастъ, онъ сомнѣвался даже въ существованіи турлы-мурлы.
   И вотъ, когда Иванъ Порфирычъ, окончивъ вешнюю путину, возвратился домой, Пелагея Петровна, между прочимъ, доложила ему, что Николса -- дуботолъ, отъ ученья отбился.
   -- Захочетъ, такъ самъ выучится, отвѣтилъ на это Иванъ Порфирычъ весьма хладнокровно. (Онъ тоже выучился самоучкой.) Потомъ позвалъ къ себѣ Николю и спросилъ его шутливымъ тономъ:
   -- Что, батюшка, али отбился?
   -- Да, отвѣтилъ Николя, въ торопяхъ.
   -- Ну, уменъ, батюшка, присовокупилъ Иванъ Порфирычъ, и тутъ же погладилъ Николю противъ шерсти.
   Тѣмъ и заключилось образованіе Николи. Пошумѣла, правда, немного Пелагея Петровна, что "отецъ потатчикъ, что и дѣти-то въ него дураки уродились", но до большаго дѣло не дошло. Только и есть, что, мимоходомъ, дала она Николѣ подзатыльника и назвала его болобаномъ.
   Между тѣмъ время шло да шло. Маша стала уже подростать и ее засадили въ невѣсты. Съ этихъ поръ, ей строго на строго было запрещено выходить на улицу и показываться кому бы то ни было. Изрѣдка только ходила она къ своимъ подругамъ на посѣдки, а иногда приглашала ихъ и къ себѣ.
   Въ описываемую нами эпоху, матери и отцы, строгіе и не строгіе, держали дочерей своихъ -- невѣсть -- просто на заперти. Дѣвица поступала въ число невѣстъ лѣтъ съ 12 или 13, смотря по росту дѣвицы. Большая ростомъ поступала въ невѣсты раньше, а малая -- позднѣе. Дѣвицѣ-невѣстѣ почиталось уже за стыдъ, если она подойдетъ къ окошку, а тѣмъ болѣе посмотритъ въ него, когда кто нибудь идетъ въ это время по улицѣ. Хорошую дѣвицу никто не увидитъ во весь годъ, кромѣ только самыхъ ближайшихъ родственниковъ. Ей запрещалось ходить не только на улицу, но и въ церковь. Только и можно было видѣть дѣвицу одинъ разъ въ году -- во время причащенія Св. Таинъ. Въ день причащенія каждая дѣвица, безупречно, могла идти въ церковь къ заутренѣ и къ обѣднѣ, конечно съ матерью или съ какой-нибудь ближайшей родственницей. За то, Боже ты мой милостивый! сколько осторожная мать дѣлала, передъ обѣдней, полезныхъ наставленій своей дочери: -- "Смотри же ты, у меня, дружочикъ, когда станетъ кто на тебя глядѣть, такъ глазки-то въ землю опущай; слушай же у меня! а отъ мущинокъ-то отворачивайся въ сторону; помни же у меня! А какъ мимо-то воротъ Егорки Гнусаря пойдешь, такъ носокотъ платочкомъ зажми: онъ, дуло бы его горой, все табачище куритъ -- помни же у меня, дружокъ! А какъ черезъ грязцу-ту пойдешь такъ подолецъ-отъ поднимай повыше -- не замарайся, вотъ такъ..." Тутъ осторожная мать сама поднимаетъ свой нодолецъ и, для примѣра, чопорно пройдетъ по горницѣ.
   Во все остальное время года не позволялось дѣвицѣ-невѣстѣ -- ходить ни на улицу, ни въ церковь. Если невѣста вздумаетъ идти къ обѣднѣ, то это будетъ значить, что она уже не намѣрена выходить замужъ; если бы послѣ она и захотѣла, такъ не: скоро уже выберется женихъ. "Какая ужъ это невѣста, замѣчаютъ, къ слову, осторожныя матери-мѣщанки -- давнымъ давно ходитъ къ обѣднѣ; мой сынъ не обсѣвка, въ полѣ, не хуже другихъ..." Такъ отзываются всѣ матери о тѣхъ невѣстахъ, которыя ходятъ въ церковь, къ обѣднѣ.
   Скромной и счисливой (вѣжливой) невѣстѣ не позволялось много и смѣяться, развѣ только на посѣдкахъ, т. е., когда всѣ невѣсты-подруги соберутся къ одной изъ нихъ въ гости. Каждая невѣста идетъ на посѣдки, конечно съ провожатымъ -- работницей или работникомъ, и не иначе, какъ въ глухую ночь. На посѣдкахъ дѣвицамъ позволялось ужо и поиграть, въ курюколки (въ жмурки) или въ бирюльки (соломой); позволялось также и пѣсенокъ попѣть, о взятіи напр. Бендеръ:
   
   Градъ возьмемъ или подъ нимъ умремъ,
   Увѣнчаемея мы лаврами.
   Или падемемъ подъ кипарисами и проч.
   
   Громко смѣяться или громко говорить не позволялось дѣвицамъ и на посѣдкахъ; но перешептываться позволялось сколько угодно. Когда являлась необходимость посмѣяться, то счисливая дѣвица непремѣнно обязана была ухватить себя за носъ и, освободивъ его немного, искусненько фыркнуть въ кулакъ. По этому случаю дѣвицы, собравшись на посѣдки, обыкновенно между собою шептались, а о чемъ?-- Богъ ихъ знаетъ; только постоянно носы свои держали въ кулакѣ, значитъ говорили все о смѣшномъ.
   Та изъ дѣвицъ, которая выражалась отборными, и по правдѣ сказать, глупѣйшими фразами, почиталась за умницу. Всѣ другія дѣвицы старались перенятъ и заучить эти фразы для того, чтобы употребить ихъ, изъ слова въ слово, въ тѣхъ же самыхъ случаяхъ. Такимъ образомъ составилась у дѣвицъ одна общая фраза, установившаяся при прощаніи другъ съ другомъ. Когда, напр., дѣвица-гостья, собравшись домой, станетъ прощаться съ хозяйкой, то послѣ обыкновенныхъ словъ: -- "за пріятное угощеніе покорно благодаримъ, къ намъ милости просимъ" -- прибавляетъ: -- "въ чемъ наши недостатки -- собой скрасите, лишнее слово за собой подержите, сударыня". Точь въ точь эту же фразу говоритъ другая дѣвица, третья и т. д. до послѣдней.
   Наканунѣ зимняго Николина дня, вечеромъ, Иванъ Порфирычъ сидѣлъ въ задней горницѣ и занимался чтеніемъ житія Св. Николая Чудотворца. Дѣти сидѣли вокругъ стола и слушали, въ томъ числѣ и Пелагея Петровна: она была въ это время съ Иваномъ Порфирычемъ въ величайшей дружбѣ и согласіи. Вдругъ, совершенно неожиданно, вбѣжала, въ горницу одна изъ дальнихъ родственницъ и старинныхъ подругъ Пелагеи Петровны Матрена Семеновна. Талышкова. Будучи въ самыхъ дружественныхъ отношеніяхъ съ семействомъ Бобровыхъ, Матрена Семеновна обращалась съ ними весьма фамильярно.
   -- Что вы тутъ торчите? вскричала она, молясь по обыкновенію св. иконамъ: Чай не слыхали ничего?... Здорово живете! могите-ли? Прибавила Матрена, Семеновна, закончивши молитву и торопливо кланяясь Ивану Порфирычу и Пелагеѣ Петровнѣ:--Слышала-ли, Пелагеюшка, благодать-та какая къ намъ явилась?
   -- Что такое? спросили въ одинъ голосъ Иванъ Порфирычъ и Пелагея Петровна.
   -- Ну, вотъ, такъ и есть -- не слыхали, произнесла Матрена Семеновна: Собирайте-ко поскорѣе Машу-ту со мной, олухи этакіе!
   -- Да куда это? зачѣмъ? спросилъ Иванъ Порфирычъ, неслишкомъ ласковымъ тономъ; -- что за время нашла?
   Бобровы съ Матреной Семеновной такъ же обращались безъ всякой церемоніи.
   -- Полноте-ко вы, дураки этакіе! произнесла Матрена Семеновна, и въ видахъ шутки ударила Пелагею Петровну по спинѣ: -- вѣдь благодать-то какая къ намъ явилась!-- Страмникъ праведный, Пелагеюшка, пришелъ къ намъ! Въ этакіе-то морозы, босикомъ вѣдь пришолъ, съ мѣста бы не сойти!-- Остановился, сударыня, у Филимоновыхъ... Паруша и Ориша ужъ давно тамъ сидятъ... Теперь все дѣвушекъ благословляетъ: -- "приведите, говоритъ, теперь ко мнѣ только однѣхъ невинныхъ отроковицъ, я, говоритъ, всѣхъ ихъ благословлю; отъ нихъ, говоритъ, только и слобода-то у васъ держится". А святость-та какая! поглядѣли бы вы, Пелагеюшка, святость-та!... Борода-то окладистая, да красивая... Въ Покровскомъ, говорятъ, монастырѣ былъ, обѣдню, вишь, тамъ служилъ. Все, говорятъ, на воздусяхъ (на,= воздухѣ) стоялъ да молился... Пришелъ, говорятъ, изъ безвѣстныхъ земель,-- не пивши, не ѣвши, да еще босикомъ; въ такіе-то морозы, а! думай-ко, Иванушко!... А. благоуханіемъ-ту отъ него какимъ, Пелагеюшка, несетъ! послушала бы ты! Ну, просто не дохнешь, да и все тутъ! Какъ въ горницу-ту взойдешь, гдѣ онъ сидитъ, такъ ровно въ рай, ну ровно въ рай! Собирайте-ко поскорѣе Машуту, я свожу ее подъ его благословеніе-то.
   Маша такъ и припрянула отъ радости, и хотѣла было бѣжать да одѣваться; но Иванъ Порфирычъ своимъ неласковымъ взглядомъ остановилъ ее на прежнемъ мѣстѣ.
   -- Э, Матрена, неужто, матка, это въ правду?... спросила Пелагея Петровна съ видомъ удивленія и недовѣрчивости.
   -- На семъ бы мѣстѣ провалиться -- не лгу! произнесла торжественно Матрена Семеновна: -- дѣтей бы своихъ не обозритъ!
   -- Полноте дуры! перебилъ ихъ довольно нецеремонно Иванъ Порфирычъ. Что ты не узнавши-то, клянешься, присовокупилъ онъ, обращаясь къ Матренѣ Семеновнѣ.-- Что еще за шелыганъ къ вамъ явился? Что за святой? бѣглякъ видно какой нибудь, либо бродяга, которому работать не хочется. Откуда онъ?
   Матрена. Семеновна немножко упала духомъ. Говорятъ, что изъ безвѣстныхъ земель, отвѣтила она: -- а вѣдь другое дѣло -- прахъ его знаетъ, прибавила она, понизивъ свой голосъ. Только ужъ, Иванушко, что ни говори, а ужъ видно, что настоящій праведникъ: чудеса, говорятъ, производитъ страшныя!
   -- То-то вотъ, все говорятъ, да говорятъ; а сама-то ты видѣла-ли что нибудь? спросилъ Иванъ Порфирычъ.
   Другому бы Тальникова пожалуй что нибудь и прихвастнула, а Ивану Порфирычу сдѣлать этого не несмѣла, потому что боялась его.
   -- Когда еще мнѣ видѣть-то, отвѣтила она: -- въ первый еще разъ его-то увидѣла. А Ориша, вонъ, такъ сіяніе, говоритъ, отъ затылка-то, у него видѣла своими глазами. На семъ бы мѣстѣ провалиться,-- не лгу!.
   Иванъ Порфирычъ захохоталъ.
   -- Ну да что ты, Иванко, смѣешься? произнесла Матрена Семеновна полушутливо:-- не вѣришь что-ли, несъ этакой?...
   -- Какъ не вѣрить -- вѣрю, отвѣтилъ насмѣшливо Иванъ Порфирычъ.
   -- Да мнѣ вѣдь наплевать на все! дуй его горой! вотъ что! выразилась Матрена Семеновна, совершенію измѣнивъ свой прежній тонъ: -- Какъ бы не узналъ, Петровнушка, присовокупила она тихо, съ видомъ какой-то робости: -- боюсь вѣдь больно, грѣшница. Говорятъ, вонъ, какъ почитать-то его станешь, такъ счастье будетъ ужестимое! разбогатѣешь, говорятъ, ни съ-чего; а какъ не уважишь да не почтешь, такъ все, говорятъ, прахомъ такъ и разлетится. Вотъ вѣдь что, Иванушко!
   -- Такъ изъ за этого-то ты его и почитаешь? спросилъ, смѣючись, Иванъ Порфирычъ.
   -- А изъ за чего же я почитать-то его стану, шелыгана? Что онъ мнѣ? родня что ли какая? отецъ что ли кресной?... наплевать на него хотѣла! хоть бы онъ всю землю-ту вверхъ дномъ переворотилъ. Какъ бы, право, не узналъ Пелагеюшка, боюсь вѣдь больно.
   Пелагея Петровна, смотря на Матрену Семеновну, покачала только головой и насмѣшливо улыбнулась.
   -- Этакая ты, Матрена, дурище! замѣтилъ безъ церемоніи Иванъ Порфирычъ:-- вѣдь ты, дура этакая, почитаешь его за святого человѣка, такъ за что же ты его бранишь?
   -- Ну, вѣдь я, родимой, книгъ-ту не читаю, возразила Матрена Семеновна, нисколько не сконфузясь: -- я вѣдь живу попросту, у меня, что на умѣ, то и на языкѣ. Вы, вотъ, все въ книги-то глазѣете, а много-ли толку-ту?... вѣдь не лучше, Иванушко, людей-ту живете; богатство-то вѣдь не Богъ знаетъ какое нажили; а ужъ бы, кажется, все за книгой торчишь... Такъ отпустите, что ли, Машу-то со мной? али нѣтъ?... не отпустите, такъ песъ съ вами! слышали-ли? и безъ васъ дѣло-то обойдется... Напрасно только, дура этакая, заходила, право, только время-то пропустила...
   Тутъ Матрена Семеновна, замѣтивши, что на ея предложенія мало обращаютъ вниманія, а только надъ ней насмѣхаются, какъ будто немножко обидѣлась и вовсе упала духомъ. Помолившись наскоро Богу и пробормотавъ, кой-какія бранныя слова, она торопливо побѣжала вонъ, и только въ дверяхъ уже машинально проговорила: -- "Простите-ко Христа ради, заходить-то бы не надобно, право".
   -- Да что же ты не посидѣла, егоза этакая! закричала въ слѣдъ ея Пелагея Петровна: -- что ничего хорошенько-то намъ не поразсказала... какъ праведника-то зовутъ? не знаешь ли?
   -- Наплевать на васъ хотѣла, Пелагеюшка, слышали-ли? отвѣтила Матрена Семеновна, сбѣгая съ лѣстницы: -- вы, вонъ, только зубы скалите на все, что вамъ ни скажешь; умны больно стали, дуло-бы васъ горой!... и Матрена Семеновна, не оглядываясь, убѣжала.
   Впрочемъ этотъ сварливый тонъ и поспѣшный уходъ Матрены Семеновны нисколько не доказывали, что она на Бобровыхъ оскорбилась -- нѣтъ, у нея такая ужъ была манера. Въ этомъ случаѣ она скорѣе досадовала на себя, чѣмъ на Бобровыхъ, потому что Бобровыхъ она немножко боялась, (чувство боязни замѣняло у нея чувство уваженія) себя же не только сознавала за совершенную дуру, но даже замѣтно было иногда, что она этимъ достоинствомъ какъ будто-бы гордилась.
   Бобровы хоть и были съ ней, повидимому, дружны, однако ни тотъ ни другой не питали къ ней никакого уваженія. Они оба отъ души называли ее дурой, подъ часъ и побранивали ее безъ всякой церемоніи; но Матренѣ Семеновнѣ все это было какъ къ стѣнѣ горохъ. Правда и на нее уже мало оскорблялись, потому что знали ея безхарактерность: грубая, невѣжественная, легковѣрная, и притомъ еще необыкновенно алчная къ деньгамъ,-- она съ бурлаками была сама бурлакъ, и въ словѣ и въ дѣлѣ; съ святошами -- святоша. Сверхъ этого Матрена Семеновна была страшная охотница до пророческихъ предсказаній какихъ нибудь шарлатановъ; растолковывала эти предсказанія и вкривь и вкось. Совѣсти и постоянства у ней не было ни на копѣйку. То, что она за минуту предъ тѣмъ благословляла, сей часъ готова была проклинать, и наоборотъ. Впрочемъ, Матрена Семеновна строго соблюдала всѣ посты и даже понедѣльничала. Это дѣлала она, я думаю, болѣе изъ скряжничества и изъ боязни, что если она не будетъ поститься, такъ не случилась бы съ ней бѣда какая нибудь и не было-бы отъ чего нибудь нечаянныхъ убытковъ. О вѣчной жизни она кажется и не понимала. Къ чести Матрены Семеновны можно было отнести одно обстоятельство, что она была крайне услужлива: въ этомъ, кажется, состояла ея страсть. Здѣсь дѣйствовала она совершенно безкорыстно. Бывало Пелагея Петровна срамомъ осрамитъ ее въ глаза, обругаетъ за что нибудь на чемъ только свѣтъ стоитъ; -- ну, конечно, и та ужъ не останется въ долгу, иногда повидимому и озлобится на нее не на шутку; но когда Пелагея Петровна пригласитъ ее къ себѣ для какой нибудь работы -- у Матрены Семеновны тутъ же пропадетъ вся и злоба: въ минуту изъ непримиримаго врага дѣлается другомъ. Отъ услугъ она не отказывалась ни отъ какихъ, не чуждалась даже самой черной и тяжелой работы. Понадобится ли къ празднику вымыть избу и сѣни, выстирать и перебучить платье, или наносить на квасъ, съ Волги, воды,-- пошли только по Матрешку Тальника (такъ обыкновенно ее называли) -- Матрешка Тальникъ, все это исполнитъ какъ надо, да еще въ придачу и дровъ иногда наколетъ. Въ этомъ отношеніи Матрена Семеновна, конечно, была незамѣнима. Въ видахъ услуги она первая поспѣшила сообщить Бобровымъ и о прибытіи святаго, разсчитывая навѣрняка, что она поразитъ ихъ этимъ извѣстіемъ и окажетъ большую услугу; но, къ сожалѣнію, въ разсчетахъ своихъ вовсе ошиблась. Пелагея Петровна еще и туда и сюда: она дѣйствительно немножко за интересовалась такою неожиданною вѣстію; но Иванъ Порфирычъ -- нисколько. Онъ много слыхалъ о подобныхъ святыхъ, и даже нѣкоторыхъ знавалъ лично. А потому, на всякій случай, запретилъ строго на строго, принимать новоявленнаго святаго въ свой домъ, а особенно водить къ нему свою Машу. "Посмотрю, что это за святой," говорилъ, между прочимъ, Иванъ Порфирычъ. "Хорошій и не вредный человѣкъ, такъ самъ приглашу къ себѣ въ гости, а безъ меня, чтобы ни-ни!..."
   

X.
Слухи о дѣйствіяхъ прибывшаго странника.

   Въ маленькихъ мѣстечкахъ и даже городахъ, такъ называемые странники или блаженные, носящіе наименованіе святыхъ, встрѣчаются весьма часто. Особенное усердіе къ этимъ людямъ изъявляютъ молодыя женщины и дѣвицы. Эти странники не возбранно посѣщаютъ всѣ домы, но преимущественно обитаютъ они въ домахъ, гдѣ находятся дѣвицы. Цѣлыя иногда ночи, на пролетъ, проводятъ они съ ними, наединѣ, въ духовныхъ бесѣдахъ. Подобнымъ свиданіямъ, конечно изъ спасительныхъ видовъ, тайно и явно содѣйствуютъ и богоболзливые родители.
   Иванъ Порфирычъ, по какому-то внутреннему предубѣжденію, вообще не любилъ этихъ шарлатановъ;-- "какіе это святые"! говаривалъ онъ насчетъ неизвѣстныхъ странниковъ и блаженныхъ, "святость доказывается не словами, а дѣлами. Богъ завѣщалъ всѣмъ трудиться, дѣлать добро ближнему, а не шататься праздно, отъ одного селенія къ другому, да жить на счетъ своего ближняго. Теперь не старое время; проповѣдывать-то нечего: Евангельское-то ученіе проповѣдуется въ храмахъ Божіихъ, ежедневно, законными проповѣдниками; ходи только-не лѣнись, да слушай, что намъ поютъ да читаютъ"...
   Пелагея Петровна хоть также не слишкомъ ихъ привѣчала, однако внутренно не отвергала иногда дѣйствительности ихъ предсказаній. Впрочемъ, въ Гавриловой слободѣ до этой поры водились только одни извѣстные странники да блаженные, которые святость свою доказывали особаго рода юродствомъ или предсказаніями, выражаемыми въ видѣ ужасной чепухи и безмыслицы, которую ловкій коментарій могъ растолковать въ какую угодно сторону; но чудотворцевъ въ этой слободѣ еще не бывало. Носились только вѣрные слухи, что будто бы въ прочихъ мѣстахъ похаживаютъ святые другаго сорта, которые, за какой нибудь двугривенный, произведутъ любое чудо, лишь бы не было по близости грѣшныхъ людей, а то, пожалуй, и чуда не совершится; о предсказаніяхъ же нечего и толковать: предскажутъ, что только душѣ твоей угодно -- точно на лубкѣ обрѣжутъ. Одного только немножко, какъ будто-бы, не доставало, что грѣшному человѣку нельзя было понять изъ этихъ предсказаній ни одного слова: хоть лобъ тресни, ничего не поймешь; ну, а предсказывали-то вѣрно, просто всѣмъ на удивленье! Для примѣра приведемъ здѣсь одинъ истинный случай.
   Однажды, эта же самая Матрена Семеновна шла, съ богомолья, пѣшкомъ, да на дорогѣ и повстрѣчалась съ какимъ-то извѣстнымъ ей блаженнымъ. Изъ усердія, разумѣется, остановила его, и завела съ нимъ разговоръ. Слово за слово, наконецъ склонила она рѣчь къ предсказаніямъ.
   -- А что, Обрамушко, долго ли я проживу? спросила Матрена Семеновна блаженнаго.
   -- Долго, долго, долго, отвѣтилъ Обрамушко, кидая по сторонамъ набранныя щепки и грязь.
   -- Ну, а мой-то большакъ {Мужъ.} скоро-ли умретъ? присовокупила Матрена Семеновна.
   -- Скоро, скоро, скоро, отвѣтилъ Обрамушко.
   Надобно замѣтить, что Матрена Семеновна съ большакомъ своимъ жила не въ большомъ ладу: онъ былъ у ней горькій пьяница и озорникъ; такъ что зачастую подставлялъ ей подъ оба глаза порядочные фонарики. По этому случаю оба предсказанія Обрамушки ужасно какъ ей поправились. Утѣшенная такими предсказаніями, Матрена Семеновна пожелала узнать и будущую свою судьбу.
   -- А что, Обрамушко, скажи-ко мнѣ, счастлива-ли я буду, какъ одна-то останусь?
   -- Дуракамъ-ту всегда счастье, такъ и ты будешь счастлива, отвѣтилъ Обрамушко, не церемонясь.
   Матрена Семеновна повеселѣла: въ предсказаніи этомъ она видѣла какіе-то особенные признаки справедливости.
   -- Дай! произнесъ Обрамушко лаконически, протягивая Maтренѣ Семеновнѣ руку, а самъ въ это время сдѣлалъ преотвратительную гримасу.
   Матрена Семеновна сколько была ни скупа, однако подала Обрамушкѣ пятакъ.
   -- А ты не жалѣй! давай больше! закричалъ Обрамушко сердито, и довольно порядочно ударилъ Матрену Семеновну палкой по боку.
   Матрена Семеновна струсила. Чтобы не испортить съ своей стороны сдѣланныхъ ей лестныхъ предсказаній, она трижды перекрестилась, и, въ торопяхъ, предложила Обрамушкѣ цѣлый гривенникъ.
   Обрамушко взялъ гривенникъ, поцѣловалъ его со всѣхъ сторонъ, и, въ знакъ благодарности, высунулъ свой языкъ.
   -- А что, Обрамушко, дома-та у меня благополучно-ли? спросила въ заключеніе всего Матрена Семеновна.
   Тутъ Обрамушко запоролъ дичь:
   -- Вѣтеръ подуетъ, да Волгу вздуетъ; а травка-то присохнетъ да землицу покроетъ... Фукъ! Фукъ! а на деревцѣ-то сукъ, сукъ... Прутиковъ-ту не ломай, да и коровку-ту не замай... Поди по вѣтерку, да по огоньку, да по водицѣ...
   Матрена Семеновна больше не разслушала ни одного слова, потому что Обрамушко побѣжалъ отъ нея прочь.
   Во всю дорогу Матрена Семеновна растолковывала Обрамушкины слова, все добивалась въ нихъ смыслу; вытвердила ихъ наизусть изъ слова въ слово, а смыслу все таки не добилась. "Вотъ, вѣдь, грѣшница, ничего но поняла, что ни говорилъ", думала про себя Матрена Семеновна, а вѣдь ужь что нибудь да предсказалъ...
   По приходѣ домой, Матрена Семеновна услышала непріятную новость, что у ней пропала на острову пестренькая телушечка.
   -- Ну вотъ, оно такъ и есть! произнесла Матрена Семеновна, всплеснувши отъ удивленія руками;-- ужь не даромъ Обрамушко-то палкой-ту меня ударилъ: вотъ онъ ударъ-отъ и вышелъ... А предсказалъ-то такъ ужь вѣрнехонько, просто -- въ ротъ положилъ да и только; а я, грѣшница, не поняла.-- "Коровку-ту, говоритъ, не замай" -- такъ вотъ оно и пришлось: вотъ тебѣ и коровка! Вѣдь къ веснѣ-то, восъ, {Вось,-- значить будущее неопредѣленное время.} настоящая бы была коровка. Этакія дѣла какія, батюшки мои!-- "вѣтеръ, говоритъ, подуетъ, да Волгу вздуетъ" -- такъ-таки оно ивышло: вѣдь островъ -- отъ на Волгѣ стоитъ... "Поди, говоритъ, по вѣтерку, да по огоньку, да по водицѣ". Вотъ оно такъ и есть: какъ вѣтромъ ее унесло, или какъ огнемъ подняло, или, какъ водой замыло, ужъ это все равно... Ну просто въ ротъ положилъ, въ ротъ положилъ, да и только!"
   Это чудное предсказаніе Обрамушки, Матрена Семеновна не преминула сообщить всѣмъ своимъ родственникамъ и знакомымъ; для ясности же, кой что прибавила и изъ своей головы.
   Вновь прибывшій въ Гаврилову слободу странникъ принадлежалъ къ высшему разряду; это ужъ былъ не Обрамушкѣ чета: онъ не ограничивался одними предсказаніями, а творилъ, во очію всѣхъ, явныя чудеса. Онъ именовалъ себя отцомъ Пафнутіемъ, но кто онъ былъ такой и откуда явился -- неизвѣстно. Въ Гавриловой Слободѣ никто не смѣлъ и подумать, чтобы потребовать отъ отца Пафнутія письменнаго вида: такіе странники отъ подобныхъ преслѣдованій вовсе избавляются.
   Различные слухи носились на счетъ отца Пафнутія: иные полагали, что онъ прибылъ съ Афонской горы, другіе -- съ Синайской, иные -- изъ Іерусалима, иные -- изъ Кіевскихъ пещеръ; но Паруша и Ориша откуда-то узнали навѣрняка, что отецъ Пафнутій спустился будто бы съ горы Арарата, изъ подъ самаго Ноева ковчега.
   Какъ бы то ни было, но въ святости отца Пафнутія никто не сомнѣвался. Слобожане, наперерывъ одинъ передъ другимъ, приглашали его къ себѣ, чтобы только получить отъ него благословеніе. Паруша и Ориша просто на мѣстѣ не сидѣли: то суетились около странника, то бѣгали по слободѣ, да проповѣдывали о его святости:-- "Ужь лучше нищему не подавай-те", провозглашали всѣмъ Паруша и Ориша,-- "а его угодника снабдите; сторицею пріимете! помяните наше слово... Ужь лучше въ церковь Божію не ходите, а его угодника примите: вѣдь эта живая святыня ходитъ -- бисеръ драгій!... Вонъ онъ, угодникъ Божій, молитвы-то какія всѣмъ раздаетъ, такъ сколько бы на тебѣ ни было грѣховъ, хоть бы ихъ было, яко несокъ иже при мори, и тѣ простятся. Вѣдь ужъ и дѣлъ-ту добрыхъ, дѣвушка, никакихъ не нужно дѣлать; а только и есть, что возьми да навяжи эту молитву себѣ на крестъ -- такъ всѣ грѣхи съ тебя и снимутся; съ мѣста бы не сойти!.. {Подобныя молитвы многіе имѣютъ у себя и въ настоящее время, полагая, что при такой молитвѣ можно грѣшить какъ угодно.} Слова эти, конечно, не прошли туне, а принесли достойный плодъ. Нѣкоторые изъ слобожанъ, удостоившихся принять къ себѣ отца Пафнутія и получить отъ него благословеніе, гоняли уже отъ своихъ домовъ всѣхъ нищихъ и увѣчныхъ, чуть не по шеѣ. Кто же сподобился добиться отъ святаго отца всеразрѣшающей молитвы, къ тому уже и близко не подходи: просто рыло разобьетъ. Усердные ревнители благочестія ничего не жалѣли, чтобы только выморшить у отца Пафнутія эту молитву. У другихъ же списывать ее было нельзя: -- сила, вишь-ты, пропадетъ. Однако, отецъ Пафнутій, на раздачу этихъ молитвъ былъ какъ-то скупъ, давалъ ихъ не всякому, а по выбору, т. е. тому, кто по богаче, и то по усиленной просьбѣ. Во всѣхъ другихъ случаяхъ отецъ Пафнутій былъ необыкновенно снисходителенъ и послушливъ. Онъ побывалъ, напримѣръ, по приглашенію, въ каждомъ домѣ, всѣхъ опривѣтствовалъ, всѣхъ благословилъ; а главное -- но гнушался никакимъ приношеніемъ.
   -- Всякое даяніе благо" говорилъ онъ обыкновенно, когда принималъ приношенія доброхотныхъ дателей.
   Отецъ Пафнутій посѣщалъ и всѣ окрестныя селенія; уходилъ иногда изъ Гавриловой слободы на цѣлый мѣсяцъ, а потомъ опять возвращался. Въ слободу приходили вѣсть за вѣстью о необыкновенныхъ чудесахъ, которыя творилъ отецъ Пафнутій на сторонѣ, т. е. внѣ Гавриловой слободы. То, будто бы, видѣли его молящагося на воздусяхъ, то ходящаго по водамъ, то подъ водою. Говорили, что будто бы, однажды, отецъ Пафнутій въ одну прорубь взошелъ, а въ другую вышелъ цѣлъ и невредимъ. Чудеса эти творились не тайно, а явно: ихъ видѣли весьма многіе своими глазами, только ни какъ не могли добиться -- кто именно видѣлъ? Впрочемъ, на одно чудо нашелся таки свидѣтель -- очевидецъ.
   Какой-то весьма добродушный и необыкновенно простенькій старичекъ, изъ-за Волги, когда зашла при немъ рѣчь объ отцѣ Пафнутіѣ, тоже, къ слову, разсказалъ объ одномъ его чудотвореніи, которое старичекъ -- разскащикъ сподобился видѣть самъ, своими глазами. Старичекъ этотъ увѣрялъ всѣхъ, что будто бы отецъ Пафнутій, когда былъ въ ихъ деревнѣ и гостилъ у дяди Христофора, съ одного присѣста выпилъ вина (водки) чуть не цѣлый штофъ -- и "хоть бы въ одномъ глазѣ!"
   Добродушный и безхитростный старичекъ, по крайнему своему простосердечію, причислилъ и этотъ подвигъ отца Пафнутія къ необыкновенному чуду.-- "Простой человѣкъ, ребятушки, не выстоялъ бы съ этакой пропасти", говорилъ съ умиленіемъ старичекъ: -- "съ ногъ бы свалился, родимые; а онъ, кормилецъ,-- дай Богъ здоровья,-- только закраснѣлся"....
   Этотъ простодушный разсказъ старика, смутилъ своею неожиданностію нѣкоторыхъ слушателей, а нѣкоторыхъ привелъ въ соблазнъ: многіе, конечно, услышавъ такое чудо, засмѣялись,-- но всѣ же были такъ просты,-- а старичекъ, смотря съ недовѣрчивостію въ глаза улыбающихся слушателей, подумалъ, что ему не вѣрятъ.
   -- "При мнѣ, пріятели, было, началъ увѣрять старичекъ чуть не со слезами;-- на свои очи свидѣтеля не потребую. У дяди Христофора, болѣзные {Болѣзный обозначаетъ: сочувствующій, сострадательный, соболѣзнующій человѣкъ.} мои, и дѣло-то было, хоть его спросите, онъ солгать не дастъ"....
   Разсказъ этотъ старичка-самовидца Паруша и Ориша причислили къ явному кощунству, къ демонскому изобрѣтенію; согласно съ этимъ заключеніемъ было и большинство общественнаго мнѣнія. Дошли-ли эти слухи до Бобровыхъ -- неизвѣстно; но только слухи о первыхъ чудесахъ сильно расположили Пелагею Петровну въ пользу святаго чудотворца, тѣмъ болѣе, когда она, бывши въ одномъ домѣ вмѣстѣ съ отцомъ Пафнутіемъ, увидѣла на немъ желѣзныя вериги, которыя онъ, съ приличнымъ смиреніемъ, всѣмъ тогда показывалъ. По этому случаю Пелагея Петровна возжелала въ сердцѣ своемъ непремѣнно пригласить къ себѣ святаго отца и послушать его назидательныхъ совѣтовъ; да все не соглашался на это Иванъ Порфирычъ: онъ стоялъ только на одномъ, что "отецъ Пафнутій, по его замѣчанію, человѣкъ -- дрянь, даже въ нѣкоторомъ отношеніи человѣкъ вредный; все что про него ни проповѣдуютъ -- вздоръ; онъ самъ, можетъ быть, это про себя и разглашаетъ"...
   -- Ну смотри, Иванъ Порфирычъ, замѣтила довольно знаменательно Пелагея Петровна:-- чтобы не согрѣшить, чтобы Богъ не наказалъ насъ за него; вѣдь ужь что ни говори, а онъ видно-что не простой человѣкъ: смотри-ко чудеса, говорятъ, какія дѣлаетъ.....
   -- То-то и есть, что все "говорятъ да говорятъ," перебилъ Иванъ Порфирычъ;-- а видѣть-то никто и повидалъ..... Мало-ли что говорятъ,-- всему и вѣрить? вѣдь и въ Священномъ-ту писаніи сказано, что "не всякому слуху вѣрь."
   -- Оно такъ, возразила Пелагея Петровна;-- вѣдь и я ужь по всему же вѣрю: не простофиля же какая нибудь; да иное дѣло ужь нельзя же и не повѣрить... Поглядѣлъ бы ты, вотъ какія онъ вериги на себѣ носитъ! Это ужь я своими глазами видѣла -- это не пересказы. Что ты тутъ не говори, а простой человѣкъ веригъ носить не станетъ.
   -- Да вѣдь и я говорю, что онъ не простой человѣкъ, а плутъ, сказалъ шутливо Иванъ Порфирычъ... Вериги!... произнесъ онъ особеннымъ тономъ;-- вериги-то видно тебя и смутили.... великое дѣло вериги! пользу, что ли, онъ веригамъ-ту своимъ кому приноситъ? Для чего онъ ихъ надѣлъ? подумай-ко ты, глупая этакая!...
   -- Извѣстно дѣло для изнуренія своей плоти, отвѣчала Пелагея Петровна.
   -- Такъ изнурялъ бы плоть-ту свою на настоящемъ трудѣ: служилъ бы всѣмъ да работалъ; а вѣдь онъ только слоняется изъ дому въ домъ -- шанберки бьетъ. Что если бы мы всѣ навздѣвали на себя вериги да и пошли бы шмаляться какъ и онъ же?-- кто бы хлѣба-то намъ припасъ? кто бѣднаго-то да увѣчнаго человѣка обогрѣлъ бы да приголубилъ?..
   -- Да вѣдь Богъ-отъ о пищѣ-то заботиться не велѣлъ, замѣтила Пелагея Петровна; -- "взирайте, говоритъ, на птицы небесныя".....
   -- Чего не понимаешь, такъ объ томъ и не толкуй, перебилъ ее Иванъ Порфирычъ;-- это сказано было Апостоламъ, что бы они, въ случаѣ нужды, не малодушествовали, что бы заботу о хлѣбѣ не предпочли своему великому назначенію. Мало-ли что Апостоламъ-ту было сказано -- всего намъ нельзя принимать на свой счетъ. Имъ, вонъ, предсказано было и гоненіе, и темницы, и насильственная смерть,-- что съ ними и сбылось; -- а намъ сказано: -- "въ потѣ лица твоего снеси хлѣбъ твой", "да если кто не хочетъ трудиться, тотъ и не ѣшь:" {Къ Солунянамъ 2-е посл. г. III ст. 10.} это вотъ сказано для всѣхъ насъ; а вѣдь онъ -- шатунъ, только чужія труды поддаетъ, да еще обираетъ со всѣхъ деньги... у него видно къ работѣ-то губа-то не свиститъ -- вериги, вишь, надѣлъ!.... Экое дѣло, подумаешь!.. Нѣтъ, вонъ, какъ я третьяго дня перетаскалъ съ Волги на дворъ, на своихъ плечахъ, восемь якорей -- одинъ былъ безъ малаго пудовъ десять -- а сегодня, вонъ, перекололъ сажени четыре березовыхъ дровъ, да такія, песъ ихъ возьми, свилеватые попались, руки всѣ отколотилъ -- это вотъ такъ стоитъ веригъ! Да что еще!... какъ посмотришь, вонъ, бурлачинько-святой, надѣнетъ иногда лямку на плечи въ Хвалынѣ, а сниметъ въ Рыбинскомъ. Бьется иногда всю путину въ кровавой пѣнѣ, а выработаетъ только на соль: да онъ же, посмотришь, копѣечку еще подаетъ бѣдному человѣку. Это вотъ такъ настоящія вериги... А то: -- "вериги носитъ!-- вериги носитъ"!.....
   -- Ну да ты, извѣстное дѣло, женѣ-то выговорить не дашь ни одного слова, произнесла, оскорбившись, Пелагея Петровна; -- бачажниковъ да пьяницъ какихъ нибудь такъ приглашаешь, а страннаго человѣка и въ домъ принять не хочешь.-- "Плутъ, прямъ"... У тебя видно всѣ плуты, одинъ только ты хорошъ.-- Еще не узнано, родимой, кто передъ Богомъ-ту лучше: ты ли, онъ ли? Вѣдь къ спасенію -- ту души путей-ту много положено; всякій идетъ своимъ путемъ. Ты, вотъ, съ большаго-то ума, я думаю, ужъ сколько разъ его обругалъ, ни за что ни про что! а онъ, я думаю, тебя -- ни однажды. Что онъ тебѣ сдѣлалъ, что ты его плутомъ-ту ругаешь? съ тобой онъ не знакомъ, дѣлъ у тебя съ нимъ никакихъ не бывало, зла онъ тебѣ никакого не дѣлывалъ, за что же ты его ругаешь?... Филимоновымъ-ту вѣрнѣе его знать: живетъ у нихъ все время; а вѣдь вмѣстѣ-то жить -- всяко случается....да и то вонъ плутомъ-ту не называютъ, а говорятъ, что этакого честнаго, скромнаго да богобоязливаго человѣка сдва-лы гдѣ и встрѣтишь. Не такъ чай, понимаютъ?-- не по твоему? дураки, вишь, всѣ, одинъ только ты уменъ...
   Выслушивая отъ своей жены подобные упреки, Иванъ Порфирычъ немножко сознался и самъ, что онъ дѣйствительно противъ отца Пафнутія не правъ; обругалъ его, какъ говорится, ни за за что ни про что; а потому сдѣлалъ Пелагеѣ Петровнѣ маленькую уступочку. Замѣтивъ это, Пелагея Петровна стала еще настойчивѣе. Но что бы не наскучить постоянно одинаковыми упреками и не испортить все дѣло, она выбрала еще другую слабую его сторону. Зная, напримѣръ, радушный и привѣтливый характеръ своего мужа, Пелагея Петровна принялась упрекать его въ противномъ: что будто бы онъ не приглашаетъ отца Пафнутія единственно изъ одной скупости: -- "жаль, видно, куска-та хлѣба, да горячей-ту воды, говорила, между прочимъ, Пелагея Петровна:-- "заплачу, родимый, свои деньги, въ изъянъ тебя не введу"... Этихъ упрековъ Иванъ Порфирычъ терпѣть не могъ: онъ страшно не любилъ находиться въ числѣ скупцовъ. Между тѣмъ Пелагея Петровна, упрекая его поперемѣнно то тѣмъ, то другимъ,-- хотя и мало соотвѣтствующимъ его характеру, но по наружнымъ обстоятельствамъ, какъ-будто бы нѣсколько подходящимъ къ дѣлу, успѣла, наконецъ, сбить его съ толку; такъ что онъ, не найдя для себя основательныхъ оправданій, рѣшился пригласить къ себѣ отца Пафнутія, въ слѣдующее же воскресенье вечеромъ.
   Впрочемъ, Иванъ Порфирычъ, изъ любопытства, можетъ быть и давно бы пригласилъ къ себѣ отца Пафнутія, да опасался, чтобы со стороны не подумали, что и онъ, какъ другіе, почитаетъ его за святаго. Избѣгая подобныхъ подозрѣній, онъ предварительно обошолъ почти всѣхъ своихъ родственниковъ и знакомыхъ, съ каждымъ, будто къ слову, заводилъ рѣчь объ отцѣ Пафнутіѣ, каждому старался доказать, что въ предсказанія его вѣрить не слѣдуетъ, точно также не слѣдуетъ почитать его за святаго. "Примѣты, ребятушки, не тѣ", увѣрялъ всѣхъ Иванъ Порфирычъ; и тутъ же ясно и положительно высказывалъ всѣ примѣты, по которымъ отца Пафнутія нельзя было считать за святаго. Въ заключеніе всего Иванъ Порфирычъ говорилъ, что онъ все таки, изъ любопытства, намѣревается, на дняхъ, пригласить его къ себѣ и поразузнать, что это за человѣкъ такой.
   

XI.
Странникъ въ настоящемъ своемъ видѣ.

   Въ воскресенье вечеромъ Иванъ Порфирычъ послалъ за отцомъ Пафнутіемъ, который явился по первому же приглашенію. Дѣло было зимой, но отецъ Пафнутій пришелъ босикомъ и въ тоненькой холодной ряскѣ.
   Это былъ мужчина лѣтъ въ 35, средняго роста, съ длинными, русыми волосами, которые, какъ видно, не безъ тщательности были расчесаны, приглажены и разложены по плечамъ. Борода красивая и густая, лицо бѣлое и вовсе не изнуренное; брови густыя,-- сросшіяся надъ носомъ и нѣсколько нависшіе, изъ подъ которыхъ такъ и блестѣли черные, проницательные глаза. Надобно сказать правду, что въ общемъ выраженіи лица отца Пафнутія и во всей его манерѣ, было много привлекательнаго. Изъ подъ тоненькой ряски по временамъ выглядывали желѣзныя вериги, которыя сверхъ того, немножко еще побрякивали. Матрена Семеновна не напрасно говорила, что отъ отца Пафнутія несетъ благоуханіемъ; онъ, дѣйствительно, такъ и заразилъ всю атмосѳеру розовымъ масломъ.
   Войдя въ горницу, отецъ Пафнутій съ усердіемъ помолился иконамъ, и, положа обѣ руки на сердце, низко поклонился присутствующимъ. При каждомъ поклонѣ, да и въ другое время, онъ не разгибался во всю прямизну, а, изъ скромности, держалъ свой станъ въ наклонномъ положеніи. Пелагея Петровна подошла было, съ нѣкоторою робостію, подъ благословеніе отца Пафнутія, который и руку было занесъ благословлять, но Иванъ Порфирычъ предупредилъ его своимъ неожиданнымъ вопросомъ.
   -- Священствуешь отецъ?
   -- Черноризецъ, по милости Божіей, отвѣтилъ уклончиво отецъ Пафнутій.
   -- Іеромонахъ? присовокупилъ Иванъ Порфирычъ отрывисто, смотря пристально отцу Пафнутію въ глаза.
   Отецъ Пафнутій немножко смѣшался.-- "Странствующій" -- произнесъ онъ тихимъ голосомъ, потупивъ взоры свои въ землю.
   -- Я говорю, іеромонахъ, что ли? прибавилъ Иванъ Порфирычъ нѣсколько суровымъ тономъ, такъ что отца Пафнутія видимо взяла оторопь.
   -- Богъ не сподобилъ, отвѣтилъ, въ торопяхъ, отецъ Пафнутій, совершенно не понимая себя, почему именно онъ будто бы, подчинился вліянію Ивана Порфирыча, и такъ скоро, безъ боя и безъ драки, высказалъ свою завѣтную тайну.
   -- Коли не сподобилъ, такъ, братъ, и не суйся, замѣтилъ довольно нецеремонно Иванъ Порфирычъ: -- но данною властію не дерзай! Этимъ, братъ, шутить нельзя; такъ-то, пріятель дорогой....
   Отецъ Пафнутій совершенно растерялся. Онъ въ первомъ только домѣ встрѣтилъ себѣ такой суровый пріемъ. Не бывъ къ этому предуготовленъ, онъ почувствовалъ себя въ какомъ-то неловкомъ положеніи, тѣмъ болѣе, что онъ зналъ навѣрняка, что всѣ его дѣйствія и самый разговоръ, можетъ быть, подсматриваютъ и подслушиваютъ его приближенные. Замѣтилъ это смущеніе отца Пафнутія и Иванъ Порфирычъ; однако показалъ видъ, что онъ этого вовсе не замѣчаетъ.
   -- Садись, отецъ, предложилъ Иванъ Порфирычъ довольно ласково, не давая, повидимому, никакого значенія прежнему разговору.
   Отецъ Пафнутій съ величайшею кротостію присѣлъ на стулъ. Пелагея Петровна сѣла немножко поодаль отъ отца Пафнутія и во все время почти не спускала съ него глазъ; но въ разговоръ съ нимъ не вступала. Дѣтей въ горницѣ не было: передъ приходомъ отца Пафнутія, Иванъ Порфирычъ выслалъ ихъ вонъ, и не велѣлъ никому входить.
   -- Откуда ты, отецъ? спросилъ Иванъ Порфирычъ послѣ нѣкотораго молчанія.
   -- Странникъ... отвѣтилъ скромно отецъ Пафнутій:-- мы здѣсь всѣ странники, присовокупилъ онъ со вздохомъ.
   -- Лясы-то, братъ, отецъ, ты мнѣ не строй, перебилъ его Иванъ Порфирычъ: -- лясами-то отъ меня не отдѣлаешься; вѣдь я не баба какая нибудь: тебя спрашиваютъ родомъ-ту ты откуда?
   Отецъ Пафнутій опять немножко смѣшался и въ торопяхъ наименовалъ какую-то премудрѣйшую страну, въ существованіи коей Иванъ Порфирычъ какъ будто бы усумнился, но явно своего сомнѣнія не выразилъ, потому что мало зналъ географію.
   -- Что это, губернія что-ли? спросилъ Иванъ Порфирычъ.
   -- Область, отвѣтилъ отецъ Пафнутій.
   -- "Область"... повторилъ про себя Иванъ Порфирычъ.-- Да гдѣ же эта область?
   -- Далече отсюда, отвѣтилъ отецъ Пафнутій.
   -- Да что ты, братъ, обиняками-то со мной все говоришь, я вѣдь не о разстояніи тебя спрашиваю, а гдѣ, молъ, область-то эта находится? Около которыхъ, значитъ, мѣстъ?
   -- Да тамъ за Питеромъ, отвѣтилъ отецъ Пафнутій, которому, какъ было замѣтно, подобныя подробности не слишкомъ нравились.
   -- Такъ бы вотъ и говорилъ, а то городитъ Богъ знаетъ что... "тамъ" да "далече"... По нашему за Питеромъ, такъ за Питеромъ и говори. За Питеромъ-ту, братъ, все чухна живетъ: такъ ты чухонецъ что ли?
   Пелагея Петровна въ это время значительно поглядѣла на Ивана Порфирыча и въ знакъ своего неудовольствія покачала головой. Названіе "чухонецъ" она считала браннымъ словомъ.
   -- Нѣтъ, я изъ русскихъ, православныхъ христіанъ, отвѣтилъ отецъ Пафнутій, но положительнаго о себѣ все-таки ничего но сказалъ.
   Да и Иванъ Порфирычъ, удостовѣрившись, что онъ скрываетъ свое мѣсторожденіе, рѣшился, на первый разъ, на этомъ слишкомъ не настаивать, а заблагоразсудилъ лучше ознакомиться поближе съ его характеромъ, съ его образомъ мыслей и потомъ уже, для объясненія сущности дѣла, подѣйствовать на его слабыя стороны. Въ этихъ видахъ Иванъ Порфирычъ, склонилъ разговоръ на другой предметъ. Онъ спросилъ отца Пафнутія, что бывалъ-ли онъ въ Питерѣ.
   -- Много разъ, отвѣтилъ отецъ Пафнутій, и тутъ же, будто къ слову, разсказалъ, что бывъ третьяго года въ Питерѣ въ самое Крещенье, онъ, во все время водо-священія, стоялъ будто-бы по-поясъ въ рѣкѣ Невѣ, босикомъ и въ одной каленкоровой рубашкѣ, которая отъ сильнаго мороза до того затвердѣла, что ломалась; а онъ все-таки остался живъ и невредимъ, и даже не чувствовалъ никакого холода...
   -- Заврался немножко, отецъ святой,-- заврался! перебилъ его Иванъ Порфирычъ, слегка потрепавши по плечу; -- тамъ, братъ, этакихъ-ту вещей не дѣлаютъ; это здѣсь ты могъ дѣлать, либо въ селѣ какомъ-нибудь, а ужъ не въ Питерѣ. Я самъ, братъ, живалъ въ Питерѣ-то, такъ знаю ужь тамъ всѣ порядки. А ты въ острогѣ, или въ крѣпости тамъ сиживалъ, отецъ?
   -- Богъ хранитъ -- не сиживалъ, отвѣтилъ отецъ Пафнутій:-- мнѣ эти мѣста не знакомы, прибавилъ онъ съ иронической улыбкой.
   -- А коли не сиживалъ, такъ, братъ, значитъ, и въ Невѣ въ крещенскій морозъ по-поясъ не стаивалъ,-- заключилъ Иванъ Порфирычъ самымъ положительнымъ тономъ, и больше объ этомъ предметѣ не сталъ и разсуждать.
   Отецъ Пафнутій видимо уклонялся отъ всякаго подобнаго спора, а потому на это послѣднее замѣчаніе Ивана Порфирыча не сдѣлалъ никакого возраженія, а просто промолчалъ.
   Видя, что подобныя замѣчанія отцу Пафнутію, крайне не правятся и ставятъ его въ какое-то затруднительное положеніе, Иванъ Порфирычъ опять склонилъ разговоръ на другой предметъ. Онъ не хотѣлъ сбивать отца Пафнутія на одномъ какомъ-нибудь пунктѣ, а старался -- было поговорить съ нимъ хорошенько обо всѣхъ его дѣйствіяхъ, творимыхъ имъ во имя религіи;.да какъ-то у него все круто выходило.
   -- Отецъ, ты кажется вериги донашиваешь? спросилъ, между прочимъ, Иванъ Порфирычъ отца Пафнутія, ощупывая у него вериги.
   -- При помощи Божіей ношу, грѣшный человѣкъ, отвѣтилъ смиренно отецъ Пафнутій, радуясь внутренно, что Иванъ Порфирычъ замѣтилъ у него вериги.
   -- Для чего же, отецъ, ты ихъ носишь?
   -- Для изнуренія грѣшной плоти, отвѣтилъ со вздохомъ и нѣсколько уклончиво отецъ Пафнутій.
   -- Такъ!... для изнуренія, прямъ, плоти... а плоть-та, братъ, какъ видно, не больно изнуряется, сказалъ шутливо Иванъ Порфирычъ; хлѣбъ съ солью, отецъ святой! присовокупилъ онъ, слегка потрепавши отца Пафнутія по плечамъ.
   Отецъ Пафнутій и самъ, замѣтно, осклабился, по отвѣта никакого не сдѣлалъ.
   Пелагея Петровна тоже усмѣхнулась, и опять значительно покачала на Ивана Порфирыча головой:-- "грѣховодникъ ты этакой"! прошептала она про себя.
   -- Давно ли же, отецъ, ты вериги-то на себя надѣлъ? спросилъ его Иванъ Порфирычъ.
   -- Да ужь десять лѣтъ, грѣшный человѣкъ, ношу, не снимая.
   -- Давненько же, отецъ... это дѣло хорошее... Покажи-ко мнѣ, я ихъ посмотрю немножко.
   Отецъ Пафнутій, съ видимымъ удовольствіемъ, дозволилъ посмотрѣть свои вериги.
   Вериги, дѣйствительно, оказались всѣ желѣзныя. Онѣ сдѣланы были въ видѣ плоской цѣпи, которая была повѣшена на плеча и прикрѣплена, сзади и спереди, къ такому же цѣпному поясу.
   -- О, братъ -- отецъ!-- произнесъ Иванъ Порфирычъ, осматривая вериги: ты, знать, немножко тово... поприхвастнуть-то вездѣ любишь. Хоть бы для близиру-ту ты ихъ кирпичикомъ маленько потеръ, либо песочкомъ: а то онѣ, вишь, у тебя больно тусклы, какъ будто бы вчерась только сдѣланы... нако ты, и нагарецъ еще весь не отсталъ... Тутъ Иванъ Порфирычъ, для удостовѣренія, дѣйствительно отколупнулъ отъ веригъ кое-гдѣ нагарцу.-- Въ досять-ту лѣтъ, отецъ, я полагаю, онѣ бы немножко посвѣтлѣли, маленько бы, знаешь, пообтерлись,-- а? какъ ты думаешь?
   -- Я ничего не думаю, отвѣтилъ смиренно отецъ Пафнутій, видимо сконфуженный такимъ нескромнымъ и вовсе неожиданнымъ замѣчаніемъ Ивана Порфирыча: -- всякому вольно думать, какъ онъ хочетъ, присовокупилъ онъ, тщательно закрывая свои вериги ряскою. Потомъ, посидѣвъ немножко, какъ на иголкахъ, отецъ Пафнутій всталъ и хотѣлъ было отправиться во свояси; но Иванъ Порфирычъ остановилъ его.
   -- Куда ты, отецъ? посиди, братъ, немножко; изъ жилаго дома, безъ хлѣба-соли гости не уходятъ, произнесъ Иванъ Порфирычъ съ радушіемъ.-- Ботъ чайку попьемъ, а передъ чайкомъ-ту водочки попьемъ, да закусимъ... Водочку-ту, чай, попиваешь отецъ?
   -- Не пью нисколько, отвѣтилъ скромно отецъ Пафнутій.
   -- Ну, по красоулкѣ-то по одной, я думаю, можно, отецъ?-- предложилъ, шутливо, Иванъ Порфирычъ:-- стомаха -- ради частыхъ недуговъ; его же иноцы вкушаютъ...
   Уступая усиленной просьбѣ Ивана Порфирыча, отецъ Пафнутій согласился выпить одну красоулку, и то единственно ради стомаха и частыхъ недуговъ; а по другимъ причинамъ пожалуй бы и не согласился.
   Къ предлагаемой красоулѣ отецъ Пафнутій приступилъ съ величайшимъ смиреніемъ, медленно поднесъ ее къ своимъ устамъ; ну а выпилъ-то, нечего сказать, безъ задержки: точно на каменку плеснулъ; и видно, что въ этомъ дѣлѣ былъ не первоучинка.
   Между тѣмъ подали самоваръ. Пелагея Петровна занялась разливаньемъ чая, а Иванъ Порфирычъ, выпивши съ отцемъ Пафнутіемъ, для компаніи, тоже красоульку, сдѣлался еще развязнѣе и, какъ бы сказать, вдохновительнѣе. По этому случаю онъ опять подсѣлъ къ отцу Пафнутію и продолжалъ вести съ нимъ разговоръ.
   -- Скажи-ко, отецъ, для чего ты босикомъ-ту ходишь? началъ Иванъ Порфирычъ.
   -- Богъ подкрѣпляетъ меня, грѣшнаго, такъ и хожу, отвѣтилъ отецъ Пафнутій.
   -- Положимъ, что Богъ подкрѣпляетъ, да можно бы, я думаю, избѣгая тщеславія, и въ обуви ходить.
   -- Для меня это все равно, я, по милости Божіей, не ощущаю никакого холода.
   -- Коли все равно, такъ почему же ты въ сапогахъ-ту не ходишь? или хоть бы въ лаптяхъ, что ли?...
   -- Зачѣмъ излишнее носить, если благодать Божія сохраняетъ мое грѣшное тѣло отъ зноя и отъ мраза, отвѣтилъ, нѣсколько подумавши, отецъ Пафнутій.
   -- Полно -- благодать ли, отецъ? возразилъ угрюмо Иванъ Порфирычъ;-- смотри, братъ, этимъ не шути! Богъ поруганъ не бываетъ. А можно, отецъ, съ твоего благословенія, поглядѣть мнѣ на твои-то ноги? присовокупилъ онъ съ видимымъ любопытствомъ.
   -- Посмотри, коли желаешь, отвѣтилъ о. Пафнутій съ нѣкоторою усмѣшкою. Онъ, видимо, даже радъ былъ этому предложенію, потому что былъ увѣренъ, что въ ногахъ его нѣтъ никакого обмана.
   Иванъ Порфирычъ, для большей ясности, взялъ со стола свѣчку и тщательно принялся осматривать ноги о. Пафнутія, въ которыхъ однако-же не нашелъ ничего подозрительнаго.
   -- А вѣдь въ морозъ-отъ, отецъ, я думаю тоже порядочно иногда подбираетъ у тебя микитки-то? замѣтилъ, между прочимъ, Бобровъ, шутливымъ тономъ.
   Отецъ Пафнутій видимо оскорбился на такую насмѣшку.
   -- Я уже сказалъ, какъ на меня дѣйствуютъ мразъ и зной и кто меня въ этомъ случаѣ защищаетъ, а потому больше говорить объ этомъ ненамѣренъ, отвѣтилъ онъ съ сердцемъ: Кто повѣритъ въ благодать Господню, съ тѣмъ грѣшно и говорить.
   -- Ты, видно, отецъ, благодатью-то своей все еще думаешь отъ меня отдуться? замѣтилъ, смѣючись, Иванъ Порфирычъ. Полно, пріятель дорогой, глумиться-то: я сказалъ, что я не баба, такъ и помни это, лѣсы-то передо мной и по представляй. Отъ "мразуту" твои "нозе", какъ видно, выстаиваютъ хорошо, присовокупилъ онъ съ видимою насмѣшкою, дѣлая удареніе надъ славянскими выраженіями; а отъ зною-то вотъ неизвѣстно еще какъ выдержатъ...
   Съ послѣднимъ словомъ Иванъ Порфирычъ поджегъ свѣчою въ самую пятку о. Пафнутія.
   Неожидая такого сюрприза, о. Пафнутій, неистово вскрикнулъ, мгновенно соскочилъ со стула и, въ испугѣ, заплясалъ по полу на одной ногѣ, захвативъ рукою подожженную пятку.
   -- Что ты, проклятой человѣкъ, дѣлаешь со мной? закричалъ онъ злобно: сжечь, что-ли меня хочешь?
   -- Али, братъ, благодать-та твоя здѣсь не дѣйствуетъ? отвѣтилъ съ усмѣшкою Бобровъ, приподнимаясь съ полу и ставя свѣчку на столъ. А говорилъ, что ноги у тебя терпятъ отъ мразу и отъ зноя, анъ отъ зноя-то, вотъ, и не больно выдерживаютъ: смотри-ко ты какъ заплясалъ...
   -- Какой тутъ зной, кричалъ въ азартѣ о. Пафнутій, ты вѣдь огнемъ меня поджогъ, мошенникъ этакой!...
   Тутъ о. Пафнутій машинально подошелъ къ столу и, безъ всякаго приглашенія, выпилъ, для бодрости, залпомъ двѣ рюмки водки.
   -- Нако -- ты, пригласилъ къ себѣ въ гости, продолжалъ онъ довольно уже расходившись: да началъ выпытывать, да вывѣдывать: кто я? да чей? да откуда? да почему хожу босикомъ, а не въ сапогахъ? Что тебѣ за дѣло, босикомъ ли я хожу, въ сапогахъ ли? тебѣ до этого дѣла нѣтъ!...
   -- Ты, братъ, больно-то не хорохорься, замѣтилъ ему, наконецъ, Иванъ Порфирычъ: -- здѣсь, братъ, не дома; коли хочешь по добру да по здорову убраться -- такъ сиди и не бурли. Хочешь пить,-- такъ пей, ѣсть,-- такъ ѣшь! а не то, братъ, я поверну тебя по своему; кабы ты не гость-отъ былъ, такъ ужь я давно бы тебя связалъ, да отправилъ куда надо...
   -- А за что бы ты меня связалъ? спросилъ придирчиво отецъ Пафнутій.
   -- За то, что ты шарлатанъ -- бѣглякъ.
   Пелагея Петровна вступилась было немножко за отца Пафнутія, по Иванъ Порфирычъ взялъ ее за плеча, повернулъ къ двери и выпихнулъ вонъ, а дверь заперъ на крючокъ.-- "Коли ничего, болванъ, не понимаешь, такъ ступай вонъ", проворчалъ онъ про себя. Побороздила было немножко, за дверью, Пелагея Петровна, да Иванъ Порфирычъ не обратилъ на это никакого вниманія.
   -- Кто же тебѣ сказалъ, что я бѣглякъ? спросилъ отецъ Пафнутій нѣсколько смягченнымъ тономъ, когда остался съ Иваномъ Порфирычемъ одинъ на одинъ.
   -- Коли говорю, такъ, значитъ, знаю, отвѣтилъ на удачу Иванъ Порфирычъ.
   -- А коли знаешь, такъ, значитъ, молчи, возразилъ, необинуясь, отецъ Пафнутій: -- знайка-та бѣжитъ, а незнайка-та -- лежитъ; по нашему не мѣшай мѣшать, мѣшай дѣло дѣлать, присовокупилъ онъ въ видѣ мѣщанской остроты.
   -- Оно бы такъ, произнесъ подумавши Иванъ Порфирычъ; -- а хорошенько-то посмотришь, анъ и не такъ... Ты вѣдь здѣсь всѣхъ съ толку сбилъ, во многіе семейства поселилъ страшные раздоры... Смотри сколько за тобой шманяется дѣвчонокъ, да бабенокъ... Изъ хорошихъ, вонъ, домовъ убѣгаютъ къ тебѣ, ночью, тихонько отъ родителей, честныя дѣвицы! Это развѣ для нихъ не гибель? Вѣдь женщинъ-ту, братъ, одно только и поддерживаетъ -- робость да стыдливость: въ этомъ только и состоитъ все ихъ украшеніе. Покуда дѣвица робка и стыдлива, до тѣхъ поръ и хороша, а какъ потеряетъ это, такъ не будетъ стоить мѣднаго гроша, право такъ!... Теперь вотъ онѣ, съ горяча-та, бѣгаютъ за тобой, какъ за апостоломъ, а какъ обдумаются послѣ,-- такъ и не то запоютъ: просто пропадутъ -- себѣ ни за денежку? Это, братъ, народъ слабый, настоящій скудельный сосудъ. Для нихъ только первый приступъ дорогъ, имъ стоитъ только одинъ разъ съ тропы-то сбиться; тамъ ужъ и пойдутъ валять -- и нашимъ и вашимъ... А родителямъ-ту каково, когда любимое-то ихъ дѣтище, сокровище-то ненаглядное, будетъ гибнуть на ихъ глазахъ!... Я, брать, самъ родитель -- знаю какъ эти вещи отзываются въ родительскомъ-ту сердцѣ!...
   Тутъ Иванъ Порфирычъ, будучи водъ вліяніемъ лишней красоулыси, прослезился. Онъ въ подобныхъ случаяхъ былъ крайне чувствителенъ.
   -- Что же? вѣдь я ничего такого особеннаго не дѣлаю, сказалъ въ свое оправданіе отецъ Пафнутій: -- ложныхъ ученій не распространяю, кромѣ евангельскаго да апостольскаго. Зла тоже никому не дѣлаю: въ этомъ, братъ, на меня никто не пожалуется.
   -- Кто станетъ на тебя жаловаться! ты, братъ, какъ видно стелешь-то мягко, только спать-то каково будетъ... "Евангельское, прямъ, ученіе распространяю... гмъ!.. только, братъ, бѣгаютъ-то не за евангельскимъ ученіемъ, а за тобой... Для чего ты бабенокъ-ту да дѣвченокъ къ себѣ сманиваешь? для назиданія, небось?... молитвы-то для чего продаешь?... Слышишь ли, что я говорю?
   -- Какъ не слышать... слышу... отвѣтилъ задумавшись отецъ Пафнутій:-- кто же ихъ сманиваетъ?-- сами лѣзутъ... А молитва -- что же такое?... молитва -- ничего... Въ молитвѣ ничего худаго не написано; я же ее не самъ сочинилъ, а у своей барыни списалъ, только никакъ словца два и прибавилъ...
   -- У какой барыни?-- перебилъ его Иванъ Порфирычъ, видимо заинтересованный этимъ новымъ открытіемъ.
   -- Знамо у какой барыни, какія барыни-то бываютъ! отвѣтилъ отецъ Пафнутій, какъ будто нѣсколько спохватившись.
   -- Ужъ коли, братъ, началъ, такъ говори мнѣ все, сказалъ Иванъ Порфирычъ:-- меня не опасайся, говори со мной откровенно, зла я тебѣ не пожелаю, только развѣ добрый совѣтъ дамъ... Вижу, братъ, что ты не разбойникъ, а такъ что нибудь... тово...
   -- Именно такъ, ей-Богу!-- подхватилъ энергически отецъ Пафнутій. Позволь мнѣ, братъ, еще рюмочку выпить.
   Тутъ отецъ Пафнутій выпилъ еще красоульку, а для компаніи попросилъ выпить и Ивана Порфирыча; тотъ, разумѣется, не отказался. Послѣ чего отецъ Пафнутій пришелъ въ необыкновенное умиленіе, и разъ пять принимался цѣловать Ивана Порфирыча, выражая ему всѣ признаки дружбы.
   -- Я, братъ Иванъ Порфирычъ, не Обратна: тотъ, мошенникъ, изъ Сибири бѣжалъ, да дурь-ту на себя и накинулъ... ну, а я что?-- ничего -- такъ... хотя и бѣжалъ, да не изъ Сибири, а отъ барыни... И затѣмъ отецъ Пафнутій,-- хоть на вонъ -- тараты, съ остановками да съ вводными предложеніями,-- разсказалъ всю свою исторію. Дѣло въ томъ, что онъ былъ изъ дворовыхъ людей одной презлѣющей, по его словамъ, барыни,-- страшной ханжи. Онъ находился у нея въ числѣ домашнихъ пѣвчихъ. Потомъ сдѣлалъ какой-то грѣховный проступокъ, за который барыня прежде отпорола его на конюшнѣ, а потомъ отдала въ монастырь, на покаяніе. Пробылъ онъ тамъ около полугода, да что-то не понравилось, потому что барыня сама постоянно ѣздила въ монастырь и наблюдала, чтобы его держали какъ можно строже, За проступки же наказывала сама, у себя на конюшнѣ. Монастырь былъ отъ усадьбы въ 4-хъ верстахъ. Будучи ханжой, она принимала къ себѣ всю странствующую сволочь, отъ которой отецъ Пафнутій въ своихъ интимныхъ бесѣдахъ узналъ, что нѣтъ ничего легче, какъ бродить по бѣлому свѣту подъ именемъ странника. Отецъ Пафнутій или вѣрнѣе -- Несторъ Ивановъ (это его было настоящее имя) долго держалъ это въ головѣ. Бывши въ монастырѣ, онъ пріучилъ себя, на случай, къ кое-какимъ странническимъ манерамъ, узналъ кое-что изъ Священнаго писанія, и, въ одну темную ночь, рѣшился убѣжать изъ монастыря. Сначала, когда по горячимъ слѣдамъ, дѣлались розыски по всѣмъ ближайшимъ трактамъ и проселочнымъ дорогамъ, онъ водился у своихъ знакомыхъ въ подпольѣ да въ овинѣ; а потомъ, когда немножко поутихло, онъ взялъ въ руки аршинъ, заткнулъ за кушакъ ножницы и пошелъ гулять на всѣ на четыре стороны подъ именемъ портнаго. Знакомыя деревни онъ или обходилъ лѣсомъ, или проходилъ ночью. Пройдя такимъ образомъ верстъ 200 отъ своей родины, онъ бросилъ въ лѣсу и аршинъ и ножницы, вынулъ изъ мѣшка подрясникъ, который удалось ему стянуть въ монастырѣ у одного служки, сдѣлалъ три поклона въ землю, перекрестился и переодѣлся въ подрясникъ, съ намѣреніемъ пуститься бродить по бѣлому свѣту подъ именемъ странника и богомольца. Рѣшившись на это святотатственное поприще, Несторь Ивановъ, разсчиталъ на худой конецъ, что если его гдѣ нибудь поймаютъ, то не повѣсятъ же, а или отдадутъ въ солдаты, или сошлютъ на поселенье; и то и другое считалъ онъ лучше, нежели жить у своей злѣющей барыни. Счастіе послужило ему. Цѣлыя десять лѣтъ бродилъ онъ подъ именемъ странника и святаго, и въ продолженіе этого времени, только одинъ разъ нечаянно попался въ острогъ; но и тутъ нашлись усердствующіе, которые его выкупили.
   -- Худую, братъ, дорогу ты для себя выбралъ, замѣтилъ ему Иванъ Порфирычъ;-- ты, какъ я вижу, человѣкъ хорошій и честный, не пропалъ бы нигдѣ; а смотри-ка въ какія дѣла ты пустился:-- народъ Божій соблазнять!-- съ тропы сбивать! Подумай-ко, куда ты угодишь? Вѣдь ты за каждую душу, которую соблазнилъ, отдашь отвѣтъ Богу! Въ Священномъ-ту, вонъ, писаніи прямо сказано, что "горе человѣку тому, имъ-же соблазнъ творится?..."
   -- Правду, братъ, ты говоришь, все правду! произнесъ ему въ отвѣтъ Несторъ Ивановъ, съ особеннымъ чувствомъ,-- что правда, такъ -- правда!..
   Послѣ всего Иванъ Порфирычъ поинтересовался узнать: какимъ способомъ онъ сохраняетъ свои ноги отъ морозу?
   -- Это, братецъ, просто за просто -- привычка, отвѣтилъ откровенно Нестеръ Ивановъ:-- за это ужъ спасибо нашей барынѣ -- псовкѣ, что бы ей ни дна ни покрышки! она насъ къ этому пріучила. Я до 15 лѣтъ не зналъ, что за обувь; у ней вся дворня ходитъ босикомъ, да въ оборванныхъ рубашкахъ. Только когда при гостяхъ и прикажетъ обуться и одѣться, а потомъ опять все и отберетъ. Такая была вѣдьма! Ну, а при людяхъ, когда позабудешься, да и взойдешь въ комнату босикомъ, такъ тутъ же по щекамъ отдуетъ: -- "неряха" говоритъ, "зачѣмъ босикомъ ходишь", да жалобы такія начнетъ произносить на нашего брата, что ей, будто, отъ насъ житья нѣтъ... а безъ людей одѣнешься -- то же отдуетъ... Просто змѣя была, а не барыня!
   -- Ну а по водамъ-ту какъ ты ходишь, да по воздуху-ту летаешь? спросилъ его шутливо Иванъ Порфирычъ.
   Нестеръ Ивановъ захохоталъ.-- Это ужъ, братъ, все здѣшнія бабы придумали; и на умъ-отъ иногда не придетъ, что они придумаютъ. Здѣсь какъ-то зимой, шелъ я изъ одной деревни; въ головѣ-то, знаешь, было заложено порядочно. Вотъ и привелось тутъ идти мнѣ черезъ рѣку; я, знаешь, и иду; а старушка какая-то со мной и встрѣтилась, да и спрашиваетъ: "откуда, говоритъ, батюшка, тебя Богъ несетъ?-- Изъ проруби, молъ, баушка иду" -- такъ-таки больше ничего и не сказалъ. Прихожу сюда,-- батюшки мои! Здѣсь ужъ и Богъ знаетъ чего не наговорили.-- "Ты, говоритъ, батюшка, отецъ Пафнутій, мы слышали, подъ водами ходилъ?"
   -- Грѣшной, молъ, человѣкъ, ходилъ. Коли сами говорятъ, думаю себѣ, такъ чего, молъ, отказываться-то.
   -- "А по водамъ-ту, говоритъ, ходишь-ли, батюшка"?
   -- Хожу молъ и по водамъ, гдѣ Богъ приведетъ.
   -- "Неужели, говоритъ, и по воздусямъ ходишь?-- и по воздусямъ, молъ, хожу..." Ну и нагородишь, знаешь, имъ турусъ на колесахъ; а онѣ, дуры, только руками разводятъ да крестятся... Чего! вѣдь иногда, бывало, напьется въ очію всѣхъ, какъ говорится въ лыкѣ не вяжешь, а онѣ только умиленно глядятъ, да вздыхаютъ: -- "это, говорятъ, онъ, угодникъ Божій, для искушенія насъ грѣшныхъ дѣлаетъ, чтобы, говорятъ, надъ нимъ смѣялись". Такимъ образомъ новые друзья бесѣдовали далеко заполночь, а между тѣмъ красоулки производили свое дѣйствіе, такъ что около трехъ часовъ ночи Иванъ Порфирычъ счелъ за полезное, на мѣсто бесѣды, пропѣть: "вдоль я пьянъ, поперегъ я пьянъ;" но отецъ Пафнутій предложилъ, въ свою очередь, спѣть партесно: "Помощникъ и покровитель". Иванъ Порфирычъ съ удовольствіемъ согласился. Только лишь они задали другъ другу надлежащіе тоны и затянули первую ноту, какъ Пелагея Петровна благимъ матомъ застучалась въ дверь и закричала:-- что бачажники! пьяницы! али сосѣдей-ту удивить хотите, пьяницы... что шелыгана-та простоволосова не гонишь домой-ту!... Экова дружка еще завелъ!-- Чорта омутнова! на земску бы свести, притку этакова безпашпортнова!...
   -- Пелагея!-- молчи! не твое дѣло!... не мѣшай! вскричалъ сквозь двери Иванъ Порфирычъ.
   Отецъ Пафнутій немножко смѣшался; хоть и пропѣлъ: "Помощникъ и покровитель", но нельзя сказать, чтобы слишкомъ стройно -- такъ себѣ.
   Оказалось, что Пелагея Петровна выслушала за дверью почти весь разговоръ, потому-то и ожесточилась на отца Пафнутія.
   Отправляясь домой, отецъ Пафнутій далъ слово Ивану Порфирычу: на другой же день отправиться изъ Гавриловой слободы и явиться къ начальству съ повинной головой.-- "Пила моя головушка пила-погуляла, въ красѣ походила!" произнесъ онъ въ заключеніе.
   

XII.
Отбытіе странника.

   На другой день отецъ Пафнутій, отрезвившись какъ слѣдуетъ, и приведя себѣ на память весь вчерашній разговоръ, пришелъ въ страшное раздумье. Онъ сто разъ раскаивался въ своей откровенности съ Иваномъ Порфирычемъ, тѣмъ болѣе, что возвратившись домой, онъ опять увидѣлъ себя окруженнымъ молодыми женщинами и дѣвицами, которыя безусловно ввѣряли ему и себя, и судьбу свою. Движимыя нелѣпымъ фанатизмомъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ и собственными страстями, они наперерывъ одна передъ другой старались заключить его въ свои объятія и опривѣтствовать вовсе уже не духовными поцѣлуями.
   -- "Ты нашъ, а мы твои"! восклицали дѣвицы въ страстномъ восторгѣ, и отецъ Пафнутій, въ сдобныхъ и соблазнительныхъ объятіяхъ купчихъ и мѣщанокъ, позабылъ и свое обѣщаніе Ивану Порфирычу, и всѣ его наставленія. Какъ бы то ни было, но уже высказавшись одинъ разъ откровенно, отецъ Пафнутій сдѣлался несравненно робчѣе прежняго и началъ, какъ будто бы, бояться почти каждаго человѣка, подозрѣвая, что объ его обманѣ всѣ уже узнали. Замѣтили эту перемѣну въ отцѣ Пафнутіѣ и присные его поклонники и поклонницы.
   -- Что ты, батюшка, отецъ Пафнутій, не предузрѣлъ ли какое-нибудь бѣдствіе? спрашивали его, между прочимъ, богомольныя старушки; -- не напасть ли какая на насъ идетъ? али не о грѣсѣхъ ли нашихъ, батюшка, соболѣзнуешь, что ты ровно потятой {Потятой значитъ, робкой, неразвязный и проникнутый тайною грустью.} ходишь?
   Отецъ Пафнутій радъ радешенекъ былъ, что его старушки-богомолки настроили на изворотливую мысль. "Истинно такъ! отвѣтилъ смиренно отецъ Пафнутій;-- мнѣ открыто въ сонномъ видѣніи, что на меня демонъ возстаетъ, онъ вооружитъ противъ меня недобрыхъ людей, которые распустятъ про меня ложные слухи, и я долженъ терпѣть гоненіе, Христа ради!..."
   Опасенія отца Пафнутія были не напрасны: вскорѣ разнеслись по всей слободѣ слухи, что отецъ Пафнутій вовсе не отецъ Пафнутій, а чистый разбойникъ: убилъ свою барыню, и даже не предалъ ее землѣ, а бросилъ ее въ подполье, и что эта барыня является къ нему каждую ночь, и не даетъ ему покоя; все жалобно напоминаетъ ему, чтобы онъ ее предалъ землѣ. Даже нашлись такіе, которые видѣли эту барыню своими глазами, какъ она пробиралась къ отцу Пафнутію въ глухую ночь, перелѣзала черезъ заборы, влѣзала къ нему въ окошко, и проч. и проч. Другіе полагали, что отецъ Пафнутій просто за просто оборотень, и что онъ можетъ превращаться во всякаго звѣря и птицу. На третій день отецъ Пафнутій произведенъ былъ въ антихристы.
   Съ тѣхъ поръ многіе почитатели отца Пафнутія сдѣлались злѣйшими его врагами. Только тѣ, которые удостоились, предварительно, слышать его пророческое о себѣ предсказаніе -- и остались ему вѣрными поклонниками, въ числѣ которыхъ, по преимуществу, были женщины.
   Отецъ Пафнутій, часъ отъ часу, сталъ рѣже показываться на улицахъ Гавриловой слободы, потому что многіе изъ слобожанъ стали уже видимо обнаруживать къ нему непріязненное чувство. Иной, напр., броситъ въ него изъ за-угла грязцой, иной -- чурочкой, а иной, пожалуй, и камешекъ влѣпитъ въ спину.
   Немного, однакоже, домовъ остались вѣрными его почитателями; за то едва ли не сдѣлались къ нему усерднѣе прежняго. Во первыхъ потому, что отецъ Пафнутій, началъ дѣйствовать на слабые умы несравненно съ большимъ искусствомъ и тонкостію; а во вторыхъ, гоненіе его приписывали они дѣйствію злаго духа, о чемъ самъ отецъ Пафнутій предсказалъ такъ ясно.
   Строгія и богобоязливыя маменьки и нарадоваться не могли, что дочки ихъ, за ихъ ангельскую простоту, удостоились сохранить у себя такую святыню. Имѣя, такъ сказать, у себя подъ рукой святаго отца-прорицателя, они уже обращались къ нему за всякими совѣтами.-- "Что, батюшка, отецъ Пафнутій благословишь ли дочку-ту мою выйти замужъ за такого-то?" спрашиваетъ его заботливая маменька.-- "Нѣтъ ей на это благословенія", отвѣчаетъ смиренно отецъ Пафнутій; -- "пусть останется чистою голубицею..." И, по благословенію его, дѣвица остается въ голубицахъ.
   Наконецъ отцу Пафнутію надоѣло вѣчно находиться на заперти, какъ онъ выражался -- подъ спудомъ. Открыто ходить по улицамъ онъ уже не могъ, потому что его подстерегали и хотѣли поймать. Поэтому случаю онъ рѣшился вовсе оставить Гаврилову слободу и переселиться куда-нибудь подальше.
   Избѣгая величайшихъ воплей и рыданій своихъ присныхъ, которые также начали ему надоѣдать, отецъ Пафнутій никому не объявилъ о своемъ намѣреніи оставить Гаврилову слободу, а сказалъ только, что ему нужно посѣтить св. пустынножителей, скитающихся въ Катунскихъ горахъ, куда нерѣдко онъ хаживалъ и прежде. Подъ этимъ предлогомъ, онъ, въ одну темную ночь отправился изъ Гавриловой слободы, безъ особенныхъ тревогъ и рыданій, увѣривши своихъ друзей и другинь, что онъ возвратится черезъ нѣсколько дней.
   Но вотъ проходитъ недѣля, двѣ, даже мѣсяцъ,-- отецъ Пафнутій не возвращался. Куда онъ дѣйствительно ушолъ -- не извѣстно; но только съ тѣхъ поръ не стало объ немъ ни слуху ни духу.
   Усердныя его почитательницы просто пришли въ отчаяніе. Онѣ не знали куда и дѣваться съ обуявшей ихъ горькой тоски, которая начала томить ихъ сердце и денно и нощно.-- "Куда ты, нашъ батюшка, дѣвался?... куда ты, ясенъ соколъ, отъ на, съ скрылся?..." произносили шопотомъ -- про себя -- осиротѣвшія дѣвицы, мучимыя смертельною тоскою.-- "Видію, потерялъ ты свою буйную головушку..." "видно не видать намъ твоихъ очей ясныхъ!... не слыхать, видно, рѣчей твоихъ сладкихъ..." и дѣвицы, при такой грусти и рыданіяхъ, не могли уже продолжать своихъ домашнихъ занятій; бродятъ только, какъ тѣни изъ угла въ уголъ, безъ всякаго сознанія, а дѣлать -- ничего не дѣлаютъ.
   Между тѣмъ, съ каждымъ днемъ начали повторяться различныя семейныя сцены, одна другой непріятнѣе. То, послышишь, строгій мужъ, узнавши кой-что, касательно отца Пафнутія, отъ своей услужливой работницы, приколотилъ свою дражайшую половину не на животъ, а на смерть.
   -- "У тебя, видно, только одинъ Пафнутко-разбойникъ въ головѣ-то сидитъ! я тебѣ дамъ Пафнутка!..." слышалось поперемѣнно на томъ, да на другомъ дворѣ. То благочестивый родитель или родительница, замѣтивъ въ своей дочкѣ кой какія неисправности, торжественно предали ее проклятію и тѣмъ успокоили своютсовѣсть. То хваленая невѣста, на которую зарились {Зарились, значитъ страстно желали, увлекались -- разжигались и т. д.} хорошіе и отборные женихи, какъ будто ни съ того ни съ сего, сама пожелала заключить себя въ монастырь, или, по благословенію св. отца, остаться чистою голубицею; и пр. и пр. Такъ, въ свою очередь, двѣ чистыя голубицы, особенно усердствовавшія къ отцу Пафнутію, совершенно неожиданно спились съ кругу. Невдолгѣ у обѣихъ голубицъ завелось по маленькому птенчику. Мать одной голубицы, малосильная и маломощная старушка, не выдержала такого позора и черезъ двѣ недѣли слегла въ могилу. Другую голубицу благочестивые родители сочли полезнымъ оттаскать за волосы, и, изъ видовъ душевнаго спасенія, предать ее проклятію. Несчастныя жертвы, обдумавъ свое ужасное и безвыходное положеніе, впали въ страшное отчаяніе. Одна изъ нихъ, какъ видно, захотѣла немножко поправить свое дѣло: захватила съ собой родительскій капиталъ, оставила въ домѣ малолѣтнихъ наслѣдниковъ, а сама, съ пьяныхъ глазъ вышла за какого-то извощика -- отъявленнаго плута, который, чтобы выморшить у нея все, что принесла она изъ родительскаго дома, заколотилъ ее чуть не до гробовой доски, а потомъ прогналъ отъ себя прочь, скитаться по бѣлому свѣту. Другая же, съ отчаянія, что она проклята, что нѣтъ ей спасенія ни въ семъ свѣтѣ, ни въ будущемъ,-- пустилась во вся тяжкая, отправилась въ Москву, да тамъ и исчезла. Этимъ дѣло и покончилось.
   

XIII.
Пиръ.

   Долго наши Гавриловны помнили объ отцѣ Пафнутіѣ, да стали помаленьку и позабывать, а наконецъ и совсѣмъ позабыли. Все опять пошло по старому, все встало въ прежнюю колею. Начался большой мясоѣдъ, передъ масляницей, а вмѣстѣ съ нимъ начались свадьбы. Годъ былъ урожайный на все: въ народѣ было общее довольство, поэтому весьма много было свадебъ. У кого же не случилось въ домѣ ни жениховъ, ни невѣстъ,-- тѣ, изъ сочувствія къ общему веселью, старались устроивать званые пиры. По причинѣ большаго обилія и дешевизны на всѣ предметы, многіе допировались до того, что послѣ имъ и ѣсть было нечего.
   Чтобы имѣть понятіе о подобныхъ мѣщанскихъ пирахъ, мы посмотримъ на одинъ изъ нихъ, который устроила знакомая намъ Пелагея Петровна Боброва.
   Незадолго передъ масляницей, во едину отъ субботъ, Пелагея Петровна была въ необыкновенномъ расположеніи духа: съ самаго еще утра она назвала своего большачка зирономъ {Зиронъ -- все равно, что ротозѣй.}, что уже ясно доказывало хорошее ея расположеніе. Иванъ Порфирычъ также былъ веселъ: то и дѣло называлъ Пелагею Петровну "развильемъ андревнымъ." Послѣ обычнаго хлѣба-соли, который кончился къ 10 часамъ утра, Пелагея Петровна расположилась полежать на голбчикѣ {Голбцомъ называется особенная къ русской печи деревянная пристройка, въ родѣ лежанки.}; а Иванъ Порфирычъ съ этою же цѣлію отправился на печку. Такъ какъ вожделѣнный сонъ не коснулся еще ихъ вѣждей, то Пелагея Петровна заблагоразсудила перекинуть словца, два-три съ своимъ супругомъ.
   -- Надобно бы, большачокъ, пиръ намъ сдѣлать для бабенокъ, начала Пелагея Петровна:-- и то ужъ мы давнымъ-давно не дѣлывали.
   -- Ну такъ что, зачѣмъ дѣло-то встало? отвѣтилъ ласково Иванъ Порфирычъ; -- пиръ, такъ пиръ. Чѣмъ откладывать въ дальній ящикъ, такъ завтра бы вотъ и сдѣлать.
   Иванъ Порфирычъ и самъ любилъ устроивать пиры, потому что любилъ, кстати, повеселиться.
   -- А я было хотѣла въ середу, возразила Пелагея Петровна, не зная, впрочемъ, почему именно она хотѣла въ середу, а не въ четвергъ или въ воскресенье.
   -- Для меня пожалуй и въ середу, отвѣтилъ Иванъ Порфирычъ; да только, по моему бы, кажется, въ воскресенье-то или въ четвергъ было бы лучше: тогда скоромные дни, опять же -- праздники; а середа день посной... Впрочемъ, въ середу, такъ въ середу, для меня все равно.
   Если бы Иванъ Порфирычъ не объявилъ своего согласія на середу, то немудрено, что пиръ бы не состоялся; а только бы развѣ вышла изъ-за него одна непріятная исторія. Потому что Пелагея Петровна, желая всегда поставить на своемъ, ни подъ какимъ видомъ не согласилась бы, безъ шума, сдѣлать пиръ въ четвергъ или въ воскресенье, хоть и сама видѣла, что въ эти дни пиру быть гораздо приличнѣе, даже много выгоднѣе, нежели въ середу.
   -- Али ужъ не сдѣлать ли лучше въ пятницу? прибавила, подумавши, Пелагея Петровна.
   -- Въ пятницу, такъ въ пятницу, отвѣтилъ хладнокровно Иванъ Порфирычъ.
   Видя такое полное согласіе своего супруга на все, Пелагея Петровна тотчасъ обратилась къ работницѣ и самымъ строгимъ и повелительнымъ голосомъ приказала ей сбѣгать за стряпухой.
   -- За какой стряпухой? проворчала себѣ подъ носъ работница.
   -- Извѣстно, за какой! возразила грозно Пелагея Петровна;-- за Дунькой Шевыряихой сходи. Да смотри у меня, по завыбѣлью-то {По задворкамъ, по околицѣ.} не шляйся! что бы тамъ -- нога, здѣсь -- другая. Слышишь?
   Получивъ такое строгое приказаніе хозяйки, работница долго еще сидѣла на лавкѣ. Она раза два потянулась, раза два принималась чесать свои бока, потомъ едва-едва начала вставать, едва едва вытянула за рукавъ, съ постели, бараній полушубокъ, перекинувъ его прежде съ мѣста на мѣсто нѣсколько разъ; нехотя напялила его на себя и, поворачиваясь съ ноги на ногу, пошла вонъ, проворчавъ между тѣмъ слѣдующее замѣчаніе: -- "Ище дядюшка-та смиренъ; какъ бы у насъ въ Коряковѣ, такъ бы этаку-ту косу повыдергали..."
   -- Я тебѣ, вѣдьма! вскричала въ слѣдъ ей Пелагея Петровна, приподнявшись съ голбца: -- я тебѣ дамъ Коряково!... Смѣла бы ты мнѣ сказать: "этаку-ту косу повыдергали, а?!..."
   -- На мнѣ не много выѣдешь! отвѣтила грубо работница изъ-за двери, пріотворивъ ее немножко;-- у меня у самой взятки-то гладки!... и съ этими словами работница изо всей силы хлопнула дверью, и все-таки отправилась за стряпухой.
   У строгихъ хозяекъ-мѣщанокъ работницы бываютъ почти все такія озорницы. Хорошая и смирная работница у такихъ строгихъ хозяевъ жить не согласится. Только и уживаются въ подобныхъ домахъ работницы-сорванцы, которыхъ вездѣ гонятъ.
   Распорядившись такимъ образомъ Пелагея Петровна разсчитывала навѣрняка, что Иванъ Порфирычъ вступится въ это распоряженіе, и, хоть немножко, ей въ чемъ нибудь попротиворѣчитъ; однако вышло напротивъ. Иванъ Порфирычъ только поморщился, но не промолвилъ ни одного слова, даже ничего не замѣтилъ работницѣ за ея грубость, потому что видѣлъ, что Пелагея Петровна здѣсь сама неправа. Въ подобныхъ случаяхъ онъ за нее никогда не заступался.
   Пришла стряпуха. Пелагея Петровна объявила ей свои намѣренія насчетъ устройства пира. Стряпуха съ величайшею важностію замѣтила, что это дѣло хорошее, "что, видно, въ людяхъ ведется, то и насъ не кинется", присовокупила стряпуха.-- "Пословица-то ужъ не даромъ говорится, что "чужую курочку щипли, а свою за крылышко держи". Согласилась съ этимъ замѣчаніемъ и Пелагея Петровна.
   Пиръ условились сдѣлать во вторникъ; но приготовленіе къ пиру началось еще съ воскресенья.
   Пелагея Петровна, съ помощію сосѣдей и ближайшихъ родственниковъ, какъ это обыкновенно водится, достала всѣ принадлежности, необходимыя для пира. У кого, напр., взяла она дюжину тарелокъ, у кого ложекъ деревянныхъ, у кого форму для битошниковъ;-- такъ что не предвидѣлось уже ни въ чемъ никакого недостатка.
   Съ понедѣльника началась уже стряпня и окончательное приготовленіе къ пиру. Стряпуха палила, да чистила студень, а Пелагея Петровна жарила въ маслѣ розаны. Въ это время къ Пелагеѣ Петровнѣ нельзя было и близко подходить -- рыло раскваситъ. При такихъ случаяхъ она была настоящая воевода, какъ нерѣдко и называлъ ее Иванъ Порфирычъ. Кричала во весь ротъ на праваго и виноватаго, съ дѣломъ и безъ дѣла. Заткнувши за поясъ свой подолъ, какъ это обыкновенно дѣлаютъ самыя бойкія стряпухи, она суетилась и бѣгала изъ угла въ уголъ, какъ угорѣлая; а зачѣмъ?-- Богъ знаетъ. Главное, она старалась выставить на показъ свѣту необыкновенную быстроту своихъ распоряженій и примѣрную способность къ дѣятельности, что и правда. Дѣятельность ея была точно примѣрная; только дѣло какъ-то не спорилось. Бывало, когда она работаетъ, такъ просто пѣна у рта, пыль столбомъ, а толку нѣтъ.
   Во вторникъ утромъ стряпуху послали звать гостей на пиръ; дали ей наставленіе, кого именно нужно позвать два раза, кого -- три, кого -- четыре и т. д. Самыхъ спѣсивыхъ, и притомъ необходимыхъ лицъ, велѣно звать до шести разъ включительно.
   Въ описанную нами эпоху, если бы зватая (она же и стряпуха), сзывая гостей на пиръ, обошла бы ихъ съ приглашеніемъ, примѣрно, по три только раза, то, навѣрняка, никто бы на пиръ не явился.-- "Чтой-то, матушки мои", сказала бы спѣсивая родственница;-- "неужто съ трехъ разъ идти?... вѣдь я нехуже другихъ прочихъ!... Я, вонъ, какъ своего Вавилушка женила, такъ за кресненкой -- скурехой посылала одиннадцать разъ".
   Зватая обошла въ первый разъ чуть не всю слободу, потомъ пошла во второй обходъ. При второмъ обходѣ три дома ужъ были исключены. Кончивши второй обходъ, зватая пустилась въ третій обходъ. Изъ третьяго она выключила еще восемь домовъ. Всего навсего сдѣлала она шесть обходовъ и при каждомъ обходѣ, по обыкновенію, увѣряла приглашаемыхъ лицъ, что она проситъ въ послѣдній разъ: -- "ходить ужь, матушка моя, некогда".
   Около 28 особъ лишены были пріятнаго удовольствія услышать отъ зватой шестое приглашеніе, потому что многіе приглашались для одного только близиру {Для приличія, для виду, для счету и т. п. Слово близирь въ простонародномъ смыслѣ означаетъ дѣйствіе, несогласное съ внутреннимъ убѣжденіемъ и желаніемъ.}.
   Кончивши всѣ обходы, зватая, вмѣстѣ съ хозяйкой, занялась надлежащимъ приготовленіемъ къ пріему гостей.
   Старшіе дѣти также могли уже кой чѣмъ заняться и помочь общему дѣлу; но, вслѣдствіе полученныхъ ими отъ маменьки порядочныхъ взрыльничковъ, пропало у нихъ все желаніе къ дѣятельности. Хоть, по необходимости, и исполняли они кой-какія порученія; да ужъ исполняли также для одного близиру: точно черезъ пень колоду переваливали. Какъ бы то ни было, но пиръ все таки положено было сдѣлать на славу -- съ выходцемъ {Читатели узнаютъ послѣ, что значитъ сдѣлать пиръ съ выходцемъ.}.
   Около двухъ часовъ по полудни гости начали уже собираться. Первая явилась на пиръ хотя дальняя, но довольно уважаемая родственница Акулина Ивановна Рылкова. Она приходилась Пелагеѣ Петровнѣ съ женскаго колѣна, именно: сестриной золовушки мужа родная свояченица.
   Увидѣвши дорогую гостейку въ окошко, Пелагея Петровна пришла въ страшную суету:-- матушки! ужъ чортъ несетъ Окульку Иваниху! произнесла Пелагея Петровна, торопливо охорашиваясь передъ зеркаломъ: -- А, чортъ бы съ ней, хоть бы и вовсе не приходила! экая безстыдная харя, съ коихъ поръ лѣзетъ!...
   Кончивъ такое замѣчаніе, Пелагея Петровна, какъ ни въ чемъ не бывало, поспѣшила встрѣтить дорогую гостейку въ сѣняхъ.
   -- Добро пожаловать, сударыня, гостейка дорогая, произнесла Пелагея Петровна, самымъ привѣтливымъ тономъ, встрѣчая Акулину Ивановну на лѣстницѣ;-- ужь мы, сударыня, ждемъ не дождемся; спѣсивы, матушка, больно, не какъ мы...
   -- Ужъ прошу, сударыня Пелагея Петровна, не осудить на насъ, отвѣтила гостейка:-- мы, видъ, матушка, и отговариваться-то не умѣемъ, по насъ посошокъ одинъ пришли -- мы ужъ и бѣжимъ, присовокупила она съ видомъ ловкой остроты. Между тѣмъ Акулина Ивановна безъ шестаго присыла не хотѣла и собираться.
   -- Покорно благодарю, сударыня Акулина Ивановна, что пожаловали, выразилась Пелагея Петровна, поцѣловавшись съ гостейкой крестъ на крестъ.
   -- Ужъ не взыщите, сударыня Пелагея Петровна, прибавила гостейка послѣ поцѣлуя; -- мы вѣдь не спѣсивы, матушка, не какъ вы.
   -- Полно-тко, сударыня, оговариваться-то; какъ не стыдно, матушка,-- присовокупила Пелагея Петровна, вводя между тѣмъ гостью въ горницу.,
   Гостья помолилась Богу, и снова поцѣловалась съ Пелагеей Петровной. Сцена повторилась почти изъ слова въ слово. Наконецъ Пелагея Петровна предложила гостейкѣ раздѣться и сѣсть на стулъ.
   -- Сяду, матушка, не устала, все сидѣла, выразилась гостейка въ видахъ вѣжливости.
   Послѣ этого, Пелагея Петровна заботливо побѣжала къ шкафу и налила гостейкѣ прихожинькую рюмочку.
   -- Пожалуй-ко, сударыня, Акулина Ивановна, проговорила Пелагея Петровна, поднося гостьѣ прихожинькую рюмочку: -- прошу покорно выкушать, сударыня!
   -- Напрасно безпокоитесь, сударыня Пелагея Петровна, возразила гостья, отодвигая отъ себя рукою подносъ съ рюмкой.
   -- Пожалуй-ко, сударыня Акулина Ивановна, ужъ прихожинькую-ту нельзя ни обойти, ни объѣхать; изволь-ко, сударыня, принять да выкушать.
   -- Не безпокойтесь, сударыня Пелагея Петровна, покорно благодаримъ... и гостья опять оттолкнула отъ себя подносъ съ рюмкой. Такъ точно пробились они около четверти часа, все отодвигая отъ себя подносъ. Наконецъ гостья рѣшилась таки получить предлагаемую рюмочку.
   -- Самой-ту, сударыня, не можно-ли попрежде выкушать -- дорожку-ту показать?-- предложила, въ свою очередь, гостейка Пелагеѣ Петровнѣ.
   -- Обо мнѣ, сударыня, не хлопочи -- будетъ время; сама себя не забуду.
   -- Безъ тебя, сударыня Пелагея Петровна, кушать не стану, сказала гостья утвердительно.
   Изъ уваженія къ гостьѣ, Пелагея Петровна налила и себѣ маленькую рюмочку, и, чтобы подать примѣръ, выпила ее всю.
   Слѣдуя этому примѣру, дорогая гостейка взяла свою рюмочку -- искусно приложила ее къ своимъ губамъ, съ видимымъ намѣреніемъ процѣдить сквозь зубовъ капельки три.
   -- Всю же -- всю, сударыня! произнесла торопливо Пелагея Петровна, и въ знакъ особеннаго усердія принялась своей рукой наклонять рюмку, для того, чтобы она вся, безъ капельки, вылилась въ ротъ дорогой гостейкѣ, которая всѣми мѣрами старалась этому препятствовать: отъ взаимныхъ, но противодѣйствующихъ усилій, вино изъ рюмки, конечно, начало плескаться частію на полъ, а частію за шиворотокъ дорогой гостейкѣ.
   Стиснувъ губы и зубы, очесливая гостейка искусно проглотила винца капелекъ пять и тутъ же сдѣлала такую кислую рожу, что этакого безобразія, кажется, и во снѣ-то никогда не приснится; потомъ зажала себѣ ротъ рукою, изъ вѣжливости отворотилась въ сторону, и въ такомъ положеніи предложила Пелагеѣ Петровнѣ принять рюмочку обратно. Такимъ образомъ обязана была морщиться и зажимать ротъ рукою каждая гостья; въ противномъ случаѣ могла, стороной, услышать о себѣ и больно нехорошіе отзывы, "что, дескать, вылопала, матушки, цѣлую рюмку -- и не поморщилась."
   При сдачѣ на подносъ недопитой рюмки, снова поднялся страшный споръ. Пелагея Петровна недопитой рюмки не принимала, а гостья увѣряла, что она уже болѣе кушать не станетъ.
   -- Ей Богу, Пелагея Петровна, больше не стану! повѣришьли ты истинному-ту Богу -- не стану! увѣряла энергически гостья.
   -- Ей Богу, Акулина Ивановна, невыпитой до капельки -- не приму! увѣряла хозяйка.
   Поспоривши такимъ образомъ достаточное время, наконецъ гостейка согласилась еще хлебнуть глотка два, а больше рѣшительно кушать не хотѣла.
   -- Да ужъ хоть пригубься {Только обмочи губы въ вино.} еще-то, сударыня,-- предложила было Пелагея Петровна умоляющимъ голосомъ; но гостья не пожелала ужъ пригубиться.
   -- Было дѣло, сударыня, отвѣтила Акулина Ивановна, да тѣмъ дѣло и закончила.
   Принявши отъ гостьи рюмочку, Пелагея Петровна торопливо побѣжала къ шкафу, налила тамъ другую рюмочку и снова явилась предъ гостейкой съ подносомъ.
   -- Пожалуй-ко, сударыня, гостейка дорогая, гостиную-ту рюмочку выкушай, сударыня, произнесла Пелагея Петровна, поднося гостьѣ гостиную рюмочку.
   Изъ слова въ слово, таже самая церемонія началась и съ гостиной рюмочкой. Послѣ достаточнаго спора и страшной божбы съ обѣихъ сторонъ гостья согласилась, наконецъ, выпить гостиную рюмочку почти всю. Тѣмъ парадный пріемъ дорогой гостейки и закончился.
   Послѣ этого Пелагея Петровна вышла по хозяйству вонъ изъ горницы, замѣтивъ мимоходомъ, что "Акулька, дуло бы ее горой, вылопала чуть не всю рюмку".
   Акулина Ивановна, оставшись въ горницѣ одна, тоже непреминула сдѣлать одно замѣчаніе, что "Палашка-сквалыжница какую странную рюмченку выбрала, точно наперстокъ".
   Не болѣе какъ черезъ четверть часа стали появляться и другія гостьи. Съ каждой изъ нихъ нужно было употребить точь въ точь такіе же пріемы. Впрочемъ, если приводилось встрѣчать вдругъ нѣсколько гостей, то прихожія и гостиныя рюмочки подносились всѣмъ вмѣстѣ, на одномъ подносѣ, чрезъ что, конечно, сокращалось много времени.
   Къ тремъ часамъ собрались всѣ уже гости. Кончивши прихожія и гостиныя рюмочки, онѣ размѣстились по скамьямъ и стульямъ, кому гдѣ привелось; и, сложивши на груди свои бѣлыя ручки, молча и не шелохнувшись, сидѣли какъ вкопаныя. Это мертвое безмолвіе продолжалось до тѣхъ поръ, покуда приготовлялся чай.
   Наконецъ работница, вооруженная огромнымъ подносомъ, уставленнымъ чашками съ чаемъ, выступила изъ-за печки. Ковылясь со боку на бокъ, она шла, довольно неуклюже, подъ предводительствомъ Пелагеи Петровны, которая, въ свою очередь, явилась тоже съ подносомъ въ рукахъ, меньшаго размѣра, уставленнымъ рюмками. Работницѣ было приказано строго настрого, чтобы она обносила чаемъ только тѣхъ гостей, которыхъ хозяйка предварительно поподчуетъ условной и необходимой рюмочкой передъ чайкомъ.
   Рюмочка передъ чайкомъ вызвала хозяйку и гостей на тотъ же продолжительный бой, какъ и прежнія рюмочки. Долго ли, коротко ли продолжалась эта -- борьба, но только рюмочки передъ чайкомъ кончились благополучно.
   Чай приняли гости безъ отговорокъ.
   Выпивши по одной чашкѣ, дорогія гостейки опрокинули чашки на блюдечки, а оставшіеся кусочки сахару положили на донышки. Это значитъ, что болѣе одной чашки оци пить не хотѣли (на пирахъ вообще чаю пьютъ понемногу).
   Получивъ покрытыя чашки, хозяйка вновь налила ихъ чаемъ и поставила на подносъ. Гости выпили по другой чашкѣ и по прежнему покрыли. Хозяйка снова налила всѣмъ чаю,-- гости выпили по третей чашкѣ, покрыли и кусочки сахару положили на донышки.
   Послѣ третей чашки, хозяйка всѣмъ безъ изъятія гостямъ сдѣлала по хорошему пуншу съ кизляркой. Поставивши пуншевыя чашки на подносъ, она вручила его зватой, а сама вышла за ней просить дорогихъ гостеекъ пуншикомъ.
   Отъ пуншей каждая гостья обязана была страшнымъ образомъ отговариваться, отодвигать отъ себя подносъ съ чашками; отвѣдавши немножко пунша -- зажимать ротъ рукою и морщиться такъ, какъ только Богъ наразумитъ. Точно такъ всѣ гостейки и дѣлали.
   Какъ бы ни было, но поморщившись и поежившись, какъ этого требовала вѣжливость, дорогія гостейки все таки взяли по чашкѣ пунша, и кто поставилъ свою чашку на столъ, а кто держалъ не передъ собою въ рукахъ до урочнаго часа.
   Когда зватая обнесла всѣхъ гостей пуншемъ, то отправилась за печку. Въ это время водворилась совершенная тишина и безмолвіе, такъ что одна изъ самыхъ искусныхъ и чопорныхъ свахонекъ сочла необходимымъ замѣтить, что "пролетѣлъ тихій ангелъ."
   Только что свахонька успѣла сдѣлать свое замѣчаніе, какъ Пелагея Петровна довольно граціозно выступила на средину комнаты и отдала низкій поклонъ всѣмъ гостейкамъ, говоря между тѣмъ:-- "кушайте, гостейки дорогія! просимъ, матушки, не взыскать."
   Мгновенно всѣ гости вскочили на ноги, взяли въ руки чашки съ пуншемъ и всѣ въ одно слово проговорили: -- "за пріятное угощеніе, сударыня Пелагея Петровна, покорно благодаримъ; просимъ, сударыня, не взыскать..."
   -- За посѣщеніе, матушки мои, благодаримъ покорно, отвѣтила Пелагея Петровна;-- кушайте, сударыня:-- матушка Сосипатра (попадья), Матрена Порфирьевна, Аграфена Ивановна, Анна Ивановна, Афросинья Федуловна, Фетинья Ильинишна... тутъ Пелагея Петровна, стоя посреди горницы, перебрала поимянно всѣхъ гостей, начиная съ самыхъ почетныхъ и ближнихъ родственницъ и оканчивая самыми дальними.
   Кончивши пуншъ, каждая гостья опрокинула чашку на блюдечко и сдала ее на подносъ съ приличною благодарностію и крѣпкимъ увѣреніемъ, что болѣе ничего уже кушать не станетъ.
   Не обращая на это никакого вниманія, Пелагея Петровна сдѣлала по другому пуншу. Почти съ такими, же церемоніями и увѣреніями, но все-таки гости выпили и по другому пуншу. Только одна Афросинья Федуловна отъ пунша отказалась начисто, увѣривши всю честную компанію, что ее, Афросинью Федуловну, съ пуншей "оченно моторитъ" {Дѣлается дурно, тошнитъ.}. Въ замѣнъ чего Афросинья Федуловна вызвалась лучше выкушать рюмочку гольемъ, т. е., не разсиропивши. Пелагея Петровна безпрекословно на это согласилась.
   По окончаніи вторыхъ пуншей, гости, какъ водится, покрыли чашки и сдали ихъ на подносъ съ самымъ крѣпкимъ увѣреніемъ и божбой, что они уже болѣе пунша кушать не будутъ.
   Пелагея Петровна какъ будто вовсе не слыхала этого увѣренія, и потому сдѣлала всѣмъ по третьему пуншу, а Афросиньѣ Федуловпѣ налила рюмочку гольемъ.
   Пріемъ третьяго пунша обошелся съ меньшими церемоніями.
   Воодушевившись двумя пуншами и передовыми пріемными рюмочками, дорогія гостейки сдѣлались гораздо поразвязнѣе, и потому всѣ единодушно потребовали, чтобы Пелагея Петровна и сама выкушала пуншикъ, да для компаніи пригласила бы и Ивана Порфирыча, который до тѣхъ поръ въ горницу еще не появлялся.
   -- Нельзя ли, сударыня Пелагея Петровна, парочкой-ту выкушать, предложила одна изъ вожеватыхъ гостеекъ самымъ искуснымъ манеромъ: -- нельзя ли большачка-то къ себѣ пригласить, сударыня; мы еще его не видали. Живъ-ли онъ у васъ? да можетъ-ли?
   -- Слава Богу, сударыня, отвѣтила Пелагея Петровна, и, уступая настоятельной просьбѣ гостей, сходила за Иваномъ Порфирычемъ.
   Оказалось, что Иванъ Порфирычъ, кстати, тоже пригласилъ къ себѣ кое-кого изъ друзей, въ числѣ которыхъ находился одинъ изъ задушевныхъ его пріятелей Григорій Иванычъ Кругловъ, съ которымъ онъ случайно сошелся въ Самарѣ и прожилъ съ нимъ вмѣстѣ, на одной квартирѣ, цѣлую зиму. Кругловъ былъ не старый человѣкъ, но родныхъ у него не было; съ Иваномъ Порфирычемъ онъ сошелся до того дружно, что почиталъ и уважалъ его какъ роднаго сына.
   Удалившись съ своими пріятелями въ нижнюю горенку, Иванъ Порфирычъ также распивалъ съ ними пуншики. Онъ былъ тогда уже въ томъ расположеніи духа, когда являлось у него желаніе пропѣть: "вдоль я пьянъ, поперегъ я пьянъ;" между тѣмъ какъ шурина его, который тутъ же находился, сильно позывало пропѣть пасху.
   Хоть по правдѣ сказать Иванъ Порфирычъ терпѣть не могъ находиться въ бабьихъ компаніяхъ, предоставляя ихъ полному распоряженію Пелагеи Петровны; однако на этотъ разъ не отказался посѣтить и ихъ компанію, только не иначе, какъ съ пѣніемъ желанной своей пѣсенки: "вдоль я пьянъ, поперегъ я пьянъ." Сочувствуя всеобщему веселому настроенію гостей, Пелагея Петровна въ этомъ ему не препятствовала.
   Еще гдѣ-то заслышали гости довольно басистый голосъ Ивана Порфирыча, и тутъ же между собою перемигнулись.
   -- "Вотъ вамъ и умная голова! замѣтила одна изъ гостеекъ ироническимъ тономъ: -- дома-то, говорятъ, всегда вотъ такъ буянитъ. Говорятъ на ниточкѣ ужъ тянутся: все, говорятъ, промоталъ... Съ этакимъ-ту вотъ пьяницей и живи, да не тужи!... Говорить-то бы, правда, не надобно, не наше дѣло... Впрочемъ, матушки, не я вамъ.говорила, не вы слышали -- ' присовокупила гостейка съ особенною ловкостію и ужимками.
   -- Живой -- живое и мыслитъ, сударыня, выразилась, въ видахъ одобренія, другая, не менѣе ловкая гостейка. Чего ужъ говорить-то, работница-та ужъ лгать не станетъ: "дома-та, говоритъ, живутъ объ одну душу съ собакой..."
   Приходъ Ивана Порфирыча прекратилъ интересный разговоръ дорогихъ гостеекъ.
   Не прерывая своего пѣнія, Иванъ Порфирычъ дорогой придумалъ какое-то приличное измѣненіе въ мотивахъ; и, чтобы не сбиться съ такта, немножко притопывалъ ногой и размахивалъ рукою, на манеръ ученаго регента пѣвческой капеллы: -- "таки вдоль я пьянъ, да поперегъ я пьянъ!" продолжалъ онъ, нисколько не стѣсняясь присутствіемъ гостей.
   Очесливыя гостейки всѣ до одной захватили свои рты и искусно фыркнули въ кулакъ.
   Наконецъ, по предложенію и просьбѣ гостей, Бобровы выпили по пушнику. Слѣдуя ихъ примѣру, и гости выкушали свои пунши; но только, какъ увѣряли онѣ, единственно изъ уваженія къ Ивану Порфирычу, а безъ этого, какъ видно бы, и по выкушали.
   Послѣ пунша Иванъ Порфирычъ незамѣтно скрылся и опять очутился въ кругу своихъ пріятелей.
   Третій пуншъ для гостей былъ послѣднимъ.
   По окончаніи пуншей начались приготовленія къ обѣду: начались передвиженія столовъ и стульевъ.
   Пользуясь всеобщей суматохой, Матрена Порфирьевна подошла, мимоходомъ, къ Пелагеѣ Петровнѣ, незамѣтно дернула ее за фартукъ и самымъ искуснымъ образомъ кивнула ой своимъ пальчикомъ, давая этимъ знакъ, чтобы она вышла за ней, до слова, въ сѣни.
   Пелагея Петровна вышла.
   Матрена Порфирьевна и этимъ не удовольствовалась, а увела Пелагею Петровну въ какой-то глухой чуланъ и подъ самымъ глубокимъ секретомъ сообщила, что ее, Матрену Порфирьевну, ничего не разбираетъ. По этому случаю она желала бы хлебнуть стаканчикъ сивалдайчику {Юмористическое названіе простой кабацкой водки.}.
   -- Вѣдь всѣ пьянехоньки, говорила между прочимъ Матрена Порфирьевна:-- а меня, дѣвушка, ничто не разбираетъ. Поднеси-ко, матка, хоть стаканчикъ что ли; да мнѣ простячка налей -- баланды-то вашей не нужно. Да смотри же, Палаша, чтобы никому ни гугу! вѣдь я это только у тебя; а то вѣдь, матушка, нигдѣ не пью...
   Пелагея Петровна нисколько не усумнилась въ увѣреніяхъ Матрены Порфирьевны и, конечно, съ удовольствіемъ удовлетворила ея сердечное желаніе.
   Пропустивши стаканчикъ сивалдаю, Матрена Порфирьевна возвратилась въ горницу, какъ лебедь бѣлая.
   Неизвѣстно, какъ и почему, но на эту же самую мысль напала свахонька Аграфена Ивановна; только та, для сообщенія своей желанной тайны Пелагеѣ Петровнѣ, увела ее въ подызбицу, куда какими-то недовѣдомыми судьбами проникли еще кое-кто изъ самыхъ ближайшихъ родственницъ, которыя, кстати, тоже изъявили желаніе выкушать по стаканчику простячку, только не иначе, какъ подъ глубокимъ секретомъ. Пелагея Петровна въ подызбицѣ расподчивала цѣлый штофъ.
   Такимъ образомъ дорогія гостейки, перебивавшись, по секрету, по глухимъ чуланамъ, да по подызбицамъ, значительно повеселѣли. Разсказы, одинъ другаго занимательнѣе, безпрерывно сообщались другъ другу. Одна гостейка порадовала всѣхъ нечаяннымъ извѣстіемъ, что у ней курочка-хохлушка оказалась уже съ яичкомъ,-- "Этакое, матушки, счастье какое", замѣтили въ одинъ голосъ всѣ другія гостьи,-- "на-ко, ты, какую рань нестись зачинаетъ?" Другая гостейка, наоборотъ, сообщила довольно непріятное извѣстіе, что у ней "вотъ по третій день, какъ не всходитъ опара".
   -- Мѣлъ (дрожди), дѣвушка, больно плохъ, поясняла гостейка: -- только добро-то переводишь съ этакимъ мѣломъ. Оно бы послать надо къ калашникамъ, у нихъ мѣлъ-отъ хорошой; либо самой бы собраться сдѣлать; да вотъ, вѣдь, сборы-то наши: за тѣмъ, да за другимъ... А ужъ сколько, дѣвушка, добра перепортила!...
   -- Тебѣ бы, Анна Ивановна, послать ужъ бы, право, надобно; долго ли сбѣгать? выразилась одна гостейка съ живѣйшимъ участіемъ.
   -- То-то бы, матушка, послать надо, присовокупила съ грустію Анна Ивановна:-- али самой бы забѣжать когда, вѣдь отъ насъ недалеко.
   -- Да, имъ-бы самой ужъ забѣжать, подтвердила заботливо первая гостейка. Тоже самое съ участіемъ подтвердили и всѣ другія гостейки.
   Такимъ образомъ дѣло на счетъ Анны Ивановны порѣшилось окончательно тѣмъ, что чѣмъ портить добро, такъ лучше послать за хорошимъ мѣломъ къ калашникамъ, или самой ужъ сбѣгать. Согласилась съ этимъ и Анна Ивановна.
   Тутъ, кстати, одна гостейка кой-что поразсказала о своихъ грѣхахъ, что какъ она однажды въ мясное заговѣнье, передъ масляницей, не нашла никого изъ мужчинокъ заколоть курочку и что поэтому принуждена была заколоть ее сама.
   -- Грѣховодница ты этакая! перебили ее въ нѣсколько голосовъ, благочестивыя слушательницы.
   Аграфена Ивановна въ свою очередь сообщила дорогимъ гостейкамъ, что ее, Аграфепу Ивановну, въ послѣднее время оченно одолѣлъ зудъ.
   -- Ужъ вездѣ-то, сударыня моя, такъ и зудитъ, такъ и зудитъ, поясняла Аграфена Ивановна.
   Гостейки съ соболѣзнованіемъ покачали головой и общимъ приговоромъ присудили Аграфенѣ Ивановнѣ обратиться въ этомъ случаѣ къ Гришкѣ Багру.
   Такъ бесѣдовали гостейки между собою, проводя нескучно свободное время.
   Между тѣмъ приготовили столы: они установлены были покоемъ (п). Къ столамъ приставили скамьи, а гдѣ не достало -- стулья. Столы покрыли браными скатертями, и, по числу гостей, поставили по мелкой тарелкѣ. На тарелки растянули полотенцы и рушники. Послѣ всего приготовленія Пелагея Петровна пригласила дорогихъ гостеекъ откушать хлѣба-соли.
   Гости помолились Богу, и встали осереди полу, въ ожиданіи дальнѣйшихъ распоряженій хозяйки.
   Тутъ для хозяйки предстояла самая трудная обязанность: нужно было разсадить гостей по мѣстамъ такъ, чтобы соблюдены были въ точности всѣ родственныя связи и отношенія каждой гостьи къ хозяйкѣ.
   На первое мѣсто (въ передній уголъ) должна была помѣститься попадья: она уже и не спорила, а, благословись, пошла по скамьямъ, да по стульямъ, къ переднему углу, и сѣла на свое мѣсто.
   Послѣ чего Пелагея Петровна обратилась къ золовушкѣ, Maтренѣ Порфирьевнѣ: -- "пожалуй-ко, сударыня, Матрена Порфирьевна, изволь-ко, сударыня, садиться".
   -- Полно-тко, сударыня, Пелагея Петровна, отвѣтила Матрена Порфирьевна:-- ужъ, матка, сяду ли тамъ; есть, сударыня моя, кому садиться-то и кромѣ насъ -- и получше есть, можетъ быть, и породнѣе.
   Хоть Матрена Порфирьевна была крѣпко увѣрена, что роднѣе ея никого тутъ не было, да ужь выразилась такъ ради вѣжливости.
   -- Полно-тко, сударыня, гостейка, дорогая, возразила Пелагея Петровна;-- всѣмъ, сударыня, мѣсто найдемъ... Поди-ко, поди! пролѣзай, сударыня, прибавила Пелагея Петровна, пропихивая гостейку на предназначенное ей мѣсто.
   -- Вонъ, Аграфену-то Ивановну, сударыня, сажай, присовокупила Матрена Порфирьевна, упираясь руками и ногами:-- она, сударыня, получше насъ будетъ, да и побогатѣе... Матрена Порфирьевна сдѣлала особенное удареніе на словѣ: "побогатѣе".
   -- Въ чужомъ-то карманѣ, сударыня, Матрена Порфирьевна, ты деньги-то не считала, отвѣтила, не безъ дерзости, Аграфена Ивановна.
   -- Слухомъ земля полнится, сударыня Аграфена Ивановна, возразила, съ нѣкоторою ядовитостію, Матрена Порфирьевна,-- дай Богъ всякому, матушка, мы вѣдь не завидуемъ... У тебя, вонъ, добрая-то головушка, слава Богу, не дома сидитъ, сложивши ручки, а отъ нашихъ-ту богачей при суммѣ, матушка, ѣздитъ хлѣбецъ покупать; такъ можно, матушка моя, нажить, да накопить: есть около чего ошурочковъ-то пообрать... "По капелькѣ-де море, по зернышку -- ворохъ..."
   -- Что ты, сударыня моя, мужемъ-то меня попрекаешь? перебила, разгорячившись, Аграфена Ивановна:-- твой-отъ, вонъ, и у богомолицы кружку отбилъ, да я, сударыня, ничего не говорю...
   -- Прошу покорно выслушать! вскричала съ гнѣвомъ Матрена Порфирьевна, обращаясь ко всѣмъ гостямъ:-- говорятъ, мой мужъ воръ... прошу засвидѣтельствовать!... Улыбаться, сударыня Пелагея Петровна, нечего! присовокупила она съ азартомъ, обращаясь къ Пелагеѣ Петровнѣ, которая, какъ видно, на чт(" нибудь въ это время улыбнулась; -- прошу, сударыня, засвидѣтельствовать!... это въ вашемъ домѣ было...
   Пелагея Петровна, какъ благоразумная хозяйка, принялась было уговаривать Матрену Порфирьевну; но та просто отъ нея отвернулась и опять съ гнѣвомъ обратилась къ Аграфенѣ Ивановнѣ:
   -- Мой мужъ, сударыня моя, Аграфена Ивановна, не воръ; а твой-отъ, вотъ, такъ ужь настоящій воръ, воромъ и глядитъ. Вѣдь ужъ всей слободѣ извѣстно, какъ онъ шпеницу-то таскалъ изъ чужова-то судна. Что? закусила язычекъ-отъ? не на ту видно попала?..
   -- Прошу покорно, добрые люди! прошу прислушать! произнесла Аграфена Ивановна, едва собравшись съ духомъ;-- на всю честную компанію ссылаюсь, прибавила она, ловко повернувшись осереди пола и окинувъ бойкимъ взглядомъ всю компанію:-- развѣ я обозвала ея мужа воромъ, а?... За что же она-то, паскуда, моего мужа обзываетъ воромъ, развѣ онъ воръ, а?-- Погоди, сударыня, Матрена Порфирьевна, присовокупила Аграфена Ивановна, искусно грозя своимъ пальчикомъ передъ самымъ носомъ Матрены Порфирьевны; -- за этакія-то словеса полежишь еще вверхъ спинкой, да понюхаешь половичекъ, чѣмъ отъ нихъ пахнетъ...
   Сказавши это, Аграфена Ивановна посмотрѣла на всѣхъ съ само до-вольнымъ видомъ: "что, дескать, каково мы поговариваемъ?"
   Тутъ началась было нескончаемая исторія, такъ что Пелагея Петровна, при помощи другихъ миролюбивыхъ гостеекъ, едва, едва только могла примирить немножко ссорющіяся стороны. По крайней мѣрѣ согласили ихъ на томъ, что онѣ во всякое другое время могутъ возобновить свои непріязненныя другъ къ другу отношенія; а что теперь мѣшаютъ и хозяйкѣ и всей честной компаніи.
   Успокоенныя этими мыслями, строптивыя гостейки немножко пріутихли. Матрена Порфирьевна довольно торопливо вскочила на стулья и пропутешествовала по нимъ до предназначеннаго ей мѣста, на которое и помѣстилась съ торжествующимъ лицомъ. Ей, по правдѣ сказать, и прежде еще хотѣлось сѣсть выше Аграфены Ивановны, а уже тѣмъ болѣе теперь -- послѣ ссоры.
   Аграфену Ивановну, по необходимости помѣстили рядомъ съ Матреной Порфирьевной. Та и другая, конечно, отворотились другъ отъ дружки въ сторону.
   Тутъ, по соображеніямъ Пелагеи Петровны, дошла очередь сажать головиху да Афросинью Ѳедуловну. Пелагея Петровна взялась было сначала за Афросинью Ѳедуловну, да какъ взглянула на головиху, такъ и спохватилась, что она сдѣлала большой промахъ. Оставя Афросинью Ѳедуловну, Пелагея Петровна подошла къ головихѣ и предложила ей садиться возлѣ Аграфены Ивановны.
   Головиха страшнымъ образомъ за ломалась:
   -- Не сяду, сударыня Пелагея Петровна, сказала на отрѣзъ головиха:-- есть, сударыня, породнѣе меня... Афросинью-ту Ѳедуловну что, сударыня, не сажаешь?
   Пелагея Петровна и сама видѣла, что Афросинья Ѳедуловна роднѣе головихи, да не могла не сдѣлать головихѣ предпочтенія за то, что она головиха.
   Поспоривши съ головихой минутъ десятокъ, Пелагея Петровна не стала уже слишкомъ ее безпокоить, а какъ будто уступая ея отговоркамъ, рѣшилась посадить на предлагаемое мѣсто свахоньку Афросинью Ѳедуловну.
   Только-что обратилась она къ ней съ этимъ предложеніемъ, какъ головиха неистово покосилась на Пелагею Петровну, злобно кивнула головой, хныкнула и въ тужь минуту начала собираться домой.
   -- Чтой-то это Анна Ивановна?! воскликнула съ изумленіемъ Пелагея Петровна: -- куда это, сударыня, изволите собираться?
   -- Чтобы я сѣла ниже Афросиньи Ѳедулихи!... Господи помилуй!-- жива не хочу быть!! вскричала головиха самымъ разъяреннымъ тономъ, молясь между тѣмъ Богу.-- Я сама головиха! никому не уступлю!! Съ этими словами головиха сильно ударила кулакомъ по столу и тутъ-же разбила двѣ тарелки.-- Никому но уступимъ! продолжала она, размахивая кулаками.-- Афроськѣ Ѳедулихѣ ужъ выше меня не сидѣть!... не сидѣть-таки и не сидѣть! Съ такимъ гикомъ и крикомъ головиха убѣжала домой, не простившись: принимались было поуговаривать ее и Пелагея Петровна, и еще кой-кто изъ гостей,-- да куда! и назриться {Это значитъ не только никого не послушала; но даже, какъ будто, не позволила остановиться на себѣ и постороннему взору.} не далась.
   По уходѣ головихи многія гостейки замѣтили, что "Анна Ивановна оченно мравна".
   -- Ужъ мравна таки и есть, подхватила Аграфена Ивановна:-- вездѣ все въ гору лѣзетъ, сударыня; вѣдь вотъ хоть бы мы маленько и перемолвились съ Матреной Порфирьевной, да вѣдь ужъ не обидѣли же другъ дружку: слово сказали, другимъ покрыли и ни лѣтъ, ни примѣтъ.
   Матрена Порфирьевна немножко попыхтѣла: она не такъ-то привыкла къ такимъ быстрымъ переходамъ изъ ссоры къ дружбѣ; однако, желая встать на лучшую степень противъ головихи, безпрекословно согласилась съ мнѣніемъ Аграфены Ивановны. Такимъ образомъ по поводу бунта, произведеннаго головихой, нечаянно примирились между собою два враждующія лица.
   Не болѣе какъ черезъ часъ послѣ головихина ухода, благополучно усадили всѣхъ гостей на свои мѣста; всего навсего понадобилось только пересадить двухъ гостеекъ, которыя, по ошибкѣ, посажены были не на свои мѣста: одна была посажена слишкомъ высоко, а другая -- низко. Пелагея Петровна совсѣмъ позабыла, что у той гостейки, которая сидѣла низенько, Иванъ Порфирычъ, прошлый годъ, воспринималъ ребенка. По этому случаю одну гостейку спустили пониже, а другую -- подняли повыше. Пересадка обошлась безъ всякаго шуму, потому что обѣ гостейки были самаго мирнаго свойства. Вскорѣ послѣ этого стряпуха начала подавать кушанье.
   Первое кушанье было холодное -- заливная говяжья студень. Передъ студенью Пелагея Петровна обнесла всѣхъ гостей ерофейчикомъ, конечно, начиная съ попадѣюшки и оканчивая самой послѣдней родственницей, сидѣвшей въ концѣ стола.
   -- Передъ холодненькимъ-ту матушка Сосипатра, пожалуй-ко сударыня, просила Пелагея Петровна попадѣюшку. Переговоры съ обѣихъ сторонъ были тѣже, какъ прежде; но все-таки каждая гостья выпила рюмочку передъ холодненькимъ.
   Потомъ подали другое холодненькое -- поросенка. Съ боемъ, да съ дракой гостейки дорогія выкушали по рюмкѣ и передъ другимъ холодненькимъ. Подали третье холодное -- гуся; гостьи выпили и передъ гуськомъ. Впрочемъ гостьи не позабывали просить рюмочкой и Пелагею Петровну; но Пелагея Петровна, вообще, пила мало.
   Послѣ холодныхъ начали подавать горячее. Горячаго тоже было три блюда: щи, похлебка и лапша со свининой. Гости, какъ и водится, выкушали по рюмочкѣ и передъ горяченькимъ. Однимъ словомъ рюмочки шли передъ каждымъ блюдомъ, а блюдъ было тьма тьмущая.
   "Скоро сказка сказывается, да не скоро дѣло дѣлается:" прошло отъ начала обѣда 4 1/2 часа, а обѣдъ не вошелъ еще и въ половину. Тутъ свахонькѣ Афросиньѣ Федуловнѣ явилось желаніе выйти вонъ, освѣжиться чистымъ воздухомъ. Чтобы не безпокоить дорогихъ гостеекъ, свахонька нырнула подъ столъ, и чопорно выплыла съ другой стороны стола какъ лебедь бѣлая. Помолившись Богу, она вышла вонъ освѣжиться. Ея примѣру послѣдовала и матушка Сосипатра; а тамъ поднялись и другія гостейки: кто по стульямъ, кто подъ столъ.
   Матушка Сосипатра освѣжилась первая. Возвратившись въ комнату, она, какъ водится, помолилась Богу и прежнимъ путемъ отправилась на свое мѣсто. Точно также освѣжились и всѣ. Это самое и значитъ, что пиръ сдѣланъ былъ съ выходцемъ.
   Освѣжившись чистымъ воздухомъ, дорогія гостейки возвратились на прежнія свои мѣста. Только почему-то позамедлила одна свахонька Афросинья Ѳедуловна. Ждутъ-пождутъ нашу Афросинью Ѳедуловну -- нейдетъ сударыня, да и только.
   -- Чтой-то, матушки, Афросинья-то Ѳедуловна не возвращается? спросилъ кто-то изъ заботливыхъ гостеекъ.
   Тутъ Пелагея Петровна дотянулась черезъ столъ до Матрены Порфирьевны, и шепнула ей что-то на ухо по секрету. Та, съ усмѣшкою покачала только головой и передала, также на ухо, Аграфенѣ Ивановнѣ. Аграфена Ивановна тоже покачала головой, и передала секретъ своей сосѣдкѣ; та, улыбнувшись, пошептала на ухо своей сосѣдкѣ и т. д., завѣтная тайна, воочію всѣхъ, обошла весь столъ. Оказалось, что Афросиньѣ Ѳедуловнѣ Богъ далъ сынка.
   Между тѣмъ подали жаркое -- поросенка. Поросенокъ лежалъ на плошкѣ цѣликомъ, т. е., не разрѣзанъ. Тутъ Пелагея Петровна подошла къ столу и попросила свою золовушку -- Матрену Порфирьевпу потрудиться разрѣзать поросенка. Золовушка отговорилась подъ предлогомъ неумѣнья. По этому случаю Пелагея Петровна обратилась съ просьбою къ Аграфенѣ Ивановнѣ, и Аграфена Ивановна отказалась.
   Поросенка могла рушатъ (разрѣзывать) всякая гостья безъ обиды другой; но только не хозяйка,.
   Матрена Семеновна Тальникова, сидѣвшая почти въ самомъ концѣ стола, давно докашивалась на поросенка. Видя, что всѣ отговариваются его рушатъ, она потребовала его къ себѣ и въ одну минуту располосовала на мелкія части въ рушную, т. е., безъ пособія ножа и вилки; голову же оставила цѣлу и невредиму, которую и передала Пелагеѣ Петровнѣ.
   Пелагея Петровна, взявши поросячью голову за морду, ощипала съ нее, гдѣ было нужно, лишнее мясо, доковырялась до мозгу, воткнула въ мозгъ вилку и въ такомъ положеніи предложила поросячью голову матушкѣ Сосипатрѣ.
   Матушка Сосипатра, откушавъ отъ поросячьяго мозжечку самую малую толику, передала всю голову Матренѣ Порфирьевнѣ.
   Матрена Порфирьевна, получивъ поросячью голову, тоже откушала изъ нее мозжечку почти невидимую крупиночку, такъ что Пелагея Петровна вынуждена была замѣтить Матренѣ Порфирьевнѣ, "что она откушала очунно ужъ мало."
   -- Накушалась сударыня, Пелагея Петровна, отвѣтила чопорно Матрена Порфирьевна и съ словомъ передала поросячью голову своей сосѣдкѣ. Такимъ образомъ поросячья голова обошла весь столъ и очутилась на прежнемъ мѣстѣ уже безмозглая {Обыкновеніе это дѣйствительно существовало до тридцатыхъ годовъ; но что оно обозначаетъ и существуетъ ли гдѣ нибудь въ настоящее время -- неизвѣстно.}. Самого же поросенка скушали послѣ поросячьяго мозгу.
   Кончивъ поросенка., нѣкоторыя гостейки опять пожелали освѣжиться; -- освѣжились и въ другой разъ.
   Наконецъ дѣло дошло до пирожнаго. Семь отличныхъ круглыхъ коровайцевъ съ малиной, составляющихъ пирожное, были поставлены на столъ передъ гостями. Дорогія гостейки не могли и налюбоваться на красоту коровайцевыхъ узоровъ; не могли также не обратить вниманія и на необыкновенную ихъ величину. Всѣ въ одно слово замѣтили, что коровайцы точно колёса добрыя, а разубраны да разукрашены на диво.
   Убѣдившись въ достоинствѣ коровайцевъ, всѣ гости какъ въ мохъ пали -- затихли совершенно.
   Тутъ Пелагея Петровна выступила осереди комнаты съ сіяющимъ лицемъ и торжественно провозгласила: -- Кушайте дорогія гостейки! да не взыщите, матушки, на нашу хлѣбъ-соль.
   -- Чего еще, сударыня Пелагея Петровна, отвѣтили нѣкоторыя болѣе вѣжливыя гостейки:-- сытехоньки -- полнехоньки... и съ этимъ словомъ всѣ вдругъ встали изъ-за стола, и стали молиться Богу за обѣдъ и благодарить хозяина съ хозяюшкой за хлѣбъ за соль; а до коровайцевъ никто такъ и не дотронулся, потому что они ставятся для одного приличія и вообще считаются розгоней.
   Обѣдъ кончился въ 4 часа утра, т. е. продолжался ровно 8 часовъ. Нѣкоторыя гостейки оказались, что онѣ уже, какъ говорится, и въ лыкѣ не везутъ; у другихъ же, наоборотъ, слишкомъ много прибавилось бодрости и краснорѣчія. Вообще, говорящихъ было много, а слушающихъ не. было ни одной.
   Послѣ обѣда опять принялись пить чай, а послѣ чаю выпили по пуншику. Которая отказывалась отъ пунша, ту заставляли пить рюмку гольемъ. Недопитые остатки вина, или пунша, выплескивали на ту гостейку, которая не допила. Да и вообще вина уже не столько попадалось въ ротъ, сколько лилось его на платье. Полъ тоже былъ облитъ виномъ.
   У дорогихъ гостеекъ развязались уже и языки, и руки. Посыпались различные прибаутки и мѣщанскія остроты, отъ которыхъ мало-мальски порядочный человѣкъ отвернется и заткнетъ уши. Чтобы не безпокоить много хозяйку и помочь ей въ такомъ суетливомъ дѣлѣ, гостейки принялись угощаться сами.
   -- На, окаянная, пей! кричала Матрена Семеновна Тальникова своей двоюродной сестрицѣ Акулинѣ Ивановнѣ, поднося ей стаканъ какой-то презлѣющей водки. Та немножко было заартачилась: что-то принялась было разсуждать; но на нее тутъ же выплеснули три рюмки. Горница преобразилась въ самый отвратительный шинокъ. Пьяныя и безобразныя бабы, пропитанныя виномъ, какъ говорится, внутрь-уду и внѣ-уду, съ извращенными физіономіями, готовыми, кажется, на каждое нахальное слово, бродили какъ мокрохвостыя курицы.
   Одна поджарая гостья, совершенно внезапно и что есть силы, завизжала "во лузяхъ", такъ что напугала своею внезапностію всю честную компанію. Воодушевившись этимъ, тотчасъ подхватила другая голосистая гостейка, только затянула не "во лузяхъ", а "возлѣ рѣчки возлѣ мосту, по канавѣ." Это согласное пѣніе нѣкоторыхъ расположило къ пляскѣ. Одна, повидимому, довольно солидная женщина, лѣтъ въ 50, съ постоянно-серьезнымъ выраженіемъ лица, подперлась въ бока руками и вытаращивъ свои огромные, впалые, и какъ будто остолбенѣвшіе глаза, начала безобразно плясать; но въ пляскѣ ея не было никакого живаго выраженія. Она это дѣлала какъ будто въ припадкѣ бѣшенства.
   Сочувствуя всеобщему веселью, и попадѣюшка разрѣшила было кой что пропѣть. Опустивъ внизъ свои глазки, она затянула было тоненькимъ голоскомъ: "горе мнѣ грѣшницѣ сущей", да никакъ не могла сладить со своимъ языкомъ: не ворочается да и только!
   На свахоньку Анну Петровну нашелъ какой-то столбнякъ. Прислонившись къ стѣнѣ, она стояла какъ истуканъ -- глядѣла во всѣ глаза и не мигала. Только по одному иканью, да легонькой отрыжечкѣ (отъ которой, вѣроятно, очумѣла бы любая курица, если бы Анна Петровна стояла подъ насѣстью) и можно было замѣтить въ ней жизненные признаки.
   Неизвѣстно долго ли бы простояла такимъ образомъ Анна Петровна, если бы одинъ случай не вывелъ ее изъ этого положенія. Одна изъ гостеекъ, видимо убитая какимъ-то домашнимъ горемъ, неосторожно бросилась на Анну Петровну, съ намѣреніемъ выплакать у нея на груди свою завѣтную печаль -- Анна Петровна не выдержала напора горемычной гостейки, и всею тяжестію грохнулась на полъ, да такъ тутъ и заснула. Другія гостейки, въ видахъ шутки, поплескали было на нее ерофейчикомъ, но все-таки въ чувство не привели. Анна Петровна громко захрапѣла.
   Фетинья Ильинишна, будучи отъ природы весьма чистоплотна, потребовала себѣ бани и возбудила этимъ въ нѣкоторыхъ гостяхъ желаніе вылить на нее полведра холодной воды.
   Пиръ кончился. Чопорныхъ и церемонныхъ сударынь увели подъ руки по домамъ, иныя, впрочемъ, кое какъ уковыляли сами, а иныя такъ и остались на мѣстѣ преступленія.
   Пелагея Петровна, усталая и измученная, сбѣжала въ кухню, чтобы узнать на скорую руку, насчетъ остатковъ послѣ пиру.
   -- Что, Дуняша, много ли похлебки-то куричьей осталось? спросила Пелагея Петровна стряпуху.
   -- Какое, матушка -- осталось, отвѣтила Дуняша:-- едва-едва натянула.
   -- Дуло бы ихъ горой! произнесла съ негодованіемъ Пелагея Петровна: -- Хоть поросеночка-то холодненькова осталось-ли что нибудь?
   -- Да вотъ, только,-- отвѣтила стряпуха, показывая Пелагеѣ Петровнѣ самую ничтожную частицу ощипаннаго поросенка.
   -- Разстрѣляло бы ихъ по макову-ту зерну! заключила Пелагея Петровна, и въ сильномъ негодованіи вышла вонъ, чтобы успокоиться отъ тяжкихъ дневныхъ трудовъ.
   Иванъ Порфирычъ, довольно зарумяненный, спалъ уже на постели крѣпкимъ сномъ.
   -- Что бездомокъ -- бачажникъ, или ужь нализался -- не помнишь? произнесла разстроенная Пелагея Петровна;-- погоди вотъ, какъ жену-ту отправишь на тотъ свѣтъ, такъ все промотаешь; не надолго безъ жены-то станетъ... и Пелагея Петровна, какъ огорченная нехорошимъ поведеніемъ мужа, не пожелала лечь съ аимъ на одну постелью, а улеглась на полу.
   

XIV.
Самоучка.

   Мы оставили Николю ребенкомъ, который, по неспособности своей, отбился отъ ученья. Такъ онъ дѣйствительно и остался. Пелагея Петровна видѣла въ немъ всѣ признаки неспособнаго и безполезнаго человѣка, и въ слѣдствіе этого страшно его не любила. Напротивъ того Иванъ Порфирычъ замѣчалъ въ Николѣ какіе то особенные признаки смѣтливости, такъ что нерѣдко называлъ его, въ шутку, секретаремъ. Какъ бы то ни было, но секретарю нашему минуло уже 10 лѣтъ, а онъ все-таки не зналъ грамотѣ. Надобно замѣтить, что Николя страстно любилъ рисовать и чертить различные кружки да треугольнички. Этими предметами онъ готовъ былъ заниматься день и ночь; а къ грамотѣ сердце не лежало. Не потому, что онъ не желалъ этого знать, а потому, что ему слишкомъ опротивѣлъ самый процессъ безтолковаго ученія, которое ни какъ не прививалось къ его слабымъ понятіямъ. Изъ всего, что онъ ни выучилъ, не понималъ онъ ни крошки, да къ тому же въ головѣ его укоренилось сильное убѣжденіе, что и понять этого съ его умомъ не возможно. Какъ бы то ни было, но, при постепенномъ развитіи собственнаго сознанія, Николѣ по временамъ начала закрадываться мысль о необходимости учиться грамотѣ, тѣмъ болѣе, когда онъ увидѣлъ, что всѣ его лучшіе товарищи умѣютъ читать, а нѣкоторые даже -- писать. Прошло еще нѣсколько времени -- и Николю сильно начало тревожить чувство дѣтскаго самолюбія и досады. Онъ, какъ будто, злился на самого себя, за свою непонятливость и неспособность къ ученью. Николя былъ слишкомъ самолюбивъ, а можетъ быть и гордъ не по лѣтамъ; но здѣсь онъ видѣлъ необходимость уступать своимъ товарищамъ въ знаніяхъ, не смотря на то, что они казались ему довольно безтолковыми, и что въ изобрѣтеніяхъ дѣтскихъ игръ, онъ всегда былъ въ числѣ первыхъ. Тревожимый подобными мыслями, Николя измѣнился немножко и въ характерѣ. Уничиженное самолюбіе и нѣкотораго рода зависть, смѣшанныя съ досадою, довольно иногда порывисто выражались въ его пріемахъ.
   Однажды Николя показалъ своему отцу цѣлую кипу картинъ собственнаго своего произведенія, рисованныхъ на бумагѣ углемъ съ чернилами и частію раскрашенныхъ сурикомъ. Хоть, по правдѣ сказать, въ картинахъ этихъ не было ни складу ни ладу, однако Иванъ Порфирычъ художественною ихъ отдѣлкою остался весьма доволенъ; только замѣтилъ одинъ весьма важный недостатокъ, что нѣтъ на картинахъ надписей, и потому нельзя видѣть, что онѣ обозначаютъ.
   -- Нужно, братъ, подписывать всѣ картины, замѣтилъ Иванъ Порфирычъ Николѣ: -- безъ подписи, что за картина? гдѣ ты безъ подписи-то картины-то видалъ?..
   -- Да вѣдь я писать-то не умѣю, отвѣтилъ съ робостію Николя.
   -- Неумѣньемъ-ту, братъ, отъ меня не отдуешься, возразилъ Иванъ Порфирычъ довольно сердито: -- не умѣешь, такъ учись. Прежде, братъ, и я по умѣлъ, а какъ сталъ учиться, такъ и выучился. На-ко ты, какую отговорку нашелъ -- не умѣю; я тебѣ дамъ не умѣю! продолжалъ Иванъ Порфирычъ самымъ сердитымъ тономъ.-- Что ты въ самомъ дѣлѣ, пентюхомъ., что ли хочешь остаться?.. дуракомъ что ли хочешь быть?.. У меня, чтобы къ веснѣ выучиться и читать и писать! слышишь?.. А не то, братъ смотри!-- въ солдаты отдамъ каналью этакова! слышишь,-- ли, что я говорю?
   -- Слышу, отвѣтилъ оробѣвшій Николя.
   -- Станешь учиться, или нѣтъ?
   -- Стану, отвѣтилъ тихо Николя.
   -- То-то стану,.у меня, чтобы стать; я, братъ, раскалякивать-то не люблю.
   Иванъ Порфирычъ въ подобныхъ случаяхъ дѣйствительно не любилъ раекалякивать. Неумѣнье да незнанье онъ въ разсчетъ почти никогда не принималъ, потому что твердо былъ увѣренъ, что съ желаніемъ и прилежаніемъ можно выучиться чему угодно.-- "Было бы только желаніе да прилежаніе, а то выучиться можно" разсуждалъ Иванъ Порфирычъ.
   -- Ты, братъ, на учителей-ту не надѣйся, продожалъ Иванъ Порфирычъ; -- коли не умѣлъ прежде у матери учиться, такъ учись самъ; если хорошенько примешься, такъ выучишься. Ну, а чего не поймешь, такъ молись больше Богу. Онъ выучитъ всему. Вонъ въ евангеліи-то, что написано: "ищите, говоритъ, и обрящете, толцыте и отверзется вамъ." Тутъ Иванъ Порфирычъ немножко порастолковалъ, что значитъ "ищите и обрящете".-- Такъ вотъ, братъ, продолжалъ Иванъ Порфирычъ:-- какъ станешь стараться да прилежать, такъ и ты выучишься. Когда выучишься грамотѣ, тогда отдамъ къ иконописцу образа учиться писать; безграмотнаго, братъ, никто и учить не станетъ; такъ-то, пріятель дорогой.
   Удостовѣрившись отъ отца въ возможности выучиться грамотѣ, и убѣдившись въ томъ, что безграмотный человѣкъ не можетъ быть настоящимъ иконописцемъ, Николя, во что бы то ни стало, рѣшился учиться грамотѣ, и, какъ совѣтовалъ тятенька, учиться одинъ -- самъ собой, безъ постороннихъ указаній. Впрочемъ ему не на кого было и надѣяться. Вася хоть и зналъ грамотѣ, но, во первыхъ, зналъ плохо, а во вторыхъ и не слишкомъ былъ доброжелателенъ въ отношеніи къ Николѣ; притомъ же онъ не могъ съ нимъ и заниматься, потому что занимался уже по хозяйству. Маша знала грамоту весьма плохо, а къ преподаванію не имѣла никакой способности. Одна надежда была на Пелагею Петровну; но въ настоящее время и на нее нельзя было разсчитывать. Выразившись одинъ разъ, что Николя безтолковъ и къ ученью вовсе не способенъ, она къ тому уже и вела дѣло, чтобы Николя остался неучемъ. Ей чрезвычайно какъ хотѣлось похвастаться передъ людьми своею прозорливостію.-- "Дуракъ, такъ ужъ дуракомъ и будетъ" отзывалась обыкновенно Пелагея Петровна на счетъ Николи:-- "мать-то ужъ видно напрасно-то ни одного слова не скажетъ"...
   Иванъ Порфирычъ, между тѣмъ, по коммисіи какого-то купца, уѣхалъ въ Москву на цѣлую зиму, а потому Пелагея Петровна осталась въ домѣ полной хозяйкой. Въ это-то самое время Николя и принялся учиться грамотѣ.
   Не малаго труда стоило ему припомнить правильное названіе буквъ; однако все-таки онъ ихъ припомнилъ безъ посторонняго пособія. Но первоначальныя склады онъ едва-едва могъ припомнить съ помощію самаго усиленнаго соображенія. Какъ бы то ни было, но онъ припомнилъ и склады, а дальше не могъ сдѣлать шагу; мало этого: онъ не понималъ значенія и самыхъ складовъ. И Богъ знаетъ, что у него была за тупость такая въ этомъ отношеніи! Денно и пощпо бился онъ со складами, все силился уяснить себѣ настоящее ихъ значеніе; но никакъ не находилъ въ нихъ смысла. Принимаясь вновь за ученье, Николя разсчитывалъ выучиться скоро, потому что надѣялся побѣдить все своимъ прилежаніемъ и стараніемъ; разсчитывалъ также похвастаться этимъ передъ своими товарищами, а можетъ быть и посмѣяться надъ ихъ тупоуміемъ; однако ничего изъ этого, не выходило. Тутъ Николя вспомнилъ отцовское наставленіе: "чего не поймешь, такъ помолись Богу", и Николя началъ молиться Богу, чтобы Богъ открылъ ему способности и разумъ понять грамоту. Не разъ вставалъ онъ тихонько ночью, и съ дѣтскою вѣрою и надеждою молился до пота лица. Такое напряженное состояніе мысли и духа истощило Николю до того, что онъ сдѣлался какъ испитой. Тощая и унылая его физіономія навела Пелагею Петровну на счастливую мысль прозвать его донгусомъ и сосулвй. Это прозвище разстроило Николю окончательно, потому что подобныя ненавистныя прозвища оскорбляли его до глубины души. А въ тоже время отъ постояннаго мысленнаго и чрезмѣрнаго вниманія къ одному и тому же предмету, Николя до того настроилъ свое воображеніе, что склады эти окончательно стали нарушать его покой и начали, какъ будто бы, предъ нимъ олицетворяться. Заснетъ ли Николя тревожнымъ сномъ въ самую глухую полночь -- огромныя, черныя буквы, какъ древніе исполины, медленно движутся передъ его глазами, и Николя видитъ, какъ прошли мимо его первые склады: "буки аз ба", а потомъ -- "буки рцы азра" и пр. Тамъ, на самомъ заднемъ планѣ, колеблются страшные склады, съ какими-то радужными уже оттѣнками; Николя узналъ въ нихъ:-- "Азъ ангелъ, ангельскій, архангелъ, архангельскій и пр."
   Однажды утромъ, когда Николя не всталъ еще съ постели, и, валяясь по обыкновенію на полу, находился въ какомъ-то полупросоньѣ,-- вдругъ въ головѣ его начало уясняться, что "буки азба" въ сущности не буки-азба, а просто -- ба; точно также и "буки-рцы азра" не буки рцы азра, а только -- бра и проч. Тутъ Николя какъ будто вдохновился и въ одну минуту сознательно понялъ, что, набирая такимъ образомъ то -- ба, то -- на, то -- бра, можно составить какое угодно слово. Для примѣра онъ тотчасъ представилъ себѣ простыя двусложныя имена: тятя и мама, и эти имена, составленныя изъ гигантскихъ буквъ, живо нарисовались въ его воображеніи. Николя прочиталъ ихъ съ полнымъ сознаніемъ. Воображеніе еще нарисовало ему кой какія слова -- Николя прочиталъ безъ особеннаго затрудненія и эти слова. Можетъ быть Николя, находясь въ такомъ созерцательномъ состояніи, выучился бы и еще кое-чему; но помѣшала этому Пелагея Петровна.
   -- Нако ты, донгусъ этакой!-- сосуля! тянется до кой поры, а? закричала Пелагея Петровна на Николю, снабдивъ его порядочнымъ пинкомъ въ бокъ.
   Николя вскочилъ какъ полоумный, и въ головѣ у него мгновенно изчезло все, чему онъ научился въ своемъ обаятельномъ полуснѣ. Цѣлый день старался онъ припомнить утреннюю свою мечту; но тревожная мысль дробилась у него въ головѣ безъ всякаго строя. Какъ будто что-то знакомое и понятное мелькало иногда въ головѣ его; но промелькнетъ, да тутъ же и изчезнетъ, а въ сознаніи не останется никакого слѣда. Такъ прошло нѣсколько дней.
   Въ одну ночь, когда Николя, думая о складахъ, только что хотѣлъ было заснуть, вдругъ прежнія мечты начали опять олицетворяться въ его воображеніи. Въ глазахъ его появились буквы, и нестройныя и бродящія мысли, мало по малу, начали сосредоточиваться на одномъ предметѣ и слагаться въ сознаніе. Здѣсь Николя разбиралъ уже не одни только простые слоги, а читалъ, не торопясь, какую-то книгу, изъ которой даже могъ въ послѣдствіи запомнить нѣкоторыя фразы. Хотя Николя находился тогда въ полусонномъ состояніи, но сознаніе не оставляло его.
   Не пропѣли еще первые пѣтухи, какъ онъ, движимый радостнымъ чувствомъ, совершенно проснулся. Книга, конечно изчезла; но пониманіе чтенія, хотя не слишкомъ ясное, удержалось въ его памяти. Тутъ Николю начало жучить непреодолимое желаніе удостовѣриться въ этомъ практически.
   Съ трепетомъ и радостію онъ тихонько приподнялся съ постели, прислушался -- всѣ домашніе спали крѣпкимъ сномъ. Дрожа какъ въ лихорадкѣ, Николя всталъ на ноги, постоялъ постоялъ немножко и тихонько пошолъ шагать по направленію къ печи. Тамъ отыскалъ онъ, ощупью, огниво и трутъ, нашелъ нѣсколько сѣрныхъ спичекъ и, едва переводя дыханіе, тихими и дрожащими шагами вышелъ вонъ.
   Удостовѣрившись, что никто не проснулся, Николя ушолъ потихоньку въ заднюю пустую горницу, вздулъ тамъ огня и засвѣтилъ восковую свѣчку. Потомъ поставилъ, на скорую руку, посреди комнаты, четыре стула, покрылъ ихъ какимъ-то старымъ одѣяломъ и сдѣлалъ изъ этого нѣчто въ родѣ цыганской палатки. Далѣе:-- досталъ изъ горнушки азбуку, гдѣ она постоянно у него хранилась, и залѣзъ съ нею въ приготовленную палатку. Само собою разумѣется, что палатка сдѣлана для огражденія свѣта.
   Открывши азбуку, Николя съ величайшимъ вниманіемъ принялся разбирать слова. Сначала, отъ внутренняго волненія, у него зарябило въ глазахъ и онъ не разобралъ ни одной буквы; но потомъ, когда мысли его нѣсколько успокоились и сосредоточились на одномъ предметѣ, онъ хотя медленно и съ остановками, но все таки прочиталъ: "Буди благочестивъ, уповай на Бога и люби его всѣмъ сердцемъ."
   Слѣдующій день для Николи былъ свѣтлымъ праздникомъ. На сердцѣ у него было легко и отрадно. Чтеніе, о которомъ онъ прежде не могъ вспоминать безъ содраганія и досады, теперь сдѣлалось любимымъ его предметомъ. Радость Николи нерѣдко доходила до восторга, потому что никакое враждебное чувство не туманило его свѣтлыхъ мечтаній. Онъ готовъ былъ перецѣловать всѣхъ и передать каждому свою сердечную радость. Враги по дѣтству сдѣлались его лучшими друзьями. Само собою разумѣется, что Николя совершенно измѣнился, тѣмъ болѣе, что онъ не могъ сладить съ чувствомъ глубокой радости, которая иногда выражалась у него и не къ мѣсту. Съ самаго еще утра онъ началъ увиваться около Пелагеи Петровны, съ твердымъ намѣреніемъ: выбрать удобный случай и передать ей свою радость.
   Какъ на грѣхъ Пелагея Петровна въ это утро была чрезвычайно какъ мрачна.
   -- Что больно веселъ?! вскричала неожиданно Пелагея Петровна на Николю, когда тотъ собрался было передать ей о своихъ знаніяхъ:-- что вертишься, какъ бѣсъ на берестѣ? али ухвата захотѣлъ?
   Необращая на это лестное предложеніе маменьки никакого вниманія, Николя, все таки, хотѣлъ было хоть на скоро сообщить ей, что онъ умѣетъ уже читать. Но не успѣлъ онъ разинуть своего рта, какъ Пелагея Петровна щелкнула его въ лобъ ухватомъ такъ, что только искры изъ глазъ посыпались.
   -- Вотъ тебѣ на, бѣсово скально! вскричала разгнѣванная Пелагея Петровна:-- коли мать-та говоритъ, такъ не смѣй, окаянной, рта разинуть... Экимъ сынкомъ -- псомъ Богъ наградилъ! матери-то ужъ выговорить не дастъ ни одного слова. Вотъ она, послабленье-то наше, до чего доводитъ! Какъ-бы, ворогу, взялъ, да голову-ту до мозговъ пробилъ,-- такъ и сталъ бы помнить...
   Ошеломленный сильнымъ щелчкомъ въ голову, Николя едва-едва опамятовался и тотчасъ поспѣшилъ убраться вонъ изъ избы.
   Вскорѣ послѣ этого, Николя опять въ чемъ-то провинился передъ маменькой; и она, кромѣ заданной ему потасовки, прогнала его съ глазъ долой и не приказала являться. Николя былъ радъ-радешенекъ такому распоряженію своей маменьки. Онъ невозбранно поселился въ задней горницѣ, и проводилъ тамъ время одинъ одинешенекъ. Кушанье ему приносила или работница, или Маша. Тутъ онъ на-свободѣ упражнялся въ чтеніи, и просиживалъ иногда невидимкой, въ любимомъ своемъ шатрѣ, чуть не цѣлыя ночи.
   

XV.
Взрослыя дѣти.

   Между тѣмъ Васѣ минуло уже 18 лѣтъ; онъ, конечно, умѣлъ кое-какъ читать и писать; а болѣе не требовалось отъ него никакихъ знаній. Онъ много уже разъ плавалъ съ отцомъ своимъ на судахъ и раза три ходилъ отдѣльно -- въ отправѣ, т. е., былъ на росшивѣ полнымъ распорядителемъ. Судовая промышленность ему чрезвычайно какъ нравилась. Будучи девятилѣтнимъ еще мальчикомъ, онъ уже, какъ говорится, знику {Знику не давалъ, все равно, что не давалъ покою.} не давалъ, все просился у тятеньки, чтобы онъ взялъ его съ собой на росшивку, сплавать на низъ. Пелагея Петровна также страстно любила судовую промышленность, потому что судовщики вообще пользовались въ обществѣ лучшимъ почетомъ. Ей хотѣлось даже самой похозяйничать на судахъ, да нельзя было этого сдѣлать при Иванѣ Порфирычѣ. И предлагала было она одинъ разъ Ивану Порфирычу свои услуги, что дескать, "я могу управить росшивой не хуже кого другого;" но тотъ и слушать не сталъ ея предложеній.-- "Знай, говоритъ, сверчокъ свой шестокъ", да больше ничего ей и не отвѣтилъ.
   Такимъ образомъ мнѣніе Васи, въ отношеніи судоваго промысла, совершенно сходилось съ мнѣніемъ Пелагеи Петровны. Тотъ и другой въ этой промышленности, какъ говорится, души не слышали; тотъ и другой съ гордостію и величавымъ видомъ расхаживали бывало, по палубамъ своей новой росшивы и съ величайшимъ презрѣніемъ посматривали на тѣхъ, у кого подобной росшивы не было. Напротивъ того, Николя весьма мало обращалъ вниманія на судовую промышленность: онъ почему-то не любилъ ее. По этому Пелагея Петровна Васю любила больше, нежели Николю: она видѣла въ Васѣ поильца себѣ и кормильца на старости лѣтъ. Все это, однакоже, не мѣшало Пелагеѣ Петровнѣ задавать подъ часъ, и любимому сынку Васинькѣ препорядочныя потасовки, такъ что иногда только клочья вверхъ летятъ. Можетъ быть Пелагея Петровна и не подвергала бы Васю такимъ потасовкамъ; да тотъ ужъ иногда и самъ на это наскакивалъ. Сознавая свое достоинство и ловкость въ промышленномъ дѣлѣ, онъ съ нѣкотораго времени сталъ довольно грубъ и дерзокъ съ своей матерью: онъ частенько, безъ церемоніи, напоминалъ Пелагеѣ Петровнѣ, чтобы она "не совалась туда, гдѣ ее не спрашиваютъ;" а этого напоминанія она терпѣть не могла; изъ-за этого большею частію и выходили между ними непріятныя сцены. Другого бы Пелагея Петровна за подобныя выраженія заколотила бы кажется до гробовой доски; но Васю много еще щадила, потому что видѣла въ немъ прочную опору въ старости.
   Строгая для воспитанія дѣтей и бойкая во всѣхъ домашнихъ распоряженіяхъ, Пелагея Петровна, конечно, не оставляла безъ вниманія и Машу. Въ послѣднее время она била ее рѣдко, по ужь и рѣдко да мѣтко; а ругала и срамила почти каждую минуту.
   -- "Ты ужь, чертовка омутная, не маленькая! постоянно выражалась Пелагея Петровна, обучая Машу хозяйству:-- растяпой-ту ходить-то нечего; вонъ ужъ какая дылда выросла, ума-то только въ башкѣ-то не вынесла. Ровесницы-то твои давно ужъ замужъ вышли...."
   И точно, ровесницы Машины, одна за другой, стали уже выходить замужъ; а къ ней что-то не сватались. Не потому, что она была некрасива, или приданаго было мало -- того и другаго у нея было достаточно; но стороной говорили, что Маша какъ-то неподходяща въ обращеніи, т. е., выходитъ, ни рыба, ни мясо, или, какъ выразилась однажды Паруша -- "ни собакѣ щеня, ни свиньѣ порося." Слухи эти отчасти были справедливы. Будучи отъ природы слаба, Маша не выдержала тѣхъ побой, какими прежде зачастую угощала ее маменька. Забитая и изнуренная страхомъ, она сдѣлалась неразвязна и робка до отвращенія. Выслушивая постоянные упреки матери: "какъ въ людяхъ-ту, матушки мои, на дѣвушекъ-ту не насмотришься" и пр., Маша рѣшилась было перенимать у другихъ дѣвушекъ всѣ ихъ манеры и обхожденіе, но вышло изъ этого еще хуже. Свое природное она чрезъ это потеряла, а чужое, конечно, къ ней не привилось; такъ она и сдѣлалась ни то, ни се: не то что дура, не то что умная, а такъ, Богъ ее знаетъ -- что такое. Впрочемъ, говоря по справедливости, Машу нельзя было назвать глупой, можетъ быть она даже довольно была умна, но только уму и способностямъ ея не въ чемъ было проявиться. Строгая мать держала ее въ крѣпкой уздѣ. Маша, кажется, дышала и двигалась по программѣ, къ которой и привыкнуть было невозможно, потому что Пелагея Петровна разнообразила эту программу по вдохновенію.
   Дѣйствуя такимъ образомъ, Пелагея Петровна расчитывала сдѣлать изъ Маши образецъ совершенства. Она такъ была увѣрена въ правильности воспитанія своихъ дѣтей, что нарѣдко выражалась, что за воспитаніе дѣтей "она уже не отдастъ Богу отвѣта." Нерѣдко также отзывалась она съ презрѣніемъ и о другихъ матеряхъ, которыя, по ея мнѣнію, вовсе не умѣютъ воспитывать своихъ дѣтей.
   -- "Кто ихъ въ матери-то поставилъ потаковщицъ этакихъ!" говорила она -- "моя бы дочь это сдѣлай:-- высунься бы въ окошко безъ моего спроса, такъ я бы, псовкѣ этакой, и голову-ту оторвала на рукомойникъ!... Охъ! охъ! охъ!... матери -- матери!..." и Пелагея Петровна, бывало, покачаетъ только головой.
   Само собою разумѣется, что Маша не могла имѣть сердечной привязанности къ своей матери. Она боялась ея -- трепетала; но не любила; мало этого -- она презирала ее, и въ глубинѣ души своей желала ей всякаго зла. Какъ бы-то ни было, но этого враждебнаго чувства она не смѣла, конечно, выразить ни словомъ, ни дѣломъ; напротивъ того, чтобы сколько нибудь улучшить свое печальное положеніе, Маша рѣшилась мать свою обманывать гдѣ только приведется, а въ особенности льстить ей въ глаза. Такъ на первый разъ, въ видѣ опыта, она начала выказывать ей самую рабскую покорность и повиновеніе. Потомъ принялась превозносить ея распоряженія и удивляться ея уму... То и другое сошло съ рукъ благополучно.
   -- Гдѣ ты это, маминька, училась, что ты такъ хорошо все знаешь? спросила однажды Маша, самымъ добродушнымъ и довѣрчивымъ тономъ.
   -- Мать-та видно знала какъ учиться-то, такъ и выучилась, отвѣчала самодовольно Пелагея Петровна;-- она видно позавыбѣлью-ту не бѣгала, да шалберки не била, не по вашему...
   -- Мнѣ бы кажется, хоть половинку узнать изъ того, что ты знаешь, такъ я бы и то -- была довольна.
   -- Далеко кулику до Петрова дни, отвѣтила съ гордостію Пелагея Петровна;-- выучись хоть тому, чему мать-та учитъ, и того будетъ за глаза.
   -- Знамо, что и этого будетъ за глаза, заключила скромно Маша.
   Въ другой разъ Маша, въ присутствіи Пелагеи Петровны, будто шутя, обратилась къ Николѣ съ вопросомъ, что кто лучше, тятенька али маменька? Николя когда былъ еще ребенокъ, то на подобные вопросы обыкновенно отвѣчалъ, что "оба лучше"; но въ настоящее время заблагоразсудилъ лучше промолчать; между тѣмъ какъ Маша съ своей стороны разрѣшила этотъ вопросъ тѣмъ, что "хоть тятенька и хорошъ, а маменька еще лучше."
   -- Ну, а ты почемъ знаешь? спросила ее съ самодовольной улыбкой Пелагея Петровна.
   Маша стыдливо сконфузилась, показывая видъ, что будто она вовсе и не разсчитывала, что маменька это услышитъ.
   Пелагея Петровна на свой вопросъ настоятельнаго отвѣта не потребовала, а осталась довольна тѣмъ, что Маша сконфузилась.
   Послѣ этого Маша нерѣдко дѣлала Николѣ наставленія, что какъ слѣдуетъ почитать своихъ родителей, а въ особенности мать. Иногда доходило дѣло до того, что Маша высказывала Пелагеѣ Петровнѣ самую наглую лесть. Пелагея Петровна, какъ находившаяся всегда въ чаду гордаго самозабвенія, не въ состояніи была различить лести отъ правды, потому что и сама считала себя выше всѣхъ похвалъ.
   Съ этого времени Пелагея Петровна въ отношеніи къ Машѣ видимо измѣнилась къ лучшему, такъ что начала уже находить въ ней кой-какія достоинства. Маша повела дѣла свои дальше.
   Замѣтивъ въ Пелагеѣ Петровнѣ необыкновенную скупость, Маша тоже притворилась скупой. Вслѣдствіе чего Пелагея Петровна начала предвидѣть, что Маша будетъ хорошая экономка. Тутъ Маша увидѣла ясно, что дѣла ея начали поправляться.
   Однажды Пелагея Петровна изъявила желаніе поставить самоваръ и напиться чаю. Маша въ свою очередь, изъ видовъ экономіи, отъ чаю вовсе отказалась, да тоже посовѣтовала сдѣлать и своимъ братьямъ: -- "По нынѣшнимъ годамъ можно, дружки, прожить намъ и безъ чаю," замѣтила Маша, сдѣлавъ между тѣмъ самую хозяйственную физіономію: -- "на маменьку-то глядѣть-то нечего: она насъ постарше..."
   -- И видно, что Марья-то у насъ будетъ скопи-домокъ, не преминула замѣтить Пелагея Петровна,-- оно, правда, не отъ кого бы и худого-то перенять; мать-та не кое-кто, не мотовка какая, прибавила Пелагея Петровна съ гордостію.
   Между тѣмъ, когда Пелагеи Петровны не было дома, экономка наша обыкновенно отправлялась въ баню, ставила тамъ тихонько отъ всѣхъ самоваръ и пила чай въ накладку. Чай и сахаръ она по немножку воровала, потому что то и другое у нея было на рукахъ.
   Сначала Маша кушала такимъ образомъ чай одна одинешенька, а потомъ для развлеченія стала приглашать къ себѣ работницу; да и трудно ей было обходиться въ такихъ случаяхъ безъ содѣйствія работницы. Отъ работницы Маша узнала много кое чего, о чемъ она прежде не имѣла и понятія.
   Работница оказывала Машѣ необыкновенную преданность: вѣрна и услужлива ей была какъ собака. Бывало, онѣ напьются чаю чуть только не подъ самымъ носомъ Пелагеи Петровны, и та этого не замѣтитъ.
   Такимъ образомъ, съ помощію услужливой и преданной работницы, обстоятельства Маши совершенно поправились, а тѣмъ болѣе, когда она еще стала наговаривать на своихъ братьевъ и упрекать ихъ за то, что они не экономны. Не имѣя къ матери своей никакого уваженія и любви, Маша обманывала ее на каждомъ шагу, безъ всякаго зазрѣнія совѣсти; а та, предвидя въ ней экономную и домовитую хозяйку, безусловно ей ввѣрилась. Впрочемъ, всѣ сомнительные случаи Маша подтверждала клятвой и представляла въ свидѣтели работницу.
   Устроивши свои дѣла, Маша примирилась съ жизнію. Не стало тревожить ее и прежнее враждебное чувство ненависти къ своей матери, потому что и съ ней она примирилась и стала ужо считать ее за ничто. Но вдругъ одно обстоятельство неожиданно нарушило ея спокойствіе.
   Однажды, преданная и услужливая работница, безъ всякой церемоніи предложила Машѣ, чтобы она, за труды ея и услуги, сдѣлала ей, какъ водится, подарочекъ.-- "Надобно, сударыня Марья Ивановна, и честь знать," заговорила работница; -- "время, сударыня, и заплатить за труды, да за безпокойство; пословица говорится, что сухая ложка ротъ деретъ, сударыня."
   -- За какіе труды? спросила въ недоумѣніи Маша: -- вѣдь тебѣ платятъ понедѣльно...
   -- Какъ, сударыня, за какіе труды? перебила работница:-- а самоварцы-то, сударыня моя, я за какую утварь тебѣ ставлю?-- да караулю-то тебя?... Ужъ коли, сударыня Марья Ивановна, по за тѣмъ дѣламъ пошла, такъ ужъ "люби кататься, люби и сапочки возить; такъ-то, сударыня моя."
   Маша призадумалась.
   -- А не-то, сударыня Марья Ивановна, прошу насъ не извинитъ, начала опять работница:-- я ужъ доложу Пелагеѣ Петровнѣ; такъ, молъ, и такъ, вся ваша власть; а ужъ за дочкой-ту, молъ, поприсматривайте сами...
   Маша такъ и обомлѣла отъ страха.
   -- Степанидушка, матушка, не говори! перебила она умоляющимъ голосомъ!-- пожалѣй ты меня; заплачу тебѣ за всѣ труды, Степанидушка...
   И Маша тутъ же принялась ее цѣловать.
   Поздно вечеромъ, Маша съ Степанидой опять были дружны. Степанида опять готова была для Маши лѣзть въ огонь и въ воду; даже предлагала ей свои услуги на счетъ какихъ-то "особенныхъ другихъ-прочихъ случаевъ."
   -- У насъ ужъ, матушка, все бывало въ рукахъ, ничего отъ рукъ не отобьется, за собой ужъ не постоимъ. Вотъ хоть бы и на счетъ другихъ-ту прочихъ случаевъ, у насъ ужъ все будетъ шито да крыто,-- никто не узнаетъ. Да вѣдь безъ этого, матушка моя, и не проживешь; что въ людяхъ ведется, то и насъ не минется; на матченку-то глядѣть-то нечего: вонъ она у тебя какая ехидная, своего дѣтища не жалѣетъ. А на счетъ отца-то тоже сумлеваться нечего: мы такую механику подведемъ, что у него между глазъ деревня сгоритъ, а онъ и не замѣтитъ... Такъ разсуждала работница съ Машей, и Маша, предавшись ей душой и тѣломъ, начала, какъ видно, подумывать и на счетъ "другихъ прочихъ случаевъ."
   На другой день утромъ у Пелагеи Петровны оказалась маленькая пропажица: у нее куда-то задѣвались изъ шкафа три цѣлковыхъ. Сначала подозрѣніе пало на работницу, но оказалось, что работница давнымъ давно и въ горницу не вхаживала. По всѣмъ справкамъ и соображеніямъ разъяснилось, наконецъ, что три цѣлковыхъ стащили мыши, которыя, какъ извѣстно, до серебра великія охотницы. Спасибо еще Машѣ да Степанидѣ; онѣ только это недоумѣніе и разъяснили; а то грѣха бы не обрались.
   Обстоятельства эти вершились въ отсутствіе Ивана Порфирыча: онъ въ это время былъ въ Москвѣ по коммисіи. Домой возвратился уже весной, въ самую раздорожицу.
   По пріѣздѣ домой, черезъ недѣлю -- мѣсто, онъ началъ что-то покашиваться и на Машу, и на работницу. Прошла еще недѣля, и въ одно, не слишкомъ прекрасное утро, когда Пелагея Петровна была у ранней обѣдни, Иванъ Порфирычъ, неизвѣстно за что и про что оттаскалъ Машу преизряднымъ манеромъ; да, какъ видно, и работницѣ досталось на калачи, потому что та едва-едва только уплела ноги заднимъ дворомъ, отправилась домой, да такъ уже и не возвращалась.
   Пелагея Петровна, прійдя отъ обѣдни, такъ и взбѣсилась на Ивана Порфирыча, за его распоряженіе.
   -- Что, али зенки то здѣсь палилъ, озорникъ бѣлосвѣтной? выразилась она съ гнѣвомъ; -- за что ты, озорникъ, дѣвку-ту прибилъ?... а работницу-ту за что согналъ?... гдѣ этакую-ту еще работницу сыщешь, озорникъ ты этакой!... Но Иванъ Порфирычъ, будучи въ ожесточенномъ видѣ, походилъ, какъ видно, съ веревочкой и около Пелагеи Петровны -- "Коли матерью называешься, такъ матерью, бестія, и будь," проговорилъ онъ съ гнѣвомъ:-- "за дочерью-ту гляди въ оба, а съ работницей-ту не своди. Ты всѣхъ дѣтей, зелье, отбила отъ себя: съ работницами, вонъ, начали дружбу сводить, а тебя боятся какъ чорта...." Много кричалъ Иванъ Порфирычъ; но причины, за что именно прибилъ онъ Машу и прогналъ работницу, положительно не объяснилъ. Такъ это и осталось для Пелагеи Петровны тайной.
   

XVI
Смерть.

   Въ 1831 году кара Господня въ другой разъ постигла русскую землю: холера опять начала свирѣпствовать въ низовыхъ губерніяхъ. Весьма многіе города и селенія подверглись Божьему гнѣву. Холера, какъ и за годъ передъ тѣмъ, по преимуществу свирѣпствовала въ приволожскихъ городахъ. Сначала появилась она въ Астрахани, потомъ въ Саратовѣ, въ Казани и т. д. пошла, противъ теченія воды, до самаго верховья Волги. Движеніе, или распространеніе ея какъ будто подчинялось нѣкоторому закону. Опытные люди нерѣдко предугадывали, когда именно холера появится въ такомъ-то, наприм., мѣстѣ;-- такъ и случалось.
   Въ народной массѣ холеры тогда почти еще не знали; замѣчали только, что какая-то непостижимая и губительная сила медленно движется по извѣстному направленію, истребляя на пути своемъ народъ божій; но что это за сила -- неизвѣстно. Грамотные и начитанные старики придерживались на этотъ разъ одного только мнѣнія, что мѣра злодѣяній и неправдъ человѣческихъ исполнилась; и что Богъ послалъ на землю ангела мстителя съ губительнымъ мечемъ, котораго, во время моровой язвы, нѣкогда видѣлъ Давидъ, стоящаго между небомъ и землей на гумнѣ Орны Іевусеянина {1 Паралипоменонъ, Гл. 21, Ст. 16.}.
   Страхъ и трепетъ напалъ на всѣхъ жителей приволжскихъ городовъ и селеній, тѣмъ болѣе, что и распоряженія мѣстнаго начальства много способствовали къ грустному и печальному настроенію человѣческаго духа. Города и селенія были оцѣплены; съ мѣстами, зараженными холерою, прервано было непосредственное сношеніе. По выѣзднымъ трактамъ и проселочнымъ дорогамъ, близъ самыхъ селеній, зажглись костры. Желающему войти или выйти изъ селенія вмѣнялось въ обязанность перескочить черезъ огонь. Такъ всѣ и дѣлали. Въ народѣ было ужасное уныніе и упадокъ духа.
   Начались крестные ходы, которые, унылыми молитвенными гимнами, также печально настраивали душу. Въ деревняхъ суевѣріе изобрѣло свои способы предохраненія отъ каляры, какъ нѣкоторые называли тогда холеру. Стали обарынать деревни сохами. Для этого, въ самую глухую полночь, около первыхъ пѣтуховъ, собирались всѣ деревенскія дѣвки на околицу деревни. Распустивши свои волосы, въ однѣхъ рубашкахъ, онѣ впрягались въ соху, и объѣзжали всю деревню, дѣлая сохою, на землѣ, непрерывную борозду. Мужики въ этомъ дѣлѣ не участвовали.
   Такимъ образомъ хоть и видно было иногда въ народѣ нѣкоторое движеніе, но -- движеніе грустное, тревожное, наводящее тоску. Прекратились и гулянья, и деревенскія пѣсни; даже мало стало слышно и обычнаго народнаго говора, и онъ, какъ будто бы, затихъ. Соберутся ли въ праздничный день два-три мужичка посидѣть на заваленкѣ и покалякать кое о чемъ нужномъ -- въ разговорѣ ихъ мало было отраднаго: только и слышны были одни глубокіе вздохи, да повторенія ужаснаго слова: моръ (Холеру смѣшивали тогда съ моровою язвою).
   -- Что ребятушки про моръ слышно? спрашиваетъ одинъ.
   -- Валитъ говорятъ, недаровымъ матомъ, отвѣчаетъ другой, утвердительно махнувши рукою...
   О домашнемъ обиходѣ не слышно было и рѣчей: молча, или съ тяжелыми вздохами исполнялъ каждый свое домашнее дѣло.
   Трусливые и малодушные бабенки своими заунывными воплями еще болѣе наводили тоски на душу. Не уходилъ голосъ у голоса отъ постоянныхъ бабьихъ перекличекъ. Денно и нощно слышались по сараямъ да по переулкамъ ихъ плачевные возгласы,-- "Матушка-кумушка -- согрѣшили! Петровнушка -- согрѣшили!... ужъ моръ-отъ близехонько идетъ!..." кричала одна.
   -- Не моръ, матушка, а каляра! возражала другая, опасаясь, чтобы не оскорбить каляру, назвавши ее моромъ.-- Ой тошнехонько!... ой согрѣшили!...
   Въ Гаврилову слободу пришла вѣрная вѣсть, что моръ идетъ прямо на нихъ и что онъ уже, какъ говорится, за плечами. Гавриловны отъ ужаса просто оцѣпенѣли, прекратили свою торговую дѣятельность, и почти безвыходно сидѣли въ до махъ.. Только и видно было, въ урочные часы, безмолвное и медленное движеніе народа по направленію къ Божьему храму. Начто ужъ былъ крѣпокъ Иванъ Порфирычъ, а и у того пробѣжали по кожѣ мурашки, когда онъ услышалъ, что начало уже валить народъ въ послѣдней къ нимъ деревнѣ Чанырихѣ.-- "Фу ты, Господи, какое наказаніе!" произнесъ съ благовѣніемъ Иванъ Порфирычъ, перекрестившись на церковь Божію -- "Доходитъ видно, ребятушки, и до насъ череда", присовокупилъ онъ со вздохомъ.
   Давно ужъ начался іюль, а съ нимъ вмѣстѣ начались сильные жары: слѣдствіемъ этого стали повсемѣстно распространяться страшные лѣсные пожары, отъ которыхъ весь воздухъ заразился удушливымъ знойнымъ запахомъ и землю покрыла мгла.
   Былъ какой-то праздникъ. У обѣдни были всѣ слобожане отъ стараго до малаго. Служба длилась долгимъ-долго. Иванъ Порфирычъ находился тогда дома: онъ недавно пріѣхалъ изъ Рыбинска и тоже былъ у обѣдни. Передъ самымъ окончаніемъ службы народъ въ церкви отъ чего-то вдругъ взволновался и зашумѣлъ.-- "Что такое? что такое? тревожно спрашивали другъ друга.-- "Моръ начался!... моръ!... каляра пришла"!-- пронесся общій говоръ по всей церкви,-- "Гришку Гнусаря ухватило!...
   -- И по дѣломъ! прошептала про себя Ориша, которая стояла смирнехонько въ самомъ заднемъ уголку церкви -- за печкой.
   Непомня себя отъ страха, народъ бросился изъ церкви, и Богъ знаетъ зачѣмъ. Кто поспѣшилъ домой, а кто остановился на площади, съ намѣреніемъ узнать, что воспослѣдуетъ съ Гришкой Гнусаремъ. Оказалось, что Гришка Гнусарь не былъ и у обѣдни, и что сдѣлалось-ли, нѣтъ-ли съ нимъ что нибудь дома.
   Излишній страхъ и напряженное состояніе умовъ, при болѣе или менѣе настроенномъ воображеніи, много придумывали и небывалаго.
   Иванъ Порфирычъ вышелъ изъ церкви почти послѣдній. Онъ, повидимому, былъ покойнѣе всѣхъ духомъ, даже приглашалъ кое-кого къ себѣ, на дружескую бесѣду и раздѣлить съ нимъ праздничную хлѣбъ-соль; но приглашаемые и слышать этого не хотѣли.-- До того-ли нынче, Иванъ Порфирычъ, замѣтили значительно приглашаемые:.-- то ли нынче время! Вонъ что въ міру-ту дѣлается!
   -- Ну, какъ хотите, друзья, отвѣтилъ на это Иванъ Порфирычъ, и съ грустію отошелъ прочь.
   -- Этакая духота, ребятушки! продолжали унылые слабожане, утирая полами и рукавами потъ съ лица, катившійся градомъ;-- этакая планида Господня! прибавляли они, окинувши глазами весь горизонтъ:-- смотрите-ко, что дѣлается!... и угрюмые слобожане, стянувши брови, приподнимали голо.вы и останавливали свой мрачный взоръ на солнцѣ, которое, пробивая красноватые лучи свои сквозь дымовыя испаренія, казалось какъ облитое кровью.-- Прогнѣвали мы Господа Бога!.. дожили видно, ребятушки, до послѣдняго времени!..
   И въ самомъ дѣлѣ, не было тогда мѣста, гдѣ бы можно было успокоиться хоть взоромъ, или даже мыслію. Въ воздухѣ -- удушье и зной, отъ котораго человѣкъ млѣлъ; на небѣ -- мракъ и кровавое солнце; на землѣ -- народная гибель! При этихъ обстоятельствахъ и все окружающее наводило тогда на сердце человѣка какую-то тоску и грусть. Собаки, утомленныя зноемъ, лежали на землѣ съ оскаленными зубами, и, высунувъ свой тонкій и дрожащій языкъ, дышали въ однодышку. По заборамъ и по кровлямъ домовъ сидѣли разслабнувшія галки и вороны, у которыхъ отъ жара разинулись рты и разъѣхались крылья. Коровы, вѣроятно. мычали и ревѣли какъ и всегда,-- но во время всеобщаго унынія и страха ревъ ихъ представлялся какимъ-то страшнымъ рычаньемъ, предзнаменующимъ что-то недоброе.-- "Вишь какъ корова-то реветъ, ужъ что нибудь да недаромъ" -- замѣчали иногда слобожане, смущенные внезапнымъ коровьимъ ревомъ. По этому случаю у малодушнаго человѣка и отъ коровьяго рычанья становился дыбомъ волосъ.
   Вдругъ ударили въ набатъ. Народъ снова всполошился.
   -- Гдѣ горитъ?!.. Гдѣ горитъ?! кричали въ нѣсколько голосовъ.
   -- На берегу! отвѣтилъ кто-то изъ толпы.
   Народъ хлынулъ на берегъ (такъ называлась набережная улица).
   -- У кого? шумѣли между тѣмъ въ толпѣ.
   -- У Ивана Порфирыча! отвѣтили голосовъ въ десять.
   Отъ такой внезапной вѣсти у Ивана Порфирыча сердце какъ перерѣзало. Онъ бросился было бѣжать, но ноги его дрожали и не слушались.-- "Фу ты, пропасть какая, чего испугался!" произнесъ про себя Иванъ Порфирычъ, когда нѣсколько пришелъ въ себя и обдумался,-- "великая бѣда -- домишко сгоритъ... Фу ты, баба какая, право!..." и Иванъ Порфирычъ, какъ бы въ отмщеніе самому себѣ за свой малодушный поступокъ, пошелъ, но торопясь, ровнымъ шагомъ.
   Не успѣлъ онъ сдѣлать трехъ шаговъ, какъ сзади его набѣжала Паруша и надъ самымъ ухомъ провизжала:
   -- Иванушко-батюшко, въ умѣ ли ты?.. добро твое горитъ! бѣги, батюшка, скорѣе!
   Отъ такого внезапнаго визгу, а вмѣстѣ съ тѣмъ и отъ утвердительнаго повторенія непріятной вѣсти, у Ивана Порфирыча опять какъ морозомъ по кожѣ подернуло.
   -- Фу ты, песъ какой! какъ напугала, произнесъ громко Иванъ Порфирычъ, разсердившись на Парушу.
   -- Гори! песъ съ нимъ! своя-то жизнь дороже всего, присовокупилъ онъ, совершенно не понимая, почему именно включилось у него слово о своей жизни.-- Старый сгоритъ -- новый выстроимъ, продолжалъ Иванъ Порфирычъ довольно равнодушнымъ тономъ. Впрочемъ, въ голосѣ его замѣтна была какая-то неровность и одышка, какъ будто бы онъ въ это время шелъ въ самую крутую гору.
   Огорченная Паруша покосилась только на Ивана Порфирича, хныкнула и убѣжала въ сторону.-- Вотъ оно, какъ по коммисіямъ-ту по разнымъ поѣздилъ, такъ ручки-то видно понагрѣлъ, замѣтила Паруша довольно громко; -- и дому не жаль. Ну да вѣкъ-отъ переходчивъ, пріятель дорогой, проелызишь еще пять разъ! проелызишь! проелызишь!... и Паруша ироничски засмѣялась.
   Народъ безъ перемежки бѣжалъ на берегъ. Иванъ Порфирычъ шолъ не слишкомъ ровнымъ шагомъ. Однако какъ ни старался онъ быть равнодушнымъ и покойнымъ, но дѣйствіе испуга возъимѣло свою силу. Черезъ минуту у него сдѣлалась страшная боль подъ ложкой, и такъ повело руки и ноги, что онъ едва только устоялъ на мѣстѣ. Чтобы не встревожить окружающихъ, Иванъ Порфирычъ вытерпѣлъ нестерпимую боль отъ судорогъ и не промолвилъ ни одного слова. Въ это время онъ почувствовалъ въ себѣ сильную слабость, такъ что едва уже передвигалъ ноги; однако все-таки старался успокоить себя и побѣдить силою воли болѣзненное чувство.
   Между тѣмъ онъ кое-какъ вышелъ уже на берегъ. Оказалось, что загорѣлось не въ его домѣ, а въ сосѣднемъ, и то пожаръ былъ не слишкомъ опасный: успѣли захватить и почти уже потушили. Пожаръ произошелъ отъ загорѣвшейся въ трубѣ сажи. Паруша первая увидѣла какъ сажу выкинуло изъ трубы, потому что она почти первая успѣла выбѣжать изъ церкви, съ тѣмъ намѣреніемъ, чтобы, скоро наскоро, передать Оришѣ непріятную новость на счетъ Гришки Гнусаря. Въ торопяхъ, и притомъ же издали, Паруша хорошенько не разглядѣла, изъ чьей трубы выкинуло сажу, и потому впала въ ошибку. Бросившись опрометью назадъ, Паруша побѣжала ближайшимъ путемъ къ церковному сторожу и протурила его бить въ набатъ, увѣривши, что у Ивана Порфирыча домъ подняло прахомъ.
   -- Хлопочи вотъ да заботься,-- а тамъ Богъ знаетъ что съ тобой и будетъ, замѣтилъ про себя Иванъ Порфирычъ, проходя мимо сосѣдняго дома, въ которомъ былъ пожаръ.
   Пелагея Петровна встрѣтила Ивана Порфирыча на улицѣ. Она тоже сильно испугалась пожара, даже начала ужъ на скорую руку укладывать кой какія вещи въ сундуки; но въ суетахъ и въ страхѣ, она не помнила что и укладывала. Такъ, напр., уложила она въ одинъ сундукъ: чайную посуду, бѣлье, самоваръ, старые счеты, утюгъ, деревянный валекъ, что колотятъ платье и въ заключеніе -- чугунную пушку, которую Иванъ Порфирычъ недавно снесъ съ росшивы.
   Взглянувъ Ивану Порфирычу въ лицо, Пелагея Петровна такъ и измѣнилась. Мгновенно изчезла у нея вся заботливость о домѣ.
   -- Что ты батюшка? что съ тобой?... здоровъ-ли ты, родимой? спросила встревоженная Пелагея Петровна.
   -- Ничего, отвѣтилъ тихо Иванъ Порфирычъ: Парушка, каналья, напугала: закричала надъ самымъ ухомъ, что мой домъ горитъ. Такая, право, неосторожная.
   -- Ну, что ты, родимой, хоть бы и сгорѣлъ -- Богъ съ нимъ, замѣтила Пелагея Петровна:-- она въ этотъ день необыкновенно какъ была ласкова съ своимъ мужемъ: -- домъ -- наживное дѣло, продолжала она;-- не онъ тебя нажилъ, а ты ого. Далъ бы Богъ добраго здоровья, а то проживемъ помаленьку.
   -- Да что тутъ, какъ не прожить; что мнѣ этотъ домишко?-- тфу!.. А поди ты вотъ, Палаша, и Богъ знаетъ какъ напугался, право.
   Между тѣмъ они вошли къ себѣ въ домъ. Иванъ Порфирычъ, раздѣвшись, сѣлъ на лавку. Тутъ у него сильно ударило въ голову и опять начало вести руки и ноги. Хотя онъ всѣми мѣрами старался быть покойнымъ, однако лицо его невольно измѣнилось и выразило внутреннее страданіе.
   У Пелагеи Петровны, и Богъ знаетъ съ чего, сердце забилось какъ голубь, Богъ знаетъ съ чего и почему стало ой жаль Ивана Порфирыча болѣе своей жизни. Никогда она не чувствовала къ нему такой сердечной и горячей любви, какъ теперь. Впервые въ жизни она оцѣнила вполнѣ его достоинства, впервые въ жизни созналась, сколько она была предъ нимъ ничтожна и сколько виновата.
   -- Да ты, батюшка, скрываешь отъ меня, произнесла Пелагея Петровна со слезами на глазахъ; -- скажи, сердечной ты мой, что ты чувствуешь? Ужъ больно ты, родимой, измѣнился -- на себя непохожъ. Не хочется ли тебѣ чего нибудь?...
   И въ словахъ, и во взорѣ Пелагеи Петровны выразилось искреннее и непритворное чувство любящей жены.
   -- Ничего, другъ мой, не хочется, отвѣтилъ Иванъ Порфирычъ, смотря съ принужденной улыбкой на свою жену.-- Сядько со мной, да посиди, прибавилъ онъ, взявши ее за руку.
   Пелагея Петровна сѣла возлѣ него. Иванъ Порфирычъ опять посмотрѣлъ на нее, крѣпко поцѣловалъ и прислонилъ голову къ ея груди.
   -- Что это у тебя какъ сердце-то бьется, Палаша? замѣтилъ Иванъ Порфирычъ, не поднимая своей головы.
   -- Больно ужъ пожаръ-отъ меня напугалъ, родимой, отвѣтила Пелагея Петровна, сдерживая свои слезы:-- да ужъ больно сегодня и жарко, такъ и томитъ.
   Побывъ въ такомъ положеніи минуты три, Иванъ Порфирычъ попросилъ себѣ напиться.
   Пелагея Петровна сама заботливо сбѣгала въ погребъ и нарочно почала тамъ вновь бочку хорошаго квасу съ мятой.
   -- На вотъ, батюшка, покушай на здоровье, сказала Пелагея Петровна, поднося ему холоднаго -- молодистаго квасу въ желѣзномъ ковшѣ.
   Съ большимъ желаніемъ Иванъ Порфирычъ выпилъ съ полковша квасу и по обыкновенію шутливо крякнулъ, проговоривши: "всякой пьетъ, да не всякой крякнетъ." Съ отраднымъ чувствомъ улыбнулась на эту шутку и Пелагея Петровна.
   Вдругъ Иванъ Порфирычъ почувствовалъ сильную боль подъ ложкой; чрезъ минуту его вырвало и ужасно начало вести руки и ноги, Иванъ Порфирычъ не выдержалъ и немножко простоналъ. Слабость и безсиліе выразились во всѣхъ его движеніяхъ -- глаза углубились.
   Пелагея Петровна навзрыдъ заплакала, и въ порывѣ глубокаго чувства бросилась на шею Ивана Порфирыча:
   -- Другъ ты мой любезный! радость ты моя! произнесла она, рыдая:-- ужъ не оставляешь ли ты меня?!.. и болѣе Пелагея Петровна ничего не могла выразить отъ рыданій.
   У Ивана Порфирыча тоже брызнули было слезы, но онъ имѣлъ еще силу удержать ихъ.
   -- Ничего, другъ мой,-- не плачь; вѣдь это ничего -- пройдетъ, проговорилъ Иванъ Порфирычъ, сдерживая свои слезы. Но въ душѣ Ивана Порфирыча происходило совсѣмъ другое. Онъ страдалъ и какъ будто разрушался.
   -- Вотъ теперь я, слава Богу, пооблегчился, присовокупилъ онъ успокоительно, когда кончился съ нимъ первый пароксизмъ -- дай-ка подушечку я положу маленько.
   -- Лягъ, батюшка, на постельку, предложила было Пелагея Петровна.
   -- Нѣтъ, мнѣ здѣсь хочется полежать, отвѣтилъ тихо Иванъ Порфирычъ. Между тѣмъ онъ чувствовалъ, что ноги у него почти не дѣйствуютъ, да только сказать объ этомъ не рѣшился.
   Когда Иванъ Порфирычъ легъ на подушку, то Пелагея Петровна положила подъ его голову свою руку, а другой привѣтливо гладила его грудь.
   Иванъ Порфирычъ тяжело дышалъ. Лицо его страшно измѣнилось и приняло страшный видъ.
   -- Не хочется ли тебѣ, батюшка, чего нибудь? спросила его опять Пелагея Петровна, впившись взглядомъ своимъ въ мутныя и томныя его очи.
   -- Хочу, отвѣтилъ порывисто Иванъ Порфирычъ.
   -- Чего ты, мой батюшка, хочешь?
   -- Причаститься хочу Палаша -- причаститься... Я ужъ не жилецъ, Палаша, на семъ свѣтѣ... едва выговорилъ Иванъ Порфирычъ, и тутъ же далъ волю своимъ слезамъ, потому что онѣ тяготили его и прибавляли болѣзнь къ болѣзни.
   Не каплями, а рѣкой вновь хлынули у Пелагеи Петровны слезы. Пораженная чувствомъ смертельной и до сихъ поръ не испытанной ею сердечной тоски, она какъ безумная поверглась къ ногамъ своего умирающаго друга.
   -- Батюшка! другъ ты мой сердечной! радость ты моя! простишь ли ты меня? завопила Пелагея Петровна умоляющимъ голосомъ:-- я тебѣ, батюшка, всю жизнь досажала, я много предъ тобой виновата!... простишь ли ты меня?...
   Пелагея Петровна раскаивалась искренно.
   -- Полно, матушка, что ты это думаешь, сказалъ, всхлипывая, Иванъ Порфирычъ -- вѣдь а на тебя никогда не сердился, а только жалѣлъ, что ты себѣ иногда дѣлала вредъ... Богъ тебя проститъ, родимая! Меня ты прости, Христа-ради, я тебѣ самъ досажалъ; а на тебя, другъ мой, я вправду-ту никогда не сердился,
   У Пелагеи Петровны отъ сердца какъ камень отвалился: у ней сдѣлалось легче на душѣ. Она опустилась на колѣни и стала усердно молиться за своего мужа.
   Дѣти, стоявшія поодоль, уже давнымъ-давно рыдали во весь голосъ и тоже молились Богу.
   Между тѣмъ работница побѣжала за священникомъ.
   Въ это время у Ивана Порфирыча открылись уже всѣ признаки развившейся холеры.
   Хоть бы одинъ стонъ, хоть бы одно ропотное слово произнесъ онъ во время болѣзни. Только одинъ разъ и проговорилъ, что "какъ должно быть тяжело разлученіе души съ тѣломъ!"
   Скоро кончились болѣзненные пароксизмы. Пришелъ священникъ и совершилъ надъ умирающимъ обычное таинство причащенія.
   Послѣ причастія св. Таинъ, Иваръ Порфирычъ успокоился: ему стало легче. Тутъ онъ попросилъ принести къ себѣ сундукъ, въ которомъ хранились нужныя бумаги и деньги, если когда онѣ были въ запасѣ.
   Принесли сундукъ. Иванъ Порфирычъ вынулъ изъ него какой-то конвертъ съ надписью: "Трифону Васильевичу Картузову,-- попросилъ Пелагею Петровну добавить на конвертѣ: "въ Рыбинскъ" (Картузовъ находился тогда въ Рыбинскѣ) и тотчасъ же отправить его на почту, страховымъ.
   -- Сейчасъ же, матушка, отправь.-- говорилъ Иванъ Порфирычъ:-- ты меня этимъ успокоишь. Тутъ нужныя для Картузова бумаги. Онъ обидится на меня -- поминать будетъ лихомъ, если не пришлю ихъ ему. Давно бы правда надобно, да вотъ до котораго времени дотянулъ. Только къ почтмейстеру-то пошли, а онъ ужъ самъ отъ себя отправитъ, какъ знаетъ. Онъ для меня это сдѣлаетъ.
   Убитая горемъ, Пелагея Петровна не поинтересовалась даже и узнать, что это за бумаги. Впрочемъ конвертъ былъ запечатанъ.
   Конвертъ послали съ Николей. Онъ возвратился черезъ четверть часа и принесъ отъ почтмейстера росписку.
   -- Ну, теперь, слава Богу! произнесъ Иванъ Порфирычъ спокойно:-- я, кажется, исполнилъ все, что надо. Теперь я готовъ.
   -- Вотъ, батюшка, тебѣ, кажется, стало по легче, замѣтила съ участіемъ Пелагея Петровна; -- можетъ быть, Богъ дастъ и. выздоровѣешь... и Пелагея Петровна съ чувствомъ глубокаго умиленія и съ молитвою въ душѣ, взглянула на св. иконы.
   Иванъ Порфирычъ немножко усмѣхнулся.-- Нѣтъ, радость моя, нѣтъ... Я ужь не жилецъ на вольномъ свѣтѣ, проговорилъ онъ слабымъ голосомъ;-- ты не знаешь, Палаша, что у меня внутри-то дѣлается... Охъ, если-бы ты знала!...
   -- Что же, батюшка, у тебя дѣлается? что ты чувствуешь? Баньку развѣ не истопить-ли про тебя, родимый мой?
   -- Конецъ жизни моей приближается, Палаша, неужели ты этого еще не видишь? Пришло ужь, родимая моя, время разлучиться душѣ отъ тѣла и переселиться въ вѣчность Вотъ этотъ-то страшный переходъ я, матушка, теперь и чувствую.
   У Пелагеи Петровны какъ будто что-то порвалось: она опять заплакала навзрыдъ: -- Батюшка! не покидай ты насъ! поживи хоть сколько нибудь!... едва проговорила Пелагея Петровна: глубокое рыданіе и невольное всхлипываніе прервало ея слова, которыя въ это время вырывались уже безъ связи. Она умоляла Ивана Порфирыча, чтобы онъ пожилъ; но отъ него ли зависѣло продлить свою жизнь?... Впрочемъ онъ этого уже и не желалъ.
   -- Неужели ты, Палаша, думаешь, что мнѣ хочется выздоровѣть? спросилъ ее Иванъ Порфирычъ, когда она нѣсколько успокоилась.
   -- Такъ, неужели, батюшка, не хочется?... неужели, родимой на мой, не жаль тебѣ насъ, сиротъ горькихъ?
   -- Жаль, Палаша, крѣпко жаль, что вы еще остаетесь жить въ такихъ пустыхъ суетахъ! Теперь только узналъ я, Палаша, что какими мы въ жизни занимаемся пустяками, Боже мой!-- какими пустяками! и Иванъ Порфирычъ горько улыбнулся.
   Пелагея Петровна, выплакавъ свои слезы, сдѣлалась какъ будто покойнѣе.
   -- Господи, что со мной дѣлается! проговорилъ между прочимъ Иванъ Порфирычъ, какъ будто про себя.
   -- Нельзя-ли, батюшка, сказать тебѣ, что ты теперь чувствуешь? спросила его опять Пелагея Петровна съ нѣкоторымъ любопытствомъ.
   -- Невозможно, матушка, отвѣтилъ Иванъ Порфирычъ: -- уподобленія-то въ жизни нѣтъ никакого этому чувству -- сравнить-то его не съ чѣмъ. Теперь вотъ я много вижу и понимаю, Палаша, чего прежде понять не могъ; да передать-то тебѣ это не въ состояніи -- словъ не подберешь. Теперь я вижу и сознаю, что человѣкъ родился не для здѣшней только жизни, а что есть для него жизнь другая -- вѣчная. Я, грѣшный человѣкъ, немножко и самъ сомнѣвался иногда въ вѣчной то жизни, одинъ бояринъ меня сбилъ: "не вѣрь, говоритъ, ничему; все, говоритъ, пустяки, ничего не будетъ", а теперь я вижу ясно, что онъ-то пустяки-то и говорилъ.
   -- Что же, батюшка, видишъ что-ли ты теперь что нибудь? снова полюбопытствовала Пелагея Петровна.
   -- Но вижу, матушка, но чувствую, и чувствую-то не тѣломъ, а духомъ. Вѣдь и ты, матушка, не видишь, причины радостнаго ощущенія свѣтлаго праздника пасхи, а только въ душѣ чувствуешь эту радость и. понимаешь ее только однимъ духомъ. Мало ли, тоже, у насъ бываетъ житейскихъ-то радостей; а съ этой радостью онѣ не сравняются. Не вѣрующій человѣкъ не знаетъ этой радости и не пойметъ ее; а какъ ее передашь невѣрующему-то человѣку? Точно также и я не могу передать тебѣ того, что я ощущаю и что дѣлается для меня теперь понятнымъ. Вотъ теперь мнѣ сдѣлалось гораздо легче; тѣлесные-то недуги прекратились и почти уже не безпокоятъ меня, потому-то вотъ я и говорю съ тобой.
   -- Коли полегче, батюшка, стало, такъ и слава Богу, замѣтила успокоительно Пелагея Петровна, можетъ Богъ дастъ и поправишься и выздоровѣешь?
   -- Ты не понимаешь меня Палагеюшка, перебилъ ее съ нѣкоторою горечью Иванъ Порфирычъ; о выздоровленіи-то моемъ ужъ ты мнѣ теперь не говори, и не смущай меня: оно для меня уже невозможно. Вѣдь тѣлесные-то недуги потому уже у меня и прекратились, что тѣло-то мое ужъ отжило свой вѣкъ, отслужило мнѣ свою службу и больше, какъ я чувствую, служить мнѣ не можетъ. Неужели же ты этого не видишь? Еще поговорилъ бы я съ тобой, Палаша, да силы-то ужъ нѣтъ... сталъ уже вотъ задыхаться... Теперь я говорю почти однимъ духомъ, а тѣло-то ужъ дѣйствуетъ мало: только и повинуются немножко руки да языкъ, а остальное замираетъ. Вотъ я теперь лежу на смертномъ одрѣ и во многомъ каюсь передъ Господомъ Богомъ. Не забывай, Палаша, это время: оно придетъ и къ тебѣ; а мысль о смертномъ часѣ воздержитъ тебя отъ многаго. Не даромъ одинъ мудрецъ сказалъ: "Во всѣхъ словесѣхъ твоихъ помни послѣдняя твоя и во вѣки не согрѣшити." Видно онъ зналъ, что говорилъ. Теперь только я это хорошо понялъ. Ахъ! если бы думалъ я объ этомъ раньше! не такъ бы я, грѣшный человѣкъ, повелъ себя! Ну, да Богъ-батюшка милостивъ, я, кажется, во всемъ покаялся; неужели Онъ не проститъ меня?...
   Пелагея Петровна слушала мужа съ величайшимъ вниманіемъ и наслажденіемъ. Она какъ будто позабыла на время свою, сердечную печаль, тѣмъ болѣе, что въ это время Ивану Порфирычу, повидимому, сдѣлалось легче, по крайней мѣрѣ прекратились у него внутренніе болѣзненные припадки и онъ лежалъ покойно. Только мертвенный видъ лица его и тусклые углубившіеся глаза ясно показывали, что это не жилецъ.
   -- Не сомнѣвайся, батюшка, въ Божіемъ милосердіи, сказала Пелагея Петровна, выслушавъ послѣдніе слова умирающаго;-- милосердіе Божіе безгранично. Вѣдь и угодники-то Божіи спаслись, батюшка, не по своимъ только дѣламъ, а по Божію милосердію. Предъ величествомъ Божіимъ и они были не совершенны, и они были грѣшные люди, да Богъ помиловалъ ихъ по своему милосердію. Вѣдь ты, батюшка мой, знаешь, что нѣтъ такого грѣха, который бы побѣждалъ милосердіе Божіе...
   Много, въ свою очередь, утѣшительнаго говорила и Пелагея Петровна. Въ эти минуты она была истиннымъ ангеломъ утѣшителемъ для своего мужа. Каждое ея слово, какъ чистая струя, вытекающая изъ благодатнаго источника, вливалось въ душу умирающаго и благотворно дѣйствовало на его христіанское сердце.
   Иванъ Порфирычъ хоть и не нуждался въ подкрѣпленіи себя въ вѣрѣ, потому что онъ вѣрилъ съ убѣжденіемъ, однако въ послѣднія минуты онъ какъ будто бы началъ сомнѣваться въ милосердіи Божіемъ -- думалъ, что грѣхи его не загладились добрыми дѣлами, и потому Богъ не проститъ его. Но тутъ Пелагея Петровна своими разумными и теплыми убѣжденіями, основанными на милосердіи Божіемъ, подкрѣпила его колеблющуюся надежду.
   -- Спасибо тебѣ, Палаша! произнесъ съ чувствомъ Иванъ Порфирычъ, когда выслушалъ ея слова:-- Ты у меня такая умница, право, спасибо тебѣ! Теперь я успокоился.
   -- Вспомнишь ли ты насъ, батюшка, тамъ? спросила между прочимъ Пелагея Петровна съ дѣтскою довѣрчивостію.
   -- Не знаю, матушка, какъ Богъ велитъ, отвѣтилъ Иванъ Порфирычъ. Если Богъ проститъ меня и не отниметъ памяти про здѣшнюю жизнь, такъ я буду Ему молиться за васъ: это будетъ мнѣ въ числѣ радостей. Смотри же, Палаша, и ты здѣсь помолись за меня, да, ради моей памяти и ради Бога, не позабывай бѣдныхъ людей!...
   Послѣ всего Иванъ Порфирычъ пожелалъ благословить своихъ дѣтей образами. Каждый по очереди подходилъ къ его постели, клалъ земной поклонъ св. иконѣ, которую дрожащими руками держалъ Иванъ Порфирычъ при помощи Пелагеи Петровны. Потомъ благословляемый вставалъ на колѣни и наклонялъ немного свою голову, надъ которой, сверху, Иванъ Порфирычъ держалъ св. икону, дѣлая ею крестообразный знакъ. Богъ тебя благословитъ на добрыя дѣла, говорилъ онъ благословляемому и съ этими словами вручалъ ему св. икону. Благословляемый цѣловалъ икону и отца.
   Маша плакала неутѣшно: она, кажется, пролила слезъ не менѣе Пелагеи Петровны. Николя тоже, какъ видно, страшно скорбѣлъ; но слезъ видѣли у него немного. На лицѣ Васи выражалось что-то неопредѣленное. Онъ хоть тоже по временамъ плакалъ, но въ этихъ слезахъ не видно было ни печали, ни радости.
   Пелагея Петровна въ это время уже не плакала: глаза ея были сухи; но душа страдала болѣе, нежели во время самыхъ горькихъ рыданій. "Прости, другъ мой! прости, радость моя!" шептала оно про себя, сдерживая всею силою воли свой сердечные порывы, для того чтобы не встревожить духъ умирающаго и не прибавить ему чрезъ это новыхъ страданій.
   Едва только успѣлъ Иванъ Порфирычъ благословить своихъ дѣтей какъ почувствовалъ въ себѣ что-то необыкновенное.-- Вотъ уже скоро я узнаю и вѣчную жизнь, скоро увижу и Существо Божіе... проговорилъ онъ весьма слабымъ и содрагающимся голосомъ:
   -- Жизнь гаснетъ, а духъ какъ будто начинаетъ только жить... Господи! какъ Ты премудръ и непостижимъ въ своихъ дѣлахъ! и какъ малъ противъ Тебя человѣкъ съ своимъ ничтожнымъ разумомъ!...
   Выговоривши эти послѣднія слова, Иванъ Порфирычъ взглянулъ съ какимъ-то упованіемъ на св. иконы, два раза перекрестился, а въ третій разъ только занесъ руку, но рука его ослабла и упала на грудь. Пелагея Петровна, слѣдившая за каждымъ его движеніемъ, докончила послѣднее квестное знаменіе на челѣ своего умирающаго друга.
   Иванъ Порфирычъ уже не говорилъ. Взглянувъ безмолвно, почти безжизненными глазами, на жену и на дѣтей, онъ какъ будто бы горько улыбнулся и отворотился лицомъ къ стѣнѣ. Что выражала эта горькая улыбка? естественное ли сожалѣніе о близкихъ сердцу, или презрѣніе къ земной, суетной жизни?-- Богъ знаетъ! Тайну.эту Иванъ Порфирычъ унесъ съ собою въ могилу, потому что черезъ четверть часа его уже не стало.
   Такъ кончилъ свое жизненное поприще добрый человѣкъ, Иванъ Порфирычъ Бобровъ, оставивъ послѣ себя, между честными людьми, добрую память.
   Не будемъ описывать погребальныхъ обрядовъ: они были обыкновенны, скажемъ только, что на третій день послѣ описаннаго происшествія, Пелагею Петровну рыдающую, въ смертельной тоскѣ, вели въ трои руки съ могилы ея друга.
   

Часть II.

I.
Картузовъ въ Рыбинскѣ.

   Между тѣмъ торговая жизнь на Волгѣ шла своимъ чередомъ.
   Къ первымъ числамъ іюля собрался уже въ Рыбинскѣ весь караванъ судовъ.
   Хорошіе и честные хлѣбные хозяева никогда не задерживаютъ поставщиковъ въ Рыбинскѣ, а какъ можно стараются освобождать ихъ росшивы изъ-подъ клади, выгрузивъ ее или въ амбаръ, или въ другое судно,-- потому что поставщикамъ проживаться въ Рыбинскѣ и держать подъ кладью свою росшиву -- весьма невыгодно. Безчестные купцы этого не разбираютъ: они держатъ росшивы съ кладью недѣль по 10 и болѣе хоть по контракту они и обязаны платить поставщикамъ простойныя деньги за каждую недѣлю, примѣрно, по 10 руб.; но и этого почти никогда не выполняютъ.
   У Картузова была своя линія судовъ, а временемъ накоплялась даже и другая. Груженыя суда поставщиковъ онъ держалъ всегда цѣлое лѣто; а чтобы за простой платить -- такъ этого у него и въ заводѣ не бывало. Онъ давно уже пріѣхалъ въ Рыбинскъ и проживалъ, какъ обыкновенно, не на квартирѣ, а на первомъ отъ берега мокшанѣ, на которомъ была выстроена изъ досокъ горенка съ двумя отдѣленіями, гдѣ и помѣщался Картузовъ, съ младшимъ своимъ сыномъ Андреемъ.
   Обыкновенный столъ у Картузова, когда онъ жилъ въ Рыбинскѣ, состоялъ изъ одного только блюда, и то не весьма роскошнаго. Онъ ѣлъ обыкновенно одну только тюрю, т. е. нальетъ въ чашку воды, покрошитъ туда чернаго и черстваго хлѣба и огурцовъ, посолитъ -- и кушаетъ. Въ скоромный день онъ прибавлялъ иногда въ тюрю печеное яичко, искрошивъ его мелко-на-мелко; но это дѣлалъ онъ не часто. Правда, посылалъ онъ иногда купить для себя чорствый калачикъ; нъ за то въ тотъ день онъ обходился уже безъ тюри. Чорствый калачъ мягкому Картузовъ предпочиталъ собственно потому, что онъ, во первыхъ, дешевле мягкаго, а во вторыхъ -- спорѣе, значитъ надольше достанетъ.
   Въ продолженіе всего дня, Картузовъ постоянно сидѣлъ на лавочкѣ, устроенной на палубѣ мокшана, подъ особеннымъ навѣсомъ. Онъ наблюдалъ за всякимъ человѣкомъ, кто только проходилъ по его линіи. Судохозяевъ и водоливовъ своей линіи онъ зналъ твердо, а потому изъ постороннихъ людей не пропускалъ на линію ни одного человѣка, какая бы надобность ему ни встрѣтилась. "Здѣсь, братъ родимой, не большая дорога", говорилъ онъ обыкновенно постороннему человѣку, останавливая его еще на мосткахъ.
   Холера появилась и въ Рыбинскомъ. Отъ огромнаго стеченія бурлаковъ и другаго торговаго народа, смертные случаи встрѣчались на каждомъ почти шагу. Не поспѣвали сколачивать гробовъ и рыть могилъ. Холернымъ больнымъ не было ни помощи, ни пріюта. На противоположной сторонѣ города, за Волгой, близь деревни Ершей, почти на самомъ берегу, была устроена особая больница для бурлаковъ. Больничные служители, изъ отставныхъ солдатъ, съ величайшимъ усердіемъ таскали съ улицы за шиворотъ чорный народъ и наполняли имъ больницу. Сунется-ли гдѣ нибудь усталый бурлакъ полежать и отдохнуть на солнышкѣ отъ тяжкаго труда, пропуститъ-ли онъ для предостереженія отъ холеры лишній стаканчикъ перцовочки, и въ слѣдствіе этого, немножко, можетъ быть, покачнется дорогой -- гдѣ ни возьмутся больничные кавалеры, схватятъ бѣднаго бурлака за шиворотъ и утащатъ въ больницу лечиться.
   Картузовъ ужасно боялся холеры: увидитъ-ли онъ издали гробъ, услышитъ-ли о смерти знакомаго человѣка -- такъ и перемѣнится въ лицѣ и начнетъ торопливо творить молитву. Въ холерное время онъ сдѣлался, кажется, еще религіознѣе. Изъ видовъ спасенія грѣшной своей души, Картузовъ еще болѣе началъ слѣдить за нравственностію своихъ дѣтей. Старшаго сына Григорья оставилъ онъ дома, и отдалъ подъ строгій надзоръ своего стараго, кабальнаго прикащика, который, кажется, и отличался только одною наглостью да нахальными прибаутками.
   -- Смотри же, братъ родимой, за Гришкой-ту здѣсь поглядывай,-- наказывалъ Картузовъ своему прикащику, оставляя его домамничать: -- сапоговъ-ту, братъ, ему пуще всего не давай, а то онъ, мошенникъ, куда нибудь уйдетъ; за нимъ, подлецомъ, не углядишь. Дома-то, братъ, можно и безъ сапоговъ ходить; ну а на службу-ту Божью сходить-то дай; а послѣ опять, братъ, отбери, пожалуйста, Богомъ тебя прошу... Ужь я на тебя надѣюсь, какъ на себя...
   Младшаго сына, Андрея, Картузовъ взялъ съ собой въ Рыбинскъ, для того, чтобы любезные братцы, живя вмѣстѣ, не сдѣлали какой нибудь стачки и не подъѣхали бы къ родительскому капиталу, тѣмъ болѣе, что оба брата давно уже достигли совершеннолѣтія и еще давнѣе вкусили древа познанія добра и зла. Правда, Картузовъ всего этого хорошенько не зналъ, и былъ почти увѣренъ, что молокососы его, какъ онъ часто называлъ своихъ дѣтей, живутъ еще какъ ангели небесніи, иже не женятся и не посягаютъ; но допускалъ-таки, что, при послабленіи родительскомъ, отъ этакихъ чертоломовъ все можетъ случиться.
   Картузовъ спалъ всегда въ казенкѣ, въ одномъ отдѣленіи, а сынъ его Андрей -- за перегородкой, въ другомъ отдѣленіи; онъ не любилъ спать вмѣстѣ съ сыномъ, потому что чувствовалъ за собою слабость, особенно въ жаркіе лѣтніе дни,-- спать въ положеніи праведнаго Ноя, когда тотъ заснулъ, вкусивши отъ гроздія винограднаго.
   Въ одно прекрасное утро, когда жаворонки заливались въ небесахъ различными трелями, Картузовъ пробудился въ 4 часа и, не вставая еще съ постели, зарычалъ, какъ левъ:
   -- Андрюшка!.. Андрюшка! али, мошенникъ, все еще проклажаешься!
   Андрей не откликался. Онъ спалъ въ какомъ-то дощаномъ ящикѣ, уставленномъ на двухъ пустыхъ сундукахъ неравной вышины. Въ ящикѣ, для мягкости, положенъ былъ старенькій ковришко и подушка, изъ которой, какъ тернія и волчицы, торчали въ разныхъ направленіяхъ огромныя перья.
   -- Андрюшка, мошенникъ! не заставь меня встать!-- повторилъ снова Картузовъ, послѣ минутнаго молчанія.
   Отвѣта все не было.
   Картузовъ еще вскричалъ на Андрея и прикрѣпилъ было его порядочно; и то не помогло.
   -- Не умеръ ли онъ, бестія этакая, чего Боже сохрани,-- подумалъ про себя Картузовъ.-- Вотъ еще хлопотъ то, мошенникъ, надѣлаетъ!.. Прости Господи мое великое согрѣшеніе!.. Въ конецъ разорятъ, мошенники!.. и Картузовъ, взволнованный и встревоженный, всталъ поспѣшно съ постели и отправился за перегородку, гдѣ спалъ его сынъ.
   Андрей Трифоновичъ еще наканунѣ чувствовалъ себя весьма дурно: у него цѣлый день страшно болѣла голова; а вечеромъ приключилось съ нимъ что-то.въ родѣ холеры. Прикащики и водоливы, тихонько отъ отца помогали ему кое-чемъ: то привязывали къ вискамъ хрѣну, глины, то терли грудь деревяннымъ масломъ; въ заключеніе же всего посовѣтовали ему выпить, на здоровье, хорошенькій стаканчикъ винца съ солью или съ перцомъ.
   -- Хорошо бы, братцы,-- проговорилъ больной,-- да чтобы чортъ-отъ старый не узналъ какъ нибудь, а то вѣдь бѣда.
   -- Не узнаетъ,-- сказали, въ ободреніе его, прикащики и водоливы:-- онъ давно ужъ спитъ.
   Андрей Трифоновичъ послушался -- выпилъ и, оттого-ли нѣтъ-ли, по дѣйствительно почувствовалъ себя гораздо легче. Ощутивъ хорошее дѣйствіе лекарства, онъ сдѣлалъ еще порядочный пріемъ, и передъ самымъ уже утромъ совершенно успокоился и заснулъ.
   Войдя за перегородку, Картузовъ подошолъ робко къ Андрею Трифоновичу, посмотрѣлъ на него, пощупалъ я удостовѣрился, что Андрюшка не умеръ, а только спитъ.
   -- Что же ты, мошенникъ, не встаешь! а?-- вскричалъ Картузовъ самымъ свирѣпымъ голосомъ, толкнувши сына кулакомъ въ спину.
   -- Али на отцовскія деньги надѣешься, мошенникъ, такъ и сыпаешь, какъ баринъ? Разорители вы мой!-- тунеядцы!..
   Андрей Трифоновичъ что-то промычалъ и поворотился на другой бокъ.
   Послѣдовалъ другой, еще болѣе сильный толчокъ, въ слѣдствіе котораго Андрей Трифоновичъ, почуявъ даже во снѣ, съ кѣмъ имѣетъ дѣло, вскочилъ съ постели и силился открыть глаза; но болѣзненная слабость, и успокоительныя капли сильно на него воздѣйствовали. У Андрея Трифоновича закружилась голова и онъ слова повалился на постелю.
   -- Да что же ты, разбойникъ, не встаешь, а? смѣешься, что ли, надо мной!-- произнесъ грозно Картузовъ, толкая его въ грудь.
   -- Я нездоровъ, тятинька-сударь, произнесъ со слезами Андрей Трифоновичъ, едва едва сообразивши настоящее свое положеніе.
   -- Какъ нездоровъ? отчего это нездоровъ?-- вскричалъ Картузовъ, сердито стянувъ брови и подозрительно посмотрѣвъ на сына.-- Дохни-ка на меня, братъ родимой,-- присовокупилъ онъ, наклонясь къ самому лицу Андрея Трифоновича.
   Андрей Трифоновичъ слегка дохнулъ.
   -- Посильнѣе-то, посильнѣе-то, братъ, дохни,-- прибавилъ Картузовъ, втягивая въ себя воздухъ.
   Не видя ни въ какомъ случаѣ благополучнаго исхода своего дѣла, Андрей Трифоновичъ, дохнулъ на отца съ самою отчаянною рѣшимостію.
   Картузовъ такъ и взбѣленился.
   -- Да ты, такой-сякой, пьянъ?-- зарычалъ онъ громои ммъ голосомъ,-- говори, мошенникъ: пьянъ?...
   -- Виноватъ, тятенька-сударь!-- произнесъ оробѣвшій Андрей Трифоновичъ плачевнымъ голосомъ.-- Вчерась вечеромъ со мной было холера приключилась, такъ я потерся винцомъ съ солью, да и выпилъ немножко.
   Встревоженный родитель не принялъ отъ сына никакихъ оправданій. Онъ бросился на несчастнаго и началъ плескать его со щеки на щеку, приговаривая: "вотъ тебѣ холера, вотъ тебѣ холера, мошенникъ."
   Андрей бросился-было на колѣни и сталъ молить отца о пощадѣ -- но пощади не било. Разсвирѣпѣвшій родитель принялся его бить кулаками и пинками, такъ что выбилъ его, наконецъ, вонъ изъ казенки.
   -- На глаза мои не смѣй являться, разбойникъ! произнесъ Картузовъ, снабдивъ сына послѣднимъ могучимъ пинкомъ на попутье.
   Андрей Трифоновичъ отлетѣлъ отъ казенки на нѣсколько шаговъ, а Картузовъ захлопнулъ за нимъ дверь и заперъ ее крючкомъ.
   Обруганный и избитый безъ вины, Андрей Трифоновичъ въ чемъ былъ, т. е., босикомъ, безъ картуза и въ одной изорванной рубашкѣ поплелся кое-какъ на караванъ искать себѣ пріюта между бурлаками.
   Поставщики и водоливы, проживающіе на судахъ Картузовой линіи, приняли Андрея Трифоновича весьма радушно. Они сдѣлали небольшую складчину: купили для него сапоги и рубашку, снабдили какой-то старой сибиркой и предложили ему свою небогатую хлѣбъ-соль. Они, вѣроятно, купили бы ему и фуражку, но отъ фуражки Андрей Трифоновичъ совершенно отказался.-- "Лѣтомъ, говоритъ, можно ходить и безъ фуражки."
   Старикъ Картузовъ, между тѣмъ, оставшись въ казенкѣ одинъ, повздыхалъ немножко изъ глубины души о жизненныхъ тревогахъ и о тяжелыхъ обязанностяхъ родителей; потомъ осмотрѣлъ у сундуковъ замки, заглянулъ въ маленькой шкафикъ и удостовѣрился тамъ въ цѣлости половинки чорстваго калача и другихъ съѣстныхъ остатковъ, сберегаемыхъ имъ на чорный день, и началъ помаленьку приводить себя въ порядокъ.
   Сначала онъ, какъ водится, умылся волжскою водою, поплескавъ ее на руки чрезъ край деревяннаго ведерка, которое приготовилъ ему прикащикъ, потомъ надѣлъ дырявые и заплатанные сапоги; надѣлъ широкіе, казинетовые шаровары на холщевой подкладкѣ и съ кожаными карманами, и въ такомъ положеніи принялся усердно молиться Богу.
   На молитвѣ простоялъ Картузовъ около двухъ часовъ, потому что въ холерное время онъ молился болѣе обыкновеннаго.
   Закончивъ молитву, Картузовъ вышелъ вонъ изъ казенки, перекрестился на востокъ, на западъ, на церковь, которую было видно съ его мокшана, и сѣлъ, по обыкновенію, на лавочку подъ навѣсъ, откуда и наблюдалъ, въ теченіе дня, всѣхъ проходящихъ по его каравану.
   Хозяева и бурлаки боялись Картузова какъ медвѣдя, потому что онъ каждаго почти останавливалъ, съ каждымъ что нибудь говорилъ и дѣлалъ различныя нотаціи, а особенно если кого нибудь обнюхаетъ и замѣтитъ, что отъ него пахнетъ виномъ или табакомъ. Такой человѣкъ лучше уже и не проходи мимо Картузова, а обойди гдѣ нибудь стороной.
   -- Что, братъ Ефремъ, или на базаръ пошолъ?-- спросилъ Картузовъ одного знакомаго ему водолива, который перебирался по судамъ на берегъ.
   -- На базаръ, Трифонъ Васильевичъ,-- отвѣтилъ водоливъ съ поклономъ.
   -- А зачѣмъ это? деньги мотать, небось?
   -- Да киселька купить немножко, Трифонъ Васильевичъ, здѣсь кисель больно хорошъ продаютъ, и дешовъ.
   -- Кисель-отъ, братъ, ѣшь; да кисельницу-ту, смотри же, не съѣшь,-- замѣтилъ шутливо Картузовъ: понимаешь меня, что я говорю?
   -- Понимаю, Трифонъ Васильичъ, отвѣтилъ водоливъ, усмѣхнувшись.
   -- То-то же, братъ, помни это... суднишко-то, братъ, родимой, говорятъ, у тебя больно водотечно?
   -- Дотекаетъ, Трифонъ Васильичъ.
   -- Смотри же, братъ, не запускай; на базарѣ-то не долго шатайся.
   -- Я сейчасъ, Трифонъ Васильичъ; только киселька куплю да и назадъ.
   -- Ну съ Богомъ, братъ, ступай, я тебя не держу.
   Водоливъ поклонился и ушолъ.
   Чрезъ часъ-мѣста водоливъ возвращался на линію съ киселемъ, который онъ несъ въ деревянной чашкѣ. Картузовъ уже караулилъ его.
   -- Что, братъ, купилъ киселя-то?-- спросилъ его Картузовъ.
   -- Купилъ, сударь Трифонъ Васильевичъ, отвѣтилъ водоливъ.
   -- На много-ли купилъ, братъ родимой?
   -- Да на шесть копѣечекъ, Трифонъ Васильевичъ.
   -- Доброе дѣло... доброе дѣло... Покажи-ка братъ, какой здѣсь кисель-отъ варятъ.
   -- Извольте, сударь Трифонъ Васильевичъ, посмотрите... и Ефремъ подошолъ къ Картузову и показалъ ему кисель.
   Картузовъ сперва обнюхалъ Ефрема, что не пахнетъ-ли отъ него виномъ, потомъ принялся разсматривать кисель.
   -- О! братъ, какой здѣсь славный кисель варятъ, право -- произнесъ Картузовъ съ удивленіемъ:-- наши бабы этакого киселя не сварятъ. Постой-ка, братъ, я отвѣдаю немножко.
   -- Отвѣдайте, батюшка, Трифонъ Васильевичъ,-- предложилъ водоливъ.
   Картузовъ поднялъ съ палубы лучиночку, заострилъ ее немножко и поддѣлъ кусочекъ киселя.
   -- Славный, братъ, кисель, право славный,-- замѣтилъ онъ, проглотивши кисель:-- у кого ты это покупалъ? у бабъ, небось?
   -- У бабъ, Трифонъ Васильевичъ.
   -- Эки мастерицы какія, право... да и масла-то таково много налито. Это, вѣдь, все на шесть-то копѣекъ?
   -- Все, какъ есть, только на шесть копѣекъ, отвѣтилъ водоливъ.
   -- Дай-ка, братъ, я еще отвѣдаю маленько... и Картузовъ еще взялъ порядочный кусочекъ киселя:-- экой, право, славный кисель,-- продолжалъ онъ, съ удивленіемъ;-- у насъ дома такого киселя ни за что не сварятъ, право не сварятъ.
   Изъ вѣжливости и водоливъ подтвердилъ то же самое, что такого киселя дома не сварятъ.
   -- Ты, братъ-родимый, не осуди, снова произнесъ Картузовъ:-- я еще попробую маленько.
   -- Сколько угодно, Трифонъ Васильевичъ, покушайте во славу Божію,-- сказалъ водоливъ съ равнодушіемъ.
   -- Мнѣ, братъ, покушать не надобно,-- замѣтилъ Картузовъ;-- покушать у меня и своего есть, а я вотъ только отвѣдаю немножечко -- вкусъ-отъ только хорошенько узнаю... и Картузовъ еще подцѣпилъ порядочный кусочекъ киселя, и хотѣлъ было раздѣлить его на двѣ части, но, для сокращенія времени, рѣшился проглотить цѣликомъ. На этотъ разъ ему не посчастливилось: дохнулъ-ли онъ какъ-нибудь неловко, проглотить-ли слишкомъ поторопился; или, можетъ быть, кусочекъ-отъ попался великонекъ, но только кисель засѣлъ у него въ горлѣ какъ поршень и остановился. Картузовъ такъ и поблѣднѣлъ. Торопливо вскочилъ онъ съ своего мѣста и съ сильнымъ напряженіемъ и поспѣшностію началъ поперемѣнно вытягивать и укорачивать свою шею, для того чтобы сдвинуть кисель съ мѣста; но тотъ не двигался. Хорошо еще, что Ефремъ скоро догадался: Какъ скоро замѣтилъ онъ, что Картузовъ подавился, поспѣшно поставилъ свой кисель на палубу и принялся безъ церемоніи тузить Картузова по загорбку, чѣмъ дѣйствительно и помогъ ему: кисель всецѣло выскочилъ назадъ. Картузовъ едва-едва вздохнулъ и началъ креститься.
   -- Господи помилуй! Господи помилуй!-- произнесъ онъ съ благоговѣніемъ, когда немножко поправился:-- вотъ, вѣдь, наша-то жизнь... долго-ли умереть человѣку!.. на всякъ часъ надобно быть готову... Крошечка махонькая въ дыхательное-то горло попала.-- А вотъ оно что значитъ -- смерть было получилъ... Господи помилуй, Господи помилуй!... Ну, братъ, благодарю -- спасибо; ступай съ Богомъ, я тебя не держу; да воду-то, братъ, пожалуйста, не запущай, хлѣбъ-отъ не подмочи, Бога ради...
   -- Какъ-то можно!-- отвѣтилъ Ефремъ и, поклонившись, отправился на свою росшиву.
   По уходѣ Ефрема, Картузовъ долго еще крестился и творилъ молитву, наконецъ немножко успокоился и предался обычнымъ своимъ думамъ.
   Часа два или три спустя шолъ на линію другой водоливъ, который несъ въ платкѣ вареный картофель. Картузовъ остановилъ и этото водолива.
   -- Али, Кирюха, на базаръ ходилъ? спросилъ онъ его.
   -- На базаръ, сударь, Трифонъ Васильевичъ, отвѣчалъ Кирюха.
   -- Покупку женѣ купилъ, что ли -- а? прибавилъ Картузовъ шутливо, посматривая на завернутый въ платкѣ картофель.
   -- Какая покупка, Трифонъ Васильевичъ, картофельцу вотъ на ужинъ купилъ.
   Картузовъ изъ любопытства отвѣдалъ и картофельцу, который удивительно какъ пришолся на его вкусъ.
   -- Славный, братъ, картофель,-- отозвался онъ:-- только, кажется, сыроватъ немножко -- жостокъ.
   -- Эхъ, батюшка Трифонъ Васильевичъ, въ крестьянскомъ брюхѣ долото сгніетъ,-- возразилъ на это замѣчаніе водоливъ.
   Трифонъ Васильевичъ согласился.
   -- А что, братъ-родимой, каково у васъ Дениско-то живетъ? началъ опять Картузовъ:-- пьетъ говорятъ, мошенникъ, да и жену-ту, слышь, больно колотитъ?...
   -- Поколачивать-то поколачиваетъ, какъ не поколачивать -- супружеское дѣло: ну а пьянства большаго не. слыхать, родимой, нечего и говорить... А жонъ, Трифонъ Васильевичъ нельзя и не колотить,-- прибавилъ значительно водоливъ:-- безъ этого, знамо дѣло, онѣ и любить не станутъ. У насъ, вонъ, Обратна Нозря какъ ни женился не бивалъ жены-то, да что толку-ту?... Живетъ, вонъ, словно чужія, ну и бабѣ-то противъ другихъ-то стало зазорно: поглядѣла -- поглядѣла да и пошла за нехорошимъ дѣломъ. Зиму-съ, вонъ, поймали, говорятъ, въ овинѣ съ Ванькой Глухаремъ...
   Трифонъ Васильевичъ съ соболѣзнованіемъ покачалъ головой и выразилъ сильное негодованіе на растлѣніе человѣческихъ нравовъ.
   Поговоривши еще кой-что съ словоохотливымъ водоливомъ, Трифонъ Васильевичъ освободилъ его. Водоливъ поклонился и ушелъ на свое судно.
   Спустя нѣсколько времени кто-то изъ молодыхъ хозяевъ еще пронесъ на караванъ киселя. Картузовъ, ради сравненія его съ первымъ киселемъ, пожелалъ отвѣдать и этого киселька. Но прежде нежели рѣшился приступить къ нему, раза три перекрестился и съ величайшею осторожностію взялъ въ ротъ маленькой кусочекъ. Проглотивши кисель, Картузовъ опять перекрестился и тутъ же сдѣлалъ замѣчаніе, что "этотъ кисель немножко хуже, чѣмъ у Ефрема."
   -- Ты, братъ -- родимой, спроси, гдѣ онъ бралъ,-- сказалъ Картузовъ:-- у него славный кисель, вкусный такой, да и масла-то налито таково много. Въ твоемъ-ту вонъ киселѣ шишечки есть, не пробитъ; оно ужь вотъ и вкусъ-отъ не таковъ,-- прибавилъ онъ, съ вниманіемъ и разстановкою разжовывая другой небольшой кусочекъ, для того чтобы сдѣлать правильную оцѣнку кисельнаго вкуса:-- мукой, знаешь, отзывается: да и масло-то здѣсь съ березкой видно -- горьковатенько, а у того славное масло, ровно маковое. Ты, право, спроси гдѣ онъ бралъ, все равно деньги-то платить-то
   -- Спрошу-съ, безпремѣнно спрошу-съ,-- отвѣчалъ молодой хозяинъ и, поклонившись Картузову, пошолъ далѣе по линіи.
   Къ вечеру Картузовъ всталъ съ своего мѣста, помолился немножко на образъ, приколоченный къ столбику, помолился на церковь и отправился въ казенку -- успокоиться отъ дневныхъ своихъ трудовъ.-- "Богъ напиталъ, никто не видалъ,-- произнесъ онъ про себя;-- сытъ на сей день Господень"...
   Такъ поддерживалъ свое существованіе богатый купецъ-милліонеръ и такъ проводилъ онъ свободное отъ торговыхъ занятій время.
   

II.
Случаи въ холерное время.

   Въ этотъ же вечеръ на концѣ линіи произошла другая трагическая сцена. Водоливъ Ефремъ, который угощалъ Картузова киселемъ, отправился передъ вечеромъ въ лодкѣ, вмѣстѣ съ другими водоливами, на противоположный берегъ Волги, съ невиннымъ намѣреніемъ: сварить на ужинъ кашки. Поставивши свой котелокъ съ водою на три камешка, Ефремъ, какъ водится, развелъ огня, положилъ его подъ котелокъ, а самъ, между тѣмъ, прилегъ брюхомъ на песочекъ и наблюдалъ, покуда закипитъ вода. Наконецъ вода закипѣла, Ефремъ, лежа, посолилъ ее и засыпалъ, какъ слѣдуетъ пшена.
   Вдругъ, откуда ни возьмись, подбѣжали сзади два солдата, сшибли съ камней котелокъ, разметали огонь и бросились на водолива.
   Испуганный водоливъ въ свою очередь кинулся было на лодку, но его успѣли схватить и безцеремонно потащили въ гору.
   -- Что вы, господа кавалеры, помилуйте! закричалъ жалобно водоливъ:-- что я вамъ сдѣлалъ?... Куда вы меня тащите?... Я не хворый, господа служивые, я здоровъ; оставьте, пожалуйста!... что вы на меня напали...
   -- А зачѣмъ же ты лежалъ, а?-- спросилъ его одинъ изъ грозныхъ кавалеровъ.
   -- Да зачѣмъ мнѣ лежать-то, я не лежалъ,-- отвѣтилъ оробѣвшій водоливъ: -- какъ можно лежать; я кашу, значитъ, варилъ да такъ этакъ немножко... тово... Помилуйте господа кавалеры! у меня росшива на рукахъ, водотечная, того и гляди потонетъ...
   -- Ты намъ скажи, лежалъ-то ты зачѣмъ, а? кричалъ тотъ же кавалеръ, взявши водолива за воротъ.
   Водоливъ окончательно растерялся. Онъ подумалъ, что въ лежаньи его въ самомъ дѣлѣ заключается что нибудь. "Видно запретъ какой нибудь на счетъ лежанья-то пришолъ", подумалъ онъ, и рѣшился, во что бы то ни стало, отъ лежанья отпереться.
   -- Вся ваша власть, господа кавалеры, а лежать я не лежалъ,-- говорилъ онъ, упираясь руками и ногами,-- я такъ поприкорнулъ не множко, а лежать не лежалъ.
   Другіе бурлаки, варившіе кашу и картофель, какъ скоро увидѣли, что съ Ефремомъ не посчастливилось, схватили свои котелки, поскакали въ лодки и отправились обратно въ караванъ. Картофель и каша доварились уже у нихъ въ желудкахъ.
   Надобно замѣтить, что Ефремъ былъ мужчина прездоровенный; онъ легко бы справился съ обоими солдатами, да боялся начальства и кромѣ того, на подмогу къ солдатамъ подбѣжали еще два человѣка и скрутили ему руки назадъ. Противиться было нельзя. Покоряясь судьбѣ, Ефремъ пошолъ въ больницу.
   Тамъ его посадили въ какую-то отдѣльную перегородку, а рукъ все таки не развязывали.
   Ефремъ внимательно осмотрѣлъ свою клѣтушку, угрюмо поглядѣлъ на своихъ вожатыхъ и спокойно сѣлъ на лавку. Не смотря, однако же, на свое критическое положеніе, водоливъ почему-то не слишкомъ падалъ духомъ; на лицѣ его незамѣтно было особеннаго страха или смущенія.
   -- Что же, развяжете ли меня, господа служивые? спросилъ онъ настойчиво, смотря изподлобья на солдатъ:-- а нето я суда буду искать, на то есть законъ и начальство.
   Кавалеры не удостоили даже Ефрема и отвѣтомъ. Сердито хлопнули они дверь и задвинули ее снаружи желѣзной задвижкой.
   "Мы тебѣ напишемъ на спинѣ-то такой законъ, что своихъ не узнаешь," проворчали они за дверью.
   -- Какъ удастся!-- проворчалъ про себя Ефремъ.
   Оставшись одинъ, Ефремъ попробовалъ было развязаться; но не могъ, потому что слишкомъ крѣпко былъ связанъ.
   -- Ваше высокоблагородіе!-- началъ онъ кричать наудачу сквозь перегородку -- освободите! я, значитъ, не хворый!... на то есть законъ... зачѣмъ же меня здѣсь держать?... а лежать я не лежалъ, вся ваша власть!... на свидѣтелей могу сослаться!-- Но жалобы его были гласомъ вопіющаго въ пустынѣ.
   Ефремъ сталъ не нашутку тревожиться, и потомъ вдругъ пришло ему на мысль, чтобы его какъ нибудь не уморили, и онѣ началъ серьезно придумывать средства объ избавленіи себя отъ неминуемой смерти.
   -- Что ни будетъ, а ужъ живой въ руки не дамся, произнесъ онъ, послѣ долгаго размышленія.
   Покуда разсуждалъ онъ такимъ образомъ, дверная задвижка отодвинулась и въ перегородку вошолъ какой-то мозглявенькій и худенькій человѣкъ въ очкахъ, сопровождаемый больничнымъ служителемъ. Закинувъ руки назадъ и вытянувъ шею, мозглявенькій человѣкъ выразилъ на лицѣ своемъ самую кислую и недовольную физіономію и потребовалъ, чтобы Ефремъ показалъ ему языкъ.
   Мозглявенькій человѣкъ оказался больничнымъ лекаремъ.
   -- Прикажите меня развязать, ваше благородіе,-- сталъ упрашивать его водоливъ;-- за что жь меня связали?
   -- А ты слушай, мужикъ дуракъ, что тебѣ баринъ-то говоритъ, перебилъ его съ гнѣвомъ больничный служитель.
   Ефремъ злобно и презрительно покосился на больничнаго служителя, но возраженія никакого ему не сдѣлалъ.
   Пекарь въ свою очередь толкнулъ водолива въ грудь и въ самыхъ нетерпѣливыхъ выраженіяхъ приказалъ ему показать языкъ.
   Водоливъ хоть неохотно, но все-таки удовлетворилъ настоятельное требованіе лекаря: онъ высунулъ свой языкъ во всю его огромную длину и такъ пристально уставился глядѣть на лекаря, что нельзя было не догадаться, что водоливъ его дразнитъ.
   -- Холера!-- произнесъ лекарь лаконически, машинально ударивши водолива по языку рукою, и съ этимъ словомъ повернулся отъ него и вышелъ вонъ.
   Послѣ ухода лекаря водоливъ плюнулъ на полъ кровью.
   За стѣной, гдѣ сидѣло множество больныхъ, слышно было, что больные о чемъ-то шумѣли и спорили съ лекаремъ.
   Черезъ нѣсколько времени лекарь опять пришолъ къ Ефрему. Онъ держалъ въ рукѣ стаканъ, наполненный какою-то жидкостью, которую мѣшалъ лучинкою.
   -- Пей! произнесъ лекарь, поднося водоливу жидкость.
   -- Выпью, ваше благородіе, только прикажите развязать меня, ради Бога!-- проговорилъ тотъ самымъ покорнымъ, но нѣсколько дрожащимъ голосомъ. Я еще поблагодарю васъ, ваше благородіе, добавилъ онъ неслишкомъ громко.
   Кислая физіономія лекаря превратилась въ кисло-сладкую, и онъ приказалъ развязать водолива.
   Служители принялись развязывать у Ефрема руки посредствомъ самыхъ порывистыхъ пріемовъ, такъ что онъ не одинъ разъ поморщился.
   Получивъ свободу рукъ, водоливъ немножко поправился, одернулъ рубашку, погладилъ ладонью голову и сталъ медленно расправлять усы.
   -- Что же?-- спросилъ лекарь, какъ-то странно прищуривъ оба глаза.
   -- Чему быть-то? отвѣтилъ водоливъ довольно грубо, посматривая непріязненно на лекаря и на больничнаго служителя.
   -- Что съ нимъ разговаривать-то, ваше благородіе, ввязался ревностный служитель,-- лейте ему въ хайло-то, что приготовили; пусть его, колѣетъ!
   Можетъ быть, въ приготовленномъ для Ефрема лекарствѣ ничего особеннаго и не заключалось, но въ тѣ свободостѣснительныя времена больничные служители, чтобы вызвать больнаго на благодарность, любили таки подъ часъ отозваться на счетъ больничнаго лекарства песлишкомъ съ выгодной стороны. Если больной покошелится (потратится), то служитель унесетъ вредное лекарство назадъ и на мѣсто его принесетъ другое -- безвредное, по крайней мѣрѣ принесетъ совершенно въ другой уже стклянкѣ.
   Лекарь повелительнымъ и угрожающимъ тономъ сталъ снова принуждать водолива выпить лекаретво.
   -- Благодарю покорно,-- отозвался Ефремъ иронически,-- самъ-отъ прежде выкушай-ка,-- прибавилъ онъ, грубо оттолкнувъ отъ себя стаканъ съ микстурой.
   Больничный служитель подскочилъ было къ водоливу, съ видимымъ намѣреніемъ внушить ему должное почтеніе и безусловное повиновеніе къ особѣ лекаря; но Ефремъ богатырски развернулся, хватилъ на отмашку больничнаго служителя, потомъ, какъ будто по дорогѣ, дернулъ въ високъ самаго лекаря и, проломивши оконную раму, выскочилъ вонъ. Служитель, снабжонный плюхой, отшибъ дверь и вылетѣлъ навзничь въ другую комнату, а лекарь чуть только не проломилъ своей особой стѣны: такъ усердно поподчивалъ ихъ озлобленный водоливъ!
   Того и другаго замертво подхватили и положили на кровати.
   Вырвавшись изъ больницы, водоливъ опрометью бросился на берегъ Волги, съ намѣреніемъ переѣхать на караванъ; но ни его лодки, ни другой свободной поблизости не было. Не думая много, водоливъ кинулся въ Волгу въ чемъ былъ, и поплылъ, посаженно, на караванъ.
   Между тѣмъ въ больницѣ произошла страшная тревога: больные взбунтовались; большая часть изъ нихъ, по примѣру водолива, тоже выбили стекла, выскакали вонъ и разбѣжались въ разныя стороны; больничные служители просто растерялись: они не знали за кѣмъ бѣжать и кого ловить. За Ефремомъ побѣжалъ только солдатишко, весьма, впрочемъ, энергичный, и самой горячей натуры. Но прежде нежели солдатъ отыскалъ лодку, чтобы догонять на ней водолива, покуда онъ ее отвязывалъ, Ефремъ, офыркиваясь и оплевываясь, отмѣривалъ уже сажени близь самаго каравана. Отъ чрезмѣрнаго напряженія и торопливости онъ, однакоже, началъ выбиваться изъ силъ. Товарищи по каравану увидѣли его и бросили ему съ судна веревку.
   Ефремова росшива стояла съ самаго края линіи.
   -- Что съ тобой, Ефремъ? Что это ты? спрашивали его смущенные товарищи, когда тотъ кое какъ выбрался уже на росшиву.
   -- Чего, братецъ ты мой, въ больницу попалъ,-- отвѣтилъ отрывисто водоливъ, едва переводя духъ.-- Совсѣмъ было уморили, мошенники -- истинной Христосъ! уморили-было! Въ окошко ужь выскочилъ, да убѣжалъ... Вонъ онъ, мошенникъ, ѣдетъ! прибавилъ водоливъ, указывая на преслѣдующаго его солдата. Это онъ меня ищетъ, разбойникъ!.. Не выдавайте, братцы, пожалуйста! а то они, мошенники, всѣхъ насъ переморятъ.
   Хозяева и водоливы обѣщались ни за что не впускать солдатишка на караванъ.
   Солдатъ, почти не выпускавшій изъ вида Ефрема, подъѣхалъ между тѣмъ къ самому каравану и сталъ грозно требовать къ себѣ виновнаго.
   -- Кого тебѣ надобно?-- вскричали сурово водоливы, собравшіеся на Ефремово судно.
   -- Кто здѣсь переплылъ сейчасъ въ рубашкѣ съ берега? давайте его сюда, разбойника! вяжите его! гдѣ онъ?-- кричалъ кавалеръ самымъ разъяреннымъ голосомъ.
   -- У насъ здѣсь разбойниковъ нѣтъ,-- отвѣтили дружно съ судна.-- Разбойники-то, любезный, ѣздятъ по караванамъ въ ночные часы, прибавили они, видимо намекая на солдата.
   Время было уже около 10 часовъ вечера, но лѣтняя ночь была довольно свѣтла.
   -- Такъ я значитъ, разбойникъ,-- отозвался въ свою очередь и солдатъ, взбѣшенный, послѣднимъ намекомъ -- погодите, я-жъ вамъ докажу!.. съ этими словами онъ круто поворотилъ свою лодку къ каравану и сталъ поспѣшно причаливать ее къ другой лодкѣ, привязанной къ крайнему, Ефремову судну.
   -- Прочь, говорятъ тебѣ!-- вскричали опять водоливы: коли что нужно, такъ пріѣзжай съ начальствомъ, а одного въ ночное время не пустимъ, говоримъ тебѣ толкомъ!
   Кавалеръ еще болѣе озлобился, что его не принимаютъ за начальство. На скорую руку скинулъ онъ съ себя фуражку, вынулъ изъ нея хорошо и кольцеобразно уложенный линёкъ и, несмотря ни на какія угрозы и опасность, торопливо полѣзъ на росшиву.
   Въ бойкаго солдата съ разныхъ сторонъ полетѣли каменья. Солдатъ не струсилъ. Какъ разъяренный тигръ онъ карабкался на бортъ росшивы; но отъ слишкомъ большой поспѣшности и азарта руки его обрывались: между тѣмъ въ голову солдата влетѣлъ таки небольшой камень и прошибъ ее до крови. Солдатъ и при этомъ не спятился ни на одинъ вершокъ, а только на всякій случай закричалъ "караулъ!"
   Водоливы и бурлаки, увидѣвъ, что дѣло разыгралось, порядкомъ струсили. А потому, чтобы не получить въ чужомъ пиру похмѣлья, оставили Ефрема воскаться {Все равно, что расправляться -- ратовать.} съ солдатомъ одного, а сами какъ дождь разбѣжались на свои суда.
   -- Ефремъ, не зѣвай! вскричалъ кто-то изъ нихъ, мы не свидѣтели! прибавили еще нѣсколько голосовъ.
   Ефремъ дѣйствительно не прозѣвалъ. Озлобленный всѣмъ, что съ нимъ случилось, онъ схватилъ попавшійся ему въ руки топоръ, подскочилъ къ карабкающемуся еще на судно солдату и со всего размаха свиснулъ ему обухомъ въ темя. Черепъ треснулъ и солдатъ, безъ стона и вопля, какъ снопъ, свалился въ воду и пошолъ ко дну. Все это было дѣломъ одной минуты, такъ что солдатъ не успѣлъ даже въ другой разъ вскричать "караулъ."
   -- Ефремъ, не ладно дѣлаешь!-- проговорилъ кто-то съ другой росшивы не слишкомъ громко.
   -- Ладно!-- отвѣтилъ Ефремъ дрожащимъ голосомъ, почти не понимая себя.
   -- Лодку-ту, лодку-ту отвяжи,-- повторилъ тотъ же голосъ, въ предостереженіе Ефрема.
   Машинально слѣдуя этому совѣту, Ефремъ поспѣшно бросился отвязывать солдатскую лодку; но руки его до того дрожали, что онъ пробился попустому около четверти часа и все-таки развязать немогъ, а отрубилъ уже причалъ топоромъ и, неизвѣстно для чего, топоръ съ какимъ-то ожесточеніемъ забросилъ въ Волгу.
   Обрубленная лодка, тихо заколыхалась и поплыла внизъ по теченію Волги.
   Закончивъ такимъ образомъ пагубное дѣло, Ефремъ взошелъ въ казенку. Холодный потъ градомъ катился съ его лица. Онъ обдумалъ сколько могъ свой варварскій поступокъ, и смертельная тоска начала давить его сердце. Ефремъ схватилъ штофъ вина и прямо, изъ рыльца, выпилъ залпомъ болѣе полуштофа; но вино не дѣйствовало; онъ легъ-было спать -- но но могъ сомкнуть глазъ. Страшное происшествіе, о которомъ Ефремъ прежде никогда и не мыслилъ, смущало небольшой запасъ его разума и леденило кровь. Мертвецъ, съ разбитымъ черепомъ, живо рисовался въ его воображеніи и не давалъ ему покоя. Ефремъ страдалъ и метался въ разныя стороны, какъ будто отравленный злѣйшимъ ядомъ.
   -- Ой, батюшки -- не ладно!..-- душу погубилъ; ой, батюшки -- тошно!-- произносилъ онъ самымъ скорбнымъ и унылымъ голосомъ почти во всю ночь.
   На другой день Ефрема нельзя было узнать: онъ посѣдѣлъ, осунулся и значительно постарѣлъ. По больничному происшествію не разъ пріѣзжала на караванъ полиція, ходила, распрашивала и ничего не нашла: Ефремъ въ это время спрятался, а прочіе или не видали ничего, а которые видѣли, такъ сами отчасти участвовали въ дѣлѣ. А потому въ результатѣ слѣдственнаго дѣла оказалось то, что ни кто на караванѣ о больничномъ произшествіи знать незнаетъ и вѣдать -- невѣдаетъ. Какъ бы то ни было, но на третій день, въ прекрасный іюльскій вечеръ, когда хозяэа и водоливы, пользуясь вечернею прохладою, собрались на линіяхъ въ кружки и сообщали другъ другу различныя сказки и побасенки, вдругъ на самыхъ нижнихъ (по теченію Волги) линіяхъ послышалась осторожная перекличка съ одной линіи на другую.
   -- Гость!-- вскричали скромно съ верхней линіи на нижнюю. Услышавъ это, хозяева и водоливы нижней линіи сильно встревожились. Они бросились на носъ одной росшивы съ баграми и шестами, развели немножко плотно стоявшія суда и начали заботливо проводить между судовъ щепы и хламъ, именуемыя наносомъ, который наноситъ въ огромномъ количествѣ на каждую линію.
   Проведя благополучно весь наносъ, водоливы и бурлаки осторожно вскрикнули на слѣдующую нижнюю линію: "гость!"
   Точно также засуетились и на слѣдующей линіи, торопливо провели между судовъ наносъ и тоже прокричали на другую линію: "гость!,
   Такъ провожали гостя до послѣдней линіи, пройдя которую онъ поплылъ безостановочно внизъ по матушкѣ по Волгѣ.
   Подъ именемъ гостя бурлаки разумѣли человѣка-утопленника, который оказался въ числѣ наноса. На этотъ разъ утопленникъ былъ съ остриженной головой и разбитымъ черепомъ.
   Извѣстно, что потонувшіе люди сначала грузнутъ и ложатся прямо на дно, а потомъ всплываютъ на поверхность воды., Въ это время они дѣлаются такъ легки, что нужно употребить значительную силу, или тяжесть, чтобы пригрузить его ко дну. По этому случаю и убитый солдатъ выплылъ на поверхность воды и попался въ числѣ наноса на одну изъ нижнихъ линій, плотно стоявшихъ судовъ.
   -- Царство ему небесное!.. Упокой Господи утопшую душу,-- проговорили съ чувствомъ, но не безъ страха, хозяева и водоливы, когда совсѣмъ уже проводили несчастнаго утопленника.
   -- Что, внизъ рожей-то плыветъ?-- спросили тѣ изъ водоливовъ, которымъ не удалось видѣть настоящаго утопленника.
   -- Внизъ, отвѣтили водоливы, проводившіе наносъ.
   -- Ну, царство ему небесное!-- проговорили, крестясь, первые водоливы.
   Утопленники бываютъ двухъ родовъ: одни изъ нихъ плывутъ внизъ лицомъ, а другіе вверхъ. Послѣдніе случаи бываютъ рѣже; но за то сохрани Богъ и видѣть ихъ. Отъ такого утопленника бурлакъ всегда отворотится со страхомъ и никогда уже не помолится о упокоеніи его души въ царствіи небесномъ. По мнѣнію простого народа утопленники эти -- колдуны, которые заживо еще отдали свою душу чорту; по этому случаю и Богъ отдалъ богоотступныя ихъ образины на поруганіе хищнымъ птицамъ, которыя, безъ церемоніи, долбятъ ихъ на плаву своими крѣпкими носами во что попало.
   На другой день Картузовъ получилъ отъ Ивана Порфирыча страховое письмо, со вложеніемъ ломбарднаго билета въ 600 р. Письмо было слѣдующаго содержанія:

М. Г.
Трифонъ Васильевичъ.

   "Хотя вы поступили со мной по-плутски -- не расчитавшись какъ слѣдуетъ за мою службу; однако я не хочу платить вамъ зломъ за зло. Посылаю вамъ билетъ въ 600 руб. Деньги эти я соблюлъ отъ экономіи при покупкѣ для васъ хлѣба. Я рѣшился было ихъ оставить у себя, потому что вы меня обманули -- многаго мнѣ не додали и душевно оскорбили; но передумалъ. Пусть ужь лучше пропадетъ мое, и пусть Богъ насъ разсудитъ на томъ свѣтѣ.
   Пишу къ вамъ это письмо 22 марта 183... года, когда передамъ или перешлю его къ вамъ -- не знаю.

Доброжелатель вашъ
Иванъ Бобровъ."

   
   Прочитавши это письмо, Картузовъ отъ недоумѣнія, и радости не зналъ, что и дѣлать. Онъ двадцать разъ его перечитывалъ, двадцать разъ тщательно разсматривалъ ломбардный билетъ, что не фальшивый-ли онъ?-- билетъ оказался настоящій, какъ есть: благословенія и проклятія посыпались въ одно и тоже время на бѣднаго Ивана Порфирыча.-- "Вотъ добрый-то человѣкъ, произнесъ на первый разъ Картузовъ: -- не захотѣлъ воспользоваться чужимъ капиталомъ. Есть видно Богъ въ этомъ человѣкѣ... только всѣ-ли, мошенникъ, прислалъ -- продолжалъ Картузовъ другимъ уже тономъ:-- можетъ быть, половину удержалъ еще у себя мошенникъ этакой!.. Кто его знаетъ?--Я рѣшился было, говоритъ, оставить ихъ у себя".. вишь-ты, плутецъ, какой! у себя, прямъ, оставить... Экой нынче народъ! ни на кого положиться -- плутъ на плутѣ! Послѣдній тулупишко рады содрать, разбойники!.. грабители!.. Впрочемъ, спасибо еще, право спасибо, дай Богъ ему, мошеннику, доброе здоровье; вѣдь могъ бы и это не отдать: Ванька Костылевъ ни за что бы не отдалъ -- коммерческая часть, что у волка въ зубахъ, то Егорей далъ...
   Съ слѣдующей почтой Картузова увѣдомили, что Бобровъ кончилъ жизнь холерой. Вѣсть эта страшно его поразила. Со слезами на глазахъ, онъ всталъ съ своего мѣста, и усердно помолился о успокоеніи души раба Божія Іоанна.-- "Богъ съ нимъ! ничего не ищу" -- произнесъ Картузовъ, успокоительно махнувши рукою.
   

III.
Осиротѣвшее семейство.

   Холера въ теченіе мѣсяца выхватила изъ Гавриловой слободы двадцать пять человѣкъ едва-ли не самыхъ лучшихъ и стала ослабѣвать. Уныніе и упадокъ духа во все это время у гавриловцевъ были безграничны. Всѣхъ болѣе сожалѣли они объ Иванѣ Порфирычѣ.
   -- То-то былъ человѣкъ -- умница, какихъ мало земля родитъ... Дай Богъ ему, сердечному, царство небесное!-- говорили слобожане, выставляя Ивана Порфирыча для примѣра.
   Осторожны были Паруша и Ориша насчетъ порядочныхъ отзывовъ о комъ бы то ни было, а и тѣ, наканунѣ Рождества, вспомнили Ивана Порфирыча добрымъ словомъ. Бывало, на Рождество или на Пасху, Иванъ Порфирычъ всегда ужо разошлетъ небогатымъ людямъ по маленькому гостинчику изъ съѣстнаго. Кому пошлетъ онъ баранинки, кому поросеночка, кому гуська, кому мучки крупичатой... При этихъ случаяхъ не позабывалъ онъ Паруши и Ориши.
   -- Псамъ-то смердячимъ послать надобно что-нибудь,-- говорилъ онъ въ такихъ случаяхъ, называя обыкновенно этимъ именемъ Парашу и Оришу -- вѣдь имъ, хлопамъ, завтра жрать-то будетъ нечего, да и взять-то негдѣ: кто имъ дастъ, пожарнымъ трещеткамъ...
   Здѣсь Иванъ Порфирычъ не разбиралъ ни родства, ни дружбы, ни вражды, а бралъ въ разсчетъ одну только великую нужду и бѣдность человѣка.
   Въ первыя недѣли своего вдовства Пелагея Петровна не знала и предѣла своей непритворной скорби. Въ продолженіе сорочинъ она елва-ли не каждый день плакала и по этому не обращала уже никакого вниманія на домашнія дѣла. По покойникѣ читали, въ продолженіе шести недѣль, непокровенную псалтырь. Пелагея Петровна дала обѣтъ и послѣ этого читать ежедневно по нѣскольку псалмовъ, что она строго и исполняла. Домъ Бобровыхъ, доселѣ свѣтлый и гостепріимный, сталъ мраченъ и какъ-будто превратился въ отшельническій скитъ, въ которомъ денно и ночво слышалось только одно протяжное и заунывное чтеніе псалмовъ и надгробныя молитвы объ усопшемъ. Всѣ въ домѣ почему-то говорили шопотомъ, всѣ ходили на ципочкахъ, какъ-будто чего нибудь боялись. Такая мрачная жизнь привела все семейство въ уныніе. Всѣ сдѣлались недовольны и собою и окружающимъ, вслѣдствіе чего начали понемногу другъ на друга огрызаться -- другъ дружку въ тихомолку попихивать. Видно было, что въ душѣ каждаго не было той тишины, какая казалась снаружи.
   Пелагея Петровна, была довольно тиха только до конца сорочинъ, а потомъ сдѣлалась немножко поразвязнѣе. Она какъ и прежде не любила объяснять своихъ намѣреній, а только требовала отъ всѣхъ рабскаго себѣ повиновенія и покорности. Хорошіе результаты ея приказаній она обыкновенно приписывала себѣ, а дурныя -- тѣмъ, кто исполнялъ ихъ. Оправданій она. не принимала никакихъ и даже считала ихъ за оскорбленіе себѣ. Строгость ея увеличивалась съ каждымъ днемъ. Послѣ сорочинъ едва-ли прошло двѣ недѣли какъ о домашнихъ ея распоряженіяхъ слышно стало на улицѣ и у сосѣдей. Прошла еще недѣля и крѣпкій ея голосокъ по утренней и вечерней зарѣ разносился уже на весь кварталъ.
   Маша всѣми мѣрами старалась подлаживаться подъ тактъ матери. Грустная и печальная, она тоже часто принималась читать псалмы и часа по два молилась на колѣняхъ, что Пелагеѣ Петровнѣ весьма нравилось; а особенно нравилась въ ней необыкновенная скупость, которую Maina старалась во всемъ выказывать; потому что въ дѣвушкѣ этой все было убито воспитаніемъ: она не знала любви, даже любви братской, и потому страшно враждовала на своихъ братьевъ, а въ особенности на Васю, какъ на врага своего дѣтства. Коварствомъ и хитростью она то и дѣло подводила его подъ побои Пелагеи Петровны, которая въ этомъ случаѣ, кажется, придерживалась древняго изрѣченія: "любяй сына, да участитъ ему раны." Но Вася отъ этого мало исправлялся. Къ его чорствой и неразвитой натурѣ незамѣтно привилось все порочное (нисколько, впрочемъ, не порицаемое ни въ семействѣ, ни въ самомъ обществѣ, посреди котораго онъ жилъ). Онъ сдѣлался скрягой въ душѣ и обманщикомъ; время отъ времени начала проявляться въ немъ та же свирѣпость и жестокость, какія были въ Пелагеѣ Петровнѣ. Суровый и бездушный, онъ, въ свою очередь, постоянно враждовалъ на Машу и терпѣть не могъ Николи. Впрочемъ, смотря на Васю глазами его тупоголовыхъ товарищей промышленниковъ, пожалуй, его можно было назвать и дѣльцомъ. Онъ, напримѣръ, кричалъ и бѣсновался на каждомъ дѣлѣ, какъ дикій звѣрь и, повидимому, разрывалъ всякое дѣло на части. Съ гордою величавостію и со всѣми ухватками и манерами ловкаго знатока, онъ дѣлалъ различныя распоряженія относительно волжскаго промысла. Когда, бывало, сдѣлаетъ онъ упущеніе, примѣрно, на 10 коп. ассигнаціями, то начинаетъ тосковать и метаться во всѣ стороны, какъ помѣшанный -- охаетъ, рвотъ на себѣ волосы и приходитъ въ совершенное отчаяніе, такъ что и Пелагея Петровна, въ подобныхъ случаяхъ, иногда принималась его уговаривать,-- "ну полно, родимый, тосковать-то, что ужъ дѣлать; видно не воротишь"... Но если Вася почему-бы то ни было не слишкомъ сильно выражалъ свою тоску о потерѣ 10 копѣекъ, то взамѣнъ его принималась тосковать объ этомъ Маша, а за ней и сама Пелагея Петровна.
   -- Экія дѣла какія! экой грѣхъ какой! говорила она уныло: такъ бы взялъ да и разорвался, такъ бы и разорвался!... Какъ это тебѣ помогло, ротозѣю этакому?... Шутка-ли въ дѣлѣ!-- десяти-то вотъ копѣекъ изъ подъ пяты не вынешь. Здѣсь десять копѣекъ, да тамъ десять копѣекъ, да сямъ десять копѣекъ, такъ ужь мать-та и промышлять не успѣетъ....
   Въ послѣднее время въ необузданномъ характерѣ Пелагеи Петровны стали проявляться еще новыя и весьма пагубныя свойства. Когда замѣчала она, что ругательныя ея слова производятъ на дѣтей непріятное впечатлѣніе и кажутся имъ весьма оскорбительными, то, по праву родительскому, она не переставала повторять ихъ до тѣхъ поръ, покуда сына или дочь не вызоветъ на дерзость, вслѣдствіе которой она немедленно вступала уже въ рукопашный бой.
   -- Что губой-ту трясешь?-- говорила она сыну или дочери,-- аспидъ!... ехидна!.... усь!... усь!... усь -- возьми!... Что нельзя мать-ту прибить? Это, видно, не Николку... ожжошся!... А ты возьми полѣно, да въ мать-ту и чопырсни -- на вотъ, молъ, мать, тебѣ въ зубы!-- а?... Что не бьешь?... Нѣтъ, варваръ!-- продолжала она, измѣнивши тонъ своей злобной рѣчи -- растопчу еще какъ мокрицу!-- на земской задеру до смерти, и грѣха не будетъ!...
   Такъ обыкновенно дразнила и ругала Пелагея Петровна дѣтей. Маша больше отмалчивалась, а Вася, хотя и получитъ отъ матери страшные побои, но ужь выскажетъ какъ выскажетъ ей словца два-три, которыхъ она тоже не любитъ. Когда Васѣ стукнуло 20 лѣтъ, когда онъ порядочно собрался съ силами, то, какъ видно, не прочь бы былъ и сдачку дать своей дражайшей родительницѣ и взрыльничкомъ бы ее поподчивать, да больно ужь трусилъ земской полиціи.
   Насталъ великій постъ. Ради великихъ дней всѣ пріуныли, всѣ принасупились и бродили по улицамъ, какъ приговоренные къ смерти. На первой недѣлѣ поста ни старому, ни малому не позволялось есть вареной или горячей пищи: всѣ довольствовались одними черными сухарями съ хрѣномъ и съ квасомъ и то употребляли ихъ одинъ разъ въ день. Всѣ старушки не могли и нахвалиться такой пищей; Маша тоже увѣряла всѣхъ, что она насилу дождалась до великаго поста и до сухариковъ, которые будто бы ей нравились лучше всякой скоромной пищи. Впрочемъ съ чистаго же понедѣльника она стала тихонько посылать свою работницу на базаръ за мягкими калачами, которые и кушала она съ чайкомъ въ банѣ; но при людяхъ, въ видахъ воздержанія, она мало вкушала и чорныхъ сухарей. Пелагея Петровна вовсе не пріобщалась къ столу и что она кушала, гдѣ и когда -- это не извѣстно. Судя, однакоже, по мрачности ея лица, и по особенной свирѣпости въ обращеніи, можно было полагать навѣрняка, что она соблюдала строгій постъ. Паруша и Ориша рѣшились въ ротъ ничего не брать до самаго четверга, въ четвергъ разрѣшить только на сухояденье, а потомъ опять захлеснуть до субботы. Въ субботу обыкновенно поста не полагается, поэтому случаю строгія постницы постарались вознаградить свое терпѣніе сытнымъ обѣдомъ. Афросинья Ивановна до того накушалась горошку, да гречневой каши съ квасомъ, что весь день прокаталась на постели.-- "Больно ужъ не втерпежъ, дѣвушка, животенько-то пучитъ", жаловалась она, болѣзненно катаясь по постели. А Аграфена Федуловна послѣ суботняго обѣда не могла уже и ворочаться, а какъ легла на спину послѣ обѣда, такъ и пролежала почти до другаго дня не поворотившись. "Поворотиться-то, говоритъ, матушки, боюсь: какъ бы, говоритъ, животенько не лопнулъ."
   Въ воскресенье, по первому удару въ колоколъ, усердные слобожане поспѣшили въ церковь Божію. Всѣхъ раньше пришла Ориша. Какъ свѣчка воску яраго стояла она за придѣломъ одна одинехоныса и усердно молилась Богу. Она была одѣта въ черную китаечную и весьма короткоспинную шубку, опушенную бѣленькимъ зайчикомъ. Что же касается до Паруши, то она, изъ усердія, бѣгала по церкви и затепливала свѣчки, замѣняя собою церковнаго старосту. Не замедлила явиться въ церковь и Аграфена Ивановна. Скромно и тихо прошла она по церкви и встала у Ориши передъ самымъ носомъ, такъ, что наступила немножко на носки ея чахчуръ.
   -- Подвинься, сударыня, Аграфена Ивановна,-- произнесла скромно Ориша, толкнувъ Аграфену Ивановну въ загорбокъ.
   -- Что ты, сударыня моя, озорничаешь,-- отвѣтила не безъ ядовитости Аграфена Ивановна: вѣдь здѣсь не на полкѣ у себя буянить-то вздумала, здѣсь храмъ Божій... но сама все таки не подвинулась ни на вершокъ, только немножко покачнулась впередъ, когда Ориша тукнула ее въ загорбокъ.
   -- Вросла, что ли ты, сударыня, въ землю-ту, что торчишь какъ пень какой нибудь, прости меня Господи грѣшницу, и своротить-то ужь нельзя!
   -- Не сама ли лучше пень-отъ полевой, отвѣтила, оборотясь, Аграфена Ивановна: -- я на своемъ, сударыня, мѣстѣ-то встала, такъ не угодно ли будетъ самой отодвинуться? вотъ что, сударыня моя.
   -- Изъ за тебя, сударыня моя, Аграфена Ивановна, ужь и я съ своего мѣста не сойду; я здѣсь, сударыня моя, на этомъ вотъ сучочкѣ, испоконь -- вѣкъ {Съ незапамятнаго времени.} стою... (и Ориша дѣйствительно указала на деревянномъ полу одинъ сучочекъ) -- ужь у меня мѣстечко-то постоянное. Я еще послѣ родительницы покойной это мѣстечко-то себѣ получила. Коли Бога-то не боишься, такъ ужь хоть бы добрыхъ-ту людей ты, безстыжія зѣнки, постыдилась,-- продолжала Ориша;-- чай, мнѣ нельзя крестнаго знаменія сотворить...
   -- Отъ безстыжихъ зѣнокъ слышу, перебила ее съ гнѣвомъ Аграфена Ивановна: постоишь и такъ, не молившись, таковская -- вотъ что!
   Аграфена Ивановна была въ полной увѣренности, что если она попрепятствуетъ Оришѣ молиться, такъ та и въ рай не попадетъ.
   -- Какъ у тебя языкомъ къ затылку не перевернуло у татарки этакой, прости меня Господи грѣшницу,-- возразила озлобленная Ориша;-- хоть бы великихъ-ту дней ты постыдилась!...
   -- "Стоишь, прямъ, и такъ,-- не молившись". Покорно благодаримъ, сударыня, Аграфена Ивановна, на добромъ словѣ,-- продолжала Ориша съ злобной ироніей; -- Сама-то торчишь всегда, какъ аршинъ проглотила, и людей-ту такъ заставляешь. Нѣтъ, сударыня моя, Аграфена Ивановна, родители-то наши не тому насъ учили, а заставляли насъ молиться.
   Тутъ Оршпа, въ доказательство своихъ словъ, что родители ее заставляли молиться, принялась усердно класть земные поклоны и каждый разъ старалась стукнуть лбомъ своимъ въ спину Аграфены Ивановны, приговаривая между тѣмъ при каждомъ поклонѣ:
   -- Родители-то покойные насъ, сударыня, заставляли молиться....
   -- Что ты, озорница бѣлосвѣтная, дѣлаешь,-- произнесла съ азартомъ Аграфена Ивановна; -- вѣдь ты башкой-ту своей всю спину мнѣ испроломала, озорница, ровно барсомъ {Барсомъ именуется тяжолое бревно, устроенное въ родѣ древнихъ стѣнобитныхъ орудій -- въ родѣ тарана.} какимъ.
   Не обращая однакоже на это никакого вниманія, Ориша усердно продолжала молиться.
   Аграфена Ивановна постояла, постояла, да дѣлать нечего и та принялась класть земные поклоны и при каждомъ поклонѣ изноравливала такъ, чтобы возможно было стукнуть Оришу въ лобъ каблуками. {Фактъ.}
   Съ такимъ усердіемъ Ориша и Аграфена Ивановна провели всю службу и ни одна изъ спорящихъ сторонъ не сдѣлала ни малѣйшей уступки.
   

IV.
Торговля въ поставкѣ клади.

   На второй недѣлѣ великато поста всѣ поставщики, т. е. судовщики, поѣхали въ Нижній снимать на суда свои клади. Сталъ собираться въ Нижній и Вася. Пелагея Петровна вручила ему полное право распоряжаться судовымъ промысломъ, подъ главнымъ, однако-же, своимъ наблюденіемъ. Вася получилъ въ наслѣдство послѣ отца хорошее судно.
   Прежде поѣздки въ Нижній, Вася вознамѣрился зайти къ Трифону Васильичу Картузову, и попытаться у него насчетъ клади.
   Всѣ знали, что у Картузова во всякое время года есть запасы хлѣба почти на всѣхъ пристаняхъ; но самъ Картузовъ въ этомъ никогда не сознавался. Онъ увѣрялъ каждаго поставщика, что у него осталось хлѣбца всего навсего на одну только росшивку. Поставщиковъ онъ обыкновенно рядилъ самыхъ послѣднихъ, назначая имъ всегда самую низшую цѣну. Найдется такой поставщикъ -- Картузовъ отдаетъ ему кладь, а не найдется -- оставитъ хлѣбъ на пристани, сгноитъ его тамъ, а ужъ настоящей цѣны за поставку никогда не дастъ.
   Картузовъ сидѣлъ въ своемъ кабинетѣ и соображалъ на счетахъ, сколько у него находится на пристаняхъ разнаго хлѣба, не отданнаго еще на поставку.
   -- Въ Хвалынѣ тридцать тысячъ,-- говорилъ онъ вслухъ, кладя на счеты выговоренное число;-- въ Самарѣ двѣсти тысячъ, въ Новодѣвичьемъ шестьдесятъ пять тысячъ, въ Майной сто тысячъ, въ Лысковѣ двадцать тысячъ, стало быть всего павсего суднишковъ на 40 будетъ. Половину на машину {Конное судно.} отдамъ, а половину на суда. Разберется, Богъ милостивъ.
   Успокоившись этою мыслію, Картузовъ всталъ и началъ прохаживаться по кабинету. Въ это время доложили ему, что къ нему пришолъ Василій Бобровъ.
   -- Пускай взойдетъ, сказалъ Картузовъ довольно холодно.
   Василій Ивановичъ, съ величайшею робостію и одергиваніемъ, вошолъ въ кабинетъ, помолился образамъ, прилично окашлянулся, помѣстившись у самой двери, отвѣсилъ Картузову низкій поклонъ, послѣ котораго, конечно, явилась необходимость встряхнуть волосами, что Василій Ивановичъ исполнилъ съ необыкновенною ловкостію.
   Надобно замѣтить, что Василій Ивановичъ постарался изучить всѣ отборныя мѣщанскія и купеческія манеры, необходимыя въ словахъ и въ обращеніи съ хорошими людьми, въ чемъ онъ оказалъ отличные успѣхи. Стороной говорили, что Василій Бобровъ въ ловкости своего обращенія не уступитъ любому гостинодворцу.
   -- Добро пожаловать!-- произнесъ Картузовъ, смотря въ сторону: что хорошенькаго скажешь, братъ родимой?
   -- Да вотъ къ вашей милости иришолъ-съ, дядюшка {Самые важные мѣщане богатыхъ и пожилыхъ купцовъ называютъ дядюшками, что богачамъ чрезвычайно нравится.} Трифонъ Васильевичъ, выразился, окашлянувшись, Василій Ивановичъ.
   -- Милости просимъ,-- проговорилъ Картузовъ машинально:-- садись, братъ родимой, такъ гость будешь.
   -- Мы еще не стары, постоимъ-съ,-- отозвался на это предложеніе Василій Ивановичъ.
   Картузовъ, повидимому, не обратилъ на эту фразу никакого вниманія. Онъ, признаться, терпѣть не могъ такихъ искусныхъ и вычурныхъ людей, и завсегда, бывало, срѣзывалъ ихъ на первыхъ же словахъ.
   -- За кладцой, пебось, пришолъ, братъ родимой, а? спросилъ онъ.
   -- Сущая правда-съ, дядюшка Трифонъ Васильевичъ, отвѣтилъ Василій Ивановичъ -- отчасти и за кладцой-съ.
   -- Какъ отчасти? развѣ еще что нужно?
   -- Никакъ нѣтъ-съ, не нужно-съ, отвѣтилъ, одернувшись, Василій Ивановичъ.
   -- Такъ чего тутъ отчасти-то и говорить? прямо говори, что пришолъ за кладью... Изъ Самары, что-ли, тебѣ хочется? али изъ Майны?
   -- Мы не прочь и изъ Хвалына, дядюшка Трифонъ Васильевичъ.
   -- Изъ Хвалына, братъ-родимой, нѣтъ, а изъ Самары на одну росшивку будетъ, пожалуй отдамъ.
   -- Слушаю, сударь дядюшка Трифонъ Васильевичъ, мы, ничего, можемъ порѣшиться и изъ Самары... Почемъ же бы съ пудика вы пожаловали мнѣ, дядюшка Трифонъ Васильевичъ?... до Рыбинска, значитъ... четыре недѣли выстоять...
   -- Не знаю, братъ-родимой, почемъ ты будешь просить.
   -- Да ужъ какъ въ людяхъ, дядюшка Трифонъ Васильевичъ, такъ и мы возьмемъ: лишняго съ васъ взять не намѣрены-съ.
   -- Про людей, братъ-родимой, я знать не хочу, люди для меня не установщики; въ цѣнѣ мы съ тобой вольны... Али ты, видно, себя-то и за человѣка ужъ не считаешь, а?-- присовокупилъ Картузовъ въ видѣ шутки.
   Василій Ивановичъ немножко растерялся.
   -- Цѣны Богъ строитъ,-- проговорилъ онъ, желая немножко поправиться.
   -- Это, братъ-родимой, я ужъ давно знаю и безъ тебя; лясами-то, братъ, намъ кормить другъ дружку нечего... Говори сколько возьмешь изъ Самары-то? а не то, братъ, прощай, балясы-то точить мнѣ съ тобой некогда.
   Картузовъ хорошо понималъ людей, и потому для каждаго человѣка употреблялъ особенную изворотливость, посредствомъ которой онъ всегда удачно достигалъ своей цѣли. На иного онъ дѣйствовалъ религіей, иного ласкалъ обѣщаніями, иного ловилъ въ словахъ и сбивалъ съ толку, а иного пугалъ своимъ вліяніемъ. Василья Ивановича, какъ человѣка пустого, но имѣющаго претензію на бойкость, Картузовъ старался сбивать съ мысли и ловилъ его почти на каждомъ словѣ.
   Василій Ивановичъ окашлянулся и одернулъ свою сибирку.
   -- Я бы думалъ взять, дядюшка Трифонъ Васильевичъ,-- началъ онъ не безъ замѣшательства,-- по шестьдесятъ копѣечекъ съ пудика.
   -- Я, братъ-родимой, не о томъ тебя спрашиваю, сколько-бы ты "думалъ взять," а спрашиваю, сколько возьмешь. Ты, вотъ, думаешь взять по шестьдесятъ копѣекъ, ну а возьмешь-то почемъ? Ты мнѣ это, братъ, говори: почемъ возьмешь, а думы твоей мнѣ не нужно, она пусть при тебѣ и остается.
   -- Извольте, дядюшка Трифонъ Васильевичъ, съ васъ пятьдесятъ-девять копѣечекъ возьму-съ.
   -- А съ другова-то сколько же бы ты взялъ, а?
   -- Съ другова могли-бы и побольше запросить, отвѣтилъ съ нѣкоторою оторопью Василій Ивановичъ.-- Человѣка, значитъ, съ человѣкомъ ровнять нельзя-съ.
   -- Такъ тебѣ поменьше-то, что-ли съ меня, хочется взять-то? да совѣстишься видно, а?... Меня, братъ, совѣститься нечего. Я человѣкъ простой, на это не осержусь. Коли хочется поменьше взять -- поменьше и проси... Сколько-же бы ты поменьше-то съ меня взялъ? говори, братъ-родимой, прямо, не стыдись.
   Василій Ивановичъ замялся съ своей ловкостью и почти не зналъ, что и отвѣчать. Не имѣя дара изворотливости въ словахъ, онъ рѣшился еще выступить копѣечку съ пуда, и выпросилъ пятьдесятъ восемь копѣекъ.
   -- Это ужъ ты поменьше-то, что-ли, съ меня выпросилъ, а? спросилъ Картузовъ.
   -- Точно такъ-съ, дядюшка Трифонъ Васильевичъ,-- отвѣтилъ Василій Ивановичъ:-- я изволилъ объявить вамъ самую послѣднюю цѣну.
   Картузовъ немножко усмѣхнулся.
   -- Не въ отца, братъ Василій, ты пошолъ,-- замѣтилъ онъ;-- ты братъ его мудренѣе, только жить-то станешь-ли, присовокупилъ. онъ въ видѣ шутки.-- Отецъ, братъ, у тебя -- царство ему небесное!-- былъ прямой человѣкъ: съ нимъ можно было дѣло дѣлать... Съ нимъ, бывало, я въ два слова рѣшался, а съ тобой, смотри-ко, сколько воду-ту по пустому толку...
   -- Желательно-бы, дядюшка Трифонъ Васильевичъ, отъ васъ услышать вашу цѣну.
   -- Цѣна-то, братъ родимой, должна быть одна, что у тебя, что у меня; а ты ужъ, видно, и самъ видишь, что тебѣ этой цѣны не дадутъ, какую ты выпросилъ, а?... такъ?...
   Василій Ивановичъ молчалъ.
   -- Что, братъ, ничего не говоришь? молчаньемъ, пріятель, города не возьмешь... Вѣдь не думалъ, что я тебѣ такую цѣну дамъ, а? прибавилъ Картузовъ шутливо:-- скажи по правдѣ, не думалъ?
   -- Сущая правда, дядюшка Трифонъ Васильичъ, не думалъ, отвѣтилъ въ торопяхъ Василій Ивановичъ.
   -- Такъ что-же, братъ-родимой, шутишь, что-ли, ты надо мной старикомъ, а? произнесъ Картузовъ довольно сердито:-- самъ не думаешь, что дадутъ такую цѣну, а просишь. Ужъ если, братъ-родимой, ты не думаешь, такъ я то какъ же буду думать объ этомъ? Вѣдь денежки-то мои -- горбомъ нажиты: кидать ихъ не приходится. Такъ, братъ Вася, хорошіе поставщики не дѣлаютъ, а что думаютъ взять, то и просятъ. А ты вотъ заломилъ такую цѣну, что ужъ самъ не думаешь, чтобы такая цѣна состоялась. Не хорошо, братъ Вася, ты на первыхъ порахъ дѣлаешь, право не хорошо...
   -- Запросъ въ карманъ не кладутъ-съ, дядюшка Трифонъ Васильевичъ, возразилъ, все еще не безъ ловкости, Василій Ивановичъ: можно для вашей милости и уступочку маленькую сдѣлать-съ.
   -- Такъ чего-же, братъ, дожидаешься? блиновъ, что-ли?... масляница-то, братъ-родимой, прошла. Ты, я вижу, только время тянуть пришолъ, а не дѣло дѣлать, а еще я было за хорошаго поставщика тебя считалъ, право такъ... говори-ко, однако-же, какую ты уступочку-ту сдѣлаешь, я послушаю?
   -- Пятьдесятъ шесть копѣичекъ возьмемъ, дядюшка Трифонъ Васильевичъ, дѣлать нечего-съ.
   -- Ну, братъ, это точно маленькая уступочка, правду ты сказалъ; а большинькой-то уступочки ужъ, видно, я по твоему не стою, а?... не стою?
   Василій Ивановичъ одернулъ сибирку, значительно окашлянулся, но отвѣта дать на это не нашелся.
   -- Говори-же, братъ, не стою, что-ли, а?
   -- Какъ это можно-съ, отвѣтилъ съ замѣшательствомъ Василій Ивановичъ: насчетъ евтова нельзя сказать, чтобы вы но стоили... Вы, сударь, стоите большаго дѣла, а нетокмо что евтова, прибавилъ Василій Ивановичъ, не понимая уже и самъ что говорилъ.
   -- Я, братъ, и самъ думаю, что чего-нибудь да стою: добрые люди цѣнятъ меня, а ты вотъ, братъ родимой, оцѣнилъ только въ копѣйку. Не грѣхъ-ли, братъ, тебѣ будетъ, а?..
   Василій Ивановичъ, избѣгая грѣха, принужденъ былъ уступить еще одну копѣечку.
   -- Ну, братъ-родимой, спасибо и на томъ, все-таки видно, что ты хорошій человѣкъ, хоть сколько-нибудь да уважаешь старика, и я, братъ Вася, тебя съ другимъ поставщикомъ не сровняю, повѣрь Богу -- такъ! На будущій разъ противъ другихъ прибавлю, Богъ-свидѣтель,-- прибавлю и въ другомъ-чемъ помогу... Да что, братъ, ты нынче рыбой-ту на масляницѣ-то не торговалъ?... говорятъ, нынче торговали хорошо?
   -- Деньжонокъ-то въ заулишкѣ не случилось, дядюшка Трифонъ Васильевичъ,-- отвѣтилъ Василій Ивановичъ.
   -- Такъ ко мнѣ бы, братъ, зашолъ; тебѣ, братъ Вася, пососѣдски, не откажу. Напрасно не зашолъ, право напрасно!
   -- Не посмѣлъ-съ, дядюшка Трифонъ Васильевичъ,-- отвѣтилъ Василій Ивановичъ, радуясь внутренно такому вниманію Картузова;-- ужъ напредки не оставьте-съ, и Василій Ивановичъ поклонился и ловко встряхнулъ волосами.
   -- Изволь, братъ, изволь, приходи когда хочешь -- не откажу, заключилъ Картузовъ. Такъ теперь, братъ, о дѣлѣ-то потолкуемъ. На первый разъ, братъ Вася, для преду, хорошій человѣкъ всегда дѣлаетъ уступочку, для преду, знаешь. Такъ-ли я говорю? правду-ли?
   -- Сущая правда, дядюшка Трифонъ Васильевичъ, отвѣтилъ, немножко переминаясь, Василій Ивановичъ, для преду, значитъ дѣлается уступочка, и я вотъ... началъ было онъ.
   -- Что-же ты-то? перебилъ его Картузовъ.
   -- Больше, Трифонъ Васильевичъ, уступить не могу-съ, ей-Богу, не могу, не изъ чего, заключилъ Василій Ивановичъ чуть не со слезами.
   -- Какъ не изъ-чего? возразилъ Картузовъ:-- а изъ пятидесяти-трехъ копѣекъ, братъ-родимой, и уступай -- есть изъ чего уступать, слава Богу, а то не "изъ-чего" говоритъ; экой, братъ, ты шутникъ какой, право, чего только не надумаешь...
   Тутъ Картузовъ самъ вступилъ съ Васильемъ Ивановичемъ въ шуточный разговоръ, по поводу коего Василій Ивановичъ невольнымъ образомъ, какъ будто безсознательно, уступилъ еще денежку съ пуда, и выпросилъ съ Картузова послѣднюю, и самую рѣшительную цѣну пятьдесятъ двѣ копѣйки.
   Картузовъ давно уже видѣлъ, что Василій Ивановичъ проситъ съ него подходящую цѣпу, да все крѣпился и не назначалъ ему съ своей стороны ни какой еще цѣны. Наконецъ, когда уже съ Насилья Ивановича пролилъ третій потъ, и когда онъ рѣшительно не сталъ сдаваться уже ни на какія резоны и не уступалъ ни одной полушки, Картузовъ рѣшился предложить ему пятьдесятъ копѣекъ съ денежкой. Василій Ивановичъ не соглашался. Желая немножко потѣшить его, Картузовъ прибавилъ ему еще одну денежку; по Василій Ивановичъ и на это не согласился. Онъ думалъ уже вовсе не объ уступкѣ, а о томъ, чтобы какъ отдѣлаться отъ Картузова, потому что невольнымъ образомъ выпросилъ съ него такую цѣну, о которой прежде никакъ не предполагалъ. Въ минуту исчезла у него вся ловкость. Онъ началъ вздыхать, переминаться съ ноги на ногу и смотрѣть по угламъ. Одергиваньямъ, покашливаньямъ не было конца. Прежняя, рѣзкая и нѣсколько порывистая его рѣчь превратилась въ плаксивую. Василій Ивановичъ хотѣлъ было рѣшительно отказаться отъ своей цѣны, которую выпросилъ, и отказался бы непремѣнно, да слишкомъ уже боялся Картузова.
   Пользуясь видимымъ смущеніемъ Василья Ивановича, Картузовъ, будто изъ милости и снисхожденія, согласился дать ему пятьдесятъ одну копѣйку съ денежкой, и тутъ-же предложилъ на первый разъ, какъ это водится, задатокъ, который онъ тотчасъ отсчиталъ и выложилъ на столъ, предполагая навѣрняка, что Василій Ивановичъ, видя задатокъ, въ денежкѣ ужо торговаться не станетъ.
   Василій Ивановичъ просто оторопѣлъ: и деньги его смущали и цѣна пугала. Нерѣшительность его выразилась какъ-то глупо.
   -- Что-же, братъ, толчешься на одномъ-ту мѣстѣ да вздыхаешь, замѣтилъ Картузовъ съ видомъ сильнаго негодованія: -- али изъ-за деньги-то торговаться еще станешь?... этого, братъ, я не люблю; изъ-за такихъ пустяковъ торговаться съ тобой не стану. Хочешь -- бери, не хочешь -- ступай вонъ.
   Картузовъ дѣйствительно не любилъ, чтобы окончательная цѣна состоялась посредствомъ прибавки съ его стороны, а непремѣнно добивался, чтобы со стороны поставщика сдѣлана была уступка. Велика-ли, мала-ли эта уступка, но только бы была уступка. Кто хорошо зналъ Картузова, тотъ всегда уже держалъ въ предметѣ хоть одну денежку, которую и уступалъ при самомъ окончательномъ рѣшеніи въ цѣнѣ; но Василій Ивановичъ не только не имѣлъ въ предметѣ ни одной денежки, но доуступался уже, какъ говорится, до нельзя вплоть. По этому случаю, онъ рѣшительно отказался отъ всякой уступки; да въ торопяхъ какъ-то неловко еще выразился, что будто бы Картузовъ его притѣсняетъ.
   И Богъ знаетъ какъ озлобился на это предложеніе Трифонъ Васильевичъ. Самымъ неистовымъ образомъ рявкнулъ онъ на Василья Ивановича, затопалъ ногами и безъ церемоніи выгналъ его вонъ.
   -- Ахъ ты каналья, мошенникъ!-- кричалъ онъ вслѣдъ Насилью Ивановичу:-- развѣ я людей притѣсняю, а, развѣ я плутъ какой, а?!
   Василій Ивановичъ, поджавъ микитки, съ поспѣшностію улизнулъ изъ комнаты Картузова, довольно крупной рысцой прошагалъ онъ дворъ, торопливо выбѣжалъ на улицу и отправился домой.
   -- Что не порѣшился-ли? спросила его Пелагея Петровна.
   -- Нѣтъ, дешево даетъ,-- отвѣтилъ угрюмо Василій Ивановичъ.
   -- Почемъ изъ Самары-то даетъ.
   -- Да пятьдесятъ пять копѣекъ надавалъ, а больше, говоритъ, подумаю.
   -- А ты что съ него выпросилъ?
   -- Да чего ужъ, выпросилъ было пятьдесятъ восемь копѣекъ.
   -- Ужъ ищо имъ бы ему, проклятому, уступилъ копѣечку, что-ли.
   -- Уступить-то еще успѣемъ,-- возразилъ Василій Ивановичъ съ важностію.-- Въ Нижній вотъ надобно съѣздить, тамъ что будетъ.
   -- Въ Нижній, такъ въ Нижній, время-то терять нечего; завтра вотъ и поѣзжай: не попадутся-ли попутчики...
   -- Да вотъ только бы попались попутчики то, а то мѣшкать нечего.
   Такимъ образомъ Василій Ивановичъ рѣшился безотлагательно, съ первыми попутчиками, отправиться въ Нижній за кладью.
   

V.
Два друга.

   У Василья Ивановича былъ одинъ закадычный пріятель -- дальній родственникъ, Проша Кулаковъ. Проша былъ немножко постарше Василья Ивановича, но въ дѣлѣ житейской опытности они были почти одинаковы. Тотъ и другой воспитывались подъ надзоромъ весьма строгихъ матерей и оба не имѣли ужъ отцовъ. Не смотря на дальнее между собою родство, оба пріятеля нерѣдко именовали себя братьями.
   Проша это время собирался тоже въ Нижній за кладью, и искалъ себѣ попутчика. Узнавъ объ одинаковомъ намѣреніи Васи, онъ предложилъ ему ѣхать вмѣстѣ на половинныхъ издержкахъ, на что Вася съ величайшею охотою согласился...
   -- Чего еще лучше-то,-- выразился съ удовольствіемъ Василій Ивановичъ: -- мы съ тобой и квартирку-ту отдѣльную наймемъ, подальше, знаешь, отъ людей, и все такое...
   -- Я для этого, вѣдь, тебѣ и сказалъ, подтвердилъ Проша: -- одному, значитъ, ѣхать -- ни то, ни се; съ чужимъ человѣкомъ ѣхать не хочется; ну а съ тобой-ту мы, Богъ дастъ, какъ нибудь помаленьку уладимъ.
   Оба пріятеля обѣщались помогать другъ другу совѣтами, дѣйствовать сообща для обоюдной пользы. Ни мало не медля, они наняли одноконнаго извощика и начали собираться въ путь. Извощикъ сначала пріѣхалъ къ Прошѣ,, а потомъ, когда тотъ собрался и уложился совсѣмъ, заѣхали они и за Васильемъ Ивановичемъ. Мать Прошина, какъ водится, пришла на проводы.
   Снаряжая сынка въ путь, Пелагея Петровна то и дѣло просила Прошку, какъ болѣе опытнаго человѣка, поучить Васю, гдѣ онъ не досмислитъ.
   -- Ужь ты, Прошенька, не оставь моего-то Васю, говорила она:-- понаразумь, да порастолкуй ему, гдѣ онъ не догадается: вѣдь онъ еще въ этихъ дѣлахъ не больно опытенъ, а ты ужь батюшка, постарше его, да и поопытнѣе.
   -- Какъ-же, тетушка Пелагея,-- отвѣчалъ Проша самодовольно: вѣдь мы не чужіе...
   -- Полно-тко матушка Пелагея Петровна,-- пристала къ слову Акулина Петровна:-- твой-отъ Васинька хоть и помоложе моего-то Проши, да пожалуй побойчѣе его будетъ. Вѣдь мой-отъ, матушка, простоватъ; весь въ покойника отца, а твой-отъ видно въ матушку родимую: на свою руку охулки не дастъ, не такой парень.
   Пелагея Петровна самодовольно улыбнулась и для приличія не вполнѣ согласилась съ отзывомъ Акулины Петровны.
   Поспоривъ немного о преимуществахъ своихъ сынковъ, добрыя матери совсѣмъ снарядили ихъ въ путь и снабдили добрыми совѣтами, чтобы они другъ безъ дружки ничего не дѣлали, а все бы по согласу да по любви.
   -- Ты, батюшка Васенька, одинъ-отъ безъ Проши ни на что не рѣшайся, говорила Пелагея Петровна Васѣ:-- все у его, батюшка, спроси да посовѣтуйся.
   Такъ же точно говорила своему сынку и Акулина Петровна.
   Собравшись совсѣмъ, добрые друзья, какъ водится, присѣли на лавки; то же самое сдѣлали и всѣ присутствовавшіе на проводахъ.
   Акулина Петровна заботливо напомнила Пелагеѣ Петровнѣ, что закрыта ли труба и хорошо ли приторепы двери.
   -- Закрыта, матушка, отвѣтила Пелагея Петровна. На дверь же только всѣ посмотрѣли и удостовѣрились, что она притворена хорошо.,
   Послѣ этихъ предосторожностей всѣ сдѣлали довольно религіозныя физіономіи, почти всѣ, для приличія, вздохнули и вставши съ лавокъ, принялись усердно молиться Богу.
   Чувствительныя матери на молитвѣ прослезились: Проша и Вася ограничились только плаксивостію своихъ физіономій; но слезъ замѣтно не было.
   Кончивъ молитву, добрые друзья простились съ своими домашними и пошли усаживаться въ сани.
   Пелагея Петровна на минуточку остановила Васю въ комнатѣ, для какихъ то домашнихъ порученій, а Акулина Петровна съ Прошей вышли вонъ.
   Оставшись одна съ Васей Пелагея Петровна наказала ему строго-на-строго, чтобы онъ обдѣлывалъ свои дѣла хорошенько.
   -- Смотри же ты у меня, ротозей, Прошкѣ то въ ротъ-отъ не гляди, разгильдяемъ-ту не будь: ничего ему не говори, что узнаешь. "Я молъ, ничего не знаю: ничего, молъ, не слыхалъ".... а отъ его повывѣдывай; да и другихъ-ту поставщиковъ не дичись, и отъ нихъ все узнавай, да повывѣдывай. А съ Прошкой-ту, смотри, ничего не говори!
   -- Знаемъ и безъ тебя, отвѣтилъ Вася довольно грубо: учить то меня ужъ нечего, у меня у самого взятки-то гладки.
   Пелагея Петровна хоть и не слишкомъ была довольна отвѣтомъ Василья Ивановича, однако на этотъ разъ ничего ему невозразила: она вообще, когда сынъ дѣлалъ какое нибудь особливо выгодное торговое дѣло, многое ему упускала.
   Кончивъ нужные домашніе переговоры съ сынкомъ, Пелагея Петровна сошла съ нимъ на дворъ. Проша сидѣлъ уже въ саняхъ.
   Акулина Петровна охорашивала его и тоже что-то нужное передавала ему на ухо и довольно громко закончила свою рѣчь словами:-- "Петь, слушай-же у меня!"
   -- Все, матушка, сынка-то учу да наставляю,-- произнесла она, обращаясь уже къ Пелагеѣ Петровнѣ:-- Поберегайте, молъ, себя-то, дружки; съ горъ-ту, молъ, тихонько спущайтесь, да въ прорубь, молъ, какъ не попадите.
   -- И я, матушка, тоже своему-ту говорю, перебила Пелагея Петровна: ужъ пытаю всегда наказывать: здоровье-то, молъ, свое дороже всего на свѣтѣ...
   Послѣ достаточныхъ переговоровъ, добрыя матери еще разъ напутствовали своихъ сынковъ миролюбивыми совѣтами, чтобы они другъ безъ дружки ничего не дѣлали, и окончательно съ ними распростились.
   Ямщикъ сначала достаточно нахлесталъ мохнатую кляченку плетью, потомъ принялся дуть ее кнутовищемъ. По этому поводу лошадь, оглянувшись назадъ и какъ бы удостовѣрившись, что дуетъ ея такимъ образомъ законный хозяинъ, начала съ усердіемъ подергивать сани въ разныя стороны, которыя съ помощію ямщика и провожатыхъ тронулись наконецъ съ своего мѣста, и добрые друзья благополучно отправились въ путь. Безмятежно проѣхали они дома два, а потомъ явилась необходимость на минуточку остановиться, потому что развозжалась возжа. Ямщикъ слѣзъ съ саней и поправилъ возжу какъ слѣдуетъ. Шаговъ черезъ десять развязалась другая возжа: ямщикъ прикрѣпилъ и другую возжу. При выѣздѣ изъ слободы догадливый ямщикъ тотчасъ увидѣлъ, что нужно поправить черезсѣдельникъ. Такимъ образомъ на первой же верстѣ хорошій ямщикъ переладилъ всю упряжь. Какъ бы то ни было, но дѣло управилось благополучно. Ямщикъ счелъ болѣе полезнымъ замѣнить свою плеть хорошей дубиной. Поэтому случаю долгошерстная кляча, совершенно неожиданно, принялась потихоньку потрухивать, даже проскакала козликомъ цѣлыхъ полверсты, чѣмъ несказанно развеселила своего хозяина. Сдвинувъ шапку на бекрень, онъ пріободрился и тотчасъ запѣлъ свою любимую пѣсню:
   
   "Что ты Шаша пріуныла?
   Не слыхать твоихъ рѣчей.
   Прежде пѣла распѣвала,
   Словно въ садѣ соловей." и проч.
   
   Не успѣлъ онъ кончить своей пѣсни, какъ опять представилась ему работа, потому что отъ такой небывалой ѣзды лошадь совсѣмъ выѣхала изъ оглобель. При этомъ случаѣ смышленый ямщикъ, неизвѣстно за-что и про-что счелъ за полезное отдуть ретиваго коня порядочнымъ коломъ по хребту. Потомъ съ помощью Проши и Васи онъ запрягъ его поакуратнѣй и доѣхалъ до ночлега безъ всякихъ уже поправокъ.
   Наши путешественники и друзья совѣщались на дорогѣ, гдѣ имъ въ Нижнемъ остановиться, къ какимъ хозяевамъ побывать и справиться на счетъ клади. Положено было въ первые дни никуда не ходить; а только поразнюхать хорошенько, стороной, какъ идутъ дѣла, потомъ сходить къ Ивану Ѳедоровичу Мочкину. Условились также держаться хорошей цѣны и не брать изъ Самары дешевле 62 коп. съ пуда -- "потому что,-- говорилъ Проша,-- хлѣба на пристаняхъ нынче тьма тьмущая -- амбары ломятся, а судовъ не достаетъ, значитъ, поставки должны вздорожать. Нынче, Богъ милостивъ, торопиться нечего" -- заключилъ Проша съ увѣренностію. Это же самое подтвердилъ и Василій Ивановичъ, присовокупивъ съ своей стороны, что и Картузовъ наваливалъ ему кладь изъ Самары по 60 коп. съ пуда, да только онъ самъ не согласился.
   -- Такъ что-же, братецъ ты мой, ты не рѣшился?-- спросилъ его Проша съ какою-то недовѣрчивостію.
   -- Да отъ этой цѣны не уйдетъ никогда,-- произнесъ Василій Ивановичъ тономъ увѣренности.-- Нынче, Богъ милостивъ, поправимся,-- присовокупилъ онъ, значительно похлопавши въ рукавицы.
   Тутъ Василій Ивановичъ счелъ за необходимое пошутить немножко съ Прошей, и потому схватилъ его въ охапку и началъ, повидимому, вываливать изъ саней. Проша удержался и, въ свою очередь, схватилъ въ расплохъ Василья Ивановича съ тѣмъ же самымъ намѣреніемъ, чтобы вывалить его изъ саней; удержался и Василій Ивановичъ.
   Прошу, несмотря на такую веселость, все еще, видно, не оставляла мысль о томъ, что Картузовъ давалъ по 60 коп. съ пуда. Онъ опять заговорилъ о томъ съ Насильемъ Иванычемъ.
   -- Сквозь земли пройти -- давалъ!-- произнесъ тотъ; отсохни руха и нога -- не лгу! Что мнѣ? я бы сказалъ. Я, братъ, лгать не люблю.
   Проша хоть и не сдѣлалъ никакого возраженія, однако довольно сомнительно покачалъ головой.
   Друзья прибыли въ Нижній на другой день благополучно, отыскали тамъ, въ какомъ то глубокомъ оврагѣ, грязную избенку и остановились въ ней, съ условіемъ платить по 5 коп. сер. въ сутки, съ двоихъ. Хозяева квартиры были какія то двѣ бабенки сомнительной добродѣтели. На щекахъ той и другой замѣтенъ былъ цѣлый пластъ искуственнаго румянца.
   Такъ какъ было неслишкомъ еще поздно, то Проша изъявилъ желаніе сходить за свѣчками и кое-кого повидать; а Василій Ивановичъ выразилъ съ своей стороны необходимость посѣтить дѣвичій монастырь, съ цѣлью навѣститъ тамъ одну свою родственницу. По этому случаю оба друга отправились съ квартиры, каждый по своей надобности.
   Поздно вечеромъ тотъ и другой возвратились на свою квартиру.
   -- Что, гдѣ побывалъ? Не слыхалъ ли чего новинькаго?-- спросилъ какъ будто разсѣянно Василій Ивановичъ своего пріятеля.
   -- Да кое-гдѣ, отвѣтилъ уклончиво Проша: купилъ вотъ свѣчекъ, да потолкался на базарѣ.
   -- А что какъ поставки?
   -- Да даютъ, слышь, изъ Самары съ пятачкомъ по шести гривенъ.
   -- Это слава Богу!-- произнесъ Василій Ивановичъ, подозрительно, впрочемъ, покосившись на Прошу.
   -- Извѣстно, слава Богу!-- подтвердилъ Проша.-- Торопиться, братъ Вася, намъ теперь нечего, и навязываться къ нимъ, мошенникамъ, а той порой подъѣдутъ еще кладчики изъ Ростова...
   -- Чего торопиться, перебилъ Василій Ивановичъ: -- не малина, не облетитъ.
   -- А ты гдѣ побывалъ? спросилъ въ свою очередь Проша.
   -- Да почти нигдѣ. Сходилъ въ монастырь, а оттуда зашолъ въ харчевню, поѣлъ, грѣшный человѣкъ, блинковъ съ масломъ да съ лучкомъ...
   Побесѣдовавъ такимъ образомъ достаточное время, наши пріятели закусили домашнихъ колобковъ, потомъ помолились за ужинъ и за спанье, и расположились спать на полу, на которомъ, для мягкости, послали по изорванному халатишку.
   -- Завтра, бы надобно къ заутренѣ сходить,-- замѣтилъ съ благоговѣніемъ Василій Ивановичъ.
   -- Да, надобно бы,-- подтвердилъ Проша.
   -- Я думаю сходить въ монастырь. Не хочешь ли? Пойдемъ вмѣстѣ.
   -- Пожалуй, пойдемъ,-- отвѣтилъ какъ бы нехотя Проша.
   -- Далеконько, правда,-- замѣтилъ между прочимъ Василій Ивановичъ;-- сегодня вотъ я насилу сходилъ, мочи нѣтъ, какъ усталъ Впрочемъ утро вечера мудренѣе: прости-ка, Христа-ради, я спать хочу.
   -- Меня прости, Христа-ради,-- произнесъ въ свою очередь Проша.
   Друзья замолчали и заснули.
   Ночью за перегородкой, въ хозяйской комнатѣ, сдѣлался какой-то шумъ. Стали неистово стучать въ перегородку и кричать; "караулъ!" Около двухъ часовъ ночи добрыхъ друзей довольно нецеремонно разбудилъ квартальный надзиратель; у того и у другаго осмотрѣлъ паспорты, перещупалъ у нихъ во всѣхъ мѣшкахъ и карманахъ, сопровождая каждый свой пріемъ національными и весьма энергическими выраженіями. Потомъ, предавъ вѣчному проклятію и домъ, и мѣсто, и самихъ квартирантовъ -- вышелъ вонъ.
   Послѣ чего друзья опять успокоились сномъ праведниковъ, ни мало не возмущаясь происшествіемъ, безъ котораго въ подобныхъ квартирахъ почти не обходится ни одной ночи.
   На другой день Василій Ивановичъ поднялся ни свѣтъ ни заря и началъ собираться къ заутренѣ.
   -- А ты не пойдешь, что-ли?-- спросилъ онъ Прошу, когда тотъ пробудился и открылъ глаза.
   -- Нѣтъ, братъ, не пойду; что то голова болитъ, да и зубы ноютъ, отвѣтилъ Проша унылымъ тономъ. Всю ночь, братецъ ты мой, промаялся.
   -- Всѣ, братъ, подъ Богомъ ходимъ,-- замѣтилъ Василій Ивановичъ съ чувствомъ;-- отъ человѣка, значитъ, до скота. Лучше ужъ полежи немножко; обогнись потеплѣе тулупомъ, да пропотѣй хорошенько; можетъ быть, Богъ дастъ, и пройдетъ. До меня смотри ужъ не выходи никуда, здоровье-то, братъ, дороже всего на свѣтѣ...
   -- Нѣтъ, ужь не пойду,-- отвѣтилъ Проша; -- А ты въ монастырь, что-ли?
   -- Да, въ монастырь хочется.
   -- Съ Богомъ!-- произнесъ Проша, и съ этимъ словомъ, по совѣту брата, обогнулся съ головой овчиннымъ тулупомъ и отворотился къ стѣнѣ.
   Василій Ивановичъ, помолясь Богу, вышелъ вонъ.
   Только что Василій Ивановичъ успѣлъ затворить дверь, какъ Проша мгновенно сдернулъ съ себя тулупъ, немножко приподнялся и убѣдившись по скрыпу воротъ, что Василій Ивановичъ сошелъ со двора, вскочилъ съ постели, поспѣшно одѣлся и такъ же вышелъ вонъ со двора.
   Проша прямо отправился къ Ивану Ѳедоровичу Мочкину, въ гостинницу Лондонъ, гдѣ обыкновенно тотъ квартировалъ.
   Купцы вообще встаютъ весьма рано; но во время раздачи кладей встаютъ они еще раньше. Мочкинъ поднялся еще до заутрени. Освѣдомившись отъ корридорщика, что Иванъ Ѳедоровичъ давно уже всталъ и занимается дѣломъ, Проша прямо вошолъ къ нему въ комнату и, къ величайшему своему удивленію увидѣлъ тамъ своего любезнаго братца, Васю, который въ это время только что выпросилъ съ Ивана Ѳедоровича послѣднюю цѣну 52 копѣйки съ пуда.
   -- Если ты не вѣришь мнѣ, такъ спроси вонъ его: онъ самъ идетъ,-- произнесъ Иванъ Ѳедоровичъ, показывая на входящаго Прошу.-- Мое почтеніе?!-- прибавилъ онъ тому машинально.-- Вотъ онъ вчерась просилъ съ меня 51 копѣйку, да я не далъ.
   Оба, пріятеля какъ будто остолбенѣли. Уставившись непріязненно смотрѣть другъ на друга, они не могли промолвить ни одного слова. Мочкинъ взглянулъ на того и на другого, тотчасъ смекнулъ въ чемъ было дѣло. Онъ самъ былъ прежде поставщикомъ и потому, зная всѣ ихъ изворотливыя штуки, сдѣлалъ видъ, что какъ будто бы и не замѣчаетъ ихъ смущенія, а самъ между тѣмъ объявилъ торжественно:
   -- Угодно вамъ изъ Самары до Рыбинска по 49 копѣекъ берите, а нѣтъ -- какъ хотите... Мочкинъ немножко поклонился и развелъ руками.
   -- Какъ это можно!-- возразили въ одинъ голосъ оторопѣвшіе пріятели;-- и думать этого нельзя... Мочкинъ въ свою очередь тоже сдѣлалъ знакъ, которымъ показывалъ, что и ему тоже нельзя.
   Пріятели, для приличія, потоптались немножко на одномъ мѣстѣ, покашляли, повздыхали, поодергивались, даже высморкались, какъ говорится, въ рушную, и оба вмѣстѣ пошли къ двери, съ намѣреніемъ выйти вонъ.
   Проша шолъ впереди, а Василій Ивановичъ позади. Когда Прохоръ отворилъ дверь, въ то время у Василья Ивановича сдѣлалось что-то неисправно въ сапогѣ, по этому случаю онъ, наклонившись, сталъ поправлять его, а Прохоръ той порой вышелъ вонъ.
   Поправивъ сапогъ, Василій Ивановичъ опять вернулся къ Ивану Ѳедоровичу и выпросилъ съ него скороговоркой 51 копѣйку; въ контрактѣ же, для видимости прочимъ поставщикамъ, вызвался поставить двумя копѣйками ниже, т. е. 49 копѣекъ.
   -- А братцу скажешь, что взялъ 51 копѣйку? спросилъ его Мочкинъ полушутливо.
   -- Сквозь земли провалиться -- не скажу; -- произнесъ Василій Ивановичъ.
   Мочкинъ согласился и вслѣдъ затѣмъ помолились Богу и хлопнули по рукамъ. Иванъ Ѳедоровичъ выдалъ Василью Ивановичу въ число задатка 100 рублей, съ тѣмъ, чтобы онъ немедленно отправился въ маклерскую писать контрактъ.
   -- А двѣ-то конѣечки съ пуда, Иванъ Ѳедоровичъ, при задаткѣ изволите выдать?-- спросилъ Василій Ивановичъ.
   -- Само-собой, отвѣтилъ Мочкинъ утвердительно, смотря между тѣмъ въ сторону.
   -- У меня росшивка-то поднимаетъ двѣнадцать тысячъ пудовъ, стало-быть приходится...
   -- Знаю, знаю, сочтемся братецъ ты мой,-- перебилъ его Иванъ Ѳедоровичъ.
   Ободренный такимъ ласковымъ обхожденіемъ, Василій Ивановичъ рѣшился перемолвить, между прочимъ, съ Мочкинымъ еще словца два -- три.
   -- Намъ сударь, Иванъ Ѳедоровичъ, не стыдно супротивъ другихъ и передать, началъ онъ не совсѣмъ твердымъ голосомъ: -- у меня росшивка-то просто картина, не то что у брата Прохора.
   -- А что-же та то? спросилъ поставщикъ.
   -- Да его-то, расшива, говорить надо правду, просто садокъ, рыбу въ этой расшивѣ-то возить, а не хлѣбъ.
   Мочкинъ хоть не вполнѣ довѣрялъ дѣйствительности такой рекомендаціи, однако все таки принялъ это къ свѣдѣнію и непремѣнно хотѣлъ удостовѣриться въ этомъ отъ самаго Кулакова.
   -- Вы, сударь, Иванъ Ѳедоровичъ, про меня ему насчетъ евтова не говорите,-- замѣтилъ Василій Ивановичъ. Иванъ Ѳедоровичъ обѣщался.
   Между тѣмъ Проша, выйдя на улицу, подождалъ тамъ немножко своего братца и хотѣлъ, было, опять воротиться къ Ивану Ѳедоровичу; но въ это время Василій Ивановичъ вышелъ уже вонъ.
   Какъ звѣри встрѣтились наши друзья въ корридорѣ гостинницы, посмотрѣли изъ подлобья другъ на дружку и, молча, вышли на улицу. Долго шли они вмѣстѣ, не отставая другъ отъ друга, но рѣчи между собой никакой не вели. Тотъ и другой придумывали только съ чего бы начать разговоръ; наконецъ Проша какъ бы понатужился и прервалъ молчаніе.
   -- Этакъ-ту, братъ, хорошіо-то люди не дѣлаютъ, заговорилъ онъ; -- сказалъ, что къ заутренѣ пошолъ, и, улизнулъ поплуцки, къ кладчику.
   -- Случай, значитъ, выпалъ, такъ и зашолъ, а безъ случая, знамо-дѣло, не зашолъ бы, не по твоему. Ты вотъ вчерась еще поворовски-то заходилъ къ нему. Цѣны только сбивать пріѣхалъ, плутъ эдакой, право!
   -- Это было вчера, а что было, то сплыло,-- выразился Проша тономъ насмѣшки; -- ты вотъ отводы-то разные дѣлаешь: зачѣмъ ты тамъ еще остался?
   -- Зачѣмъ, значитъ, пріѣхалъ, затѣмъ и остался,-- отвѣтилъ самодовольно Василій Ивановичъ.
   Прохоръ молчалъ.
   -- Порѣшился что-ли?-- спросилъ онъ послѣ нѣкотораго молчанія.
   -- Порѣшился-ли, не порѣшился-ли,-- это мое дѣло,-- отвѣтилъ Василій Ивановичъ, стараясь уйти впередъ.
   Прохоръ, повидимому, началъ отставать, и дѣйствительно остался за угломъ; однако все таки слѣдилъ за Васильсмъ Ивановичемъ издали.
   Послѣдній, какъ замѣтилъ, что Прохоръ отъ него отсталъ, тотчасъ повернулъ въ переулокъ и вошолъ въ маклерскую контору.
   Проша тутъ же догадался, что Василій Ивановичъ зашолъ туда заказать контрактъ. Когда Василій Ивановичъ вышелъ изъ маклерской и поверну лъ въ другую улицу, по направленію къ своей квартирѣ, Проша вошолъ въ маклерскую, справился тамъ о цѣнѣ поставки Василья Ивановича и потомъ опять отправился къ Мочкину.
   -- Что, надумалъ? спросилъ его Иванъ Ѳедоровичъ.
   -- Да по 51 копѣечкѣ надумалъ, Иванъ Ѳедоровичъ, отвѣтилъ Проша.
   -- Братъ вонъ твой взялъ по 49 к., справься хоть въ контрактѣ.
   -- Мы евтова ничего не знаемъ,-- отвѣтилъ уклончиво Проша;-- братъ для меня не уставщикъ; если угодно вашей милости, пятьдесятъ копѣекъ съ васъ возьму, а меньше, ей Богу, нельзя.
   -- За что же я тебѣ передамъ, а?-- произнесъ шутливымъ тономъ Иванъ Ѳедоровичъ.
   -- Какъ вамъ будетъ угодно, Иванъ Ѳедоровичъ, поставщика тоже съ поставщикомъ ровнять нельзя.
   -- Да вѣдь и ты не Богъ знаетъ какой; расшивка-то, говорятъ, у тебя худенька, порядкомъ потакаетъ;-- произнесъ вдругъ Иванъ Ѳедоровичъ, смотря пристально на Кулакова.
   -- Это вамъ наябедничалъ братъ Васька,-- перебилъ его съ азартомъ Кулаковъ.-- Про себя, небось, ничего не сказалъ, какъ его-то расшивенка прошлой осенью никакъ три раза тонула; о камень, значитъ, разбили, либо о каршу какую-нибудь. Про это, я думаю, умолчалъ... Али хоть бы и на счетъ кровли-то сказать; у меня, вонъ, крыша-то просто -- слово, а у него что?-- рѣшето... Тутъ Проша въ расшивѣ Василья Ивановича наискалъ такихъ изъяновъ, что Мочкинъ слушалъ слушалъ, да только махнулъ рукой и отдалъ все на волю Божію. Онъ думалъ было отказать въ поставкѣ тому и другому, да ужъ очень дешево они взяли. Мочкинъ въ этотъ же день отдавалъ кладь другимъ поставщикамъ по 55 и 56 копѣекъ съ пуда,-- Съ Кулаковымъ порѣшился онъ въ поставкѣ по 50 копѣекъ, но съ тѣмъ, чтобы тотъ не говорилъ объ этомъ брату.
   -- Зачѣмъ сказывать, мы тоже Иванъ Ѳедорычъ народъ торговый: правды говорить не любимъ-съ,-- произнесъ Проша съ нѣкоторою даже гордостію и достоинствомъ.
   Послѣ этого, не зная что и дѣлать отъ радости, онъ немедленно отправился въ ту же маклерскую для написанія контракта; а потомъ съ веселымъ и торжествующимъ лицомъ возвратился въ свою квартиру, гдѣ встрѣтилъ и своего милаго братца.
   Долго сидѣли они молча. Прохора такъ и подмывало, чтобы поскорѣе открыть Василію о цѣнѣ своей поставки, да только не зналъ съ чего начать разговоръ. Василій Ивановичъ тоже обнаруживалъ видимое нетерпѣніе узнать, что сдѣлалъ Прохоръ.
   -- Что, чай, не понашенски снялъ? чай по шести гривенъ, небось, слупилъ -- началъ онъ смотря въ уголъ.
   -- Мы, братъ, дорого-то брать не умѣемъ, отвѣтилъ иронически Прохоръ:-- намъ и 50 копѣекъ будетъ; вы ужъ дорогіе-то поставщики.
   -- Гдѣ намъ противъ васъ тягаться, возразилъ Василій Ивановичъ съ язвительной улыбкой:-- намъ, братъ, больше 49 копѣекъ на даютъ, не наше, значитъ, счастье. Тутъ Василій Ивановичъ, будто не замѣчая, выронилъ на полъ какую-то писаную бумажку и, принявъ на себя заботливый видъ, вышелъ вонъ, будто за надобностью.
   Проша той порой успѣлъ, самымъ незамѣтнымъ образомъ, наступить на бумажку ногой, и когда Василій Ивановичъ затворилъ за собою дверь, онъ торопливо подхватилъ съ полу бумажку и принялся разсматривать ее.
   На бумажкѣ было написано рукою Василія Ивановича слѣдующее: "183... Маръ-та 12 дня възялъ я васили Іоановъ къ лать исамары до рыбны ценоі 51 копейку и Вконътъраке (въ контрактѣ) написать 49 коп. подвое копеікі възятъ призадатъке."
   Прочитавши это, Проша такъ и остолбенѣлъ. Злобно и свирѣпо посмотрѣлъ онъ на Василія Ивановича, когда тотъ возвратился въ комнату.
   -- Али, братъ, мошенничать принялся?-- началъ онъ неровнымъ голосомъ; -- своего брата поставщика вздумалъ надувать, а?... продажная душа!... и Прохоръ съ злобнымъ презрѣніемъ бросилъ бумажку въ лицо Василья Ивановича, которая далеко не долетѣла, а заковылялась въ воздухѣ и упала на полъ.
   -- Вотъ она гдѣ, а я ищу ее,-- произнесъ Василій Ивановичъ, поднимая съ полу бумажку и, повидимому, нисколько не обращая вниманія на бѣшенство Прохора.-- Чужіе, братъ, записки тебѣ воровать не приходится, присовокупилъ онъ, не горячась:-- мало ли что въ чужой-ту запискѣ написано...
   -- Мошенникъ, мошенникъ!-- повторялъ только въ сердцахъ Прохоръ.
   -- Мы не мошенники,-- возразилъ довольно скромно Василій Ивановичъ; -- ругаться, братецъ ты мой, намъ съ тобой не приходится,-- прибавилъ онъ съ какимъ-то дидактическимъ и спокойнымъ тономъ, наслаждаясь внутренно-злобною досадою Прохора;-- осержаться тебѣ на меня нечего, вѣдь ужъ извѣстное дѣло, что Иванъ Ѳедоровичъ меня съ тобой не сравняетъ, надо говорить прямо, всегда ужъ передастъ мнѣ копѣйку, или двѣ лишнихъ. Я, братъ, всегда люблю говорить правду.
   -- Тьфу тебѣ, вотъ!-- сплюнулъ на это Прохоръ и рѣшился, во что-бы-то ни стало, выпросить у Мочкипа ту же цѣну, какую онъ назначилъ Василью Ивановичу; въ противномъ случаѣ -- уничтожить контрактъ, который находился еще въ его рукахъ.-- "Пропадай мои десять рублей за контрактъ, а ужъ на своемъ поставлю", подумалъ, онъ про себя, и съ этими мыслями отправился къ Ивану Ѳедоровичу.
   -- Что скажешь, господинъ Кулаковъ? спросилъ его тотъ.
   -- Да къ вашей милости пришолъ, отвѣтилъ робко Кулаковъ.
   -- Что тебѣ нужно?
   -- Да прибавочки хочется, наравнѣ съ братомъ получить, Иванъ Ѳедорычъ.
   -- А контрактъ его ты видѣлъ?
   -- Видѣть-то видѣлъ;, да вѣдь вы изволи прибавить ему сверхъ контракта двѣ копѣйки въ пудѣ.
   -- А кто тебѣ это сказалъ?-- спросилъ съ сердцемъ Мочкинъ.
   -- Да онъ самъ мнѣ сказалъ, и записку свою насчетъ евтово показывалъ.
   -- Обманываетъ, произнесъ Иванъ Ѳедоровичъ утвердительно.
   -- Да какъ же это?... началъ было Проша.
   -- Я тебѣ говорю, что обманываетъ, перебилъ его Иванъ Ѳедоровичъ самымъ рѣшительнымъ тономъ.-- Впрочемъ, если тебѣ кажется мало, такъ мое почтенье!... больше я не прибавлю ни одной копѣйки.
   Проша немножко успокоился и рѣшился остаться при прежнемъ условіи.
   На другой день Василій Ивановичъ явился къ Ивану Ѳедоровичу съ контрактомъ. Иванъ Ѳедоровичъ прочиталъ его отъ начала до конца и предложилъ Василію Ивановичу росписаться въ полученіи полнаго задатка.
   Василій Ивановичъ росписался.
   Отсчитавъ задатокъ, какой слѣдуетъ по контракту, Иванъ Ѳедоровичъ вручилъ его Василью Ивановичу; тотъ повѣрилъ его раза два и медленно положилъ въ бумажникъ. Потомъ всталъ, началъ откашливаться, переминаться съ ноги на ногу и посматривать на Ивана Ѳедоровича.
   -- Вѣрно?-- спросилъ его тотъ, какимъ-то недовольнымъ тономъ.
   -- Да, какъ бы вамъ сказать, то есть, на счетъ контракта -- вѣрно...
   -- Ну такъ мое почтенье! произнесъ, поклонившись, Иванъ Ѳедоровичъ, и съ этимъ словомъ отворотился отъ него прочь.
   -- Какъ же Иванъ Ѳедоровичъ, на счетъ двухъ-то копѣечекъ; то есть, значитъ, сверхъ контракта-то?
   -- Мое почтеніе!-- повторилъ Иванъ Ѳедоровичъ, принимаясь за свои бумаги.-- Больно, братъ, любишь болтать, да хвастать, не поймавши -- щиплешь, прибавилъ онъ какъ-бы про себя.
   -- Ефто, значитъ, свое слово нарушать, заговорилъ жалобно Василій Ивановичъ: по нашему слово законъ.
   -- Мое почтенье!-- снова произнесъ Иванъ Ѳедоровичъ и, поклонясь машинально, вышелъ въ другую комнату.
   Василій Ивановичъ помялся немножко; покашлялъ, поодергивался и все-таки принужденъ былъ уйдти.
   Какъ темная ночь возвратился онъ на свою квартиру и молча, съ величайшими вздохами, началъ укладываться.
   Проша въ это время былъ тоже на квартирѣ. Онъ покосился на любезнаго братца, хныкнулъ и тотчасъ догадался, что Василья обдули. По лицу Проши пробѣжала радостная улыбка.
   -- Что, все-ли слава Богу?-- началъ онъ, довольно сдерживая въ себѣ злобную радость.
   -- Какъ бы не ты мошенникъ, такъ я знаешь ли бы какую цѣну-ту взялъ? произнесъ съ сердцемъ Василій Ивановичъ, не имѣя уже возможности сдержать своей кровной обиды.-- Ты вчерась цѣну-ту сбилъ, плутецъ, этакой, да еще вздумалъ мою расшиву порочить разбойникъ...
   -- Ругаться, братъ Василій, тебѣ не слѣдъ, проговорилъ Прохоръ безъ всякаго пылу:-- я вотъ и подетевше тебя взялъ, да и то не жалуюсь; что дѣлать? значитъ Богъ цѣны строитъ, вотъ что... А тебѣ ругаться не приходится...
   Василій Ивановичъ молчалъ: онъ словъ ужъ не нашолъ выразить свою злобу.
   Обратно изъ Нижняго наши пріятели ѣхали уже на разныхъ подводахъ.
   

VI.
Ряда бурлаковъ.

   По пріѣздѣ домой Василій Ивановичъ не зналъ съ тоски, что и дѣлать и за что приняться. Онъ метался во всѣ стороны, рвалъ на себѣ волосы, сутки двои голодалъ, даже хотѣлъ было наложить на себя руки, да только жалѣлъ больно оставить расшиву, потому что она слишкомъ была легка на ходу.
   Василій Ивановичъ не о томъ тосковалъ, что кладь была не выгодна и что мало придетъ барыша;-- нѣтъ: поставки тогда вообще были весьма выгодны: но онъ досадовалъ только на то, что другіе поставщики сняли кладь дороже его.
   Когда Пелагея Петровна узнала обо всемъ обстоятельно, то сначала напустилась было на одного кладчика.
   -- Да что онъ, еретикъ этакой, Бога видно не боится, завопила она жалобнымъ голосомъ:-- попросить бы на него, окаяннаго, вѣдь онъ, проклятикъ, не безсудная же земля, неужто ужъ на него и суда нѣтъ? Экія дѣла какія! такъ бы взялъ, да и разорвался! такъ бы и разорвался!... Шутка-ли, матушки мои, двѣ копѣйки въ пудѣ! вѣдь это двѣсти сорокъ рубликовъ -- на цѣлый годъ хлѣба! наши дѣтки, матушки мои, не какъ въ людяхъ, не умѣютъ дѣльца обдѣлать. Какъ Проша-то, вотъ, насквозь дѣло-то видитъ, ну ужь и хозяева-то видятъ, что молодецъ; какъ этакому молодцу не прибавить, не какъ мой ротозѣй; въ ротъ, дураку, въѣхали да и выѣхали -- не слыхалъ. Этакими дѣтками -- псами Богъ наградилъ.
   -- Да что ты на меня-то кричишь? выразился въ свою очередь Василій Ивановичъ: -- отъ меня, что-ли, вышло? Кто его зналъ мошенника, что онъ обманетъ... Какъ бы не Прошка-то, твой хваленой, мошенникъ, подвернулся, такъ, можетъ быть, и не обманулъ бы...
   -- Молчи ужъ у меня, ротозѣй!-- перебила его съ гнѣвомъ Пелагея Петровна: заткни языкъ-отъ за поясъ! еще смѣетъ говорить, ротозѣй! Гдѣ тебѣ, ростянкѣ, съ Прошкой ровняться! До кошеля допромышляется, развалье этакое -- ротозѣй!...
   -- Чортъ знаетъ! хоть руки на себя наложить!-- произнесъ, озлобившись, Василій Ивановичъ, которому наименованіе "ротозѣй" не нравилось страшнымъ образомъ. Съ послѣднимъ словомъ онъ вышелъ изъ избы вонъ и сильно хлопнулъ дверью.
   -- Не отъ матери ли руки-то хочешь наложить, окаянный?! вскричала вслѣдъ ему Пелагея Петровна: -- не мать ли виновата?... я тебѣ окаянному, дамъ -- руки наложить!... Вотъ, мать, пекись объ дѣткахъ-ту да заботься, а они, проклитики, вонъ что говорятъ: "руки наложить" этакую мать-ту озорницу нашолъ, разбойникъ!... м!... м!... И Пелагея Петровна, оставшись въ избѣ одна, отъ злости завыла.
   Такого рода ругательства до того разстроили Василья Ивановича, что онъ совершенно упалъ духомъ; соображеніе его какъ-то перепуталось; онъ думалъ уже, что ему предстоитъ страшная напасть, и что отъ снятой имъ поставки онъ разорится въ конецъ. Тревожимый такого рода мыслями, онъ въ какомъ-то полусознательномъ состояніи прошелъ раза два по двору, побывалъ зачѣмъ-то въ банѣ, слазилъ на сѣнницу и въ подсѣнье; наконецъ отправился на подволоку, сѣлъ тамъ въ уголъ и просидѣлъ такимъ образомъ часа два, на одномъ мѣстѣ. Не вдалекѣ отъ него что-то стукнуло. Василій Ивановичъ мгновенно вскочилъ съ своего мѣста, схватилъ кирпичъ и сталъ зорко сторожить, что не идетъ-ли кто на подволоку. Онъ готовъ былъ тогда размозжить чью бы то ни было голову, которая покажется на подволоку. Къ счастію шевелилась гдѣ-то кошка. Удостовѣрившись въ этомъ, Василій Ивановичъ опять сѣлъ на прежнее мѣсто и предался своимъ мрачнымъ думамъ. По временамъ поднимался онъ на ноги, и, нахмуренный и взъерошенный, какъ смертный грѣхъ, принимался, дрожащими руками, привязывать за стропилы свой крѣпкій шолковый поясъ; потомъ опять останавливался, думалъ, снова садился на прежнее мѣсто, и высчитывалъ по пальцамъ барышъ, какой надѣялся получить отъ поставки.-- "Какъ ни валяй" -- пробормоталъ онъ наконецъ съ какимъ-то дикимъ довольствомъ,-- "а двѣ тысячи рублей очистится"... Успокоившись нѣсколько этимъ результатомъ, Василій Ивановичъ опять сошолъ внизъ.
   Съ матерью своей не встрѣчался онъ до перваго торговаго дня, а въ торговый день они помирились, потому что въ этотъ день необходимо нужно было рядить бурлаковъ.
   День этотъ, какъ первый для бурлацкой ряды, былъ весьма замѣчателенъ во многихъ отношеніяхъ. На базаръ съѣхалось народу, со всѣхъ концовъ, видимо-невидимо. Улица, гдѣ обыкновенно рядили бурлаковъ, набита была биткомъ; народъ какъ будто бы слился въ ней въ одну сплошную массу. Выпало, какая нибудь бойкая баба выбѣжитъ на скорую руку на базаръ, купитъ грибковъ-маслятокъ на говѣнье и въ торопяхъ затешется въ самую средину народа -- такъ, просто, нашу бабу и отписывай, что пропала. Бурлаки неразрывной массой стиснутъ бойкую бабу до того, что ей небо съ овчинку покажется, и съ шумнымъ крикомъ:-- у!.. у!.. у!.. увлекутъ ее на другой конецъ улицы, куда бы ей вовсе и не хотѣлось; а потомъ съ тѣмъ же у!.. у!.. у!.. прижмутъ ее къ забору и т. д. Несчастная баба крикомъ-кричитъ иногда на весь базаръ: "батюшки, смерть моя! пріятели -- смерть моя...и а бурлаки и въ усъ себѣ не дуютъ, только хохочутъ во все горло, да стараются втиснуть бабу туда, гдѣ погуще народу. Такимъ образомъ плаваетъ наша баба, какъ въ бурномъ морѣ, изъ одного конца улицы въ другой, отъ забора къ забору, до поздняго иногда вечера и возвратится домой ни съ чѣмъ, а только съ измятыми боками.
   Каждая артель бурлаковъ обыкновенно выбираетъ изъ среды себя одного стоющаго человѣка въ подрядчики, съ которымъ хозяинъ судна и условливается въ цѣнѣ, конечно, въ виду всѣхъ бурлаковъ; но только рѣчь уже ведетъ съ однимъ подрядчикомъ. Иногда артель объявитъ подрядчику, по секрету, самую послѣднюю цѣну, на которую онъ можетъ, въ крайнемъ случаѣ, согласиться; но большею частію цѣна устанавливается при самой рядѣ. Случается, что подрядчикъ стакнется прежде съ хозяиномъ, а потомъ, при рядѣ, дѣлаетъ большія уступки. Бурлаки какъ-то скоро пронюхиваютъ объ этомъ и какъ дикіе звѣри бросаются тогда всею артелью на измѣнника, оттузятъ его въ бока своимъ судомъ и тутъ же выставятъ изъ артели новаго подрядчика.
   Василій Ивановичъ вышелъ на базаръ и прямо отправился въ толпу бурлаковъ, которые, по его синему халату и малаканскому кушаку, также и по особеннымъ манерамъ, тотчасъ узнали, что это хозяинъ {Бурлаки каждаго поставщика вообще называютъ хозяиномъ.}.
   Они раздвинулись, дали ему мѣсто и опять сомкнулись въ кружокъ. Лицомъ къ лицу къ нему выступилъ, для пренія, подрядчикъ, который на этотъ разъ былъ въ новыхъ барановыхъ рукавицахъ. Василій Ивановичъ тоже былъ въ рукавицахъ, но совсѣмъ другаго обихода -- въ мурашкинскихъ.
   Хозяинъ сначала окинулъ весь кругъ глазами, чтобы посмотрѣть какова артель, которая его окружила. Артель оказалась молодецъ къ молодцу. "Поглядѣлъ бы теперь Прошка-то, мошенникъ, какая меня артель-то окружила" подумалъ про себя Василій Ивановичъ и, пріосанившись, какъ слѣдуетъ хозяину, началъ вести со всей артелью предварительный переговоръ.
   -- Что ребята, нѣтъ-ли охоты порядиться изъ Самары?-- началъ онъ.
   -- Какъ не быть, затѣмъ вышли, что рядиться, отвѣтили бурлаки въ нѣсколько голосовъ.
   -- Такъ вотъ у меня изъ Самары, ребята, давайте рядиться.
   -- Доброе дѣло,-- отвѣтили бурлаки.
   -- Изъ Самары, такъ изъ Самары.
   -- Рядись, дядя Тихонъ,-- прибавили они, обращаясь къ подрядчику.
   -- Отчего не рядиться, рядиться можно,-- отвѣтилъ дядя Тихонъ, поправляя свои рукавицы.
   -- Ну, такъ что станете просить, ребята?-- спросилъ хозяинъ.
   -- А по скольку человѣкъ на тысячу? спросилъ въ свою очередь подрядчикъ.
   -- Знамо дѣло, по 4 человѣка,-- отвѣтилъ хозяинъ.-- У насъ, братъ, не какъ у Кулакова, мы шишляться не любимъ,-- прибавилъ онъ съ важностію.
   Бурлаки изъявили видимое удовольствіе на то, что хозяинъ не любитъ шишляться.
   -- А много ли у тебя расшивко-то подниметъ? спросилъ подрядчикъ.
   -- Двѣнадцать тысячъ, отвѣтилъ хозяинъ: расшива, значитъ, самая подходящая.
   -- А глубока ли полнымъ-ту грузомъ?
   -- Да четвертей девяти, не больше...
   -- Не было бы съ полуаршиномъ, замѣтилъ кто-то изъ артели.
   -- Мы, любезный, пустяковъ говорить не любимъ,-- отвѣчалъ хозяинъ, видимо недовольный сдѣланнымъ ему замѣчаніемъ.
   -- Ну такъ по чемъ же давать то станешь? началъ опять подрядчикъ.
   -- Послушаемъ, что станете просить, отвѣчалъ хозяинъ.
   -- Да по нынѣшнимъ кладямъ по 70 рубликовъ надобно бы взять, сказалъ, не думая, подрядчикъ.
   -- У!... у!... у!... произнесъ Василій Ивановичъ протяжнымъ тономъ.
   -- Отъ тебя не слыхали, продолжалъ подрядчикъ; -- мы запросили много, такъ ты давай мало.
   -- Да по моему, ребята, чѣмъ говорить долго пустяки: полста рубликовъ можно посулить, а больше подумаемъ.
   -- Раздашься, такъ дашь и больше,-- замѣтилъ кто-то изъ артели;-- на это, братъ, нынче ужъ не поймаешь.
   -- Да, вѣдь, надобно, ребята, говорить дѣло; а безъ дѣла нечего и говорить: воду толчи, вода и будетъ! Съ рубликомъ, если хотите, дамъ; а больше погожу: что Богъ дастъ.
   Василій Ивановичъ, важности ради, выражался всегда въ рядной цѣнѣ особеннымъ манеромъ. Онъ думалъ, что его сочтутъ за это самымъ ловкимъ человѣкомъ.
   -- Коли ты сталъ прибавлять, такъ и мы сдѣлаемъ уступку, началъ подрядчикъ: вотъ тебѣ безъ пары семьдесятъ! и подрядчикъ весело хлопнулъ хозяина по рукѣ своей бараньей рукавицей.
   При этихъ словахъ откуда ни влетѣли подрядчику въ голову три порядочныя плюхи. Подрядчикъ немножко смялся.
   -- Что же это за озорничество, ребята?-- заговорилъ онъ довольно сердито, оборотясь къ артели и поправляя свою шапку:-- коли я плохъ, такъ пусть другой рядится, а бить вамъ меня не слѣдъ, вотъ что....
   -- Ты рядиться-то рядись!-- вскричали въ нѣсколько голосовъ изъ артели; -- да только знай край, да не падай; уступай, значитъ, поменьше.
   -- Да какъ же это драться-то можно?-- продолжалъ все еще разобиженный подрядчикъ;-- драться вамъ, ребята, не приходится -- не довлѣетъ; за это отвѣтите, вотъ что.
   -- А ты ужъ за всякой-то мухой съ обухомъ не гоняйся,-- замѣтилъ изъ артели одинъ бурлакъ, по имени Данило, а по прозванію Верея, мужчина преогромный и сильный; -- вѣдь тебя бьютъ, ума, значитъ, даютъ. Дѣлай-ка вотъ дѣло-то: говори съ хозяиномъ-ту, продолжалъ Данило, и съ этимъ словомъ схватилъ подрядчика за плеча, поворотилъ его къ хозяину лицомъ къ лицу и снабдилъ порядочнымъ подзатыльникомъ, только ужъ не въ ссору, а въ шутку.
   Подрядчикъ снова поправилъ шапку, почесалъ немножко въ затылкѣ и опять началъ рядиться; только выступалъ уже понемножку! Хозяинъ надавалъ 55 рублей и больше не сталъ прибавлять -- вышелъ изъ круга. Пройдя шаговъ 30, его обступила другая артель, и ряда началась снова.
   Подрядчикъ другой артели запросилъ 72 рубли; хозяинъ похлопалъ съ нимъ рука объ руку разъ десятокъ, надавалъ 57 рублей и перешелъ въ третій кругъ. Такъ переходилъ онъ изъ однаго круга въ другой почти до самаго вечера. Много уже было поряжено артелей; но Василій Ивановичъ все еще крѣпился въ цѣнѣ. Наконецъ порѣшился онъ съ первой артелью по 62 рубли; только народъ былъ уже далеко не такой, какой былъ съ утра. Прежніе бурлаки разошлись по другимъ артелямъ, которыя порядились раньше.
   Хорошіе хозяева въ рядѣ бурлаковъ никогда не мѣшкаютъ, потому что изъ большой массы народа удобнѣе выбрать хорошихъ работниковъ.
   Бурлаковъ переписали въ реэстръ и дали по небольшой части задатка, подъ росписку сельскаго начальника, который вмѣстѣ съ тѣмъ обязался выслать хозяину паспорта.
   Каждый хозяинъ купилъ для своей артели вина: иной ведро, иной полтора, смотря, конечно, по величинѣ поряженной артели; Василій Ивановичъ для своей артели купилъ ведро. Артели размѣстились отдѣльными кружками: кто на дворѣ, кто на улицѣ, кто на обрубѣ, и принялись пить вино.
   Вино обыкновенно стояло посреди круга въ ведрѣ, изъ котораго десятникъ или подрядчикъ черпалъ стаканомъ и подчивалъ поочередно каждаго бурлака. Кто не пилъ вппа, тотъ очередной свой стаканъ подносилъ какому нибудь своему пьющему пріятелю.
   Первый стаканъ начинался съ хозяина. Если же хозяинъ не пьетъ, то бурлаки попросятъ его хоть взять отъ нихъ стаканъ вина въ руки и поздравить ихъ съ благополучной порядой.
   Стаканъ обошолъ артельный кругъ два раза и бурлаки повеселѣли. Съ третьяго стакана принялись они во все горло пѣть развеселыя пѣсни, каждая артель -- свою.
   -- Кто въ складчину?!-- прокричалъ внезапно Данило Верея, когда замѣтилъ, что въ ведрѣ не осталось уже ни капли.-- По гривнѣ!-- продолжалъ Верея повелительно, вставши съ своего мѣста, и первый положилъ въ шляпу гривну.
   -- По гривнѣ, такъ по гривнѣ!-- прокричали въ нѣсколько голосовъ изъ артели, и всѣ торопливо принялись развязывать свои кошельки. Отъ складчины не отказались даже и тѣ, которые вовсе не пили вина. Бурлаки собрали еще на полведра и принялись распивать его съ прокладой.
   Между тѣмъ веселые ребята, сдвинувши свои шапки на бекрень, начали шутить и подходить къ другимъ артелямъ, для того, чтобы поострить немножко другъ надъ дружкой.
   -- Вишь, какихъ хватовъ набрали,-- заговорилъ съ насмѣшкою Андрей, подошедши къ кружку изъ другой артели, и показывая на малорослыхъ и молоденькихъ бурлаковъ.
   -- Какъ на низъ-отъ ребята поплывете, такъ не забудьте же сосками запастись, а то, вѣдь, ребятишки то заревутъ. Ха!.. Ха!.. Ха!..
   -- Они парусъ на соски-то изрѣжутъ,-- съострилъ другой парень той же артели, изъ которой былъ Андрей.
   -- А Яшка-то, вотъ, въ кормилки пойдетъ,-- прибавилъ, смѣючись, Андрей, указывая на одного широкорожаго парня.-- Кокошникъ тебѣ, Яшка, купятъ. У насъ, у господъ, кормилка-то все въ кокошникахъ ходитъ; рожа-то этака же лупанда: двѣ капли воды -- Яшка. А ужъ бороду-ту, братъ Яшуха, опали, жалѣть то'нечего... А вы, ребята, покармливайте же Яшутку-ту хорошенько,-- прибавилъ Андрей, обращаясь къ артели:-- а то вѣдь онъ и молока не станетъ давать...
   -- Ты, братъ, ступай, куда идешь!-- заговорилъ Яковъ, видимо разобиженный насмѣшками Андрея.-- Мимо нашаго стола дорога столбова, проходи, значитъ, мимо, а не то, братъ, смотряй!.. держи ушки на макушкѣ!.. и Яковъ погрозилъ Андрею пальцемъ.
   При послѣднихъ словахъ Якова, вся артель такъ и залилась хохотомъ, и Богъ знаетъ надъ чѣмъ. Послѣднія его слова показались имъ до того смѣшными, что изъ всей артели не выдержалъ ни одинъ человѣкъ, чтобы не захохотать во все горло. А Никитка Горбатой, съ огромнѣйшими на выкатѣ глазами, безъ всякаго выраженія, такъ и помиралъ отъ смѣху при каждомъ Яшкиномъ словѣ. Поджавъ свой животъ обѣими руками и покачиваясь, отъ надсады, взадъ и впередъ, Никитуха отъ смѣху только уже и могъ привносить: -- "ой, Яшка! ой, Яшка!.. Яшка, не выдержу!-- умру!.."
   Этотъ неистовый хохотъ озлобилъ Андрея страшнымъ образомъ. Молча онъ подошолъ къ артели, обошолъ половину круга и мимоходомъ пнулъ Якову въ спину носкомъ сапога. Тотъ вскочилъ во мгновеніе ока и заложилъ Андрею плюху. Андрей, наплевавъ въ кулакъ, отвѣтилъ Якову тѣмъ же. Яковъ чуть только не слетѣлъ съ ногъ.
   -- Робя! нашихъ бьютъ!-- вскричали изъ кружка артели, къ которой принадлежалъ Яковъ, и тутъ же вскочили нѣсколько человѣкъ и бросились за Андреемъ.
   Андрей хотѣлъ было улизнуть подъ защиту своей артели, но его догнали и начали порядкомъ тузить въ виду его артели.
   -- Робя! Андрюшку Самусу бьютъ! не выдавай,-- закричали изъ Андреевой артели.
   Въ ту же минуту вскочила другая артель и бросилась на преслѣдователей Андрея.
   Двѣ артели вступили въ бой.
   Сначала бурлаки дѣйствовали-было съ разборомъ: шли, какъ водится, артель на артель; а потомъ сдѣлали такую схватку, что колотили всякаго, кто попадетъ подъ руку. Немного погодя пристали къ дракѣ и изъ другихъ артелей, а потомъ взбунтовался почти весь базаръ. Разсвирѣпѣвшіе бурлаки щолкали другъ друга безъ всякаго разбора. Схватка была ужасная, тѣмъ болѣе, что не видно было непріятельскихъ сторонъ, а каждый бурлакъ въ отношеніи къ другому былъ непріятель.
   -- Не подходи!-- вскричалъ Данило Верея своему хозяину, завидѣвъ его издали:-- а не то такое паникадило засвѣчу, что вѣкъ будешь помнить!-- И Данило показалъ хозяину свой огромный кулакъ.
   -- Что ты, чортъ, на хозяина-то кричишь, что онъ тебѣ сдѣлалъ!-- замѣтилъ кто-то Данилѣ.
   -- Линія, значитъ, вышла такая! не подвертывайся сегодня никто!-- продолжалъ кричать Данило, размахивая руками.-- Сидѣть, такъ сидѣть, а коли драться, такъ драться! кричалъ Данило, сжавъ кулаки и съ свирѣпостію озираясь во всѣ стороны,-- ужъ коли подняли на ноги, да рука расходилась, такъ никому не спущу!... и Данило хватилъ на отмашку перваго проходящаго бурлака, который какъ снопъ свалился на землю.
   -- А ты, чортъ, разбирай кого бьешь, вѣдь это Онтропко Долчужинъ, изъ нашей артели, замѣтилъ кто-то Данилѣ.
   -- Завтра сочтемся! вскричалъ Данило,-- а ты, такой-сякой, уговаривай меня тогда, когда я молчу, а ужъ если я заговорилъ, такъ слушай меня, что я тебѣ скажу! Съ послѣднимъ словомъ Данило хватилъ въ ухо того, кто его началъ было уговаривать:
   -- Понялъ-ли, что я тебѣ въ ухо-то сказалъ? прокричалъ съ насмѣшкою Данило,-- хорошо ли разслушалъ? не повторить ли?.. Но ошеломленный бурлакъ повторенія уже не пожелалъ, должно быть хорошо разслушалъ.
   Мужики, какъ будто съ охотою спѣшили на драку. Одинъ, повидимому, самый смирненькій мужичокъ, совсѣмъ-было добрался домой и, сидя на подворьѣ, закусывалъ уже на дорогу мяконькимъ; {Мяконькимъ называется вообще хлѣбъ, печеной изъ пшеничной муки.} но какъ скоро услышалъ онъ, что на улицѣ драка торопливо сунулъ мяконькой въ пазуху и поспѣшно побѣжалъ со двора, чтобы успѣть хоть немножко съ кѣмъ нибудь подраться. Чрезъ четверть часа мужичокъ возвратился на подворье почти безъ глазъ и съ разбитымъ рыломъ. Спокойно, безъ думы, запрягъ онъ свою лошаденку и поѣхалъ домой.
   Между тѣмъ на улицѣ дѣло дошло до того, что бурлаки начали другъ дружку бросать съ обруба; а обрубъ былъ двѣ сажени вышины. Чуть только кто нибудь немножко оплашаетъ -- схватять его за руки, да за ноги, раскачаютъ -- да и маршъ подъ-обрубъ. Нѣкоторые бурлаки, для большой смѣлости, опять завертывали въ кабакъ и выходили оттуда настоящими уже героями. Съ этою же цѣлью и Яновъ забѣжалъ было въ кабакъ, но ему не посчастливилось. Во первыхъ онъ, какъ видно, многонько хлебнулъ, и во вторыхъ наткнулся тамъ на своего врага Андрюшку.
   -- А!-а!.. вскричалъ Андрей Самусъ, свирѣпымъ голосомъ, и съ словомъ кинулся на Якова, какъ дикій вепрь, схватилъ его за волосы и потащилъ вонъ изъ кабака. Пьяный и избитый Яковъ защищался уже мало, а особенно когда Андрюха отпустилъ ему три порядочныхъ взрыльника.
   Андрей притащилъ Якова къ краю обруба, кивнулъ головой какому-то своему пріятелю, и Яковъ, побарахтавшись немного, полетѣлъ съ обруба. Андрей послѣ этого, счелъ за полезное влѣпить хорошую зазвонную и своему пріятелю. Впрочемъ, немного погодя, стащили-таки съ обруба и Андрюху, чему усердно помогалъ уже его пріятель.
   Для усмиренія такого страшнаго побоища явились-было десятскіе и сотскіе изъ полиціи, но ихъ и близко не подпустили. Отставной солдатъ, исправляющій должность сотскаго, вооруженный форменною палкой, рѣшился-было ворваться въ самое поле сраженія, но наткнулся тамъ на Данилу Верею, который обезоружилъ его въ одну минуту.
   -- Прочь гиза военная {Слово гиза означаетъ самаго плохонькаго и между тѣмъ самаго задорнаго солдата.} не твое здѣсь дѣло!-- закричалъ Данило страшнымъ голосомъ, замахнувшись на кавалера его же палкой.
   Другіе, разсвирѣпѣвшіе бурлаки, также бросились на солдата съ кулаками.
   Кавалеръ струсилъ. Форсированнымъ маршемъ поспѣшилъ онъ обратно къ своимъ товарищамъ, которые стояли за угломъ.
   -- Прошка! Гришка! лови его, лови!.. кричали бурлаки вслѣдъ солдату.
   Но тотъ въ это время уже улизнулъ за уголъ и находился внѣ опасности.
   -- Молите Бога, что никто не попался!-- произнесъ онъ грозно, когда очутился среди своихъ товарищей.
   -- Я бы васъ, мошенниковъ, перебралъ понашински! прибавилъ онъ, грозя издали на бунтующихъ бурлаковъ.
   -- Такъ что же не перебралъ?-- замѣтилъ съ насмѣшкою одинъ, довольно неторопливый десятскій, изъ мѣщанъ.
   -- А ты, любезный, въ Кавказѣ бывалъ? Ермолова видалъ?.. спросилъ скороговоркой кавалеръ, обращаясь къ десятскому съ грознымъ видомъ.
   Десятскій, озадаченный внезапностью такого неожиданнаго вопроса, немножко позамялся въ отвѣтѣ.
   -- Такъ, братецъ ты мой, со мной не говори,-- перебилъ его кавалеръ, самодовольно посматривая на другихъ десятскихъ.
   Сраженіе кончилось къ десяти часамъ вечера; но оханье и стоны продолжались до полуночи.
   На другой день, рано утромъ, два пріятеля, обнявшись другъ съ другомъ, шли по направленію къ цареву кабаку и дружно разговаривали о происшествіяхъ вчерашняго вечера.
   На обоихъ пріятелей страшно было и взглянуть: такъ лица ихъ были избиты и изуродованы. Надъ правымъ глазомъ одного пріятеля висѣлъ огромный желвакъ и обѣ губы раздулись какъ простни. Лицо другого пріятеля было котловиднаго цвѣта.
   -- А долго ли ты подъ-обрубомъ-то лежалъ? спросилъ одинъ пріятель другого.
   -- Кто ее знаетъ? вѣдь я лежалъ не по часамъ... Я, братъ, такъ тутъ и соснулъ маленько; больно ужъ обухмарило.
   -- А каково ты подъ-обрубъ-отъ слетѣлъ? чай, ляпнулся порядкомъ?
   -- Да ничего... руку, правда, повыломилъ немножко; Окулька насилу направила... а то -- ничего.
   -- А зубъ-отъ гдѣ же ты вышибъ?
   -- Да зубъ-отъ, дурова голова, вѣдь ты мнѣ вышибъ, кулакомъ.
   -- Неужто я?
   -- Лопни глаза -- ты! Вѣдь я свѣту Божьяго не взвидѣлъ, какъ ты дернулъ меня одинъ разъ.
   -- Ха! ха! ха!
   -- Ха! ха! ха!
   -- А вѣдь послѣ-то мошенники и меня сбросили. Я, братецъ ты мой, упалъ какъ-то неловко: плашмя знаешь; и теперь въ боку дохнуть не даетъ.
   -- Такъ неужто и тебя сбросили?
   -- Иссохнуть -- сбросили.
   -- Ха! ха! ха!
   -- Ха! ха! ха!
   Черезъ полчаса-мѣста оба пріятеля сидѣли на томъ же обрубѣ и, подпершись въ виски руками, драли, что есть силы, залихватскую пѣсню:
   
   "Сизъ голубчикъ дорогой,
   Жаль разстаться мнѣ съ тобой," и проч.
   
   Пріятели были: Андрей и Яковъ.
   

VII.
Новые характеры.

   Дружно началась весна: жаркіе весенніе дни рано согнали съ полей снѣгъ. Ледъ на Волгѣ прошолъ благополучно и не повредилъ ни одной расшивы. Съ величайшимъ крикомъ и ругательствомъ приготовляли поставщики суда свои къ сплаву. Для защиты отъ весенняго льда, они старались заводить ихъ въ рѣку, которая въ самой Гавриловой слободѣ впадаетъ въ Волгу и весной бываетъ значительно широка и глубока. При этой вводкѣ никогда уже не обходится безъ дракъ и безъ страшныхъ ругательствъ, въ которыхъ участвуютъ не бурлаки, а собственно сами судохозяева. Каждый хозянъ старается ввести свое судно впередъ другихъ; старается также всѣми мѣрами заслонить другимъ дорогу и попрепятствовать вводкѣ ихъ судовъ. Здѣсь болѣе всего выражается общій характеръ бойкаго судопромышленника -- волгаря. Судохозяинъ обыкновенно подаетъ съ судна на берегъ крѣпкія чалки, закладываетъ ихъ на шпили и приказываетъ рабочимъ ворочать эти шпили, насколько хватитъ ихъ силъ; чалки натягиваются какъ струны, и судно начинаетъ подвигаться впередъ, ломая иногда своими боками другія суда, менѣе устойчивыя въ своемъ основаніи. Полезно-ли въ настоящій моментъ это движеніе судна, или безполезно -- хозяинъ не разсуждаетъ, лишь бы только оно препятствовало ходу другихъ, лишь-бы только подрывало чужіе интересы. Какъ самки хищныхъ звѣрей, защищающія своихъ дѣтенышей, бросаются судохозяева другъ на дружку со стягами, даже съ топорами. При этихъ случаяхъ они не только ругаются между собою, но ругаютъ и позорятъ жопъ, сестеръ, дѣтей; ругаютъ сваху, двоюродную тетку, отца крестнаго, даже ругаютъ попа того прихода, къ которому принадлежитъ соперникъ. Самые бойкіе судовщики уплыли нанизъ вмѣстѣ со льдомъ, и потому многія суда переломало льдомъ во время сплаву.
   Василій Ивановичъ, въ красной александрійской рубашкѣ и синихъ шароварахъ, подпершись фертомъ и раздвинувъ, для важности, ноги довольно широко, стоялъ на носу расшивы, на самомъ видномъ мѣстѣ, и съ гордою величавостію посматривалъ на берегъ. Расшива, его въ это время совсѣмъ уже приготовлена была къ отвалу; для большей парадности развѣвались на ней два флага.
   -- Отваливай!-- закричалъ лоцманъ.
   Бурлаки подобрали чалки, дружно грянули отъ берега и расшива понеслась стрѣлою, внизъ по теченію Волги.
   Благополучный отвалъ судна Василія Ивановича ознаменовался троекратнымъ выстрѣломъ изъ пушки.
   Пелагея Петровна не могла и налюбоваться съ берега на своего сына и на красавицу расшиву. Долго стояла она на берегу въ какомъ-то раздумья и смотрѣла въ ту даль, куда скрылась вся ея отрада.
   -- Жидкой путь,-- произнесла наконецъ она, съ глубокимъ вздохомъ,-- мали ли что можетъ случиться?.. И Пелагея Петровна съ грустію возвратилась домой и почему-то прослезилась.
   Въ этотъ день она была чрезвычайно мрачна и печальна; передъ вечеромъ опять вышла на берегъ и полюбовалась на то мѣсто, гдѣ стояла расшива. Расшивки уже не было -- все было тихо и спокойно; и Пелагея Петровна возвратилась домой еще мрачнѣе, еще печальнѣе. Ее томили какая то тоска и грусть, въ которыхъ она не могла себѣ дать никакого отчета.
   На другой день Пелагея Петровна, для развлеченія, пожелала посѣтить Матрену Семеновну Талькинову. По этому случаю она отобѣдала пораньше и отправилась къ ней на посѣдки съ работой.
   -- Али сынка, матушка, проводила?-- спросила ее на первый разъ Матрена Семеновна, съ видимымъ участіемъ.
   -- Проводила, матушка,-- отвѣтила уныло Пелагея Петровна;-- да теперь вотъ всей горюю... какъ бы, молъ, чего не поручалось...
   -- Эхъ, Пелагея, я слушать-то тебя, такъ не хочется,-- перебила ее Матрена Семеновна;-- ну, бѣсъ-ли ему сдѣлается? подумай-ка ты! вѣдь, не навѣкъ уѣхалъ, не въ солдаты. Пріѣдетъ, матушка моя, не горюй. Я, вонъ, своего пса Гришку, такъ не знаю куда и спровадить: хоть бы, молъ, провалися куда нибудь на годъ, или бы, молъ, посудовѣлъ {Слово посудовѣлъ, значитъ все равно, что потонулъ.} ужъ гдѣ нибудь, песъ этакой... Больно ужь надоѣлъ! за дѣвчонками ужъ, проклятикъ этакой, бѣгать сталъ, думай-ка ты Пелагеюшка!-- а на мать-ту песъ и не глядитъ... Ужъ все кляну, пса этакова: "будь, молъ, ты отъ меня анафима проклятъ! что бы, молъ, тебѣ въ таръ-тарарахъ мѣста не было!" такъ ужъ все и говорю...
   Пелагея Петровна съ негодованіемъ покачала только головой и немножко усмѣхнулась.
   -- Ну что ты башкой-ту мотаешь?-- продолжала Матрена Семеновна, смотря въ какомъ-то недоумѣніи на Пелагею Петровну:-- не такъ, что ли, по твоему дѣлаю? Вѣдь ужь я, матка, не всегда же его кляну... Да ему, псу, ничего и не дѣлается. Бухнетъ вонъ только, точно поросенокъ. Вонъ онъ идетъ, песъ этакой!-- продолжала Матрена Семеновна, указывая въ окошко на своего сына, который въ это время проходилъ по улицѣ; -- походка-та, вѣдь, у пса ровно барская... вишь какъ ноги-то разставляетъ... Я тебѣ, песъ этакой!-- закричала вдругъ Матрена Семеновна, на Григорья, сильно застучавъ въ окно:-- Я тебѣ дамъ! приди у меня только домой-ту!..
   -- За что же ты теперь на него кричишь?-- замѣтила, смѣючись, Пелагея Петровна:-- Что онъ тебѣ сдѣлалъ?
   -- Ну, неушто ужъ на него и не покричать? Вѣдь я, прости Богъ, не подружка ему какая, а законная мать... А иное дѣло, Петровнушка, вѣдь и жаль пса этакова, здѣсь, вонъ, уѣзжалъ онъ на недѣлю, въ деревню, такъ я глазоньки-то всѣ объ немъ проревѣла: "не съѣли бы, молъ, его моего батюшка, волки, али не напалъ бы, молъ, на него лихой человѣкъ"... и ночи-то не спала, все объ этомъ думала. Тебѣ, вонъ, своего-то Васю видно ни крошечки не жаль. Я бы, кажется, все ревѣла, и глазъ бы, кажется, не осушала, а ты, вонъ, только зубы лупишь...
   Пелагея Петровна дѣйствительно засмѣялась отъ души. Такія переходчивыя сужденія Матрены Семеновны развеселили ее окончательно и разсѣяли ея мрачныя думы.
   -- Да что ты, Палашка, и въ самомъ дѣлѣ все смѣешься?-- начала опять Матрена Семеновна, шутливымъ тономъ;-- на меня что ли, псовка, все зубы-то скалишь?.. что на мнѣ смѣшнова-то нашла?
   -- Какъ на тебя не смѣяться-то, на болтушку этакую,-- отвѣтила Пелагея Петровна; говорила ты съ три вечера, а слушать нечего; какъ тебя послушаешь, такъ просто съ ума сойдешь... Помнишь-ли ты что наговорила?
   -- Ничего, Пелагеюшка, не помню, хоть зарѣжь -- не помню. Памяти-то у меня ужъ ни крошки нѣтъ; кому, вонъ, что въ долгъ отдамъ -- все забуду.
   Насчетъ памяти своей Матрена Семеновна сказала неправду: память у нея была самая отличная, только дѣло въ томъ, что Матрена Семеновна имѣла маленькую слабость -- по немножку приписывать иногда къ цѣнамъ забраннаго у нея въ долгъ товара; случалось, что съ простенькаго должника она возьметъ за какую нибудь вещицу и въ другой разъ. Если же Матрену Семеновну въ этомъ уличали, то она обыкновенно ссылалась всегда на недостатокъ своей памяти.
   Надобно замѣтить, что Матрена Семеновна въ это время торговала всякой всячиной: и орѣхами, и пряниками, и мукой, и крупой, и клеемъ, и чаемъ, и дегтемъ, и купороснымъ масломъ, и мочальными шлеями, и вѣниками, да и Богъ знаетъ чѣмъ только она не торговала. Въ послѣднее время появились у нея въ продажѣ три приступка изъ какой-то старой лѣстницы.
   Сначала этою торговлею занимался ея большачокъ -- Иванъ Минеичъ; и торговалъ-было онъ хорошо, да сталъ немножко зашибаться хмѣлькомъ, а потомъ ужъ и совсѣмъ спился съ круга. По этому случаю Матрона Семеновна забрала къ себѣ въ руки всѣ его капиталы, и принялась распоряжаться сама. Теперь они торговали уже въ двои руки вмѣстѣ съ сыномъ Григорьемъ; но капиталомъ завѣдывала все еще Матрена Семеновна; большачокъ же ея проживалъ на праздной уже вакансіи.
   Иванъ Минеичъ былъ человѣкъ весьма неглупый; но подъ часъ былъ страшный озорникъ, а особенно подъ пьяную руку. Золъ онъ былъ до того, что нерѣдко колотился головой объ стѣну. Матрену Семеновну онъ просто презиралъ; но обращался съ ней всегда самымъ тонкимъ и учтивѣйшимъ образомъ, конечно, съ злой ироніей, и иронія эта въ послѣдствіи времени вошла у него въ привычку, такъ что онъ не могъ уже съ своей супругой иначе и объясняться, какъ только самымъ вѣжливымъ образомъ, и всегда на "вы." Билъ ли онъ когда свою жену, ласкался ли къ ней,-- никогда уже не нарушалъ своего обычнаго, вѣжливаго тона.-- "Позвольте, сударыня Матрена Семеновна, вамъ въ ушко залепить," скажетъ, бывало, Иванъ Минеичъ, когда найдетъ на него какой нибудь стихъ {Стихъ означаетъ въ простонародіи внезапную мысль, внезапное бетотчетное желаніе.}, и тутъ же поднесетъ своей супругѣ такого тумака, что та съ ногъ слетитъ.
   Въ послѣднее время Матрена Семеновна поддавалась ему рѣдко, а всегда уже вывертывалась у него, и убѣгала. Иванъ Минеичъ побушуетъ немножко безъ нея въ четырехъ стѣнахъ, поколотится объ стѣну головой, да тѣмъ дѣло и закончитъ; а ужъ сору изъ избы не вынесетъ.
   Случалось, когда Матрена Семеновна возвратится изъ побѣга домой, Иванъ Минеичъ, какъ будто ничего не бывало, пригласитъ ее съ собой спать; но Матрена Семеновна не поддавалась уже и на эту удочку, потому что Иванъ Минеичъ однажды чуть было ее не задушилъ тамъ до смерти.
   Когда Пелагея Петровна посѣтила Матрену Семеновну, Ивана Минеича не было дома: въ это время онъ постоянно находился въ кабакѣ. Впрочемъ, Иванъ Минеичъ, при постороннихъ людяхъ былъ также вѣжливъ, и никогда не заводилъ домашнихъ непріятныхъ сценъ.
   Матрена Семеновна поставила для Пелагеи Петровны самоваръ, и принялась угощать ее чаемъ. Она предлагала было ей бѣленькаго винца; но Пелагея Петровна отъ бѣленькаго отказалась совершенно.
   -- Ужъ больно, Пелагеюшка, я тебѣ рада, что ты ко мнѣ зашла, право,-- заговорила Матрена Семеновна во время чая:-- я ужъ думала, что ты меня вовсе позабыла. Здѣсь, вонъ, говорятъ, ты бучила; чтобы, матка, меня позвать платье-то помыть?... Богъ съ тобой, Пелагеюшка! горда ужъ больно стала... Когда избу-ту станете мыть-то?
   -- Да на этой недѣли собираемся,-- отвѣтила Пелагея Петровна.
   -- Петь никого же у меня не зови! я одна вымою, а не то и знаться съ тобой не стану! вотъ что. Я было все собиралась къ тебѣ придти, да соръ съ двора свозить; вѣдь у васъ вонъ, на дворѣ-то чортъ ногу переломитъ, другой-то и не выворотитъ; да поди-молъ съ ней свяжись...
   -- Полнотко, Матрена! ну хорошее ли, матка, дѣло тебѣ соръ возить? вѣдь, ты не мужикъ... Сосѣди-то, матка, увидятъ, такъ насмѣются...
   -- Ночью Петровнушка, свожу, никто не увидитъ, только вели,-- перебила ее Матрена Семеновна.-- А другое дѣло, хоть увидятъ, такъ чортъ съ ними, не ихъ добро-то вожу...
   -- Да мнѣ, пожалуй, вози, Богъ съ тобой! вѣдь мнѣ не жаль,-- сказала, смѣючись, Пелагея Петровна.
   Такимъ образомъ Матрена Семеновна взялась у Пелагеи Петровны и избу къ празднику вымыть и свозить со двора соръ.
   Не успѣли онѣ кончить чай, какъ дверь въ горницѣ съ шумомъ отворилась, и въ дверяхъ показался Иванъ Минеичъ, который, какъ видно, былъ уже зѣло шуменъ.
   Это былъ широкоплечій мужчина лѣтъ въ 40, съ умною, но злою физіономіей.
   -- Ничего-съ!... не безпокойтесь-съ!... произнесъ Иванъ Минеичъ, пріостановившись немножко въ дверяхъ.-- Пелагеѣ Петровнѣ мое наиглубочайшее почтеніе-съ! прибавилъ онъ, войдя въ горницу, и обращаясь къ Пелагеѣ Петровнѣ съ поклономъ.-- Таковое же-съ и вамъ, сударыня Матрена Семеновна... только немножко того-съ... и Иванъ Минеичъ вѣжливо поклонился и Матренѣ Семеновнѣ.
   Онъ пилъ хоть и много, но въ рѣчахъ былъ всегда довольно твердъ и чрезвычайно крѣпокъ на ногахъ.
   -- Что, пьяница, опять нализался?!-- закричала на него Матрена Семеновна, съ гнѣвомъ.
   -- Никакъ нѣтъ-съ, сударыня Матрена Степановна,-- отвѣтилъ вѣжливо Иванъ Мипеичъ, принявъ самую почтительную позу: въ ошибку, сударыня, изволили впасть.
   Иванъ Минеичъ никогда не сознавался, что онъ пьяница, по этому случаю, онъ старался напиваться украдкой, для чего и воровалъ всегда тихонько различныя домашнія вещи и пропивалъ ихъ въ кабакѣ.
   -- Полно, пьяница!-- продолжала Матрена Семеновна, посмотри на харю-то свою; вѣдь ужъ она у тебя съ вина-то опухла, лопнуть хочетъ,-- пропоецъ ты этакой!..
   -- Не безпокойтесь, сударыня Матрена Семеновна, лицо у меня скроено изъ самаго прочнаго товару, такъ надо полагать, что нескоро еще лопнетъ-съ -- отвѣчалъ Иванъ Минеичъ и спокойнѣйшимъ образомъ обвелъ лицо рукой.
   Пелагея Петровна засмѣялась.
   -- Нельзя ли, сударыня Матрена Семеновна, снабдить меня чашечкой чайкомъ?-- продолжалъ Иванъ Минеичъ, протягивая къ женѣ вѣжливо чашку.
   -- Выторговалъ ли, пьяница, на чай-то?-- заговорила съ гнѣвомъ Матрена Семеновна.
   -- Коммерція, сударыня въ рукѣ Божіей и вашей! вы сами этимъ изволите завѣдывать-съ; стало быть, для васъ это виднѣе-съ... А мнѣ только пожалуйте чашечку чайку-съ.
   -- Съ нынѣшней-то торговлей на соль не выторгуешь, а не то что на чай. Посмотри-ка, пьяница, много ли въ лавкѣ то товару-ту осталось?..
   -- По слухамъ-съ товару въ вашихъ магазинахъ не убываетъ, а прибываетъ, замѣтилъ съ насмѣшкою Иванъ Минеичъ,-- говорятъ, что у васъ на дняхъ приступочки въ продажу поступили, да вѣнички. Стало быть, сударыня, коммерція ваша пошла шире. По этому случаю, ужъ пожалуйте мнѣ чашку чайку, какъ вамъ угодно.
   -- Налей, матка, ему, что ты,-- замѣтила въ свою очередь Пелатея Петровна.-- А вы ужъ другъ дружкѣ немножко снисходите, такъ и будетъ все хорошо; не за всякой ужъ мухой съ обухомъ...
   -- Хорошо тебѣ, Пелагея, говорить-то, какъ своего-то большака отправила на тотъ свѣтъ,-- перебила ее съ азартомъ Матрена Семеновна:-- теперь, вотъ, барыней живешь, а какъ пожила бы, вотъ, съ этакимъ-то чортомъ!-- На, вотъ, пьяница, трескай! чтобы тебя розлопало!.. съ послѣднимъ словомъ Матрена Семеновна сердито пхнула Ивану Минеичу чашку чаю.
   Иванъ Минеичъ, принимая отъ нея чашку, скоркнулъ немножко зубами.
   Пелагея Петровна съ негодованіемъ посмотрѣла на Матрену Семеновну и глубоко вздохнула.
   -- Не испытала еще, дружочекъ, какова вдовья-то жизнь,-- произнесла она съ грустію:-- а какъ испытаешь, такъ можетъ и не то заговоришь.
   -- А я, Петровнушка, все завидую тебѣ, право, завидую. Экое, молъ, ей житье какое, посидѣлъ бы, молъ, на вдовьемъ-ту стулѣ, право! А вѣдь, поди, чай, Петровна, послѣ-то и жаль стало?.. Чай, когда-нибудь и вспомнишь тоже?... Я, дѣвушка, такъ больно жаллива, страхъ какъ жаллива!.. Имъ, проклятикамъ, вѣдь, насъ такъ-ту не жаль, какъ мы ихъ жалѣемъ,-- и Матрена Семеновна отъ души захохотала. Она не прочь уже была и помириться съ своимъ супругомъ, но тотъ что-то сурово на нее смотрѣлъ.
   -- Ну, что ты зѣнки-то на меня выпучилъ?-- продожала она весело, обращаясь къ своему супругу: -- не правду, что ли, говорю, ахидъ?
   -- Вы, сударыня Матрена Семеновна, всегда справедливо изволите выражаться,-- отвѣтилъ Иванъ Минеичъ.-- Умную вашу рѣчь пріятно и слышать; а еще было бы пріятнѣе, еслибы вы, сударыня, уста-то ваши заградили, хоть на малъ часъ.
   -- Полно, пьяница,-- заорала опять Матрена Семеновна; -- глаза-то бы на тебя не глядѣли, на пьяницу!
   -- Такъ не прикажете ли выйти, сударыня Матрена Семеновна?
   -- Поди, хоть провались куда-нибудь!-- отвѣтила Матрена Семеновна, махнувши рукою.
   -- Слушаю, сударыня Матрена Семеновна... Прощенія просимъ, сударыня; за пріятное угощеніе покорно васъ благодарюсъ-съ... и Иванъ Минеичъ, раскланявшись съ Матреной Семеновной и Пелагеей Петровной, вышелъ вонъ. Въ сѣняхъ онъ сдернулъ со стѣны какой-то сарафанъ, и поспѣшно отправился съ нимъ въ кабакъ.
   По уходѣ Ивана Минеича, Пелагея Петровна сдѣлала нѣсколько замѣчаній Матренѣ Семеновнѣ, что она обходится съ мужемъ слишкомъ неприлично, и что раздражаетъ его каждую минуту безъ всякаго дѣла.
   -- Еще онъ у тебя переносчикъ, право,-- говорила, между прочимъ Пелагея Петровна: -- другой бы матушка, за этакія-то слова и зазвонную далъ.
   -- Да, вѣдь, какъ тебя бы не было, Пелагеюшка, такъ ужъ онъ давно бы, матушка, меня приколотилъ. Ужо, вотъ, какъ не убѣгу, такъ въ улокъ притаскаетъ,-- мѣстечка живого не оставитъ. Только при людяхъ-ту, вѣдь, я и царствую надъ нимъ, надъ псомъ; а послѣ-то все выместитъ, словечка не забудетъ... Больно ужь, разбойникъ, памятливъ.
   Пелагея Петровна насмѣшливо улыбнулась.
   -- Зачѣмъ же ты его при людяхъ-то, глупая этакая, раздражаешь?-- проговорила она вслухъ: -- вѣдь, ужъ, видно плоть обуха не перешибетъ...
   -- А сама-то лучше, что ля, съ своимъ-ту покойникомъ дѣлала?-- отвѣтила съ сердцемъ Матрена Семеновна; -- на себя-то, Пелагеюшка, оглянись! вѣдь, я все это отъ тебя же и переняла, самой-ту бы и въ голову-ту не пришло.
   Раздосадованная немножко этимъ упрекомъ, Пелагея Петровна, что-то было ей на это возразила, но наша Матрена Семеновна и полѣзла въ гору: перебрала всѣхъ и живыхъ и мертвыхъ, и еслибы Пелагея Петровна передъ прощаньемъ не пригласила ее свозить со двора соръ, такъ она, навѣрное бы, съ ней разбранилась; ну, а тутъ онѣ разстались мирно.
   Возвращаясь домой, Пелагея Петровна, опять вспомнила своего сынка Васеньку и глубоко о немъ вздохнула. Послѣднія, шумныя его распоряженія, насчетъ приготовленія расшивы къ сплаву, крайне ей понравились, и потому она въ душѣ своей примирилась съ нимъ окончательно. Напротивъ того, все свое негодованіе обратила на Николю, который какъ-то странно и равнодушно смотрѣлъ на всю эту суматоху, даже на красавицу расшиву и почему-то не находилъ въ этомъ никакого для себя наслажденія.
   

VIII.
Несчастіе.

   Въ 183... году было страшное мелководіе: многіе, не слишкомъ мелководныя суда, захватило еще ниже Казани. Расшива Василья Ивановича сплыла благополучно до мѣста, нагрузилась, потомъ попала, въ низовые вѣтра и выбѣжала дальше Казани. Такъ какъ она была весьма легка на ходу, то далеко оставила назади весь самарскій караванъ судовъ, даже много обходила уже маинскихъ судовъ. Василій Ивановичъ торжествовалъ: -- "эй, маята, прочь съ дороги",-- кричалъ онъ на маинскія суда, насмѣхаясь надъ ними съ гордою величавостію.
   -- Погоди, расквасишь носъ-отъ! отвѣчали съ досадою съ маинскихъ судовъ. Этою фразою намекали они, что ему безъ паузка не миновать; что расшива его на какомъ нибудь перекатѣ ткнется носомъ въ песокъ.
   -- Посмотримъ, кто сперва раскваситъ, отвѣчалъ самонадѣянно Василій Ивановичъ.
   Предсказаніе маинскихъ оправдалось; судно Василья Ивановича начало поприхватывать. На одномъ перекатѣ едва-едва перетерлись на шпили; къ другому перекату только подошли, попробовали немножко, да болѣе не стали и работать.
   -- Хозяинъ! время-то тянуть нечего -- давай паузокъ! закричали бурлаки: а не то мы завтра же котомки на плеча, да и маршъ.
   Бурлаки угрожали разбѣжаться.
   Во время хозяйской невзгоды они свирѣпствуютъ страшнымъ образомъ. Къ хозяйской бѣдѣ нѣтъ у нихъ никакого сочувствія. Впрочемъ, надобно сказать правду, что и хозяева не много сочувствуютъ бурлацкой бѣдѣ. Постороннее бѣдствіе кажется нисколько не тревожитъ ни того ни другого.
   -- Богъ дастъ, ребята, попробуемъ хорошенько, можетъ быть, и пройдемъ безъ паузка, отвѣтилъ, присмирѣвъ, Василій Ивановичъ.-- Здѣсь бы только пройти, а тамъ, говорятъ, на всѣхъ перекатахъ глубина страшная. До Нижняго-то, можетъ быть, и не паузясь, дойдемъ; а въ Нижнемъ, какъ понадобится, такъ наймомъ -- мѣшкать не станемъ. Я, вѣдь, это васъ же жалѣючи говорю, чтобы напрасно, значитъ, не проломаться: нынче для рабочаго человѣка день дорогъ...
   -- Мелкимъ-ту бѣсомъ, Василій Иванычъ, ты не вертись,-- закричали бурлаки; -- жалѣть-то насъ нечего; намъ теперь паузокъ-отъ давай! а въ Нижнемъ-ту наймешь и другой; расшиву-ту, можетъ быть, нынче и въ кулекъ сложишь. Зайцевъ-отъ, вонъ, и пошире тебя въ полахъ-то былъ, да и вотъ съ мелководнаго-то года по міру пошолъ... Мы, братъ, на каждомъ перекатѣ стоять или на шпиляхъ перетираться не станемъ, прямо тебѣ говоримъ... Народу-ту, такой сякой, не додалъ, да еще и за паузкомъ-то вотъ проѣдайся!..
   Василій Ивановичъ, изъ видовъ экономіи, дѣйствительно не додалъ двухъ человѣкъ въ число полнаго комплекта, чѣмъ чрезвычайно озлобилъ всѣхъ бурлаковъ.
   -- Я думаю, ребята, идемъ, не отстаемъ отъ другихъ,-- возразилъ съ нѣкоторымъ достоинствомъ Василій Ивановичъ.-- Небось, не шишляемся. Есть-ли впереди-то насъ изъ самарскихъ-ту хоть одна расшива?
   -- Это, братъ, насъ ужъ Богъ вынесъ, да наши плеча, а не ты. Вѣтромъ-то, вѣдь, и дуракъ умѣетъ бѣжать-то... А ты. коли шишляться-то не любишь, такъ и не шишляйся, давай, вотъ, паузокъ-отъ поскорѣе.
   -- Да гдѣ же его теперь возмешь?.. заговорилъ было Василій Иванычъ.
   -- Гдѣ хочешь бери! закричала вся артель, а не то мы уйдемъ, говоримъ тебѣ толкомъ.
   Василью Ивановичу хотѣлось попробовать, что нельзя ли будетъ на этомъ перекатѣ перетереться на шпили и идти дальше до слѣдующаго переката: "а той порой, думалъ Василій Ивановичъ въ свое утѣшеніе,-- не прибудетъ ли вода, и не допуститъ ли ихъ дойти по крайней мѣрѣ до Нижняго, гдѣ онъ надѣялся нанять паузокъ дешевле. Но бурлаки не хотѣли трогаться и съ мѣста, а настоятельно требовали тутъ-же паузка.
   -- Да вѣдь вода-то, ребятушки, кажется, прибывать начала, присовокупилъ Василій Ивановичъ, обманывая впрочемъ и себя и бурлаковъ: -- до Нижняго-то, Богъ дастъ, дойдемъ безъ паузка, а тамъ увидимъ...
   -- Ты насъ не морочь, вода-то не прибываетъ, а убываетъ,-- кричали бурлаки:-- мы вчерась уже замѣчали, черезъ ночь убыло почти на вершокъ и сегодня замѣтили -- вонъ мѣтка-то! видишь?..
   Тутъ бурлаки показали хозяину мѣтку.
   -- Завтра, братъ, посмотримъ прибудетъ ли,-- продолжали бурлаки; -- прибудетъ -- попробуемъ идти чрезъ перекатъ, а не прибудетъ -- съ мѣста не тронемся, говоримъ тебѣ прямо. При порядѣ-то говорилъ, что девять четвертей; а она, вонъ, на одинадцати четвертяхъ трется. У тебя вездѣ все выдумка-то плутская...
   Василій Ивановичъ не возразилъ ни слова, а представился, что онъ будто не разслушалъ, о чемъ ему говорили бурлаки.
   -- Хозяинъ, ступай ужинать! щи простынутъ, вскричалъ Данило Верея.
   -- Ужинайте, братцы; я не хочу, отвѣтилъ смиренно Василій Ивановичъ.
   -- На хлѣбъ-отъ сердиться нечего, хлѣбъ не виноватъ,-- продолжалъ Данило, но Василій Ивановичъ все-таки ужинать по сѣлъ.
   Сочувствуя хозяйской бѣдѣ, лоцманъ и водоливъ увели хозяина въ казенку для того, чтобы посовѣтоваться съ нимъ, какъ сдѣлать получше.
   -- На свѣтъ-отъ бы не глядѣлъ, Василій Ивановичъ, началъ водоливъ самымъ заботливымъ тономъ;-- мы ужъ здѣсь съ дядей-ту {Т. е. съ лоцманомъ, котораго вообще называютъ на расшивѣ дядей.} вотъ пытали сакать {Толковать, разсуждать.}. И такъ-ту, и сякъ-ту подумаешь... инды въ горлѣ пересохло,-- кусокъ въ глотку недетъ, право такъ!.. Нѣтъ ли, пожалуйста, Василій Иванычъ, по стаканчику винца?
   Василій Ивановичъ не отказалъ.
   Выпивъ по стакану вина, лоцманъ и водоливъ вздохнули о хозяйскомъ горѣ, потоптались немножко на одномъ мѣстѣ и вышли вонъ изъ казенки ужинать; но особенно полезнаго совѣта какъ-то у нихъ не состоялось.
   Хозяинъ и бурлаки положили подождать до утра и удостовѣриться насчетъ прибыли или убыли воды.
   Василій Ивановичъ не спалъ всю ночь, все караулилъ мѣтку; бурлаки въ свою очередь тоже приставили къ мѣткѣ своего караульщика.
   На другой день оказалось, что вода хоть самую малость, но все-таки убываетъ.
   Бурлаки всѣ въ одинъ голосъ заорали, чтобы хозяинъ сейчасъ же отправлялся за паузкомъ, а имъ, за простой, положилъ по 30 коп. на человѣка въ сутки. Василій Ивановичъ сталъ было что то имъ возражать; но Данило Верея въ одну минуту уложилъ свою котомку и постольку, взвалилъ ихъ на плеча и полѣзъ съ расшивы долой.
   -- Коли не даетъ ничего за простой, ребята, такъ маршъ на берегъ!-- вскричалъ Данило повелительно, усаживаясь въ лодку.
   Бурлаки затормошились и также стали укладывать свои постельки.
   Хотя, по праву законному, бурлаки, за побѣгъ съ расшивы подвергались отвѣтственности, но на эту отвѣтственность они не смотрѣли, а надѣялись какъ-нибудь отъ нея отдѣлаться.
   Дѣлать было нечего: чтобы остановить разсвирѣпѣвшихъ бурлаковъ на расшивѣ, надобно было согласиться на ихъ требованіе, тѣмъ болѣе, что требованіе это было совершенно законное.
   По уставу судоходному дѣйствительно положено бурлакамъ получать съ хозяина простойныя деньги по 30 коп. въ сутки, на каждаго человѣка.
   Съ величайшею злостью и досадою Василій Ивановичъ далъ бурлакамъ письменное обязательство въ уплатѣ имъ, при раздѣлкѣ, простойныхъ денегъ, сколько причтется. Получивъ съ хозяина сказанную подписку, бурлаки немножко успокоились, но все-таки протурили его за паузкомъ, потому что лѣтній день считали они дороже 30 коп. Впрочемъ, Василій Ивановичъ и самъ видѣлъ, что безъ паузка дѣло не обойдется.
   Мрачный и унылый походилъ онъ немного по расшивѣ, махнулъ на все рукой и отправился на лодкѣ впередъ, искать паузка.
   Не болѣе какъ на 7 верстахъ попалась ему барка, весьма удобная для паузка; по Василій Ивановичъ съ хозяиномъ барки не сошолся въ цѣнѣ. Онъ полагалъ встрѣтить другую, подходящую посудинку; но такой посудинки, на грѣхъ, не попадалось. На третій уже день попалась ему другая, не слишкомъ удобная барка, за которую, однако же, просили прокату болѣе нежели за первую. Василій Ивановичъ съ досады не зналъ, что и дѣлать.
   Какъ ни убѣждалъ онъ хозяина барки взять по крайней мѣрѣ ту же цѣну, какую просили съ него за первую барку, но хозяинъ не сдавался ни на какія убѣжденія, а какъ запросилъ, такъ и не выступилъ ни одной копѣйки.
   Дѣлать было нечего; Василій Ивановичъ принужденъ былъ дать за паузокъ ту цѣну, которую съ него просили. За то удалось ему чрезвычайно выгодно напять рабочихъ какъ для сплава барки къ судну, такъ равно и въ прибавокъ къ артели, потому что къ паузку всегда уже прибавляется нѣсколько человѣкъ рабочихъ.
   Распорядившись такимъ образомъ, Василій Ивановичъ далъ хозяину барки 100 руб. задатку и отправился на расшивку, съ намѣреніемъ послать на встрѣчу барки еще нѣсколько человѣкъ рабочихъ. Оказалось, что когда бурлаки увидѣли, что мимо ихъ проплыла хорошая барка, весьма удобная для паузка, которую хозяинъ почему-то не нанялъ, то не стали болѣе дожидать его и всѣ до одного разбѣжались; на расшивѣ остались только одинъ лоцманъ да водоливъ, да тѣ бурлаки, которые ѣздили за паузкомъ. Василій Ивановичъ совершенно упалъ духомъ. Растерянный и разстроенный, онъ снова отправился на барку, по крайней мѣрѣ поспѣшить ея сплавомъ; но тутъ встрѣтила его новая бѣда. Бурлаки, которыхъ Василій Ивановичъ нанялъ для сплава барки и для прибавки къ артели, сообразивши, что они порядились слишкомъ дешево, оставили барку и тоже разбѣжались; на баркѣ остался только одинъ хозяинъ и прежніе его сплавщики.
   Василій Ивановичъ сдѣлался, какъ шальной. Кромѣ невозвратныхъ убытковъ, которые, по разстройству своему, онъ не могъ уже и сообразить, его тревожило много другихъ обстоятельствъ. Во первыхъ, терзало его чувство убитаго самолюбія, что онъ, бойкій и расторопный человѣкъ, какъ будто не могъ уже сладить съ паузкомъ; во вторыхъ, онъ боялся строгихъ упрековъ и ругательства Пелагеи Петровны. Тутъ же, какъ на бѣду, совершенно неожиданно, приспѣла новая непріятность: вода въ Волгѣ начала вдругъ прибывать -- паузка не понадобилось. Расшивы, имѣвшіе одинаковую осадку въ водѣ, прошли чрезъ перекатъ безъ паузка. Казалось бы это благопріятствовало выгодамъ и Василія Ивановича; но онъ смотрѣлъ на это иначе. Онъ рвался и досадовалъ на то, что другія суда прошли чрезъ перекатъ безъ всякой траты, между тѣмъ какъ у него и бурлаки разбѣжались, да и за паузокъ было отдано задатку 100 руб. которые должны были пропасть. Къ довершенію же несчастія любезный братецъ Проша также прошолъ, непаузясь. Увидѣвъ Василья Ивановича, Проша никакъ не вытерпѣлъ, чтобы не посмѣяться злобно надъ его несчастіемъ.-- Али потелиться расшивка-то захотѣла?-- вскричалъ Проша съ язвительной насмѣшкой?-- А бурлаковъ-ту сбирать, что ли, послалъ?.. Василій Ивановичъ не отвѣтилъ уже ничего, а только съ досады, и почти со слезами на глазахъ, плюнулъ въ воздухъ, по направленію къ Прошѣ.
   Всѣ эти обстоятельства, въ совокупности взятыя, сокрушили молодого человѣка окончательно и убили въ немъ послѣднюю силу духа. Подъ вліяніемъ мрачныхъ думъ, онъ долго ходилъ, повѣся голову, взадъ и впередъ по палубѣ барки и что-то думалъ; нѣсколько разъ обращался къ хозяину барки съ требованіемъ отъ него задатка, но тотъ отказалъ ему въ этомъ наотрѣзъ.
   -- Хоть половину-ту ужъ, братецъ ты мой, выдай,-- просилъ жалобно Василій Ивановичъ;-- видишь, что бѣда человѣку пришла; пожалѣй, значитъ, хоть немножко!..
   -- Какъ при церкви, любезный, жить, да по всякомъ покойникѣ выть, такъ и слезъ не напасешься,-- отвѣтилъ насмѣшливо хозяинъ.
   Василій Ивановичъ не выдержалъ. Онъ сѣлъ на порыскъ, облокотился руками на колѣни, и, по малодушію своему, заплакалъ.
   Долго сидѣлъ онъ, повѣся голову и по временамъ что-то про себя шепталъ. Потомъ всталъ на ноги, посмотрѣлъ какимъ-то дикимъ и отчаяннымъ взглядомъ на всѣ стороны и полѣзъ въ мурью.
   -- Что же хозяинъ? ѣхать надо; проѣдаться-то здѣсь нечего, заговорили бурлаки, которые пріѣхали съ расшивы.
   -- Да вотъ, ребятушки, отдохну немножко, что-то къ сердцу привалило,-- отвѣтилъ угрюмо Василій Ивановичъ, слѣзая въ мурью.-- Сейчасъ вотъ и поѣдемъ, дѣлать здѣсь нечего.
   Бурлаки давно уже замѣчали, что хозяинъ смотритъ быкомъ, и что въ головѣ у него что нибудь да неладно, и потому начали слѣдить за нимъ.
   Немного погодя одинъ бурлакъ тоже отправился въ мурью отдохнуть, а вмѣстѣ съ тѣмъ и посмотрѣть за хозяиномъ.
   Только что сошолъ онъ внизъ и окинулъ взглядомъ внутренность барки, какъ благимъ матомъ закричалъ: "караулъ!"
   -- Караулъ! батюшки, неладно!... кричалъ бурлакъ неистовымъ голосомъ.
   Всѣ торопливо сбѣжали въ мурью, взглянули туда, куда указывалъ первый бурлакъ и въ страшномъ испугѣ всплеснули руками. Несчастный Василій Ивановичъ висѣлъ въ мертвой петлѣ. Онъ должно быть только что успѣлъ повѣситься, потому что былъ живъ и, какъ видно, не потерялъ еще чувства самосознанія. Въ страшныхъ предсмертныхъ мученіяхъ, онъ бился руками и ногами, и силился сорвать съ себя мертвую петлю; но мертвая петля потому и называется мертвою, что сорвать ее невозможно.
   Первый бурлакъ съ крикомъ "караулъ!" бросился было къ Басилью Ивановичу, съ намѣреніемъ высвободить его изъ петли; но хозяинъ барки и другіе бурлаки закричали на него благимъ матомъ.
   -- Шкирька, мошенникъ, что ты дѣлаешь-неподходи къ нему, такой сякой! кричали неистово бурлаки,-- али въ острогѣ-то посиживалъ, мошенникъ?!
   -- Да вѣдь его, кажись, спасти еще можно, ребятушки? отвѣтилъ Шкирька, оторопѣвъ.
   -- Твое ли это дѣло-то мошенникъ, этакой, на то есть нижній земскій судъ, возразили бурлаки въ одно слово,-- дотронись теперь только до нево, такъ въ острогѣ-то тебя уморятъ, мошенникъ, да и намъ-то неуйти! У насъ-вотъ, этакъ же, по запрошлому году, дѣвушка въ рѣкѣ потонула, пояснялъ одинъ бурлакъ,-- ну, мужики-то наши и принялись, знаетъ, ее отыскивать... отыскали, ну а откачать-то ужъ не откачали, долго, значитъ, въ всдѣ-то больно лежала. Имъ бы, знаетъ, опять надо было бросить ее въ воду и дѣло бы съ концомъ, такъ родители-то, вишь, несогласились, жалко, видишь, бросать-то, такъ, значитъ, на берегу ее и оставили. Вотъ какъ наѣхалъ нижній-то земскій, да какъ учалъ пушить мужиковъ-то, такъ наши мужики и забились въ лапотный носокъ. "Какъ, говоритъ, вы такіе сякіе, смѣли ее вытаскивать безъ доктора"... да и пошли и пошли!.. И теперь еще мужиковъ-то по судамъ-то все таскаютъ. Такъ вотъ оно дѣло-то какое! добавилъ разскащикъ.
   Шкирька покосился угрюмо на Василья Ивановича, у котораго въ это время прекратились уже всѣ признаки жизни, почесадъ немного въ затылкѣ и, дѣлать нечего, пошелъ отъ него прочь.
   -- Что тутъ ни говорите, а спасти бы было можно, пробормоталъ онъ на походѣ.
   На другой день произведено было слѣдствіе. Хозяина барки, какъ водится, притянули къ дѣду, и сорвали съ него сто рублевиковъ съ хвостикомъ. Шкирькѣ тоже не посчастливилось: на допросахъ онъ проболтался, показалъ, что можно было Насилья Ивановича спасти.
   -- Такъ зачѣмъ же ты, мошенникъ этакой, не спасалъ, а?-- заоралъ на него слѣдопроизводитель, неистово затопавъ ногами.
   Шкирька растерялся, со-страху началъ показывать совсѣмъ другое и его, за разнорѣчивыя показанія, засадили въ острогъ.
   

IX.
Утѣшители въ несчастіи.

   Какъ громъ поразило Пелагею Петровну роковое извѣстіе о несчастной кончинѣ ея сына. Природное чувство матерней привязанности какъ будто ожило въ ней въ эти минуты, для ея мученія. Тутъ же пробудилось у нея во всей силѣ и мучительное чувство совѣсти, что не она ли была главною причиною несчастной смерти своего сына? не она ли сдѣлалась его убійцею?... Пелагея Петровна не перенесла душевныхъ мученій: они были невыносимы. Мгновенно обнаружились въ ней припадки какого-то дикаго бѣшенства. Какъ разсвирѣпѣвшая медвѣдица, она бросалась на людей, рвала на себѣ волосы и платье и съ дикимъ воемъ и крикомъ немилосердно била себя въ грудь. Страданія Пелагеи Петровны были тѣмъ мучительнѣе, что не теряла она сознанія. Если рвалась она и металась, то металась потому, что не въ силахъ была перенести душевной своей скорби.
   Совсѣмъ не то она чувствовала, когда разставалась съ своимъ другомъ Иваномъ Порфирычемъ. Тамъ скорбь ея и рыданія проистекали изъ одного глубокаго чувства любви и преданности къ человѣку; тамъ оплакивала она естественную и вмѣстѣ съ тѣмъ христіанскую кончину своего друга; но здѣсь -- совсѣмъ другое. Здѣсь оплакивался ею самоубійца, отверженникъ церкви, о которомъ, по ея понятіямъ, не должно ни жалѣть, ни скорбѣть; и. этотъ отверженникъ, достояніе ада, все-таки ея родной сынъ, воспитанный ея грудью, а, можетъ быть, погибшій на вѣки отъ ея же жестокости. Вотъ что мучило Пелагею Петровну! вотъ отъ чего забывала она и себя и людей!
   Скорбь Пелагеи Петровны, какъ выражающаяся дико и свирѣпо, производила не весьма пріятное дѣйствіе на ея окружающихъ. Мало нашлося добрыхъ людей, которые бы искренно пожалѣли ее; всѣ какъ-будто насмѣхались надъ ея бѣдствіемъ, по крайней мѣрѣ обращались съ ней холодно и равнодушно, не оставляя обычныхъ своихъ церемоній. Пелатея Петровна и сама это замѣтила и еще болѣе раздражилась и разсвирѣпѣла. Въ эти минуты ей опротивѣли и жизнь, и люди съ своими мѣлочными заботами, съ своими пошлыми, интригами. Она думала, что всѣ ея знакомые и родственники хоть сколько нибудь оцѣнятъ ея бѣдствіе: сбѣгутся къ ней по первому печальному извѣстію и, въ рыданіяхъ и слезахъ, будутъ вмѣстѣ оплакивать несчастную ея судьбу; по вышло совсѣмъ не такъ. Правда, много набралось къ ней народу; но народъ это былъ пустой и бездушный, нисколько не сочувствующій постороннему бѣдствію. Сошлись они къ ней не изъ состраданія, а изъ простого любопытства.
   -- Здорово живете,-- произнесла одна родственница, входя въ горницу, гдѣ сидѣла Пелагея Петровна.-- Не осуди Пелагеюшка, ужъ я безъ зову пришла... такъ ужъ въ чемъ есть и прибѣжала, узнать-то захотѣлось, что, молъ, у нея надѣлалось; говорятъ, Вася-то у тебя задавился?
   Пелагея Петровна не отвѣтила ни одного слова.
   -- Задавился, матушка,-- отвѣтила за нее другая родственница;-- такъ ужъ видно Богу угодно, присовокупила она самымъ искуснымъ манеромъ.
   -- Ну вотъ, матушка. А я, то-то, слышу народъ-отъ толкуетъ: "Васюшка задавился, да Васютка задавился" -- чей, молъ, это Васюшка?-- да Пелагеи-де, Петровны,-- сбѣгать было, молъ, матушки мои, да узнать... такъ ужъ и побѣжала въ чемъ есть ужъ, молъ, не осудитъ Пелагеюшка-то... хлѣбы еще въ печи-то оставила, того гляди пересидятъ, бѣжать, матушки мои, надо поскорѣе... А у тебя, Петровна, изба-то, знать, еще не скутана? въ горѣ-то, видно, ужъ не до избы... хоть бы ты, Маша, закрыла ужъ трубу-ту, матери-то ужъ, видно, не до того... Невѣста, матушки, какая выросла!-- продолжала родственница, смотря на Машу: -- да хорошая такая, вся въ матушку родимую... Вотъ ужъ и приданое клади...
   -- Старое, матушка, старѣется, а молодое ростетъ,-- подхватила другая родственница.-- И Вася-то, вотъ, женихомъ ужъ былъ, да Богъ видно жить-то не велѣлъ. Офросинья Ивановна, сударыня, все было пасла за него свою-ту дочку; да вотъ Богъ и не привелъ.-- Ништо, дѣвушка, про нее больно не хорошо говорятъ, подъ окошечкомъ, говорятъ, больно любитъ посиживать, да посматривать изъ-за косячка на молодцовъ.
   -- Есть, видно, этотъ грѣшокъ,-- замѣтила первая родственница.
   -- Ужъ не горюй, матка, много-то,-- прибавила она, обращаясь къ Пелагеѣ Петровнѣ; -- слезами-то ужъ, видно, не воротишь.
   -- Зяамо, что-не воротишь,-- подхватила другая родственница:-- пословица говорится: "что съ возу упало, то пиши -- пропало"... Экой, дѣвушка, у тебя ситчикъ-отъ хорошенькой,-- присовокупила она, обращаясь къ одной посѣтительницѣ и разсматривая у нея фартукъ: такъ въ глаза и бросается...
   Подобно этому утѣшали Пелагею Петровку и всѣ другіе ея знакомые. Одинъ только какой-то дальній родственникъ, обладающій огромнымъ басомъ, и принималъ въ ней, повидимому, самое живѣйшее участіе; онъ только и обращалъ на нее все свое вниманіе. Но и тотъ, какъ человѣкъ весьма грубый и невѣжественный, не приносилъ ей никакого утѣшенія.-- "Ну что ты тутъ корячишься, куда лѣзешь?-- говорилъ родственникъ, утѣшая Пелагею Петровну, когда та металась во всѣ стороны:-- не сидится на одномъ-ту мѣстѣ. На людей ту, братъ, бросаться нечего, не люди виноваты, а можетъ быть сама, вотъ что.-- Ну, что глотку-то дерешь?... глотку-то драть нечего, людей то здѣсь не удивишь, вотъ что. Лобъ-отъ бы лучше перекрестила, либо хоть воды, вонъ, выпила что-ли. А то кричитъ, да кобянится... Чего кричать-то? Крикомъ-то, братъ, ничего не возьмешь. Лягъ-ко лучше да сосни: такъ дѣло-то будетъ вѣрнѣе."
   Родственникъ, по простотѣ своей, полагалъ, что сномъ пройдетъ всякое житейское горе. По крайней мѣрѣ онъ не зналъ, какъ и чѣмъ лучше пособить Пелагеѣ Петровнѣ и помочь ей въ постигшемъ ее бѣдствіи. Только, по замѣчанію всѣхъ, одна Ориша и съумѣла достойнымъ образомъ оплакивать горестную ея судьбу.
   Только лишь извѣстилась Ориша о несчастіи, которое постигло Пелагею Петровну, немедленно поспѣшила къ ней для ея утѣшенія.
   Какъ темная ночь вбѣжала она въ горницу, гдѣ сидѣла Пелагея Петровна, машинально помолилась Богу, машинально поклонилась на правую и на лѣвую сторону и, проговоривъ скороговоркой: -- "здорово живете добрые люди, и я въ вашу бесѣду" -- съ неистовымъ воплемъ бросилась къ Пелагеѣ Петровнѣ.
   -- Гдѣ-й-то мое дитятко: милое?... пропустите меня къ ней люди добрые!-- завопила Ориша съ отчаяніемъ, подбѣгая къ Пелагеѣ Петровнѣ, хотя, по правдѣ сказать, никто ей въ этомъ и не препятствовалъ.-- Что это, моя сизая голубушка, потемнѣли твои очи ясные?-- продолжала она пѣвучимъ тономъ, подсаживаясь къ Пелагеѣ Петровнѣ.-- Возвѣсти намъ свое горе горькое!... ты свою печаль великую!... Погубила ты свое дитятко милое!... отослала его въ муку вѣчную!... въ муку вѣчную -- безконечную!... что нельзя будетъ его душеньку вспомянути -- за его душеньку возмолитися.
   Только лишь Ориша начала свои причитанья и припѣвы, все общество мѣщанокъ, окружавшихъ Пелагею Петровну, отъ умиленія чуть не зарыдало. Печальная дѣйствительность настоящаго происшествія ихъ нисколько не тронула; но Оришины припѣвы, какъ видно, проникли у нихъ до глубины души.
   Видя желанное дѣйствіе своихъ словъ, Ориша еще болѣе усугубила свои рыданія.
   -- Ты не плачь, мое солнышко ясное, мое дитятко прекрасное!-- продолжала вопить Ориша.-- Ты не лей рѣкой горючи слезы!... Не возвратить тебѣ чадо милое!... чадо милое -- опостылое!... Оно лежитъ теперь во сырой землѣ! во сырой землѣ -- во жолтыхъ пескахъ!...
   Тутъ Ориша, въ порывахъ невыносимой грусти и отчаянія, сочла необходимымъ облокотиться на плечо Пелагеи Петровны и надъ самымъ ея ухомъ пропѣть свои утѣшительные причеты.
   Пелагея Петровна и въ добрую пору терпѣть не могла подобныхъ причетовъ; но теперь они раздражили ее окончательно. Только-что Ориша успѣла облотиться на ея плечо и затянуть самую умилительную поту, насчетъ того, какъ Василій Ивановичъ будетъ лежать во сырой землѣ и во жолтыхъ пескахъ вѣки-по-вѣки, раздраженная Пелагея Петровна толкнула ее локтемъ въ рыло, да такъ ловко пришлось, что Ориша не взвидѣла свѣту Божьяго.
   Мгновенно прекратила она свои скорбные вопли и, захвативъ ротъ рукою, отскочила прочь:
   -- Эка, сударыня моя, вѣдьма кіевская,-- произнесла она совсѣмъ другимъ уже тономъ;-- всѣ зубы навылетъ вынесла злая мѣдяница: не даромъ дѣти-то давятся отъ этакой вѣдьмы. Чего ужъ взять?.. сына уморила!.. на кровь свою наступила! крови своей не пожалѣла!..
   Тутъ посторонніе люди начали роптать на Оришу за ея слова; а дальній родственникъ Пелагеи Петровны не затруднился даже снабдить ее хорошимъ подзатыльникомъ и выгнать вонъ:
   -- Вѣдь, дуй тебя горой, не она уморила, а самъ онъ умеръ!-- проговорилъ онъ вслѣдъ Оришѣ, въ видѣ поясненія.
   Но та, сбѣгая съ лѣстницы, все-таки не переставала кричать: -- удавила-таки, удавила! сына родного удавила, вѣдьма. Вѣдь сынъ-отъ у тебя теперь -- анафема -- проклятъ!-- на Іудиномъ сѣдалищѣ сидитъ!.. слышала ли?..
   Не годомъ, а вѣкомъ показался Пелагеѣ Петровнѣ этотъ несчастный и памятный для нея день: она не думала и пережить его; но должно быть съ печали не умираютъ.
   Пелагея Петровна то падала духомъ и казалась безсильною и кроткою, какъ овца; то съ злобною свирѣпостію негодовала на всѣхъ людей, кляла несчастную свою судьбу и день своего рожденія. Обезсилѣвъ физически и нравственно, она затихла, наконецъ, совершенно и какъ-бы уничижая самою себя, сѣла на полъ, опустила голову на грудь и просидѣла въ такомъ положеніи всю ночь. Въ это время она была какъ мертвецъ. Щоки ея впали и покрылись какою-то безжизненною, могильною блѣдностію. Молча, съ разбитыми волосами и опустивъ руки на колѣна, она, какъ каменная статуя, сидѣла на полу неподвижно. Только по однимъ глухимъ вздохамъ и тяжолому, дрожащему дыханію и можно было узнать, что это сидитъ не статуя, а живой человѣкъ, но человѣкъ-мученикъ, страдающій невыносимою душевною болѣзнію.
   Домашніе уже не смѣли къ ней подойти и нарушить ея страдальческое спокойствіе.
   Пелагея Петровна искала въ умѣ своемъ предмета, на которомъ хотя бы нѣсколько могли успокоиться ея тревожныя мысли; но не находила. Она силилась забыть о настоящемъ печальномъ происшествіи, домогалась всѣми мѣрами довести себя до безсознательнаго состоянія; но, къ несчастію, сознаніе не оставляло ея. Мысли, одна другой мрачнѣе, одна другой тревожнѣе, волновали ея воображеніе. Она думала, что не только всѣ люди презираютъ ее, но и дѣти смотрятъ на нее не какъ на мать; а какъ на врага себѣ и убійцу. Такъ ей и представлялось. Обуреваемая такими враждебными мыслями, она не видала уже въ жизни своей никакой цѣли.-- Все погибло для меня. Я не могу въ жизни своей ожидать себѣ ничего другого, кромѣ скорби и печали. Богъ и люди оставили меня; должно быть и я обречена на вѣчную погибель... Да и мнѣ ли добиваться вѣчнаго блаженства, когда родное мое дѣтище, мое сокровище, погибло отъ меня навѣки?!.." Тутъ глухія рыданія и стоны перервали ея тяжелыя думы.
   Въ Гавриловой слободѣ жилъ тогда весьма ученый и почтенный священникъ, отецъ Гавріилъ, большой философъ, весьма хорошо умѣвшій поучать и наставлять свою нехитрую паству.
   Услышавъ о несчастіи, постигшемъ Пелагею Петровну, онъ заблагоразсудилъ посѣтить ее и хотя нѣсколько утѣшить своею бесѣдою.
   И Богъ-знаетъ, какъ обрадовалась Пелагея Петровна посѣщенію о. Гавріила. Приняла его со всѣмъ радушіемъ и какъ-будто на минуту позабыла свое горе.
   -- Спасибо, батюшка о. Гавріилъ, что ты посѣтилъ меня сироту горе0горькую,-- заговорила она, кланяясь ему въ поясъ.
   -- А я, матушка, Пелагея Петровна, принесъ тебѣ Божіе благословеніе,-- началъ ласково о. Гавріилъ, благословляя Пелагею Петровну; -- не сокрушайся, матушка: Богъ все можетъ поправить своею милостію,-- присовокупилъ онъ, усаживаясь за столъ;
   -- Какъ же, батюшка, не сокрушаться-то мнѣ, смотри, какая напасть на меня пришла,-- сына лишилась; да добро бы еще умеръ-то онъ христіанской кончиной, такъ ужъ Богъ бы съ нимъ; а то вѣдь, батюшка, погибъ ужъ со всѣмъ; на вѣкивѣчные!.. и Пелагея Петровна махнула рукой и зарыдала.
   -- Кто же, матушка, тебѣ сказалъ, что онъ погибъ, Богъ, что-ли?-- спросилъ ее, улыбаясь, о. Гавріилъ, когда она немного успокоилась.
   -- Да какъ же, батюшка, о. Гавріилъ, вѣдь ужъ извѣстное дѣло, что всѣ самоубійцы погибаютъ душой и тѣломъ.
   -- Что тѣломъ-то погибаютъ, такъ это извѣстно, а о душѣ-то человѣческой, матушка Пелагея Петровна, ничего неизвѣстно, объ этомъ судитъ одинъ Богъ. О загробной-то нашей жизни человѣкъ ни судить, ни разсуждать ничего не можетъ: это дѣло Божіе. А для Бога невозможнаго нѣтъ.
   -- Да вѣдь самоубійцы-то, батюшка, кажется ужъ и отъ церкови-то Божьей отлучены, объ нихъ ужъ никто и не молится.
   -- Не правда, матушка Пелагея Петровна; церковь Божія за всякаго погибшаго человѣка молится трижды въ годъ, я тебѣ и уставъ, пожалуй, покажу на это: стало быть она не только не отрекается отъ нихъ, но имѣетъ еще надежду, что Богъ и ихъ спасетъ, и ты вотъ теперь, чѣмъ печаловаться-то лучше молись о немъ.
   -- Спаси его, Господи, и помилуй!-- произнесла Пелагея Петровна съ глубокимъ чувствомъ, крестясь на св. иконы, изъ первый еще разъ съ усердіемъ помолилась о своемъ погибшемъ сынѣ.
   Послѣ всего этого, она нежданно-негаданно успокоилась и даже немножко развеселилась.
   -- Такъ этакъ-ту, батюшка о. Гавріилъ, видно, ужъ никто не погибаетъ, всѣ спасутся?-- заговорила опять Пелагея Петровна.
   -- Не знаю, матушка, потому что это принадлежитъ суду Божію, а не суду человѣческому; по своему же скудоумію я полагаю, что Тотъ, Кто вызвалъ человѣка къ жизни, Кто безъ просьбы и мольбы снабдилъ его всѣми благами, всѣми орудіями, посредствомъ коихъ онъ свободно наслаждается природою, Тотъ напрасно его не погубитъ, развѣ только самъ ужъ человѣкъ пожелаетъ погибнуть.
   -- Да вотъ самоубійцы-то ужъ сами пожелали погибнуть, возразила съ грустію Пелагея Петровна: -- стало быть они ужь и не спасутся.
   -- Неизвѣстно еще, матушка Пелагея Петровна, желали-ли они этого. Мало-ли что могло случиться, что помрачило ихъ умъ и лишило здраваго разсудка, Поэтому-то мы и не можемъ осуждать ихъ, чтобы не быть самимъ за это осужденными. Да и для чего намъ принимать на себя судъ Божій? наше ли дѣло осуждать умершихъ? наше ли дѣло обрекать ихъ вѣчной гибели!..
   У Пелагеи Петровны опять немножко отлегло отъ сердца. А потому, по любознательности своей, она не переставала вести съ отцомъ Гавріиломъ пріятную для нее бесѣду и разговорилась съ нимъ о разныхъ другихъ назидательныхъ предметахъ.
   -- Отчего это, батюшка, отецъ Гавріилъ, молитвы-то наши къ Богу-ту не доходятъ?-- спросила она между прочимъ: -- грѣшны что ли мы больно стали, али ужъ молиться-то не умѣемъ, что де всегда получаемъ то, объ чемъ молимся? Иногда, грѣшница, подумаешь: ужъ есть-ли, молъ, польза-та какая въ нашей-ту молитвѣ? Иные, посмотришь, и молятся бы таково усердно и много, а живутъ все въ бѣдахъ да въ напастяхъ, а другіе и не молятся, да живутъ счастливо.
   -- Не завидуй, матушка, тому, кто здѣсь счастливо-то живетъ. Въ здѣшней-то жизни мы не можемъ еще узнать, кто изъ насъ, счастливъ, а кто несчастливъ; вотъ уже какъ перейдемъ въ другую ту жизнь, такъ тамъ все узнаемъ. Опять же, матушка, счастіе-то человѣческое по наружнымъ признакамъ узнать нельзя. Иной по наружной-то обстановкѣ покажется намъ и больно счастливъ, а въ душѣ-то, можетъ быть, у него находится цѣлый адъ. Вѣдь счастливымъ-то, матушка Пелагея Петровна, бываетъ не тотъ, кто живетъ роскошно и богато, а тотъ, кто доволенъ своимъ состояніемъ и у кого на душѣ свѣтло и спокойно; а много ли такихъ-го людей мы на свѣтѣ-то найдемъ? Человѣкъ невоздержной, поддающійся влеченію своихъ страстей можетъ отравить какое угодно счастіе. А что мы не всегда получаемъ то, объ чемъ молимся, такъ это потому, что мы безполезнаго себѣ просимъ. Богъ-то лучше, матушка, знаетъ наши нужды что намъ вредно и полезно -- намъ нужно молиться только о своихъ грѣхахъ, и нужды наши Богъ исправитъ Самъ, по Своему усмотрѣнію. Если что намъ кажется теперь и плохо, такъ не нужно торопиться говорить, что оно дѣйствительно плохо. Что плохо теперь, то будетъ хорошо послѣ. Все ведетъ къ лучшему, все ведетъ къ новой жизни. Мы вызваны къ существованію не для здѣшней только жизни, а для жизни иной -- вѣчной, о которой мы теперь не знаемъ...
   -- Вотъ, батюшка о. Гавріилъ, мнѣ давно съ тобой хотѣлось объ этомъ поговорить,-- перебила его Пелагея Петровна;-- какъ-то разумъ-отъ нашъ о вѣчной-жизни ничего не понимаетъ, что ужъ тамъ и будетъ. Богъ знаетъ! не только ли, молъ, что здѣсь поживемъ, да тѣмъ и кончится? ужъ есть ли, молъ, право, вѣчная-то жизнь? иногда, грѣшница, и подумаешь это.
   -- Есть, матушка, есть, не сомнѣвайся въ этомъ,-- отвѣтилъ скромно, но утвердительно, о. Гавріилъ:-- Вѣдь разумъ-отъ человѣческой, Пелагея Петровна, не объ одной только вѣчной жизни не понимаетъ, а и о многомъ. Всякую вещь, которая не подлежитъ его близкому разсмотрѣнію, онъ понимаетъ только по одному сравненію, или уподобленію, а какой вещи если нѣтъ ей въ настоящее время сравненія и уподобленія, понять не можетъ; онъ понимаетъ отчасти только то, что прошло чрезъ его чувства; между тѣмъ какъ вѣчная жизнь всей вселенной, нисколько не зависитъ отъ человѣческихъ чувствъ, ока идетъ и развивается самостоятельно. Тутъ являются вещи, о которыхъ невозможно было въ прежнее время ни думать ни разсуждать, потому что онѣ не вмѣстились бы ни въ какой человѣческій разумъ. Есть, впрочемъ, и между нами такіе предметы, для пониманія которыхъ одного ума недостаточно: музыку, напримѣръ, умомъ понять нельзя, а для этого нужна иная душевная способность. Есть люди высокаго ума и въ то же время не понимающіе музыки; напротивъ того, и съ посредственнымъ умомъ бываютъ весьма хорошіе артисты.-- Между подобными людьми въ отношеніи музыки, конечно, былъ бы вѣчный споръ. Одинъ изъ нихъ увѣрялъ бы, что музыка увлекательна и имѣетъ своего рода смыслъ; а другой требовалъ бы на это доказательствъ отъ разума. Теперь спрашивается, кто бы изъ нихъ былъ правъ: тотъ ли, который, не вѣря красотамъ музыки, требовалъ бы на это разумныхъ доказательствъ, или тотъ, который, понимая всѣ эти красоты, увѣрялъ бы, что разумомъ этого доказать нельзя? Безъ сомнѣнія, послѣдній. Такъ точно и вѣчная жизнь: честные и избранные люди ее вполнѣ понимаютъ и сознаютъ; но только разумомъ, такъ сказать наглядно, доказать этого немогутъ, потому что она, какъ и многія другія дѣла, постигается вѣрою, а не разумомъ.
   -- Да вѣдь если на вѣру-ту одну вездѣ полагаться, такъ какъ бы, батюшка, намъ не спутаться, возразила Пелагея Петровна,-- какъ бы не впасть въ суевѣріе, вѣдь мало-ли, вонъ, иные чему вѣрятъ; неужели же и намъ всему слѣдуетъ вѣрить, неразсуждая?
   -- Не всему, матушка, а только тому, чему слѣдуетъ, т. е. чему учитъ насъ священное писаніе. Вѣдь и земная-то наша жизнь, матушка Пелагея Петровна, почти вся основана на вѣрѣ, только мы этого нехотимъ понять -- думаемъ, что мы дѣйствуемъ однимъ только разумомъ. Но если бы мы поглубже вникнули въ сущность дѣла, то увидѣли бы, что большая часть нашихъ собственныхъ дѣлъ и нашихъ знаній основываются вовсе не на разумѣ, а на одной только вѣрѣ.
   -- Какъ же это, батюшка о. Гавріилъ?! произнесла въ недоумѣніи Пелагея Петровна,-- чѣмъ-же, кажется, и дѣйствуемъ-то мы, какъ не разумомъ? гдѣ же въ дѣлахъ-то нашихъ вѣра-то проявляется?
   -- А вездѣ, матушка Пелагея Петровна, куда ни поглядишь, только мы не всему вѣримъ, но всячески стараемся различать, и различаемъ, дѣйствительное отъ ложнаго. Неразсудительный и вообще мало образованный человѣкъ или безсознательно всему вѣритъ, или безсознательно все отвергаетъ. Послѣдній недостатокъ проявляется иногда и въ такъ называемыхъ ученыхъ, но мало образованныхъ людяхъ, и они часто не вѣрятъ тому, чему неучились или чего познаютъ сами. Но люди разсудительные всегда уже умѣютъ различить то, чему слѣдуетъ вѣрить и чему невѣрить. Прошедшая, напр., исторія человѣческихъ дѣяній вся основана на вѣрѣ; однако мы существованію, напр., Юлія Цезаря или Александра Македонскаго -- вѣримъ, а существованію Бовы королевича невѣримъ. Точно также мы вѣримъ географическому описанію различныхъ государствъ, городовъ, мѣстностей и т. п., которыхъ мы невидали, да, можетъ быть, никогда и неувидимъ; вѣримъ, что солнце отъ земли находится въ извѣстномъ разстояніи, которое точно опредѣляютъ ученые люди, не смотря на то, что сами этого разстоянія никогда не измѣряли, потому что неимѣемъ на это средствъ да.и необладаемъ тѣми знаніями, какія для этого нужны... Вообще о существованіи всего того, чего мы невидали и немогли видѣть, или чего сами неизслѣдовали, мы знаемъ только потому, что вѣримъ разсказамъ очевидцевъ или свидѣтельству ученыхъ изслѣдователей. Во всѣхъ этихъ случаяхъ разумъ нашъ нисколько уже неучаствуетъ. Здѣсь онъ разсматриваетъ одни только источники, изъ которыхъ почерпаются подобныя свѣдѣнія, т. е. соображаетъ: въ какой степени они достовѣрны. Вотъ этимъ-то именно путемъ, матушка Пелагея Петровна, и узнали мы то, чему намъ слѣдуетъ вѣрить и чему невѣрить. Если бы мы никому и ничему невѣрили, а вѣрили бы только себѣ, то ничего бы и познали, потому что ни какой человѣкъ, самъ по себѣ не можетъ всего видѣть и испытать собственнымъ опытомъ, такъ какъ для этого недостанетъ ему жизни. Что же касается до прошедшихъ, историческихъ событій, то ихъ, очевидно, ни въ какомъ уже случаѣ нельзя узнать ни разумомъ, ни опытомъ. Обо всемъ этотъ мы узнаемъ только изъ книгъ или изъ письменныхъ документовъ, принадлежащихъ извѣстнымъ авторамъ, которымъ мы въ этомъ случаѣ вѣримъ.
   -- Да вѣдь объ обыкновенныхъ-то, батюшка, историческихъ происшествіяхъ сообщали намъ свидѣтели очевидцы, а кто же, вѣчную-то жизнь видѣлъ? вѣдь съ того свѣта, батюшка, никто еще къ намъ неррихаживалъ? Ужъ извини меня, батюшка о. Гавріилъ, что я утомляю тебя такими вопросами: любопытна больно грѣшница.
   -- Ничего, матушка, ничего. Я и самъ люблю поговорить объ этомъ предметѣ. Вотъ вѣдь, матушка Пелагея Петровна, ты считаешься у насъ женщиной вѣрующей и начитанной, а и того-то ты не знаешь, упрекнулъ ее о. Гавріилъ.-- Вѣдь понятіе-то о вѣчной жизни перешло къ намъ не по простому преданію, вышедшему изъ миѳологической отдаленности; но о ней сообщилъ намъ Тотъ, Кто жилъ между людьми въ извѣстное намъ историческое время, Кто творилъ сверхъ-естественныя чудеса -- умеръ, воскресъ и, наконецъ, вознесся на небо въ виду всего народа. Вотъ Кто, матушка Пелагея Петровна, сообщилъ намъ о вѣчной-то жизни! Ты, я. думаю, поняла о Комъ я говорю?
   -- Какъ, батюшка, не понять -- поняла, да вотъ вѣдь, грѣшница, объ этомъ-то я хорошенько и неразсудила.
   -- Въ томъ-то, матушка, и вся наша бѣда, что объ этихъ предметахъ мы слишкомъ мало разсуждаемъ и мало ихъ изучаемъ. Я вотъ упомянулъ вамъ, что свѣдѣнія о прошедшихъ событіяхъ и обо всемъ томъ, чему мы не были очевидными свидѣтелями, почерпаются изъ достовѣрныхъ источниковъ. Но въ чемъ же другомъ могутъ заключаться эти источники, какъ не въ письменныхъ документахъ, составленныхъ извѣстными авторами? Другихъ источниковъ для этого нѣтъ и не можетъ быть. Слѣдовательно достовѣрность этихъ источниковъ прямо зависитъ отъ достовѣрности ихъ авторовъ. Вѣдь и истины физическаго міра извѣстны только тѣмъ ученымъ людямъ, кто ихъ умѣетъ провѣрять и изслѣдовать и кто дѣйствительно ихъ изслѣдовалъ. Стало быть всякую истину, достаточно или вполнѣ понимаетъ только тотъ, кто о ней первый заявляетъ, или кто тщательно ее изучилъ и изучаетъ. Всѣ остальные люди принимаютъ эти истины уже на вѣру. Тоже можно сказать и о высокихъ истинахъ, принадлежащихъ духовному міру. Ихъ хорошо знаетъ только тотъ, кто первый о нихъ сообщилъ. Какъ странны и смѣшны всѣ тѣ невѣжественные люди, которые недовѣряютъ истинамъ физическаго міра потому, что ихъ поизучали и онѣ имъ непонятны, точно также странны и смѣшны и тѣ невѣжественные люди, которые отвергаютъ истины духовнаго міра только потому, что онѣ имъ непонятны. Вѣдь мы и сами неповѣрили бы такимъ истинамъ, которыя, видимо, невмѣщаются въ человѣческій разумъ, если бы Тотъ, кто сообщилъ намъ объ этихъ истинахъ, недоказалъ ихъ справедливости Своими сверхъ естественными дѣлами и Своимъ воскресеніемъ изъ мертвыхъ! Мы, пожалуй, неповѣрили бы и этому послѣднему событію, если бы оно, само по себѣ, несоставляло достовѣрнаго историческаго факта, засвидѣтельствованнаго очевидцами и притомъ такими очевидцами, которые отличались. необыкновенною простотою и добродѣтельною жизнію. Я говорю объ апостолахъ. Мы видимъ, что вся ихъ жизнь выражалась въ любви къ правдѣ и въ любви къ ближнему. Эти-то правдивые и добродѣтельные люди и были главными свидѣтелями дѣлъ Божіихъ на землѣ. Во время, вонъ, Преображенія Господня былъ гласъ съ небеси: "Сей есть сынъ мой возлюбленный, въ которомъ все мое благоволеніе," такъ апостолъ Петръ на этотъ случай прямо говоритъ: "И сей гласъ, съ небеси сшедшій, мы слышали, будучи съ Нимъ на святой горѣ" {2-е посланіе Петра гл. I, ст. 18.}. Но тѣ, которые имѣли надъ апостолами власть, били ихъ и мучили, чтобы они только этого не говорили, чтобы отказались отъ своихъ словъ и сознались, что они говорятъ неправду. Но такъ какъ апостолы говорили только о томъ, что видѣли своими глазами и слышали своими ушами, даже осязали своими руками {1-е Соб. посл. св. Іоанна. Богослова гл. I, ст. 1 и 3.}, то рѣшились принять лучше насильственную смерть, а ужъ отъ своихъ правдивыхъ словъ не отказались. Если бы они говорили не вѣрно, если бы даже мало-мальски сомнѣвались въ томъ, въ чемъ они увѣряли, то могли ли бы рѣшиться на позорную смерть?... Вѣдь имъ выгоднѣе бы было жить на свѣтѣ, когда бы они отказались отъ своихъ словъ. Что же побудило ихъ отказаться отъ всѣхъ благъ мірскихъ и принять мучительную смерть, какъ не правда, которую они защищали? Не было такого примѣра на вольномъ свѣтѣ, чтобы кто-нибудь рѣшился умереть изъ за ложнаго свидѣтельства; а. здѣсь умеръ не одинъ, а цѣлые двѣнадцать человѣкъ, которые защищали одну истину и говорили въ одно слово. Если, можетъ быть, и были примѣры, что нѣкоторые люди жертвовали своею жизнію для счастія другихъ, то къ апостоламъ этихъ примѣровъ примѣнить нельзя, потому что смерть ихъ никого въ жизни не осчастливила.... Правда, одинъ баринъ говорилъ мнѣ, что бываютъ такіе люди, которые, защищая свою вѣру, доходятъ иногда до изступленія, т. е., забываютъ и себя, и жизнь, и все на свѣтѣ. Такихъ людей онъ называлъ тогда фанатиками. Я, таки, ему тогда и замѣтилъ на это, что, молъ, эти фанатики бываютъ ли нѣтъ ли, ужъ послѣ, а первые-то, молъ, свидѣтели до этого изступленія никогда дойти не могутъ. Если, говорю ему, они свидѣтельствуютъ вѣрно, то значитъ, уже не фанатики, а только правдивые люди, которые за правду умираютъ; а если обманываютъ и выдумываютъ все сами, такъ съ чего же, молъ, они въ изступленіе-то придутъ? Какъ же, молъ, изъ за своей-ту выдумки они жизнь-ту свою позабудутъ? Да и для какой пользы, говорю ему, выдумывать такое дѣло, которое ведетъ только къ явной смерти?... Такъ баринъ-отъ ничего мнѣ на это и не отвѣтилъ.
   -- Ну, батюшка о. Гавріилъ, усладилъ ты меня своею бесѣдою,-- произнесла Пелагея Петровна; -- объ этомъ я нигдѣ и не слыхивала, не то что читывать. Этакой тебѣ Богъ разумъ далъ! Ужъ позволь, батюшка, еще тебя спросить объ одномъ: въ прежнее-то вотъ время чудеса-то всякія дѣлались: мертвые, вонъ, воскресали... а нынче что же этото не дѣлается? Иногда, право, и подумаешь грѣшница, ужъ были-ли, молъ, этакіе-то чудеса когда нибудь?
   -- Всякой вещи время, Пелагея Петровна,-- отвѣтилъ о. Гавріилъ; -- когда такія чудеса были нужны, тогда они и были, а теперь они не нужны, теперь ихъ и нѣтъ.
   -- Какъ, батюшка, не нужны? Какъ бы я чудо-то увидала, такъ ужъ повѣрила, бы всему, а теперь, нѣтъ -- нѣтъ, да въ чемъ нибудь и усумнишься.
   -- Ну, такъ... ты, вотъ, желаешь видѣть чудо, положимъ, что оно бы теперь же вотъ и случилось, хотя бы, напр., мертвый воскресъ, да и сказалъ бы намъ, что онъ видѣлъ; мы бы, значитъ, ему и повѣрили. Но вѣдь настоящее-то время, матушка Пелагея Петровна, будетъ тоже прошедшимъ, и отъ него можетъ быть пройдутъ тысячи лѣтъ; слѣдовательно, потомки-то наши тоже заговорятъ: "что прежде-то, дескать, были чудеса, а теперь ихъ нѣтъ?" и они; значитъ, пожелаютъ видѣть чудеса: а на этомъ основаніи, того же потребуетъ каждый человѣкъ. Стало быть чудеса превратятся въ вещь обыденную, которая какъ бы ни была чудесна, но если будетъ повторяться часто, то человѣкъ къ этому непремѣнно привыкнетъ, и не будетъ уже считать это и чудомъ. Вѣдь въ окружающей-то насъ природѣ мы на каждомъ шагу видимъ чудеса, самой-то сущности предметовъ, вѣдь никто, матушка, незнаетъ; но такъ какъ мы ко всему этому уже привыкли, то ничему и неудивляемся.
   Пелагея Петровна не могла и надивиться такому простому и понятному убѣжденію о. Гавріила; чудеса ее крайне и давно занимали и она никакъ не могла разрѣшить, почему не бываетъ ихъ теперь.
   Время было ужъ за полночь. Отецъ Гавріилъ, какъ видно, чрезвычайно уже утомился своею бесѣдою, тѣмъ болѣе, что онъ говорилъ, не скоро, и, замѣтно, старался выражаться нѣсколько изысканнымъ тономъ.
   -- Я утомилъ тебя, матушка Пелагея Петровна, сказалъонъ, вставая. О предметѣ-то, вишь, такомъ заговорили, что бросить-то не хочется. Это я сказалъ тебѣ только еще поверхностно: многое нужно бы разъяснить, да ужъ теперь некогда. Богъ дастъ здоровья -- поговоримъ еще объ этомъ когда нибудь. Люблю, матушка, поговорить о Божьихъ-то дѣлахъ, ужъ это моя слабость...
   Пелагея Петровна не знала какъ и отблагодарить о. Гавріила за его посѣщеніе и просила его убѣдительно о продолженіи подобной бесѣды.
   Утѣшенная и успокоенная столь назидательною бесѣдою, она, по уходѣ о. Гавріила, усердно помолилась Богу, легла на постель и заснула самымъ крѣпкимъ сномъ.
   Николя тоже слушалъ о Гавріила, и тутъ же порѣшилъ въ душѣ изучать Священное Писаніе.
   

X.
Николя.

   На другой день послѣ посѣщенія о. Гавріила, Николя, по приказанію матери, отправился на расшиву, на которую давно уже прибылъ прикащикъ хлѣбнаго хозяина Мочкина. Онъ нанялъ на расшиву новыхъ рабочихъ до Рыбинска, а о побѣгѣ старыхъ рабочихъ, вмѣстѣ съ Николей, подали они объявленіе, въ которомъ объяснили какъ понесенные убытки, такъ равно и всѣ несчастныя послѣдствія, какія произошли отъ побѣга рабочихъ. Въ томъ же году было взыскано съ каждаго бѣжавшаго по 25 руб., изъ коихъ нижній земскій судъ выдалъ Николѣ по 23 рубли, а по 2 руб. съ человѣка остались въ пользу всего нижняго земскаго суда, потому что самъ капитанъ-исправникъ вмѣстѣ съ стряпчимъ объяснили положительно, что "безъ этого нельзя." Николя много спорить не сталъ.
   При покойномъ Васильѣ Ивановичѣ, во время слѣдствія, оказалось пятьсотъ рублей, которые висѣли у него на воротѣ. Эти деньги такъ же были выданы Николѣ, съ небольшимъ только вычетомъ въ пользу земскаго суда.
   По случаю большой прибыли воды, расшива Бобровыхъ дошла до Рыбинска благополучно и безъ паузка. Съ хозяина пришлось еще получить раздѣлки около шести-сотъ рублей. Такимъ образомъ, за всѣми расходами и убытками, осталось отъ поставки чистаго барыша около тысячи трехъ-сотъ рублей. Изъ за-чего же послѣ этого погибъ несчастный Василій Иванович
   Пелагея Петровна, утѣшенная бесѣдами отца Гавріила, давно уже занималась домашними дѣлами. По мѣрѣ того, какъ смягчалась отъ времени ея душевная печаль, жизненные интересы стали занимать ее больше и больше. Всего ей стало казаться мало, всего недостаточно. Недовольная ничѣмъ она постоянно быль уныла и раздражительна. Съ тѣхъ поръ какъ лишилась она Василья Ивановича никто не видалъ у нея веселаго лица. Всегда угрюмая и суровая, она какимъ-то звѣремъ глядѣла на все семейство. Постигшее ее бѣдствіе нетолько не смирило ея характера, но, кажется, съ этого времени она сдѣлалась еще раздражительнѣе, еще хуже. Только при постороннихъ людяхъ, а особенно при отцѣ Гавріилѣ, и держала она себя какъ слѣдуетъ.
   Странны и непостоянны душевныя свойства злой женщины! Скорбя душевно о погибшемъ сынѣ и терзаясь совѣстію, что не она-ли причиною его гибели, не отъ ея-ли жестокости онъ наложилъ на себя руки, Пелагея Петровна въ то же время была по прежнему жестока и свирѣпа съ живыми дѣтьми. Въ продолженіе слишкомъ полугода почти никто не слыхалъ отъ нея ласковаго слова. Она до того привыкла, наконецъ, къ свирѣпому обращенію съ дѣтьми, что ласковое съ ними слово для нея сдѣлалось какъ будто уже противно. Въ Николѣ она не видала для себя никакого проку и потому жила съ нимъ въ самыхъ враждебныхъ отношеніяхъ.
   -- Теперь безъ моего батюшки, Васиньки, съ кошелемъ находимся,-- говорила она постоянно самымъ унылымъ тономъ, и какъ-бы оплакивая свои будущія обстоятельства.
   -- Теперь ужъ некому домъ домить; у самой ужъ силушки нѣтъ, а на этого дуботола надѣяться ужъ нечего: какой это промышленникъ?-- изъ рукъ дѣло валится. Гдѣ этакому ротозѣю судами промышлять!... Бросить ужъ, матушки мои, надобно, да и надѣвать всѣмъ по кошелю, да и идти ужъ по-міру, надѣяться-то но на что...
   Подобными унылыми предсказаніями и жалобами на будущую свою судьбу она наводила страшную тоску на семейство, да и сама отъ этого была постоянно въ раздраженномъ положеніи.
   -- Да отъ чего-же, маменька, по міру-ту намъ идти?-- возразилъ Николя: -- вѣдь мы еще не нищіе. Если на Волгѣ не будемъ промышлять, можно промышлять чѣмъ нибудь другимъ. Не всѣ-же ужъ судами промышляютъ...
   -- Какимъ же чортомъ ты промышлять то еще будешь?-- перебила его съ гнѣвомъ Пелагея Петровна.-- Мы, прямъ, не нищіе. Извольте думать, богатей какой, много-ли, богатей, напромышлялъ?-- "не нищіе" -- подкошельникъ этакой! Выговорить-то ужъ матери-то не дастъ, подкошельникъ! "мы не нищіе!" Смѣлъ-бы ты матери-то указывать? "не нищіе!.."
   -- Да что-же я такое сказалъ, что ты на меня такъ напала?-- проговорилъ въ торопяхъ Николя.
   -- Какъ у тебя, у окаяннаго, языкъ-отъ въ тылъ не выворотило, матери сказать: "напала!..." еще онъ смѣетъ говорить -- "напала" а?!.. и Пелагея Петровна, схвативъ катокъ, начала имъ немилосердно дуть Николю, по чему попало.-- Вотъ тебѣ напала! вотъ тебѣ напала!-- кричала она, задыхаясь отъ злости.-- Ахъ ты окаянной этакой!.. сатана ты этакая!... мать "напала." -- Видно у тебя мать-то озорница какая нибудь, а?... "напала!" -- Вотъ до чего мать дожила! вотъ что выслужила за материнскую-ту любовь да за ласку!-- "напала!"
   Тутъ Пелагея Петровна, видя, что Николя ничего уже не возражаетъ и повидимому перенесъ ея побои безъ особеннаго оскорбленія, опять бросилась было на него какъ звѣрь; но тотъ отклонилъ отъ себя ударъ и поспѣшилъ выбѣжать вонъ.
   Задыхаясь отъ злости, Пелагея Петровна изъ всей силы швырнула, вслѣдъ его толстымъ каткомъ, желая намѣтить ему въ спину; но, къ счастію Николи, катокъ попалъ въ косякъ и отлетѣлъ прочь.
   -- Мяса твоего наѣмся!.. крови твоей напьюся!..-- закричала она дико, когда увидѣла свою неудачу; и на дрожащихъ губахъ ея появилась какая-то пѣна, а лицо приняло блѣдно-свинцовый видъ. Послѣ этого Пелагея Петровна бросилась на лавку и завыла..
   Цѣлый мѣсяцъ она была въ страшно разстроенномъ положеніи. Николю она и на глаза къ себѣ не подпускала, даже гоняла его изъ дому.-- "Изчезни, окаянной, гдѣ хочешь! чтобы нога твоя здѣсь не была!" -- кричала она неистово, когда нечаянно встрѣчалась съ Николей.-- "Укокошить бы надобно окаяннаго, и грѣха-бы не было, да только материнское-то сердце не терпитъ..."
   Несчастный мальчикъ первые дни своей изгнаннической жизни перебивался на сѣнницѣ. Возьметъ тамъ пустой куль, влѣзетъ въ него, а сверху натащитъ на себя другой куль, а мало, такъ и два, да такъ и пробьется всю ночь. Къ счастію его онъ на другой день успѣлъ стянуть въ сѣняхъ полушубокъ, а то немудрено, что онъ могъ бы безъ него и замерзнуть. Пища была то же случайная. Удастся стянуть въ сѣняхъ изъ шкафа что нибудь изъ съѣстнаго -- такъ ладно, а не удастся -- и такъ промети тѣ.
   Въ такомъ случаѣ выручала его ночь. Ночь для него была просто Божья благодать. Ночью онъ отправлялся въ погребъ и отыскивалъ тамъ, ощупью, капусту, огурцы, грузди, яблоки моченыя; иногда попадалась ему и криночка съ молокомъ, изъ которой онъ тоже отвѣдывалъ; но только съ осторожностію, чтобы не узнали. Николя подумывалъ было полюбопытствовать насчетъ этого и въ сосѣднихъ погребахъ, да только не было товарища, а одинъ боялся на это рѣшиться.
   Какъ бы то ни было, но, пробившись такимъ образомъ около недѣли, Николя сталъ унывать и падать духомъ. Такая жизнь стала ему казаться невыносимою и ужасною. Друзей у него не было, въ родной матери онъ видѣлъ злѣйшаго себѣ врага. Ему оставалось тогда выбирать одно изъ двухъ: или объявить начальству о своемъ бѣдственномъ положеніи и просить его защиты, или какъ дикарю, чуждаться людей, вести ужасную жизнь по пустымъ амбарамъ, банямъ, или сараямъ и переносить холодъ и голодъ. О первомъ онъ боялся и думать, потому что былъ увѣренъ, что начальство не уважитъ его просьбы, на томъ основаніи, что сына съ матерью не судятъ; былъ также увѣренъ и въ томъ, что Пелагея Петровна окончательно на него за это озлобится, предастъ его проклятію и прежде нежели кто нибудь за него вступится, она, по праву родительскому, запоретъ его изъ своихъ рукъ на земской.
   Съ тоски и отчаянія, не зная, что съ собой дѣлать, онъ разъ вечеромъ пробрался тихонько въ заднюю горницу и укралъ оттуда Библію, которая лежала тамъ безъ всякаго употребленія. Натаскалъ также изъ разныхъ кіотовъ восковыхъ свѣчей, которыхъ у Пелагеи Петровны всегда было въ достаточномъ количествѣ. На всякій же случай онъ отперъ изъ горницы одно окошко и сдѣлалъ его такъ, чтобы можно было влѣзть въ него снаружи. Это онъ сдѣлалъ для того, чтобы въ случаѣ надобности не ходить чрезъ сѣни. Устроивши такимъ образомъ дѣла, Николя благополучно отправился въ свой куль. Когда въ домѣ всѣ улеглись, онъ перешелъ въ баню, вздулъ тамъ огня (огниво и трутъ съ нѣкотораго времени онъ держалъ при себѣ постоянно) и принялся читать Библію съ большимъ вниманіемъ. Днемъ онъ могъ заниматься чтеніемъ въ разныхъ мѣстахъ: въ сараѣ, на сѣнницѣ и въ банѣ, т. е. смотря потому, гдѣ представится удобнѣе и безопаснѣе.
   Отъ постояннаго умственнаго упражненія, умъ его сталъ изощряться болѣе и болѣе, и у него открылось непреодолимое стремленіе къ наукамъ. Не теряя времени, онъ принялся учить алгебру Фусса, которую онъ давно пріобрѣлъ за 6 копѣекъ у какого-то прохожаго семинариста; но до сего времени не находилъ въ ней никакого толку; а теперь Богъ открылъ ему способности, и онъ сталъ ее понемногу понимать. Что по успѣвалъ онъ рѣшить днемъ, то рѣшалъ ночью, лежа въ кулѣ.-- Предавшись всею своею мыслію изучаемому предмету, онъ и во снѣ видѣлъ тѣ же формулы, и видѣлъ ихъ яснѣе и понятнѣе, нежели въ книгѣ. Въ бодрственномъ состояніи онъ не могъ дать себѣ и отчета, какимъ образомъ уяснялись ему во снѣ эти формулы и дѣлались попятными? Въ послѣднее время онъ, отправляясь на покой въ куль, нарочно задавалъ себѣ мудреные вопросы на ночь, засыпалъ съ ними и, проснувшись, онъ уже зналъ ихъ рѣшеніе.
   Въ подобныхъ случаяхъ Николя замѣтилъ одно довольно важное обстоятельство, которое и принялъ онъ къ свѣдѣнію, а именно: чтобы вопросы, рѣшенные во снѣ, удержались въ памяти, то, проснувшись, не должно дѣлать никакого малѣйшаго движенія членами и особенно головой, а нужно прежде уяснить себѣ это рѣшеніе и прослѣдить его свѣжею мыслію, не шелохнувшись, даже въ самой мысли не должно дѣлать быстрыхъ переходовъ, въ противномъ случаѣ рѣшенія мудреныхъ вопросовъ, хотя весьма понятныя въ полусонномъ состояніи, при внезапномъ движеніи, какъ будто улетучивались у него изъ головы, оставляя въ памяти только то, что вопросъ былъ понятенъ. Николя замѣтилъ, что умъ человѣческій въ полусонномъ состояніи дѣйствуетъ иначе. Онъ рѣшаетъ тогда вопросъ не послѣдовательнымъ порядкомъ, какъ это обыкновенно дѣлается, а обнимаетъ его вдругъ во всей полнотѣ, что обыкновенною мыслію выразить нельзя, а можно только такъ сказать, переложить его на обыкновенную мысль однимъ воображеніемъ. Это-то самое переложеніе, какъ замѣтилъ Николя, и должно производиться въ самомъ тихомъ и безмятежномъ состояніи.
   Недѣли черезъ двѣ Николя могъ уже, хотя издали встрѣчаться съ своей матерью, даже могъ быть въ задней горницѣ, а черезъ мѣсяцъ онъ сталъ появляться и въ избу, и сидѣть гдѣ нибудь въ уголку. Потомъ Пелагея Петровна стала понемногу давать ему и приказанія, только отнюдь не называя его именемъ.
   Николя не переставалъ заниматься науками. Случай доставилъ ему купить у ходебщика какую-то физику. Сверхъ того, онъ перерылъ всѣ церковныя книгохранилища и старинныя библіотеки въ богатыхъ домахъ, гдѣ и отыскалъ весьма много хорошихъ книгъ. Съ величайшею жадностію изучалъ Николя все, что попадалось ему кодъ руку. Богъ далъ ему такія способности къ наукамъ, что онъ не нуждался почти въ наставникахъ, даже, по мнѣнію своему, считалъ ихъ вовсе безполезными. О тригонометріи тогда онъ вовсе не зналъ; однако составилъ какую-то свою тригонометрію, конечно безъ всякой послѣдовательности, даже придумалъ, что-то въ родѣ дифференціальнаго исчисленія.
   

XI.
Случай во время сплава судна.

   Между тѣмъ близко подходила другая весна; нужно было заботиться опять о поставкахъ.
   Пелагея Петровна, несчитая Николю способнымъ обдѣлывать болѣе важныя дѣла (что отчасти было и справедливо), сама съѣздила, въ Нижній, сняла тамъ кладь изъ Хвалына, чуть не по самымъ верхнимъ цѣнамъ, сама также наняла рабочихъ, въ число коихъ попался и Данило Верея. Отправку судна Пелагея Петровна возложила, однакоже, на Николю.
   Видя, что судьба поставила его судопромышленникомъ, Николя рѣшился этому покориться. По этому случаю занялся онъ приготовленіемъ расшивы къ сплаву.
   Безъ шума и безъ крика, и безъ особенной бѣготни сдѣлалъ онъ надлежащія приготовленія къ отвалу раньше всѣхъ, такъ что и Пелагея Петровна надивиться на могла, какъ это у этакого ротозѣя все поспѣло, безъ шуму и безъ крику? Впрочемъ, это она приписывала болѣе своему собственному распоряженію, потому что по временамъ она выходила немножко покричать на бурлаковъ.
   Ледъ на Волгѣ стоялъ вплоть до страстной недѣли; въ страстной понедѣльникъ, послѣ половины дня, онъ тронулся еще въ первый разъ. Пройдя саженъ двадцать, опять остановился и простоялъ опять до среды. Въ среду и въ четвергъ онъ трогался по нѣскольку разъ въ день, а въ пятницу повалилъ уже совсѣмъ.
   Со всѣхъ судовъ, которыя стояли у берега, поданы были на берегъ самыя крѣпкія чалки, для того, чтобы суда эти не оторвало льдомъ.
   Тутъ одна огромная льдина, которая шла почти во всю Волгу, уперлась нижнимъ своимъ концомъ въ островъ, находящійся въ луговой сторонѣ, и пошла на отурку, т. е. начала дѣлать оборотъ другимъ своимъ концомъ, который стремительно приближался къ горному берегу, у котораго были причалены суда. Ни живы, ни мертвы стояли хозяева на берегу и въ трепетѣ ожидали грознаго натиска громадной льдины.
   Льдина съ шумомъ уперлась въ берегъ, гдѣ не было ни одного судна, выпихнула тутъ страшную громаду льда, немножко обломилась и начала тереться около судовъ, которыя стояли ниже. Какъ струны натянулись чалки на всѣхъ судахъ. Нѣкоторыя суда выпихнуло на берегъ. На одномъ суднѣ самая крѣпкая чалка, толщиною съ двѣ руки, лопнула со свистомъ, какъ паутина. Хозяинъ ахнулъ и поблѣднѣлъ. Остальныя чалки вытянулись въ прямую линію, однако выдержали. Но вотъ расшиву начало выпихивать на берегъ; огромныя каменья и неровность берега препятствовали ей выдвигаться далѣе и расшива остановилась; а льдина между тѣмъ напирала сильнѣе и сильнѣе. Сжатая какъ въ тиски, расшива задрожала. Немного погодя раздался глухой трескъ -- и расшива покачнулась на бокъ. Въ ту же минуту показалось въ ней огромное количество льду потому что бокъ у расшивы проломило. Хозяинъ ахнулъ въ другой разъ и заплакалъ какъ ребенокъ. Въ этой расшивѣ заключалось все его состояніе.
   -- Теперь вотъ жонка-та и поменьше въ купавинскихъ-ту шаляхъ будетъ расхаживать,-- замѣтила мимоходомъ Паруша.
   Судно Пелагеи Петровны уцѣлѣло. Николя хотѣлъ было отвалить на другой день Пасхи, но Пелагея Петровна, хоть и почитала праздники, но, чтобы не упустить времени, настаивала, отвалить въ первый день послѣ обѣдни.
   -- Днемъ лѣто не опоздало,-- замѣтилъ было Николя;-- въ одинъ день не Богъ знаетъ что надѣлаемъ; а пожалуй Богъ и не потерпитъ, если мы не почтемъ такой великой праздникъ.
   -- Когда будешь самъ хозяинъ, да свою расшиву наживешь, подкошельиикъ, тогда и распоряжайся,-- возразила на это Пелагея Петровна:-- а теперь не твое дѣло; здѣсь распоряжается мать.
   Дѣлать было нечего; положено было отваливать въ первый день Пасхи.
   Послѣ обѣдни пригласили на расшиву священника и отслужили на ней, какъ водится, напутственный молебенъ съ водоосвященіемъ. Бурлаки всѣ до одного приложились ко кресту, распростились съ своими жонами и матерями и стали приготовляться къ отвалу.
   Николя тоже простился съ матерью, которая, Богъ знаетъ отъ чего, прослезилась.
   Ледъ шолъ еще во всю Волгу, только неслишкомъ крупными льдинами.
   Лоцманъ величаво влѣзъ на кресла {Креслами называется небольшая подвижная каютка, выстроенная въ видѣ большаго стула. Въ ней помѣщается лоцманъ и съ нея же управляютъ рулемъ.}, погладилъ бороду и вскричалъ хриплымъ голосомъ:-- отваливай!
   Бурлаки отчалили расшиву и принялись шестами отталкивать ее отъ берега, въ массу льда. Съ помощію шестовъ и гребковъ они выпроводили ее на самый стрежень и такъ оставили плыть вмѣстѣ со льдомъ.
   -- По порыскамъ! скомандовалъ лоцманъ.
   Всѣ до одного сняли шапки и сѣли по порыскамъ.
   -- Молись Богу, молодежь!-- вскричалъ опять лоцманъ, когда замѣтилъ, что всѣ уже усѣлись. Хозяинъ и бурлаки встали съ своихъ мѣстъ и начали усердно молиться Богу. Послѣ чего каждый бурлакъ проговорилъ вслухъ: "Богъ намъ на помочь! съ отваломъ проздравляемъ!" и тутъ же особенно принялись поздравлять хозяина съ отваломъ.
   -- Съ благополучнымъ отваломъ, Николай Ивановичъ, проздравляемъ! говорили бурлаки;-- теперь бы вотъ по отвальному-то стаканчику выпить больно хорошо,-- прибавили они, почесывая у себя затылки.
   -- Какъ же, ребята, какъ же,-- отвѣтилъ Николай Ивановичъ, и тутъ же распорядился выставить бурлакамъ полтора ведра вина.
   Сколько было у бурлаковъ радости, когда они увидѣли, что на мѣсто ожидаемаго ведра, хозяинъ выставилъ имъ полтора ведра!
   -- Николай Ивановичъ;-- заговорили они въ нѣсколько голосовъ,-- дай Богъ тебѣ здоровья, да жену хорошую.-- Добрый хозяинъ!.. покорнѣйше благодаримъ.
   Осушивъ полтора ведра, бурлаки порядочно повеселѣли, раздѣлились въ кружки и задрали неистовымъ воплемъ разудалыя пѣсни. Нѣкоторыя изъ чувствительныхъ натуръ, отъ неожиданной щедрости хозяина, пришли въ такое умиленіе, что съ четвертаго же стакана заплакали и пошли для какого-то объясненія съ своимъ хозяиномъ, который, впрочемъ, не понялъ у нихъ ни одного слова.
   Другіе, съ крутыми характерами, засучивъ рукава и нажавъ кулаки, съ свирѣпостію скрежетали зубами и готовились вышибить съ одного взмаха и зубы, и скулы тому, кто осмѣлится разобидѣть хозяина.
   -- Не оставлю ни глаза во лбѣ, ни зуба во ртѣ!..-- съ остервененіемъ кричалъ Демидъ.
   -- Вырву носъ и рыло, да и скажу, что такъ было!-- наперерывъ его кричалъ Онтропъ; а Никитка Долбеня, нажавши кулаки, сидѣлъ да щолкалъ только зубами, а говорить ничего уже не могъ, по причинѣ страшнаго ожесточенія и злобы на того, кто хоть волоскомъ разобидитъ хозяина. Одинъ бурлакъ, изъ преданности къ хозяину, что ни есть силы хватилъ кулакомъ по печкѣ и сшибъ у себя всѣ холки; но печки выдержала.
   Между тѣмъ начало смеркаться. Льду шло такъ много и густо, что тѣсно ему было въ берегахъ. Расшива, затертая во льду, плыла самымъ стрежнемъ. Вдругъ одинъ бурлакъ закричалъ что есть силы: -- Дядя! кажется, на островъ несетъ!..
   Всѣ затуманились, начали смотрѣть впередъ, и дѣйствительно оказалось, что расшиву несетъ прямо на островъ.
   Дѣлать было нечего, пособить было нечѣмъ, да и некогда, потому что расшива вмѣстѣ со льдомъ летѣла какъ стрѣла и неболѣе, какъ черезъ двѣ минуты очутилась у самого уже острова. Чуть-чуть, только Богъ пронесъ, что не попалась она наприверхъ острова, а то изломало бы ее непремѣнно; однако все таки терлась она о самый берегъ; ледъ прижималъ ее къ острову съ чрезвычайной силой. Не слишкомъ крѣпкая расшива пожалуй-бы и здѣсь не выдержала отъ такого натиска.
   Лодки привязаны были къ расшивѣ самыми крѣпкими причалами. Одна лодка прилучилась у того бока расшивы, который терся о берегъ. Лодку эту бокомъ выперло на берегъ, и она тащилась за судномъ по сухому уже берегу.
   Тутъ поднялся у бурлаковъ страшный крикъ и шумъ. Всѣ, наперерывъ одинъ передъ другимъ, старались оказать хозяину какую либо видимую услугу.
   Человѣкъ 25 въ одну минуту и неизвѣстно для чего выскочили на островъ. Они едва поспѣвали бѣжать за расшивой по острову, такъ быстро ее несло льдомъ. Человѣкъ пять изъ самыхъ бойкихъ уперлись въ расшиву руками и изъ всей силы толкали ее впередъ, хотя усиліе ихъ, въ сравненіи съ напоромъ льда, было, рѣшительно, какъ капля въ морѣ. Другіе тоже самое дѣлали съ лодкой, но и тутъ польза была одинакова, потому что лодку тащило и безъ того.
   -- Держи! держи! {Техническое выраженіе, которое въ настоящемъ случаѣ означало: работай дружно!} кричали въ одобреніе другъ другу, бойкіе ребята.
   -- Упирайся сильнѣе!-- говорили другіе.
   -- Крѣпки ли причалы-то,-- закричали съ берега голосовъ въ десять.
   -- Крѣпки! отвѣчали усердно съ расшивы.
   -- Не нужно ли шестами подхватить?-- продолжали береговые.
   -- Не нужно!-- отвѣчали съ расшивы.
   Между тѣмъ въ этой перекличкѣ особенной надобности тоже непредвидѣлось.
   -- Все ли слава Богу?-- закричали наконецъ съ берега, когда увидѣли, что не объ чемъ уже имъ перекликаться.
   -- Все слава Богу!-- отвѣтили съ расшивы.
   -- Смотри же не зѣвай!-- гляди въ оба!-- продолжали кричать береговые.
   -- Глядимъ!-- получили въ отвѣтъ съ расшивы.
   Вдругъ всѣ бурлаки, которые были на расшивѣ, закричали благимъ матомъ:-- садись ребята! садись на лодку-ту проворнѣе!..
   Смѣтливые ребята въ мигъ поскакали съ берега на лодку; одинъ только Андрей Чаплыга все еще бѣжалъ по острову и не переставалъ упираться въ расшиву руками.
   -- Андрюшка, садись! такой-сякой, садись!-- кричали всѣ бурлаки.
   -- Успѣемъ! чего испугались?-- отвѣчалъ Андрей, усердно упираясь въ расшиву.
   Вдругъ островъ кончился, какъ будто его топоромъ отрубило и Андрей какъ былъ ни боекъ, все таки не успѣлъ вскочить на лодку и остался на берегу, какъ ракъ на мели.
   -- Эй! я остался!-- закричалъ Андрей.
   -- Видимъ, что остался!-- отвѣтили ему съ расшивы.
   -- Такъ какъ же ребята, а?!
   -- Да также! не оставался бы, вотъ что!
   Впрочемъ нѣкоторые изъ самыхъ бойкихъ бурлаковъ, для спасенія Андрея, бросились было на ледъ; но тутъ же провалились въ воду, и ихъ едва-едва могли переловить баграми. Болѣе разсудительные хотѣли было отправиться за Андреемъ въ лодкѣ; но этого также нельзя было сдѣлать, потому что ледъ не позволялъ отдѣлиться лодкѣ отъ судна ни на одинъ аршинъ; да и островъ вмѣстѣ съ Андреемъ, въ одну минуту пропалъ изъ виду, а шумъ льда заглушилъ Андреевъ крикъ.
   Такимъ образомъ Андрею предстояла явная погибель, потому что вода прибывала тогда по аршину въ сутки, а островъ не стопленъ было водою только на какихъ нибудь четверть аршина. Стало быть, островъ долженъ быть стопленъ въ эту же ночь и Андрея должно будетъ стереть льдомъ.
   На суднѣ Николая Ивановича, на мѣсто радости, нечаянно водворилась печаль. Всѣ видѣли ясно, что Андрей на островѣ долженъ погибнуть. "И человѣка жаль, разсуждали бурлаки: -- да и хлопоты большіе, остановка... нужно будетъ подавать объявленіе, нарядятъ слѣдствіе, станутъ придираться, пожалуй обвинятъ..."
   -- Что станемъ дѣлать ребята?-- произнесъ съ грустью Николай Ивановичъ:-- бѣда, да я только! а пособить нечѣмъ...
   Тутъ подошолъ къ хозяину Терентій, человѣкъ грамотный и толкующій писаніе. Терентій говорилъ всегда весьма серьезно и выдавалъ себя во всемъ околодкѣ за человѣка знающаго и толковаго. Деревенскія бабы Терентія уважали, и считали его, въ отношеніи знанія, не хуже приходскаго дьячка. Онъ мало того, что перечиталъ почти всѣ обыкновенныя деревенскія сказки, но даже прочиталъ одинъ разъ "Гуакъ или непреоборимая вѣрность!.." Терентій подошолъ къ хозяину съ тѣмъ намѣреніемъ, чтобы потолковать хорошенько объ общемъ горѣ, и въ случаѣ надобности, подать съ своей стороны разумный совѣтъ. Разставивъ ноги широчайшимъ манеромъ и сдвинувъ шапку на бекрепь, Терентій началъ предлагать свое мнѣніе насчетъ Андрея:
   -- Оно выходитъ, теперича, точно, что ты же молвилъ, бѣда,-- заговорилъ Терентій, пріосанившись;-- Мы думаемъ, промежь тѣмъ, оно вишь дѣло-то такое подошло,-- не то чтобы, примѣромъ сказать, много, дескать, выпили, въ хмѣлю, дескать, были, или что другое... Оно лодку бы правда надо; да все дѣло то такое неподходяще вышло, всякому, знаетъ, свой животъ дорогъ... ночное время, значитъ, и все такое... Али хоть бы и на счетъ суда-то сказать, здѣсь можно отвѣтъ держать; не то, что, дескать, посылали или толкали по шеѣ, а самъ, значитъ... что видно на роду написано, такъ тово ужъ видно не обойдешь не объѣдешь. Въ писаньи и то вонъ не мимо сказано...
   Тутъ Терентій немножко замялся. Ему хотѣлось было кой что привести на этотъ случай изъ писанія; да на грѣхъ захлеснуло. Между тѣмъ другіе ребята, хорошо знавшіе Терентья, что тотъ любитъ поважничать, и что, несмотря на это, часто путался въ рѣчахъ, захотѣли надъ нимъ позубоскалить:
   -- Ну что же сказано въ писаніи-то,-- перебили его въ нѣсколько голосовъ; -- что уставился въ палубы-то глядѣть? на палубахъ-то, братъ, ничего не написано; говори ужъ наизусть коли началъ.
   -- Здѣсь говорятъ о дѣлѣ,-- возвразилъ Терентій,-- съ важностью;-- здѣсь, выходитъ, какъ вонъ, на счетъ Андрюхи-то; вотъ про что толкуютъ, а не то, что пустяки какіе. По нашему пустяки пустяками, а дѣло -- дѣломъ, вотъ что!
   -- Да въ писаніи-то что сказано? ты намъ растолкуй!-- приступали къ нему ребята.
   -- Мало ли что въ писаніи сказано?-- отвѣтилъ Терентій самымъ серьезнымъ тономъ;-- почитайте съ мое-то, такъ и сами узнаете,-- прибавилъ онъ съ важностію.
   -- Писаніе, братъ, ты, видно, толковать вовсе не годишься, такъ ступай отсюда вонъ!-- произнесъ Данило Верея, и съ словомъ цапнулъ Терентья за шиворотъ и пихнулъ его дальше.-- Дайте, ребята, дорогу Терентью!-- продолжалъ Данило:-- вишь, писаніе прожовывать идетъ,-- и Данило снабдилъ Терентья въ сугонку новымъ подзатыльникомъ. Мимоходомъ Тереха еще получилъ отъ кого-то плюхи три по загорбку и чрезвычайно на это озлобился.
   -- Что же за озорничество, ребята?... заговорилъ было Тереха, оборотившись назадъ съ грознымъ видомъ, но ему но дали и договорить.
   -- Коли учить сунулся, такъ ужъ, братъ, за всякой плюхой не гонись!-- закричали на него голосовъ въ десять; -- или ужъ, не оглядывайся... и Тереху въ пятеры руки поворотили лицомъ къ мурьѣ и ткнули по зашейку.
   Терентій былъ боекъ только на словахъ, а на дѣлѣ страшный трусъ; а потому, пробормотавъ въ утѣшеніе себя какую-то угрозу, что онъ все это припомнитъ и что всѣ накланяются ему за это въ ноги,-- отправился въ мурью.
   Потрунивъ достаточно надъ Терентьемъ, бурлаки принялись серьезно толковать объ участи несчастнаго Андрея.
   -- Что не говори ребята, а надо толковать о дѣлѣ! Андрюшкѣ головы не сносить, сотретъ, братъ, его льдомъ!.. потонетъ, бѣдняга!
   -- Тонуть, братъ, онъ ни за что не станетъ,-- съострилъ на это одинъ: бурлакъ!-- тонуть онъ смерть не любитъ; я ужъ это знаю, вѣдь я ему сосѣдъ. Онъ ужъ лучше задавится, а тонуть не станетъ. Вотъ Архипка,-- прибавилъ онъ, обращаясь къ другому бурлаку: -- вѣдь ты еще небезчево ему своякъ будешь: что бы веревочку ему сбросить? "на-вотъ, молъ, Андрюшинька, удавись, молъ, родимой поскорѣе, а то, молъ, потонешь." Вотъ бы теперь и безъ гребты.
   -- Зубоскалить, братъ, здѣсь нечего, замѣтили нѣкоторые бурлаки серьезнымъ тономъ;-- это, братъ, не шутки,-- человѣкъ не скотина. Вотъ какъ бы Богъ нанесъ ему побольше льдинку, такъ, можетъ быть, онъ сѣлъ бы на нее, а тамъ, можетъ, принесло къ берегу, или съ расшивы бы увидѣли.
   -- О! какъ бы льдина Андрейкѣ попалась, такъ онъ бы съ нее и на берегъ не пошолъ,-- перебилъ другой острякъ: -- такъ бы до Астрахани и поплылъ на ней, самъ, значитъ, хозяинъ! Чья, спросятъ, льдина то?-- Андрейкина!.. Никитка бы вотъ въ водоливы къ нему на льдину ту порядился...
   Такъ трунили бурлаки насчетъ несчастія Егора. У бурлаковъ это случается нерѣдко. Только лишь пройдетъ первое впечатлѣніе какого нибудь несчастія, они готовы ужъ надъ нимъ посмѣяться и что нибудь съострить.
   Расшива Николая Ивановича плыла во льду до самого Хвалына. Но было никакой возможности съѣхать на беретъ и подать объявленіе объ Андреѣ. Въ Хвалынѣ едва-едва могли только схватиться за берегъ и остановить судно, потому что ледъ шолъ еще почти во всю Волгу.
   Сойдя на берегъ, Николай Ивановичъ первымъ долгомъ отправился къ водяному смотрителю для подачи ему объявленія объ Андреѣ.
   Смотритель, выслушавъ. на словахъ, въ чемъ состоитъ дѣло, немедленно потребовалъ отъ Николая Ивановича три талера.
   Николай Ивановичъ и Богъ знаетъ какъ обрадовался такому скромному требованію добраго смотрителя. Онъ полагалъ, что смотритель потребуетъ съ него по крайней мѣрѣ втрое. По этому случаю, изъ собственнаго уже усердія, онъ прибавилъ смотрителю еще полтинникъ, за что смотритель остался весьма благодаренъ.
   Смотритель былъ дѣйствительно весьма добрый и честный человѣкъ. Съ богатыхъ, говорятъ, что онъ лупилъ порядочно, а бѣдныхъ не притѣснялъ. За грузку судовъ у него положена была такса: по копѣйкѣ съ каждыхъ десяти пудовъ клади; стало быть, если расшива поднимаетъ 10,000 пудовъ, то смотрителю слѣдуетъ только отдать 10 руб. и больше ничего. Всѣ поставщики были этимъ весьма довольны, тѣмъ болѣе, что со всѣхъ уже приходилось по ровну, слѣдовательно никому ужъ не было обидно. Условія эти извѣстны были каждому поставщику, и потому съ добрымъ смотрителемъ рѣшалось дѣло въ двѣ минуты. А съ инымъ смотрителемъ просто бѣда! Иной торгуется съ хозяиномъ цѣлые сутки, и заломитъ, бывало, съ него, на первый разъ, такую необъятную цѣпу, что тотъ глаза выпучитъ.
   Смотритель, по полученіи трехъ талеровъ и полтинника, тотъ же часъ приказалъ своему письмоводителю сочинить и написать отъ Николая Ивановича объявленіе, за которое письмоводитель потребовалъ одинъ только цѣлковый, да на водяную команду также потребовалось дать не больше полтинника, тѣмъ и закончились всѣ расходы, касательно подачи объявленія.
   Получивъ копію съ объявленія, Николай Ивановичъ отправился на судно, и -- о, радость!-- только что взошолъ онъ на расшиву, какъ увидѣлъ, что за нее хватается другая расшива, на которой съ торжествующимъ лицомъ стоялъ живъ и невредимъ Андрей.
   Бурлаки, увидѣвшіе Андрея, необыкновенно какъ обрадовались и, въ изліяніи своихъ чувствъ, обругали его на чемъ свѣтъ стоитъ.
   -- Поглядите-ка, ребята, Андрюшка-то стоитъ!-- закричали они другъ другу.-- Эй, Андрюшка! какъ ты это, а? такой сякой! смотри-ка онъ гдѣ!-- а!
   -- Нако-ся! Андрюшка, что ты это, а? такой-сякой...
   Андрюшка въ свою очередь, на радостяхъ, тоже обругалъ всю артель, да, но правдѣ сказать, прихватилъ немножко и хозяина.
   Андрей немедленно перешелъ на свою расшиву, помолился, какъ водится, на кресла, поздоровался съ бурлаками и обратился къ Николаю Ивановичу съ самымъ суровымъ видомъ.
   -- Этакъ, Николай Ивановичъ, хорошіе хозяева не дѣлаютъ, заговорилъ онъ довольно грубо: -- на островахъ-ту но оставляютъ.
   -- Да кто же тебя, братецъ, оставлялъ? вѣдь ты самъ остался,-- отвѣтилъ Николай Ивановичъ.
   -- Какъ самъ остался? я бы, думаю, не остался, какъ бы меня не оставили; но мало я кричалъ вамъ, что, молъ, "я здѣсь остался, на острову!" а вы что-же сдѣлали?
   -- Да что же намъ дѣлать-то было? чудакъ ты этакой.
   -- Какъ что? извѣстное дѣло что: ты на то хозяинъ.
   -- Знаю, братецъ, что хозяинъ, да дѣлать то намъ нечего было, пособить то было нечѣмъ. Лодку подать было нельзя, и то было чуть не потонули человѣка три; такъ что же намъ было дѣлать-то?
   -- Знамо, что дѣлать, тутъ видимое дѣло-то: человѣкъ, значитъ, погибаетъ безъ покаянья, вотъ что! а то: "не знаемъ, что дѣлать"... Выходитъ, мнѣ тонуть надо было?... Много, братъ, будетъ! на то есть судъ, вотъ что.
   Николай Ивановичъ не зналъ что и подумать, за что именно такъ сильно озлобился на него Андрей, что даже началъ уже угрожать ему судомъ. А потому, на всякой случай, пригласилъ его въ казенку и поднесъ ему тамъ хорошій стаканъ вина.
   -- Вотъ покорнѣйше благодаримъ,-- сказалъ Андрей, выпивъ стаканъ вина,-- я вѣдь насчетъ того говорю, что какъ же, молъ, это можно оставаться мнѣ на острову, такъ, значитъ, безъ работы? Вѣдь здѣсь человѣкъ дорогъ; не дохзатишь, значитъ, одного человѣка -- и встало дѣло. Вотъ про что говорятъ! мы вѣдь, тоже знаемъ порядки-то, не первый разъ; взялся, видно, за гужъ, такъ не говори, что не дюжъ... не на островахъ сидѣть порядились, а на расшиву; надо, значитъ, работать, вотъ про что говорятъ; здѣсь нужно говорить дѣло.
   -- Ладно, ужъ ладно, и безъ тебя здѣсь дѣло-то обошлось, перебилъ его со смѣхомъ Николай Ивановичъ; -- на-ко, братъ, выпей ужъ съ горя-то еще стаканчикъ.
   -- На томъ благодаримъ, Николай Ивановичъ!-- произнесъ Андрей самымъ кроткимъ тономъ:-- за угощеніе благодаримъ покорно,-- прибавилъ онъ, выходя изъ казенки.
   Оказалось, что Андрюха потому только и ощетинился, что для благополучнаго привала хотѣлось ему выпить, не въ зачетъ,, хорошенькій стаканчикъ винца и больше ничего.
   Къ вечеру бурлаки приступили къ Андрею, чтобы онъ разсказалъ имъ, что съ нимъ случилось, и какъ онъ попался на расшиву.
   Сначала Андрей немножко поупрямился, и говорилъ все обиняками, а потомъ какъ будто бы воодушевился и началъ разсказывать все по порядку.
   

XII.
Бурлацкая жизнь на Волгѣ.

   -- Настрахался я, ребята,-- началъ говорить Андрей:-- не думалъ ужъ свѣту Божьяго обозрить,-- а тутъ еще, такой-сякой, лѣшій всю ночь гагайкалъ, да въ ладоши хлопалъ. Волосы, братецъ ты мой, дыбомъ становились -- такъ, выходитъ, морозъ по кожѣ и подиралъ. Одинъ, знаешь, ночь, ну и все другое... страшно, значитъ.
   -- А ты бы лѣшаго-то къ нечистой матери послалъ,-- замѣ тили нѣкоторые изъ бурлаковъ.
   -- А то какъ же бы отъ него отдѣлаться-то? я такъ и отдѣлывался; немного, братъ, спущалъ. Только станетъ поближе-то подходить, а я на него: "эй, молъ, ты! къ нечистой матери ступай!.. Я, молъ, тебѣ, такой сякой!.. Ну, знаешь, и позатихнетъ, и дальше убѣжитъ; а потомъ опять подойдетъ, слышь, къ самому берегу; я, значитъ, опять его приму ругать на чемъ свѣтъ стоитъ,-- онъ опять убѣжитъ. Такъ всю ночь и пробился, и ничего, знаешь. А безъ этого не усидѣлъ бы, значитъ, часу. Что съ нимъ сдѣлаешь? нечистая вѣдь сила, какъ подойдетъ, такъ ужъ тогда ничего съ нимъ не подѣлаешь.
   -- Такъ какъ же ты на расшиву-ту попалъ? подплыла видно? спросили его бурлаки.
   -- Какое тутъ "подплыла." Слышь ты ледъ шолъ прегустѣющій во всю ночь, а расшивы не проплыло не одной. Оно, правда, съ вечера-то понахмурило, такъ не видать было ничего. Около, этакъ, первыхъ пѣтуховъ стопило, братецъ ты мой, весь островъ; а къ солнечному восходу въ колѣно сдѣлалось на всемъ острову. Смотрю -- по острову-то и ледокъ пошолъ, такъ что сила не беретъ и стоять: ноги, знаешь, такъ и подкашиваетъ. Все ужъ увертывался, а то бы никакъ не устоять. Не думалъ, ребятушки, головы сносить! истинной Христосъ!-- не думалъ.
   Дѣйствительно у Андрея до самыхъ колѣнъ ободраны были всѣ ноги.
   -- Да ты бы на льдину сѣлъ,-- замѣтилъ ему одинъ бурлакъ: -- проносило, чай, мимо-то большія-то льдины?
   -- А ты слушай до чего дѣло дойдетъ,-- отвѣтилъ не безъ досады Андрей. Онъ объ этомъ только что хотѣлъ было сказать въ самыхъ короткихъ словахъ, но какъ перебили его, такъ скоро-то сказать какъ-то и попретило.
   -- Вотъ, знаешь, солнышко къ завтраку подходитъ,-- началъ опять Андрей, съ большими ужо разстановками, стараясь видимо растянуть свой разсказъ и поотдалить его отъ настоящей матеріи: -- я, значитъ, стою, вода, ужъ, слышь ты, выше колѣна; ледъ такъ, знаешь, и напираетъ, не куда ужъ доброму молодцу и увертываться стало. Вотъ, братецъ ты мой, гляжу я чьку {Льдина.} несетъ, да прямо, значитъ, на меня. Я -- слава, молъ, тебѣ, Господи! Никола, молъ, батюшка святитель!-- сяду, думаю, на нее, что Богъ дастъ. Гляжу, анъ моя чька наплыла на приверхъ, да и остановилась; глубока значитъ. Я все таки кое-какъ началъ къ ней перебираться, чтобы, знаешь, сѣсть на нее; а подъ-отъ такъ назадъ меня и тованитъ, такъ и тованитъ. Гляжу -- анъ чька-та и цошла на отурку, да и начала колесить около, знаешь, берега-то. Я тутъ, значитъ, на нее и бросился: что ужъ, молъ, Господи дастъ; раза два, братецъ ты мой, оборвался, ледъ-отъ больно хрупокъ, точно веретенникъ, такъ и разсыпается. Экой, ребята, нынче ледъ какой слабой! тепломъ-ту, значитъ, измозжило его. Такой ледъ, запомню я, былъ лѣтъ съ десять тому назадъ. Еще тогда ходили мы изъ Самары у покойнаго Сидора Иваныча, дай ему Господи царство небесное! то-то былъ человѣкъ-отъ! не любилъ ужъ плохова; припасовъ было вдоволь; парусъ и топсиль были, такъ что твоя скатерть... Не забыть, какъ въ Богородскихъ горахъ, только что подняли тогда коренной и съ топсилемъ и она, матушка, и подула съ оболочка, да въ лобъ. Мы, знаешь,-- сажай!-- сажай!... а парусъ-отъ не лѣзетъ... расшиву-ту, знаешь, и понесло. Бросили становой (якорь) -- не держитъ, бросили подпускной,-- не держитъ;-- два ходовыхъ -- и то, братецъ ты мой, съ версту тащило!... А хозяинъ-отъ, покойный свѣтъ, лоцмана-то такъ и каститъ, такъ и каститъ! Ты, говоритъ все это, такой-сякой, надѣлалъ, съ тобой, говоритъ, всѣ припасы переломаешь; какой, говоритъ, бѣгъ съ оболоковъ... Ужь только былъ и лоцманъ -- урѣзной пьяница! Штофа не доставало на день...
   Тутъ Андрей пустился было описывать лоцмана, коснулся даже его жены и тещи; но бурлаки перебили его:
   -- Ты, братъ, околесицу-ту намъ не городи,-- заговорили они,-- ты про себя-то намъ сказывай, какъ на расшиву-ту ты попалъ; а про тещу-ту лоцманову намъ послѣ разскажешь.
   -- Зпамо какъ,-- отвѣтилъ отрывисто Андрей, видимо оскорбленный на то, что его перервали и не дали докончить: -- какъ на расшиву-ту попадаютъ?-- извѣстное дѣло, какъ попадаютъ... Сказавши это, Андрей больше не сталъ и говорить, и пошолъ въ сторону.
   -- Да ты, братъ, доскажи, пожалуйста,-- началъ его упрашивать Николай Ивановичъ; -- на льдину:ту, что ли, ты сѣлъ? или на лодку что ли какъ попался?
   -- Извѣстно съ льдины-то на лодку,-- отвѣтилъ Андрей, смотря въ сторону: -- на что же тутъ еще сядешь, что не на лодку? Это дѣло-то такое, что въ воду не сунешься, вотъ что... и Андрей опять замолчалъ и пошелъ прочь.
   Такъ въ этотъ вечеръ и не могли отъ него добиться никакого толку. Чрезъ недѣлю ужъ кое-какъ досказалъ онъ, что сначала сѣлъ на льдину и доплылъ на ней до Лыскова, а тамъ какъ-то сняли его на лодку и пересадили на расшиву, на которой и доплылъ онъ до Хвалына.
   На третій день расшива Николая Ивановича была нагружена и приготовлена къ ходу. Бурлаки закупали уже пайки и харчи на продовольствіе.
   -- Поторапливайся, робята, поторапливайся!-- кричалъ лоцманъ на бурлаковъ, побуждая ихъ къ скорой работѣ; -- Богъ даетъ низовую, ребята!
   -- Эхъ, батюшка, святой воздухъ!-- проговорили бурлаки, относясь къ низовому вѣтру.
   -- Благодать Божья! Ангельское дуновеніе!...-- произносили другіе.
   Однако какъ ни ласкались бурлаки къ низовому вѣтру, какъ ни превозносили его, но къ полудню онъ все таки затихъ совершенно, а къ вечеру началъ хилить верховой.
   Судно Николая Ивановича отвалило около полудня и, за неимѣніемъ низоваго вѣтра, пошло подачами.
   Часовъ въ 11 вечера рабочіе начали было обращаться къ лоцману съ просьбою, чтобы онъ ошабашилъ.
   -- На первый день будетъ, дядя,-- поработали, пора ужъ и шабашить,-- заговорили они.
   -- Работай-ка-работай!-- закричалъ дядя, хотя не злымъ, но довольно суровымъ голосомъ:-- вишь больно рано еще запросились. Вонъ за колѣно-то зайдемъ, да въ ухабъ-отъ ввалимся, тутъ и ночуемъ. А то, на-ко тебѣ -- шабашить... какъ вамъ не шабашить...
   Дѣлать нечего, бурлаки опять принялись работать и сильнѣе прежняго налегать на лямки, чтобы поскорѣе зайти за колѣно и ввалиться въ ухабъ.
   Они работали часу до перваго, а все, кажется, не подошли еще къ ухабу, все онъ казался впереди. Наконецъ лоцманъ приказалъ ошабашить. Бросили становой якорь, помолились Богу и остановились на ночевку.
   Между тѣмъ у кашевара, готовы уже были къ ужину мясныя щи, а для хозяина, сверхъ того, сварилъ онъ въ мѣшкѣ пшонную кашу; т. е. взялъ пшена, положилъ его въ холщевый мѣшочекъ столько, чтобы пшено заняло 1/3 мѣшка, завязалъ этотъ мѣшокъ бечевкой и опустилъ въ котелъ, въ которомъ варились для бурлаковъ мясныя щи. Пшено въ мѣшкѣ разварилось, и мѣшокъ сдѣлался полнехонекъ. Каша вышла отличная и вкусная, потому что варилась не въ простой водѣ, а въ мясныхъ щахъ.
   Поужинавъ довольно плотно хорошихъ щей съ тюрей, бурлаки отправились въ мурью и легли спать, каждый на свою постельку.
   При самомъ солнечномъ восходѣ водоливъ пробудился, открылъ глаза и вскочилъ какъ помѣшанный.
   -- Фу ты, пакость какая,-- проспалъ!-- произнесъ онъ съ досадою; потомъ побѣжалъ къ мурьѣ, наклонился и сталъ будить бурлаковъ обыкновеннымъ манеромъ: -- Господи Іисусе, Сыне Божій помилуй насъ!-- проговорилъ онъ трижды.
   -- Аминь!-- отвѣтили бурлаки изъ мурьи, послѣ третьяго раза.
   -- Ну! ребята, вставай проворнѣе!-- произнесъ послѣ этого водоливъ довольно громко: -- поворачивайся!... Да ну же, говорятъ, такіе-сякіе, выходите живѣе!-- закричалъ уже онъ во все горло.
   Чрезъ двѣ минуты лоцманъ и водоливъ неистово топали надъ мурьей ногами и скрежетали отъ злости зубами, что бурлаки долго тамъ ворочаются.
   -- Надо, видно, ребята, вставать,-- проговорили между собою бурлаки, довольно спокойнымъ тономъ: -- дядя-то ужъ ругаться началъ... и бурлаки стали, не торопясь, вставать, ни сперва обулись, потомъ умылись, помолились Богу, взяли лямочки на плеча и стали садиться на лодку, чтобы съѣхать на бичеву, потому что въ этомъ мѣстѣ была шахма {Бичевникъ, по которому можно идти бичевою, потому что есть бичевники, гдѣ пройти никакимъ образомъ невозможно.}.
   -- Яшка! мошенникъ, садись проворнѣе!-- кричалъ водоливъ, на одного молодаго парня, протуривая его въ лодку: -- что ты тутъ бѣгаешь, да суешься вездѣ, мошенникъ!
   -- Картуза, дядя, ищу,-- отвѣчалъ Яшка, а самъ торопливо совался во всѣ закоулки.
   -- Я тебѣ дамъ -- картуза!-- садись, говорятъ, проворнѣе, мошенникъ!-- Но Яшка рѣшился обѣжать кресла. Посмотрѣвъ подозрительно на квасницу съ квасомъ, Яшка засучилъ рукавъ и опустилъ въ квасъ руку по самое плечо; пошарилъ тамъ не множко по дну квасницы и вытащилъ оттуда свой кожанный картузъ. Стряхнувъ торопливо квасъ съ картуза, онъ надѣлъ его на скорую руку и побѣжалъ садиться въ лодку.
   -- Ну, гдѣ нашолъ? разгильдяй!-- спросилъ его серд ито во доливъ.
   -- Да, вонъ, въ квасу, отвѣтилъ Яшка угрюмо.
   -- То-то -- въ квасу!... не помнишься гдѣ кладешь, ростяпа!...
   -- Да я на гвоздикъ, кажись, вчерась повѣсилъ, видно кто нибудь сронилъ.
   -- То-то, на гвоздикъ, я тебѣ дамъ, на гвоздикъ -- у меня будешь помнить, куда кладешь!..
   Выйдя на берегъ, бурлаки прицѣпили свои кожаныя лямки къ концу бичевы, которую они свезли съ собою на лодкѣ {Другой конецъ бичевы обыкновенно остается на расшивѣ, продѣвается въ самомъ верху дерева (мачты) и привязывается на кормѣ расшивы.}, надѣли лямки на плечи и стали натягивать бичеву. Бичева вытянулась какъ струна и расшива начала понемножку подвигаться впередъ.
   Нога въ ногу пошли бурлаки по берегу и повели расшиву бичевою.
   Около завтрака разыгрался сильный верховой вѣтеръ, кото'рый весьма препятствовалъ ходу расшивы. Бурлаки какъ ни налегали на свои лямки, однако не могли дѣлать шагъ болѣе четверти аршина; а при сильномъ порывѣ вѣтра нерѣдко и пятились еще назадъ.
   Бичевникъ въ этомъ мѣстѣ не имѣлъ никакого удобства для хода: бурлаки должны были идти по горамъ. Иногда они взбирались на такія горы, что бичева начинала трубить {Т. е. вытянувшись, стали имѣть направленіе вверхъ.} вверхъ; значитъ, бурлаки шли тогда выше мачты; иногда спущались въ глубокіе овраги, а потомъ снова поднимались на такія же горы.
   Такъ шли бурлаки нѣсколько дней; верховой вѣтеръ не переставалъ. Онъ только немножко перемѣнился и подулъ съ сѣверо-запада. Съ перемѣною вѣтра перемѣнилась и погода. Все небо обложилось облаками, пошелъ сильный ненастный дождь. На бурлакахъ не оставалось сухой нитки,-- они промокли до костей. Ходъ бичевою сдѣлался еще хуже,-- глинистая почва страшнымъ образомъ налипала на лапти, которые отъ этого весьма тяжелѣли и скользили по огромнымъ каменьямъ и по скаламъ горъ, гдѣ путешествовали бурлаки бичевою. При такомъ неудобномъ ходѣ, они еще болѣе должны были напрягать свои силы и налегать на лямки, потому что равномѣрно и дружно дѣйствовать было нельзя. Нѣкоторые, напримѣръ, бурлаки перебирались, какъ дикія козы, съ камня на камень, съ утеса на утесъ; а нѣкоторые скользили по косогору и падали. Слѣдовательно вся тяжесть лежала на остальныхъ, которые еще не поскользнулись и не упали. Тяжело было работать нашимъ бурлакамъ! Страхъ какъ тяжело! а они работали такимъ образомъ по крайней мѣрѣ 19 часовъ въ сутки; остальное время они употребили на спанье и на обѣды.
   Цѣлую недѣлю, изо дня въ день, дулъ вѣтеръ съ дождемъ. Бурлаки до того изнурились, что отъ постояннаго напряженія и, вѣроятно, прилива крови къ головѣ, на многихъ напала куричья слѣпота. Въ это время человѣкъ видитъ только въ продолженіе дня, но какъ скоро солнышко закатится, онъ уже не видитъ почти ничего, а особенно подъ ногами {Подобную болѣзнь бурлаки лечатъ говяжьей печенкой, т. е. ѣдятъ ее вареную, а сырую прикладываютъ къ глазамъ. Средства это помогаетъ хорошо.}.
   Такимъ образомъ на расшивѣ Николая Ивановича, когда остановились ночевать и подали на берегъ лодку, человѣкъ пять вели уже къ лодкѣ подъ-руки, потому что они не видѣли ни зги; человѣкъ двадцать брели еще кое-какъ, ощупью, за народомъ. За то тѣ, которые еще не ослѣпли, ужасно какъ надъ ними трунили.
   -- Смотри-ка, ребята, Трошка-та, Трошка-та, какъ корячится! ха! ха! ха!...
   -- Вавилко-то, Вавилко-то!.. у!.. у!.. у!.. и бурлаки всѣ до одного заухали по поводу тому, что Вавилко запнулся за камень и полетѣлъ вверхъ ногами.
   Вавилкѣ было тогда не до смѣху. Измученный и слѣпой, онъ едва-едва брелъ -- насилу добрался до лодки, ощупью сѣлъ въ самую ея средину, уперъ въ високъ правую руку и что есть силы занесъ залихватскую пѣсню:
   
   Сердце алое, ретивое
   На часъ неутолимо,
   Все во мнѣ, въ дѣвушкѣ, изныло, и проч.
   
   Бурлаки дружно подхватили пѣсню и весело пѣли ее покуда не вылѣзли на расшиву. Вавилко до того воодушевился, что хотѣлъ было на расшивѣ немножко проплясать, да только помѣшала куричья слѣпота.
   Какъ бы то ни было, но верховой вѣтеръ надоѣлъ бурлакамъ страшнымъ образомъ. На мѣсто "ангельскаго дуновенья" они начали уже называть его пучеглазымъ -- Экой пучеглазъ!-- "Уставился, да цѣлую недѣлю дуетъ безъ отдыху, выпуча глаза!..
   Впрочемъ и на этотъ случай съострилъ-таки одинъ бурлакъ. Смотря на сильный верховой вѣтеръ, онъ однажды обратился къ нему съ самой ласковой рѣчью: -- Эхъ, батюшка, верховинькой!.. недѣлю дуй, двѣ дуй, заворочись, опять тотъ же подуй! Ужъ дуй, батюшка, посильнѣе, чтобы телята съ яру повалились!..
   Но такъ какъ ничто не вѣчно подъ луною, то пришло время, что и верховой вѣтеръ сталъ затихать. Въ одинъ вечеръ, во время ужина, сдѣлалась такая тишина, что просто не шелохнетъ. Терентій послѣ ужина всталъ, сунулъ себѣ въ ротъ указательный палецъ, послюнилъ его немножко и поднялъ руку вверхъ. Въ это время палецъ, смоченый слюнями, дѣлается чрезвычайно чувствителенъ къ холоду, и когда въ такомъ случаѣ ощутитъ человѣкъ холодъ съ одной, съ которой нибудь стороны пальца, то, значитъ, съ этой стороны завтра подуетъ вѣтеръ. Терентій ощутилъ холодъ съ низовой стороны.
   -- Завтра, ребята, низовой вѣтеръ подуетъ,-- сообщилъ Терентій.
   -- Давно бы надо,-- замѣтили другіе бурлаки,-- и то ужъ плеченки всѣ разломило.
   И дѣйствительно, на другой день начала чуть-чуть хилить низовая, однако бурлаки съ утра еще. замѣтили, что сзади бѣжитъ шамра {Шамрой называется -- рябь, которая видна на гладкой поверхности воды въ то время, когда начинаетъ дуть вѣтеръ.}.
   -- Дядя, шамра съ зади-то бѣжитъ!-- заговорили бурлаки.
   -- Такъ что же, давайте, съ Богомъ, поднимать парусъ,-- отвѣтилъ дядя.
   Принялись поднимать парусъ; шамра между тѣмъ подошла и начала его выдувать.
   -- Эхъ, батюшка!-- святой воздухъ!-- произнесли бурлаки, обращая рѣчь свою къ вѣтру.
   -- Выдувайся, батюшка, апостольская скатерть!-- говорили другіе въ честь паруса.
   Расшива побѣжала ровнымъ низовымъ вѣтромъ и усталые бурлаки разметались на палубѣ отдыхать.
   Такъ бѣжали они весь день вплоть до поздняго вечера. Beчеромъ вѣтеръ затихъ, а съ полуночи опять подула низовая, опять подняли парусъ и побѣжали.
   Бурлаки совершенно отдохнули и выспались. Послѣ соломата они принялись уже куралесить, а нѣкоторые изъ нихъ стали выказывать другъ другу разныя штуки.
   Терентій при всѣхъ колотилъ иголку въ свою ногу по самыя уши и говорилъ, что ему небольно. На перебой ему Никитка Крюкъ затыкалъ промежду пальцевъ булавку и пропущалъ иголку сквозь щоки, и тоже говорилъ, что ему небольно. Немного въ сторонѣ Андрюшку Чаплыгу лупили по брюху полѣномъ изъ всей силы; Андрюшка, лежа на спинѣ, надулся какъ пузырь, выпучилъ свое брюхо вверхъ и увѣрялъ, что ему тоже ничего небольно. Данило-Верея вызвался было колотить лбомъ грецкіе орѣхи; но орѣховъ ни у кого не нашлось, а потому Данило, за неимѣніемъ орѣховъ, разшибъ лбомъ вдребезги нѣсколько кирпичей. Тамъ -- на носу расшивы -- одинъ бурлакъ, сидя потурецки на днѣ опрокинутой кадки, приглашалъ почтеннѣйшую публику сшибить его кулакомъ по виску; и находились было избранники, и отпускали было ему довольно полновѣсныя оплеухи, но съ кадки дѣйствительно не сшибли:-- крѣпокъ каналья!
   Веселые бурлаки приглашали было Егорка Стрижа, чтобы онъ выкинулъ какую нибудь штуку; но Егорка штукъ не выкидывалъ, а вызывался было, и то за цѣлковой, отрубить у своей ноги мизинецъ,-- но цѣлковаго ему никто не далъ,-- сказали, что дорого; двугривенной давали, такъ за двугривенной Егорка не согласился,-- дешево, говоритъ -- несходно... Такъ дѣло и разошлось
   Между тѣмъ вѣтеръ розыгрался, по всей Волгѣ пошелъ ходить страшный бѣлякъ {Бѣлыя верхушки сильныхъ волнъ, называются вообще бѣлякомъ.}.
   -- Стой у дѣла!-- вскричалъ лоцманъ, который въ это время обыкновенно стоялъ на носу расшивы.
   Бурлаки бросили свои занятія и приготовились править дѣлами, а человѣкъ десять встали у руля.
   Апостольскую скатерть выдуло какъ барабанъ, такъ что райна начала потрескивать. Лоцманъ то и дѣло кричалъ: на право!-- крѣпи же!-- дай маленько на лѣво!.. и т. д.
   Расшива бѣжала какъ стрѣла; подъ носомъ она вела такой огромный бѣлякъ, что по временамъ онъ всплескивался на палубы. Отъ тяжести огромнаго паруса, она зарывалась въ волнахъ.
   Страшно и не безопасно быть на расшивѣ во время такого сильнаго, хотя и попутнаго вѣтра! Тяжелый такелажъ, нисколько не принаровленный къ дѣйствительной потребности, отнимаетъ всякую возможность дѣйствовать быстро во время опасности. Въ бурю, напримѣръ, огромный парусъ невозможно стащить внизъ, потому что не пойдетъ. По этому случаю, если парусъ такъ крѣпокъ, что выдержитъ, то переломитъ райну; райна выдержитъ -- сломитъ дерево: но если выдержитъ то и другое, то опрокинетъ вверхъ дномъ расшиву. Послѣдніе случаи бывали впрочемъ рѣдко; но все таки бывали. Обыкновенно рветъ паруса и ломаетъ райны, потому что въ прежнее время райны эти были огромнѣйшихъ размѣровъ. Сзади изъ-за колѣна показался огромный караванъ судовъ; бѣлые паруса, какъ стадо лебедей покрыли всю Волгу.
   Снизу, какъ темная ночь, стала подниматься страшная туча, противъ которой бѣлые паруса казались еще бѣлѣе, а завитки огромныхъ волнъ -- еще свирѣпѣе и кипучѣе.
   -- Дядя! сзади паруса рветъ! закричали бурлаки -- увидѣвъ, что въ заднемъ караванѣ начало рвать паруса; -- не осадить ли немножко?
   -- Богъ милостивъ!-- отвѣчалъ дядя: вотъ какъ къ намъ придетъ., такъ и осадимъ.
   Николай Ивановичъ увидѣлъ, что сзади идетъ штормъ, что караванъ весь раскасировало, и изорванные паруса вѣтряли, какъ полотенца, и потому закричалъ благимъ матомъ;-- сажай!... сажай!... бурлаки принялись сажать парусъ.
   Лоцманъ и водоливъ, стоявшіе вмѣстѣ на носу расшивы, замѣтили промежь себя, что хозяинъ къ волжскому промыслу вовсе не способенъ, что ничего невидя приказалъ сажать парусъ.
   Когда осадили паруса аршина на два, лоцманъ закричалъ: шабашь сажать!.. довольно!
   Хозяинъ замѣтилъ было, "что паруса осажено еще мало, что нужно для предосторожности осадить еще;" но лоцманъ отвѣтилъ ему иронически:
   -- Ужъ лучше-инъ, вовсе осадить, да бросить якорь, да и лечь спать, а добрые-то люди мимо насъ будутъ бѣжать... Эхъ! хозяинъ -- хозяинъ! Кто тебя только-то въ хозяева-то записалъ?..
   Николай Ивановичъ, сжавъ сердце, принужденъ былъ перенести этотъ упрекъ отъ лоцмана, и поневолѣ съ нимъ согласиться, потому что лоцмана раздражать нельзя, иначе онъ можетъ нанести большой вредъ.
   Плесо начало поворачивать въ лѣво, и потому вѣтеръ становился часъ отъ часу круче, т. е, дулъ уже поперекъ Волги -- съ горъ. Парусъ заполоскало.
   -- Эхъ ты, чортова онуча! затрясла полой-ту -- выразились бурлаки на счетъ паруса, когда увидѣли, что стало полоскать его.
   -- Правь парусами!-- вскричалъ лоцманъ:-- лѣва опущай, права приворачивай!
   Бурлаки бросились править парусомъ.
   Между тѣмъ туча подошла близко, деревья на горахъ гнуло уже въ дугу.
   -- Дядя, осадимъ еще немножко,-- замѣтилъ опять хозяинъ.
   -- Успѣемъ еще, Богъ милостивъ!-- отвѣчалъ лоцманъ.
   Вдругъ изъ оврага вылетѣлъ ужасный вихрь и вкатился прямо въ парусъ! Все затрещало, судно начало клонить на бокъ; дерево согнуло въ дугу.
   Тутъ лоцманъ закричалъ благимъ матомъ:-- сажай!.. сажай!.. такіе сякіе,-- сажай!.. но уже парусъ внизъ не двигался: все защемило и зажало.-- Руби отноги, {Отноги значитъ -- снасти, которыми привязывается къ расшивѣ нижняя часть паруса.} снова закричалъ лоцманъ.
   Бурлаки бросились къ отногамъ съ топорами; но не успѣли подбѣжать къ нимъ, какъ райна переломилась съ ужаснымъ трескомъ. Сверху огромный осколокъ упалъ на палубу и прямо попалъ по спинѣ Егора, который только-было наклонился съ топоромъ рубить отноги.
   Егоръ охнулъ и тутъ же растянулся какъ пластъ.
   -- Убило!.. убило!.. Егорка убило! закричали бурлаки.
   -- Сажай! сажай! кричали другіе въ нѣсколько голосовъ.
   Парусъ едва -- едва пошолъ внизъ. Вѣтеръ вдругъ перемѣнился и ударилъ въ лобъ. Расшиву понесло назадъ.
   -- Бросай якорь! бросай якорь! закричалъ лоцмапъ.
   Бросили якорь. Судно неслось съ якоремъ сажень сто и остановилось.
   Между тѣмъ Егора оттащили на корму, положили на рогожку, другой покрыли и такъ оставили до времени.
   Часа два бились съ парусомъ. Переломленная райна, размахивая своими огромными концами, много препятствовала работамъ. Наконецъ парусъ кое-какъ осадили, райну опустили на палубу, а парусъ отшили и собрали въ груду.
   -- Что, гдѣ Егоръ?-- спросилъ заботливо лоцманъ.
   -- Да вонъ, на кормѣ лежитъ, отвѣчали бурлаки.
   -- Живъ ли?
   -- Да не знаемъ живъ ли.
   Всѣ бросились къ Егору, начали его ощупывать и шевелить: Подошолъ къ Егору и Терентій, посмотрѣлъ онъ на него тономъ знатока, пощупалъ около локтя плюстъ (пульсъ), помялъ немножко около сердца и, махнувши рукою, пошелъ прочь.
   -- Что?-- спросили его въ нѣсколько голосовъ.
   -- Побывшился! произнесъ Терентій самымъ положительнымъ тономъ.
   -- Побывшился?-- повторили бурлаки въ одинъ голосъ.-- Смотрико что, а!.. вотъ, ты говоришь, а!.. вотъ оно дѣло-то какое...-- Фу-ты какъ это, право!.. Вотъ тебѣ и Егорка!.. Ну, братъ, царство небесное!.. и бурлаки съ благоговѣніемъ перекрестились.
   Обстоятельство это сильно опечалило Николая Ивановича, тѣмъ болѣе, что въ подобныхъ дѣлахъ онъ былъ весьма не опытенъ и робокъ.-- "Руки опускаются, дѣлать ничего не хочется" думалъ про себя Николай Ивановичъ: -- "Остановка -- остановкой, убытокъ -- убыткомъ, а главное -- жаль человѣка!" кажется, простой и добрый былъ человѣкъ, а вотъ какъ Богъ привелъ умереть -- безъ покаянія!"
   Часа черезъ два райну стростили и привѣсили какъ была, только она сдѣлалась короче.
   Между тѣмъ покуда это обдѣлывали, совсѣмъ уже стемнѣло. Судно подвели къ берегу, подали на берегъ чалку (потому-что по случаю каменистой почвы, якорь было бросить нельзя) и остановились ночевать.
   Послѣ бури небо прояснилось, настала совершенная тишина и поверхность Волги сдѣлалась какъ масло.
   Мѣсто, гдѣ по необходимости остановилась тогда расшива, было невыносимо страшно и, можетъ быть, опасно. Расшива находилась возлѣ громадной скалистой горы, которая выпятилась далѣе отвѣснаго положенія и всею своею массою, угрюмо висѣ, ла надъ водою, составляя собою какъ бы половину готическаго свода. Маленькіе камешки и земля отъ какого-то неизвѣстнаго сотрясенія по временамъ сыпались на палубу расшивы.
   -- Охъ! какъ этакая махина сегодня ночью-ту грянется, такъ и потроховъ неостанется отъ нашей-то расшивы!-- замѣтили бурлаки, смотря на нависшую гору. Сдѣлавъ это замѣчаніе, бурлаки преспокойно пошли спать.
   Лоцманъ и водоливъ поставили на палубы караульнаго, какъ для мертваго тѣла, такъ равно и для того, что не слишкомъ хвалили мѣсто. Въ прежнее время пошаливали здѣсь разбойники, обитающіе въ Жегулевскихъ горахъ; а судно стояло тогда немного пониже жегулевскаго лбища. {Высочайшій скалистый утесъ, при началѣ Жегульскихъ горъ.} Впрочемъ къ вечеру скопился тутъ порядочный караванъ судовъ, которыя стояли выше и ниже.
   Николай Ивановичъ радъ былъ и караульному и каравану. Онъ не хотѣлъ спать всю ночь, потому что на него напала тогда какая-то боязнь, и овладѣло какое-то весьма тяжкое и грустное чувство. Непріятное впечатлѣніе минувшаго дня, мертвецъ на расшивѣ, о которомъ не знаютъ его родные, такая же мертвая тишина ночи, невольное представленіе въ воображеніи кровавыхъ разбойническихъ сценъ, и эта нависшая скала, каждую секунду угрожающая разразить и уничтожить всю расшиву, навѣяли на его душу какой-то ужасъ. "Кто знаетъ? думалъ Николай Ивановичъ,-- можетъ быть теперь только настала роковая минута, когда этой скалѣ нужно обрушиться въ Волгу; не вѣкъ же она простоитъ такимъ образомъ. Вотъ уже и камешки съ нея сыплются: значитъ, она теряетъ свое равновѣсіе!.." И Николай Ивановичъ, настроивъ такимъ образомъ свое воображеніе, сталъ всматриваться вверхъ, гдѣ темный навѣсъ страшной скалы граничилъ съ яснымъ ночнымъ небомъ и ему представилось, что будто бы дѣйствительно гора начала понемногу отходить далѣе и валиться на расшиву. У Николая Ивановича пробѣжали по кожѣ мурашки.
   -- Что, братъ, спишь ли ты?-- спросилъ онъ торопливо караульнаго бурлака, вскочивъ съ своего мѣста.
   -- Кто, я то сплю ли?-- отозвался съ просонья бурлакъ: -- намъ спать теперь не приходится, къ чему, значитъ, приставленъ, то и наблюдай.
   Между тѣмъ Николай Ивановичъ глазъ не спускалъ съ горы и она какъ будто остановилась.
   -- Случалось ли, братъ, когда нибудь, обваливались-ли этакія-то горы? спросилъ онъ нѣсколько спокойнѣе.
   -- Какъ не случаться,-- отвѣтилъ равнодушно бурлакъ: -- мало ли, чай, ихъ обваливается. Да вотъ хоть бы пониже Киріевскаго, вѣдь камень-отъ тоже, говорятъ, изъ горы выпалъ.
   Дѣйствительно, ниже Киріевскаго свалился въ Волгу огромнѣйтій скалистый камень, который составлялъ собою часть каменистой горы. Но когда онъ свалился, этого никто, не помнитъ. Въ меженную воду, онъ лежитъ на бичевникѣ, какъ огромный домъ.
   -- Ну, какъ да и эта гора теперь свалится, а?-- продолжалъ спрашивать Николай Ивановичъ.
   -- Долго ли свалиться,-- отвѣтилъ хладнокровно бурлакъ:-- свалиться, родимой, не долго; мудренаго нѣтъ, что и свалится...
   Разсуждая такимъ образомъ, бурлакъ на страшную гору хоть бы взглянулъ однимъ глазомъ.
   Николаю Ивановичу сдѣлалось какъ-то досадно на такую безпечность и хладнокровіе бурлака.
   -- Я думаю вѣдь и ты боишься?-- спросилъ онъ его изъ любопытства.
   -- Какъ не бояться, боюсь, родимой,-- отвѣтилъ бурлакъ.-- Вѣдь отродясь, Николай Ивановичъ, не карауливалъ покойниковъ-ту, а вотъ, оно, гдѣ Богъ-отъ привелъ.
   Оказалось, что бурлакъ боялся не горы, а покойника.
   Между тѣмъ, когда они такимъ образомъ разсуждали, на караванѣ сдѣлалась какая-то тревога: начали кричать съ судна на судно: "посматривай;" а на нѣкоторыхъ судахъ стали даже стрѣлять изъ пушекъ.
   -- Что это такое?-- спросилъ тревожно Николай Ивановичъ.
   -- Должно быть что нибудь не ладно!-- произнесъ въ свою очередь лоцманъ, торопливо выскочивъ изъ креселъ.
   -- Да что же такое?-- повторилъ Николай Ивановичъ.
   -- Да, должно быть, грабятъ чье нибудь судно,-- отвѣтилъ лоцманъ, почесывая у себя бока.-- Вѣдь здѣсь Жегули, держи ухо-то востро. Ванька, смотри же здѣсь карауль! присовокупилъ лоцманъ, обращаясь къ караульному;-- не станетъ ли подъѣзжать лодка, такъ смотри-же окличь, слушай!
   -- Знамо дѣло, окличу,-- отвѣтилъ Ванька:-- что мнѣ не окликать-то? окликать мнѣ не тяжело, какъ не окликать.
   Въ самомъ дѣлѣ, неболѣе какъ чрезъ четверть часа, вдали, на сколько можно было видѣть при ясной зарѣ, появилась на гладкой поверхности Волги какая-то лодка, которая гребла сверху на низъ.
   -- Хозяинъ, кажись лодка ѣдетъ?-- замѣтилъ на этотъ разъ Иванъ.
   -- Да, лодка,-- отвѣтилъ Николай Ивановичъ тревожно: -- поди, братъ, на носъ, да окличь, какъ подъѣзжать-то будетъ.
   Иванъ торопливо побѣжалъ на носъ судна. Лодка ѣхала еще далекимъ -- далеко, какъ Иванъ закричалъ не ице во все горло: "Миръ Богъ на помочь!"
   Отвѣта не было, одно только эхо явственно повторило въ горахъ Ивановъ голосъ.
   -- Ахъ! хозяинъ, неладно,-- замѣтилъ Иванъ боязливо.
   -- Ну, что же? можетъ быть, не слышатъ, вскричи еще разъ,-- возразилъ Николай Ивановичъ.
   -- Миръ Богъ на помочь!-- вскричалъ Иванъ еще сильнѣе прежняго; но съ лодки отвѣта тоже не было.
   -- Хозяинъ, бѣда! не ладно!-- произнесъ Иванъ самымъ робкимъ тономъ,-- недобрые люди, видно, ѣдутъ.
   -- Вскричи, братъ еще,-- проговорилъ Николай Ивановичъ тоже съ нѣкоторою боязливостію,-- а не то приведется, видно, выстрѣлить.
   Между тѣмъ лоцманъ, захвативъ изъ креселъ свою постельку и нагольный тулупъ, отправился на всякій случай въ мурью къ бурлакамъ, на тотъ конецъ, что разбойники въ мурью къ бурлакамъ никогда не лазятъ, а лазятъ только къ хозяевамъ въ казенку.
   -- Миръ Богъ на помочь!-- вскричалъ наконецъ Иванъ съ такой силой, что тутъ же его и вырвало.
   -- Вамъ Богъ на помочь!-- отвѣтили съ. лодки и съ словомъ перестали грести, для того, чтобы шумъ веселъ не мѣшалъ переговору, тѣмъ болѣе, что голосъ съ лодки едва былъ слышенъ, значитъ, лодка была далеко.
   -- Куда Богъ несетъ?-- вскричалъ обрадованный Николай Ивановичъ, не столько уже для надобности, сколько для приличія, для порядка,
   -- Въ Самару!-- отвѣтили изъ лодки.
   -- Доброе дѣло!-- заключилъ Николай Ивановичъ. Тѣмъ и кончился окликъ лодки, на которой опять попрежнему принялись грести веслами.
   Если бы на лодкѣ дѣйствительно были разбойники, то они ужъ не отвѣтили бы: "вамъ Богъ на помочь," а просто бы промолчали. По этому и различаютъ добрыхъ людей отъ не добрыхъ.
   Волжскіе разбойники не говорятъ: "вамъ Богъ на помочь" потому, что въ такомъ случаѣ они не могутъ уже ожидать счастливаго успѣха въ своихъ враждебныхъ намѣреніяхъ.
   Наконецъ на караванѣ все опять затихло, прекратилась стрѣльба, и снова водворилась въ природѣ мертвая тишина.
   Тутъ у Николая Ивановича невольнымъ образомъ стали тѣсниться въ головѣ различныя воспоминанія о страшныхъ событіяхъ прежняго времени, о которыхъ много разъ разсказывали ему бабушка Анна и даже старые судовщики -- родственники, что какіе бывали ужасные грабежи на Волгѣ. Какъ напр. въ 182. году разбойники напали на армянское еудпо, плывшее съ Нижегородской ярмарки, съ различными товарами, и какъ хозяина судна изжарили они огнемъ на вѣникахъ. Какъ другого хозяина изрубили на мелкія части и куски мяса поваляли въ бурлацкій котелъ и проч... и проч... Николай Ивановичъ припомнилъ также болѣе близкое ему событіе, что какъ одинъ разъ разбойники грабили его отца -- Ивана Порфирыча -- и какъ онъ ловко отъ нихъ отдѣлался.
   Тогда, (какъ разсказывалъ объ этомъ самъ Иванъ Порфировичъ) человѣкъ десять разбойниковъ въ глухую полночь неожиданно пристали, въ лодкѣ, къ его судну. Иванъ Порфировичъ спалъ въ казенкѣ. Услышавъ на верху стукъ, онъ выбѣжалъ на палубу: разбойники, какъ видно, только что вылѣзли еще на расшиву.. Иванъ Порфировичъ жизнію своею дорожилъ, болѣе, нежели капиталомъ. По этому случаю онъ, безъ особеннаго сожалѣнія, оставилъ все свое имущество на произволъ судьбы, а самъ въ чемъ былъ бросился въ Волгу, съ намѣреніемъ переплыть на берегъ. Онъ крѣпко надѣялся на свое искусство плавать и надежда его не обманула,-- онъ дѣйствительно спасся. Увидѣвши, что кто-то бросился съ судна въ воду, разбойники начали кидать въ него каменьями; но, къ счастію, не попали. Иванъ Порфирычъ, какъ утка, нырнулъ подъ воду и долго оттуда не выходилъ. Разбойники сочли, что они его убили и что онъ уже потонулъ; а между тѣмъ Иванъ Порфирычъ вынырнулъ изъ воды такъ далеко отъ расшивы, что, благодаря ночной тѣни отъ горной стороны, его съ расшивы уже было не видно. Везъ шума и безъ плеску постарался онъ доплыть до берега.
   Не далеко отъ этого мѣста находился казачій пикетъ, о которомъ Иванъ Порфирычъ зналъ; а потому не жалѣя своихъ ногъ, онъ опрометью бросился по заплеску бѣжать къ пикету, прибѣжалъ туда на одинъ духъ и, запыхавшись, объявилъ казакамъ, что его судно грабятъ.
   Какъ стрѣлы бросились казаки въ легкую лодку, захвативъ съ собою и Ивана Порфирыча. Тихо, и безъ шума, ѣхали они возлѣ берега до тѣхъ поръ, покуда поравнялись съ расшивой потомъ вдругъ поворотили на нее и дружно ударили въ весла. Въ два -- три тихихъ и осторожныхъ взмаха веслами казаки доѣхали до расшивы; разбойники были еще тамъ и забрались уже въ мурью грабить бурлаковъ. Тутъ Иванъ Порфирычъ узналъ что это не настоящіе разбойники. Настоящіе разбойники бурлаковъ грабить не станутъ: они знаютъ, что у бурлаковъ взять нечего -- поживиться не чѣмъ, а только можно этимъ вооружить ихъ противъ себя.
   Когда казаки выскочили на расшиву, въ это время два человѣка изъ разбойниковъ, бывшіе на верху, смѣтивъ дѣло, бросились было въ свою лодку на утекъ; но ихъ проворно и ловко зацѣпили баграми и вытащили на расшиву. Остальные казаки въ это время стояли у люковъ. Связавши двухъ разбойниковъ, казаки вздули огня и безбоязненно отправились въ мурью къ прочимъ разбойникахъ. Двое изъ нихъ оказались съ ножами, а остальные безъ всякаго оружія.
   Увидѣвъ казаковъ, разбойники оторопѣли и не знали что дѣлать. Тѣ, у которыхъ были ножи, начали было отмахиваться ими и выбиваться вонъ; но казаки мгновенно уставили противъ шихъ пистолеты.-- "Сторонись народъ!" вскричали казаки бурлакамъ, прицѣливаясь на разбойниковъ. Бурлаки бросились въ разныя стороны какъ дождь. Разбойники струсили болѣе бурлаковъ, бровили ножи и встали передъ казаками на колѣнки, прося себѣ пощады. Казаки не выстрѣлили. Они приказали только бурлакамъ пособить имъ перевязать у разбойниковъ руки.
   Ободренные дѣйствіемъ казаковъ, бурлаки бросились на разбойниковъ и крѣпко скрутили имъ назадъ руки.
   Подъ казачьими нагайками разбойники признались, что они были изъ бѣглыхъ новобраныхъ солдатъ, только одинъ изъ нихъ былъ пустынникъ, много лѣтъ проживавшій въ Жегулевскихъ горахъ.
   На вопросъ казаковъ, что какъ они осмѣлились грабить суда близь пикета?-- разбойники отвѣчали "что судохозяева принимаютъ обыкновенно разбойниковъ съ хлѣбомъ да съ солью, и что во время самаго грабежа не бываетъ на расшивѣ никакого шума. Если и стрѣляютъ иногда съ судовъ, то стрѣляютъ въ то время, когда разбойники къ судну еще не подъѣхали, а когда они подъѣдутъ, то стрѣльба прекращается, и хозяинъ ни живъ ни мертвъ, встрѣчаетъ разбойниковъ съ хлѣбомъ да съ солью. Да и вообще подобная стрѣльба производится не для отбою разбойниковъ, или защиты себя, а только для одной тревоги, потому что стрѣляютъ холостыми зарядами."
   Послѣ всего казаки обыскали всѣхъ разбойниковъ и нашли у нихъ около 600 р. изъ коихъ 280 р. были уже взяты у Ивана Порфировича, которые казаки тотчасъ ему и выдали, а остальные взяли себѣ.
   Потомъ связанныхъ разбойниковъ перевозили на берегъ. Казаки, ради насмѣшки, на каждаго разбойника надѣли по аркану, привязали ихъ къ длинной веревкѣ и, какъ псовъ на сворѣ, повели въ свой кордонъ. Остальные казаки подхлестывали разбойниковъ сзади нагайками, приговаривая: "не бѣгай съ царской службы! не бѣгай съ царской службы!.."
   Все это Николаю Ивановичу живо представилось въ его воображеніи и ему опять сдѣлалось страшно.
   Но, къ счастію его, время ужъ было передъ утренней зарей, защолкали два соловья, одинъ изъ нихъ находился надъ самой головой Николая Ивановича, а другой и Богъ знаетъ гдѣ, будто за тридесять земель. Соловьи эти совсѣмъ перестроили его воображеніе. Они какъ будто перекликались другъ съ другомъ почти до самаго солнечнаго восхода. Разнообразныя трели ихъ въ ночной тишинѣ пріятно отражались въ горахъ и далеко разносились по зеркальной поверхности Волги. Очарованный таинственною тишиною весенней ночи, вѣяніемъ чистаго воздуха, наполненнаго ароматическимъ испареніемъ свѣжей зелени, раскинувшейся на покатостяхъ ближнихъ горъ, подъ звуками двухъ соловьевъ, Николай Ивановичъ какъ будто позабылъ прежній страхъ. Даже повисшая гора не представлялась уже ему такъ ужасною, какъ прежде. Онъ видѣлъ уже въ ней самый прочный полу сводъ, подъ которымъ спи-себѣ безопасно; и онъ дѣйствительно задремалъ и заснулъ на палубѣ крѣпкимъ сномъ.
   

XIII.
Волжскія сцены и ихъ послѣдствія.

   На слѣдующій день Николай Ивановичъ не слыхалъ какъ водоливъ будилъ бурлаковъ, какъ они умывались, а только разбудилъ его неистовый вопль кашевара: "Батюшки!.. караулъ!.. бурлачники!.. караулъ., стану, батюшки, проваривать!.. караулъ!.."
   Николай Ивановичъ вскочилъ и побѣжалъ къ мѣсту шума.
   -- Дуй его, дуй его! Кондрашка, еще дуй! кричали бурлаки обступивъ кашевара.
   -- Вари, вари его!.. еще вари!.. отшлепывай его!.. кричали другіе.
   Кашеваръ поваленъ былъ на палубы внизъ лицомъ, два человѣка бурлаковъ держали у него руки и ноги, а четыре человѣка оттрепывали его лямками по спинѣ.
   Оказалось, что вчерашняго числа кашеваръ не проварилъ къ ужину мясные щи да и сегодня слишкомъ поздно не затоплялъ печки; вотъ его за это самаго и проваривали.
   Первый уповодъ {Время отъ утра до 1-го обѣда называется 1-й уповодъ, отъ 1-го обѣда до 2-го, 2-ой уповодъ, а потомъ уже до вечера -- 3-ій уповодъ.} бурлаки проработали подачами и сѣли по обыкновенію завтракать мясные щи, которые на этотъ разъ были уже проварены хорошо. Только похлебали щей сверху и десятникъ ударилъ-было три раза ложкою о край чашки, давая этимъ знать, что можно уже таскать съ говядиной, какъ вдругъ рогожа съ мертвеца соскочила, мертвецъ сѣлъ и, озираясь кругомъ, сталъ почесывать свои бока, угрюмо между тѣмъ посматривая на бурлаковъ.
   Бурлаки айкнули, мгновенно вскочили изъ за обѣда и всѣ до одного бросились на носъ расшивы.
   -- Чтой-то, ребята, съ Егоркомъ-то сдѣлалось?!.. гляди ко ты всталъ! прокричали робко смущенные бурлаки.-- Егорка! что ты это, такой-сякой? какъ-ты это, а?.. принялись они переклиниваться съ Егоркомъ.
   -- Знамо, что,-- отвѣчалъ Егоръ, смутно и недовѣрчиво поглядывая вокругъ себя:-- извѣстно что, не разбудили вотъ, такъ и проспалъ.
   Егоръ все еще сидѣлъ и осматривался. Онъ не могъ себѣ объяснить настоящаго своего положенія, не могъ понять, почему именно разбѣжались отъ него всѣ бурлаки и почему его до сихъ поръ не будили.
   -- Что это, ребята?.. какъ это, право, тово,-- началъ разсуждать Егоръ, оглядываясь во всѣ стороны,-- выходитъ, не то, чтобы во снѣ, а этакъ... право! что это вы?.. да какъ то, оно, никакъ все... право!..
   -- Да живъ ли ты, Егорка?-- перебили его бурлаки, все еще не смѣя подойти къ нему близко.
   -- Кто живъ ли, я то?.. Егоръ, сдѣлавши этотъ вопросъ, взялъ ведро, вытащилъ имъ воды и началъ преравнодушно умываться.
   -- Фу ты, какъ это, право,-- продолжалъ разсуждать Егоръ,-- цѣлой, выходитъ, уповодъ проспалъ.
   -- Да, такой -- ты, сякой! вѣдь тебя вчера убило до смерти; такъ живъ ли ты теперича-то?-- продолжали спрашивать его бурлаки.
   -- Какъ убило?-- спросилъ разсѣянно Егоръ, и какъ будто началъ что-то припоминать.
   -- Отсохни нога и рука -- убило! лопни глаза -- убило! вскричали наперевывъ бурлаки въ нѣсколько голосовъ.
   -- Оно, значитъ, не убило, а, выходитъ, острастку одну дало,-- замѣтилъ Егоръ угрюмо, почесывая у себя въ затылкѣ.-- А не помню, ребята, ничего, истинной Христосъ, не помню. Какъ это, право, а!..
   Тутъ бурлаки разсказали Егору обстоятельно о происшествіи вчерашняго дня.
   -- Какъ вѣтромъ то бѣжала, такъ это хорошо, значитъ, помню, а тамъ, какъ убило, хоть опять убей ничего не помню. Эка, братецъ, какъ оно, право!.. видно что чему покорно... и Егоръ немножко улыбнулся и покачалъ съ удивленіемъ головой.
   Николай Ивановичъ и Богъ знаетъ какъ обрадовался этому чудному случаю и на радостяхъ обѣщалъ бурлакамъ купить въ Новодѣвичьемъ ведро вина.
   Бурлаки сѣли дообѣдывать, а съ ними помѣстился и Егоръ.
   -- Не чувствуешь ли, братъ, ты теперь чего нибудь,-- спросилъ его Николай Ивановичъ.-- вѣдь, чай, всю внутренность у тебя отшибло?
   -- Коли, чай, не отшибло,-- отвѣтилъ Егоръ самымъ равнодушнымъ тономъ.-- Какъ не чувствовать,-- прибавилъ онъ не много помолчавъ.-- Оно не то, чтобы больно было гдѣ нибудь, али сердце щемило, а только дыханье, значитъ, немножко завалило.
   -- Да ты, кажется, дышешь хорошо?-- замѣтилъ его Николай Ивановичъ.
   -- Кто, я-то? я дышу, слава Богу, хорошо по-крестьянски, нечего Бота гнѣвить.
   -- А говоришь, что дыханье завалило,-- замѣтилъ Николай Ивановичъ.
   -- Зиму-съ еще у меня дыханье-то завалило,-- отвѣтилъ Егоръ; -- кашель, значитъ былъ пресильнѣющій.
   Николай Ивановичъ засмѣялся.
   -- Поговори съ нимъ, Николай Ивановичъ,-- замѣтили, смѣючись, бурлаки,-- такъ отъ него поумнѣешь еще больше.
   Впрочемъ, Николай Ивановичъ полагалъ, что Егоръ хорошенько еще не опомнился и не можетъ разсказать и объяснить своего внутренняго разстройства; а потому заблагоразсудилъ дать ему немножко поправиться и на работу еще не посылать.
   -- Ты, братъ, погоди на работу-ту ходить,-- сказалъ ему Николай Ивановичъ, когда другіе бурлаки стали отправляться на бичеву:-- полежи немножко, да поправься.
   -- Оно полежать можно, проговорилъ Егоръ такимъ тономъ, что какъ будто бы обѣщаніемъ полежать онъ и Богъ знаетъ какъ обязывалъ Николая Ивановича.
   Бурлаки вышли на бичеву, а Егоръ остался на расшивѣ полежать, и потому отправился въ мурью.
   Чрезъ полчаса-мѣсто Егоръ опять высунулъ свою голову изъ мурьи и сдѣлалъ одно замѣчаніе насчетъ вѣтра.-- Эхъ, матушка! отъ Казани валяй въ оба витюзя!.. {Въ оба витюзя значитъ, что вѣтеръ дуль отъ Казани по главному направленію теченія Волги; т. е. когда расшива побѣжитъ вѣтромъ и будетъ измѣнять свое направленіе по излучинамъ Волги, тогда вѣтеръ будетъ приходиться то съ правой, то съ лѣвой стороны, т. е.,-- въ оба витюзя.}
   -- Что, братъ, поправляешься ли?-- спросилъ его Николай Ивановичъ.
   -- Кто, я-то? какъ не поправляться, поправляюсь помаленьку.
   -- Небольно теперь нигдѣ?
   -- У кого, у меня то? теперь не больно нигдѣ.
   -- Въ спинѣ-то, промежъ крыльцами-то не чувствуешь ли ты чего нибудь; вѣдь тебя братецъ ударило по спинѣ.
   -- Кого, меня то? меня по спинѣ ударило.
   -- Ну, такъ я тебя спрашиваю, братецъ, что въ спинѣ то тыне чувствуешь ли чего?
   -- Кто, я то?..
   -- Ну, да,-- ты-то, перебилъ его Николай Ивановичъ съ нѣкоторой досадой,-- вѣдь съ тобой, дуракомъ, говорятъ, такъ ужъ извѣстное дѣло ты.
   -- Что же-чувствую, то?-- отвѣтилъ Егоръ тоже съ недовольнымъ уже видомъ: -- извѣстное дѣло, что чувствую... мало-ли что чувствую, рабочій человѣкъ не баринъ; что мнѣ чувствовать-то?
   -- Какъ тебѣ, хозяинъ, не надоѣло съ нимъ говорить-то,-- замѣтилъ въ свою очередь лоцманъ.-- Чортъ ли ему сдѣлается? На бичеву его надобно свезти; что ему здѣсь проѣдаться-то?
   -- Мы на бичеву готовы,-- отвѣтилъ Егоръ;-- л про то же и говорю, что, молъ, надобно на бичеву... и Егора свезъ водоливъ на бичеву.
   Въ Новодѣвичьемъ Николай Ивановичъ исполнилъ свое обѣщаніе и купилъ для бурлаковъ ведро вина.
   -- Покорнѣйше благодаримъ!-- сказали бурлаки, принимаясь распивать вино.
   -- Вотъ, какъ бы Егорка-то еще гдѣ нибудь ошеленятило, такъ, можетъ быть, хозяинъ-то еще бы выставилъ ведерко,-- съострилъ одинъ бурлакъ.
   -- Больно бы хорошо,-- произнесъ въ свою очередь Егоръ, допивая съ наслажденіемъ стаканъ вина.
   Такъ мѣнялось горе съ радостью и расшива день ото дня подвигалась впередъ.
   Лоцманъ у Николая Ивановича считался за человѣка извѣстнаго и знающаго свое дѣло. Онъ зналъ, у кого и когда переметать подачу (въ сущности навести вредъ другому судну и попрепятствовать его ходу), зналъ какъ прижать чужое судно къ берегу и выпихнуть его на мѣль; а что ругался -- такъ противъ семерыхъ. Все это не совсѣмъ нравилось собственно Николаю Иванычу; но что было дѣлать, когда весь успѣхъ судовой промышленности основанъ былъ на обманѣ и озорничествѣ: озорникъ и плутъ всегда уйдетъ изъ каравана впередъ, а тихій и уступчивый человѣкъ -- останется назади, слѣдовательно, будетъ въ числѣ послѣднихъ. Разумною же расторопностію руководствуются мало.
   Наканунѣ Вознесеньева дня расшива Николая Ивановича остановилась на ночевку немного пониже Тетюшъ. Погода была самая пасмурная, небо заволокло облаками и на Волгѣ показалась небольшая зыбь.-- Робята, къ вѣтру покачиваетъ, замѣтили бурлаки во время ужина.
   Въ самомъ дѣлѣ послѣ ужина начала подувать низовая.
   Лоцманъ посмотрѣлъ немножко назадъ, взглянулъ на небо, оцѣнилъ рукою силу вѣтра и закричалъ:
   -- Ребята, распущай коренной! (парусъ).
   Бурлаки принялись распускать парусъ.
   -- Ну, закладывай на шпили, да ворочай съ Богомъ,-- скомандовалъ лоцманъ.
   Бурлаки съ крикомъ принялись ворочать шпили и тяжелый парусъ сталъ понемногу подниматься вверхъ.
   Между тѣмъ на небѣ начали скопляться тучи, вѣтеръ, становился часъ отъ часу сильнѣе и къ полуночи превратился чуть не въ бурю. Наконецъ все небо покрылось густыми тучами, noвременамъ сталъ брызгать дождь и ночь сдѣлалась до того темпа, что съ трудомъ можно было различать самые близкіе предметы.
   -- Вишь какъ нахмурило,-- замѣтили бурлаки,-- зги не видно, куда хочешь бѣги.
   Лоцманъ, стоявшій на носу расшивы, какъ ни силился всматриваться въ береговые предметы, чтобы дать безопасное направленіе судну, однако не только предметовъ, но и самыхъ береговъ, за темнотою, было невидно. Судно бѣжало на авось, по одному слѣпому соображенію.
   Вдругъ съ лѣвой стороны послышался шумъ, потомъ, немного погодя, трескъ упавшаго отъ вѣтра дерева.
   -- Дядя! въ берегъ бѣжимъ!... въ берегъ бѣжимъ!... закричали хозяинъ и бурлаки.
   -- Направо!!, гни больше направо!-- вскричалъ благимъ матомъ лоцманъ: -- батюшки! направо!
   -- Есть направо!-- отвѣтили бурлаки, стоявшіе у руля.
   -- Гни на бортъ!-- продолжалъ оробѣвшій лоцманъ, который услышалъ уже береговой всплескъ волнъ.
   Расшива раза два порядочно шаркнулась своимъ дномъ о хрящеватый грунтъ, и полетѣла отъ берега прочь; потому что въ это время она успѣла уже сдѣлать надлежащій поворотъ. вскорѣ не стало слышно ни всплесковъ береговыхъ волнъ, ни лѣснаго шума. Зарываясь въ волны, расшива побѣжала отъ берега въ глубину ночного мрака, но по какому направленію -- неизвѣстно. Лоцманъ наудачу, вскричалъ: -- "дай немножко налѣво!" и такъ оставилъ бѣжать на произволъ судьбы. Гдѣ находилась тогда расшива? куда держала свое направленіе? и съ какою скоростію она бѣжала?-- всего этого узнать было нельзя; мракъ ночи не позволялъ разсматривать предметовъ, по которымъ бы можно было сдѣлать соображеніе.
   Вдругъ съ правой стороны нежданно-негаданно, изъ глубины ночного мрака и сквозь шумъ волнъ, послышался хриплый голосъ:-- "налѣво!...-- Есть налѣво!" былъ отвѣтъ нѣсколькихъ голосовъ.
   -- Батюшки! на расшиву бѣжимъ -- вскричалъ лоцманъ: -- давай налѣво!-- гни налѣво!...
   Въ ту же минуту съ правой стороны послышались также суматоха и крикъ: -- на расшиву бѣжимъ! на расшиву! гни направо!...
   -- Али не видишь?!.. куда бѣжишь?!.. что дѣлаешь, такой сякой?!.. али Волга-та мала!... кричали съ той и другой расшивы, стараясь обвинить противную сторону.
   Голоса быстро сближались и чрезъ двѣ минуты двѣ расшивы съ ужаснымъ трескомъ разразились одна объ другую.
   Расшива Николая Ивановича оказалась крѣпче той, съ которой она сбѣжалась, а потому у противной стороны слетѣли порыска и вся обдѣлка; немного погодя переломилась райна, а на суднѣ Николая Ивановича изорвало парусъ.
   -- Распехивайся!-- кричалъ лоцманъ Николая Ивановича.
   Бурлаки съ шумомъ принялись распехиваться, а между тѣмъ съ обломанной расшивы начали кидаться полѣньями; тѣмъ же стали отвѣчать и съ расшивы Николая Ивановича. Тутъ началась страшная ночная война. "Караулъ!... убили!..." -- кричали съ обѣихъ судовъ. Къ счастію расшивы разошлись скоро, и быстро пошли одна отъ другой въ разныя стороны.
   -- Не уйдешь, мошенникъ! не уйдешь!-- кричали съ обѣихъ расшивъ, каждый въ свое утѣшеніе; но этотъ угрожающій крикъ скоро сдѣлался не слышенъ другъ для друга.
   Когда судно Николая Ивановича разцѣпилось съ другимъ судномъ и побѣжало свободно, то лоцманъ потерялъ уже всякое соображеніе -- куда бѣжать. Парусъ немножко осадили. Лоцманъ приказалъ наметнуть шестомъ -- не смаячилъ.
   Не болѣе какъ черезъ четверть часа опять сдѣлалась тревога. Оказалось, что расшива уже забѣжала на другой берегъ Волги и попалась въ какіе-то кусты ивняка.
   -- Дядя! въ полой {Полоями называются низменныя мѣста, затопленныя полою водою.} забѣжали!-- закричали бурлаки.
   -- Налѣво! налѣво!-- закричалъ лоцманъ.
   -- Есть налѣво,-- отвѣчали бурлаки;-- но только что кончили они эту перекличку, какъ расшива очутилась въ густыхъ кустахъ ивняка и со всего размаха набѣжала на мель. Отъ сильнаго удара судно затрещало, бурлаки всѣ до одного попадали, а парусъ располосовало на куски.
   Не буду описывать всей суматохи при стаскиваніи изорваннаго паруса; скажу только, что страшная буря и темнота ночи весьма препятствовали работамъ, тѣмъ болѣе, что огромныя части паруса со свистомъ хлестали по палубамъ и отбивали этимъ работу. Трехъ бурлаковъ ранило опасно, одного сшибло въ воду, но такъ какъ около судна было не глубоко, то онъ досталъ до дна и спасся.
   Когда парусъ убрали -- начало разсвѣтать. Николай Ивановичъ сосчиталъ всѣхъ бурлаковъ: много изъ нихъ было переранено, но несмертельно, а Терентья вовсе не оказалось. И покричали было его, и поискали по мурьямъ -- нѣтъ.
   По всему вѣроятно, онъ упалъ въ воду въ то время, когда сбѣжались суда. Въ это время невозможно было разслушать ничьего отдѣльнаго голоса.
   Николай Ивановичъ отправился въ казенку и предался сердечному горю о постигшемъ его несчастій.
   -- Бѣдствіе за бѣдствіемъ! невзгода за невзгодой!-- произнесъ онъ про себя.-- Богъ видимо не велитъ мнѣ промышлять этимъ поганымъ промысломъ. Главное, что здѣсь честнымъ-то человѣкомъ быть нельзя -- пропадешь. Нельзя смотрѣть на покойнаго родителя. Ему было свое счастіе, а мнѣ свое. Опять же ему нечѣмъ было и заниматься, кромѣ этого промысла, потому что онъ ничего другого не зналъ, хоть и уменъ онъ былъ отъ природы, но ничему не учился -- не зналъ ни наукъ ни искусствъ, а я ужъ кое-что и теперь знаю, а поживу -- узнаю и. больше. Я, напримѣръ, могу быть художникомъ, механикомъ, артистомъ; или буду заниматься науками, добьюсь, быть можетъ, до государственной службы... О, если бы добиться! Я бы тогда былъ совершенно счастливъ. Тамъ должно быть все люди образованные, умные и ученые, смотри, какія сочиняютъ книги (Николай Ивановичъ думалъ тогда, что ученыя книги сочиняютъ, одни только чиновники), а вѣдь какъ нибудь добиваются же до этого; почему же мнѣ не добиться? Почему я не могу быть ученымъ человѣкомъ? Вѣдь люди же пишутъ ученыя-то книги; вѣдь человѣкъ же былъ Леонтій Магнитскій, или Фуссъ! кажется все можно изъ себя сдѣлать; только захотѣть, и потрудиться. Недаромъ мнѣ покойный родитель говорилъ про это, что "если хочешь, такъ выучишься всему;" онъ говорилъ правду.-- И Николай Ивановичъ рѣшился, во что бы то ни стало, быть или художникомъ, или артистомъ, или ученымъ человѣкомъ и добиться какъ нибудь до государственной службы, для того, чтобы имѣть возможность быть честнымъ человѣкомъ, и полезнымъ членомъ государства. Онъ думалъ тогда, что честные и полезные люди могутъ быть только на государственной службѣ.
   Мечтая о будущемъ, Николай Ивановичъ конечно неупускалъизъ виду и настоящаго. Онъ, напримѣръ сейчасъ же смекнулъ, что движущій механизмъ на расшивѣ не такъ силенъ, чтобы въ настоящемъ случаѣ можно было надѣяться на успѣхъ, потому, что онъ сообразилъ, на скорую руку, быстроту судна, съ которою оно бѣжало и силу вѣтра; даже сдѣлалъ маленькое изчисленіе, и убѣдился изъ этого, что для снятія судна съ мели, тѣхъ силъ которыя имѣютя въ его распоряженіи, не достанетъ, и что для этого нужно ихъ имѣть по крайней мѣрѣ вдвое. По этому случаю онъ не хотѣлъ уже и пробовать подобныхъ средствъ, сознавая ихъ недѣйствительность.
   Когда совсѣмъ разсвѣло, Николай Ивановичъ вышелъ вонъ изъ казенки посмотрѣть, нѣтъ ли вблизи какого нибудь паузка, въ который бы можно было вывалить на время часть клади; но, къ сожалѣнію, паузка не оказалось, только по обѣимъ сторонамъ Волги видно было, четыре несчастныя судна, которыя въ эту же ночь выбѣжали на берегѣ.
   Тутъ Николай Ивановичъ ясно увидѣлъ, что для него остается одно только средство: купить или нанять другое судно, или барку, нагрузить въ нее всю кладь и доставить до Рыбинска, а своя расшива должна остаться ужо на берегу, потому что стащить ее невозможно, тѣмъ болѣе, что вода убывала тогда по 14 вершковъ въ сутки, стало быть въ три дня расшива должна была обсохнуть.
   Николай Ивановичъ началъ придумывать, гдѣ бы ему можно было отыскать барку.
   Лоцманъ и водоливъ, а также всѣ бурлаки, видя что хозяинъ ничего не предпринимаетъ, закричали на него въ одинъ голосъ: -- что же ты хозяинъ стоишь, а ничего не дѣлаешь? я думаю надобно сниматься!
   -- Не снимешься,-- отвѣтилъ угрюмо Николай Ивановичъ, занимаясь своею мыслію
   Тутъ всѣ безъ изъятія бурлаки выразились, что хозяинъ къ волжскому промыслу неспособенъ.
   -- Какой ты хозяинъ? о себѣ не радишь -- говорили они съ. упрекомъ.
   -- Завози становой якорь!-- вскричалъ лоцманъ повелительно:-- сниматься надо, что на него глядѣть-то.
   Бурлаки завезли становой якорь и стали ворочать на шпили.
   -- И!.. и!.. и!.. у!.. у!.. у!.. Пошла! пошла! тронулась!-- кричали бурлаки, ободряя другъ друга; по расшива и не шевельнулась.
   Надобно сказать правду, что бурлаки работали, съ чрезвычайнымъ усердіемъ ворочали шпилями изо-всей силы, даже, можно сказать, черезъ силу, потому что отъ чрезвычайнаго напряженія у многихъ бурлаковъ глаза налились кровью, а у иныхъ кровь пошла изъ носу. За всѣмъ тѣмъ расшива не шевельнулась. Пробившись по пустому часа три, бурлаки убѣдились, что расшиву снять дѣйствительно нельзя.
   -- Ну, дѣлать нечего, надо ѣхать искать паузка на неравалку,-- произнесъ лоцманъ.
   -- Да гдѣ паузокъ-то?-- возразилъ Николай Ивановичъ, озираясь кругомъ,-- видишь нигдѣ нѣтъ.
   -- Ты думаешь, къ намъ паузокъ самъ подъ бокъ пріѣдетъ? нѣтъ, любезный, самому надобно поискать,-- продолжалъ лоцманъ.-- Надобно съѣздить въ Богородское, тамъ не большую-то посудинку найти можно.
   Николай Ивановичъ сообразилъ, что разсчитывая на самое скорое время, изъ Богородскаго нельзя сплавить паузка ранѣе 1 сутокъ, къ. этому времени нужно было еще прибавить то время, которое необходимо на выгрузку; стало быть послѣ этого нельзя уже будетъ стащить и пустой расшивы; между тѣмъ за паузокъ нужно все таки заплатить хорошія деньги. Сообразивъ все это, Николай Ивановичъ за паузкомъ ѣхать отказался.
   -- Нужно здѣсь искать кореннаго паузка до Рыбинска, а не на перевалку,-- проговорилъ онъ:-- надобно ѣхать въ Каму, да купить тамъ коломенку, а больше дѣлать нечего.
   Бурлаки съ презрѣніемъ покачали только головой на Николая Ивановича и потребовали отъ него паспортовъ.
   Николай Ивановичъ, въ свою очередь, потребовалъ съ бурлаковъ росписки въ уплатѣ ему денегъ за недойденное ими разстояніе до Рыбинска, а безъ этого не хотѣлъ имъ выдавать и паспортовъ.
   Бурлаки стали притѣснять его: едва-едва согласились на самую малую уплату ему денегъ, а въ противномъ случаѣ, угрожали убѣжать и безъ паспортовъ; даже принялись ругать его самыми оскорбительными выраженіями, называя его безтолковымъ дуракомъ.
   Николай Ивановичъ чрезвычайно на нихъ озлобился и тутъ же захотѣлъ имъ отомстить за свое оскорбленіе и доказать, что онъ не дуракъ.
   Въ то время не знали еще значенія въ монетѣ "на серебро," счетъ былъ тогда на ассигнаціи. Названіе это заключало въ себѣ буквальный смыслъ, и просто относилось до звонкой серебряной монеты; тогда, какъ по закону, оно имѣло тоже значеніе, какъ и теперь. Николай Ивановичъ воспользовался этимъ случаемъ и примѣнилъ къ дѣлу. Прикинувшись совершеннымъ разгильдяемъ, онъ объявилъ, наконецъ, бурлакамъ, что на предлагаемую уплату денегъ соглашается, только чтобы они ему уплатили не бумажками, а цѣлковыми, потому что онъ бумажекъ не любитъ, а серебро и золото любитъ за то, что оно побрякиваетъ.
   Бурлаки внутренно посмѣялись, надъ такимъ глупымъ требованьемъ хозяина, и безпрекословно дали ему росписку въ уплатѣ денегъ по 6 рублей серебромъ съ каждаго человѣка.
   По полученіи съ нихъ этой росписки, Николай Ивановичъ немедленно выдалъ имъ паспорта; а самъ отправился въ Богородское подать объявленіе о постигшемъ его несчастіи и о пропавшемъ Терентьѣ.
   Покуда онъ это обдѣлывалъ, той порой пріѣхалъ на расшиву самъ кладчикъ,-- богатый купецъ Вяхиревъ. Заботливо осмотрѣлъ онъ расшиву, распросилъ обо всѣхъ обстоятельствахъ, и съ насмѣшкою покачалъ головой.
   -- Ты хозяинъ, или работникъ?-- спросилъ насмѣшливо Вяхиревъ Николая Ивановича, зная между тѣмъ, что онъ хозяинъ.
   -- Хозяинъ,-- отвѣчалъ Николай Ивановичъ.
   -- Какой ты хозяинъ!-- произнесъ Вяхиревъ, уничижительнымъ тономъ, и больше не сталъ съ нимъ говорить.
   Замѣтивъ, что Николай Ивановичъ, несмотря на постигшее его бѣдствіе былъ довольно спокоенъ, Вяхиревъ заключилъ изъ этого, что онъ самый дурной хозяинъ. Онъ видѣлъ, что другіе судохозяева, у которыхъ суда такъ же обсохли съ хлѣбомъ,-- рвались и метались, охали и приходили въ совершенное отчаяніе. Одного хозяина вынули изъ петли: -- хотѣлъ давиться; двое, не вынесши своего горя, тутъ же спились съ кругу, съ однимъ даже приключился ударъ, а другому только еще начали показываться черти.
   Остальные судохозяева взъерошенные и неумытые, безъ шапокъ, бѣгали и метались во всѣ стороны, доказывая этимъ необыкновенную свою способность къ судопромышленности; тогда какъ Николай Ивановичъ ничего этого не дѣлалъ, даже въ свободные часы читалъ физику. Изъ всего этого Бахиревъ заключилъ, что Николай Ивановичъ не только не способенъ къ порядочному дѣлу, но даже помѣшался и сталъ распоряжаться его собственностью и даже имъ самимъ совершенно деспотически. Онъ самъ отправился въ Каму, и купилъ тамъ насчетъ Николая Ивановича барку за 1000 рублей, перегрузилъ въ нее всю кладь изъ расшивы и порядилъ проходящую коноводную машину, вывезти эту барку до Рыбинска за 1000 руб., а расшиву, безъ вѣдома Николая Ивановича, продалъ будто бы за 500 рублей. Распорядившись такимъ образомъ, Вяхиревъ немедленно отправился по другимъ своимъ дѣламъ.
   Такимъ образомъ Николай Ивановичъ и расшивы лишился, и получилъ убытку въ денежномъ отношеніи около 2000 руб.
   Когда Вяхиревъ принялся распоряжаться, Николай Ивановичъ замѣтилъ было ему одинъ разъ, что онъ самъ можетъ и купить барку, и нанять коноводную машину; но Вяхиревъ зарычалъ на него, какъ левъ:
   -- Молчать, пащонокъ; а то задавлю, какъ гадину!
   Бахиревъ былъ совершенный деспотъ и чрезвычайно горячій, и дерзкій человѣкъ. У него все сходило съ рукъ; съ нимъ никто и дѣлъ никакихъ не заводилъ, потому что онъ былъ могучій капиталистъ, такъ что ежегодно посылалъ въ губернію въ первый день Пасхи, на мѣсто краснаго яичка, по 5000 рублей.
   

XIV.
Мечты и дѣйствительность.

   Какъ ни былъ Николай Ивановичъ равнодушенъ ко всѣмъ случайностямъ жизни, однако настоящее бѣдствіе сильно его опечалило. Онъ видѣлъ, что лишился послѣдняго своего достоянія, и что, можетъ быть, приведется ему испытать и нищету.-- "Ну, дѣлать нечего",-- думалъ онъ въ свое утѣшенье:-- "по крайней мѣрѣ не буду больше промышлять судами."
   Николай Ивановичъ полагалъ, что этотъ бѣдственный случай невольно побудитъ Пелагею Петровну измѣнить образъ промышленности на другой, болѣе положительный и болѣе честный.
   Волжскій промыселъ, въ самомъ дѣлѣ, былъ вообще таковъ, что, при дорогихъ цѣнахъ клади и при хорошей удачѣ, судопромышленникъ, какихъ нибудь въ два года, зашибалъ иногда порядочный себѣ капиталецъ, а одинъ несчастный годъ вытаскивалъ все съ корнемъ. Поставщики разсчитывали всегда на первое, такъ разсчитывала и Пелагея Петровна.
   Впрочемъ поставщики нерѣдко разорялись и отъ своей глупости. Иногда въ самый дешовый на поставки годъ выгоднѣе было бы проплавать расшивѣ безъ клади, бойкій поставщикъ этого не утерпитъ: непремѣнно сниметъ кладь, хоть бы отъ этого былъ ему страшный убытокъ; а послѣ и воетъ волкомъ, что онъ разорился.
   Да и не одни поставщики, а и большая часть торговой братіи дѣйствуютъ иногда безъ всякаго соображенія съ обстоятельствами. Одна только случайность, а не умъ, руководитъ ихъ торговою дѣятельностью. Случайно купецъ богатѣетъ, случайно банкротится, и спросите его, отъ чего онъ прежде богатѣлъ и отъ чего теперь обанкротился? Онъ не дастъ вамъ положительнаго отвѣта, потому что и самъ этого не знаетъ, потому что дѣйствуетъ всегда безъ разсужденія.
   Положимъ, напримѣръ, что въ верховыхъ губерніяхъ, куда обыкновенно доставляется по Волгѣ хлѣбъ, сдѣлался сильный урожай на рожь, а въ то же время въ низовыхъ губерніяхъ на этотъ же хлѣбъ сдѣлался неурожай.
   Купецъ, который обыкновенно закупаетъ одну только рожь, нисколько не стѣсняется этимъ обстоятельствомъ, а все-таки накупитъ ржи по дорогой цѣнѣ на всѣ свои деньги, сколько у него есть, да, пожалуй, еще прихватитъ и чужихъ. Доставивъ такимъ образомъ хлѣбъ туда, гдѣ нѣтъ на него никакого требованія, онъ сбываетъ его за полцѣны, отдаетъ въ кредитъ и часто въ самыя ненадежныя руки. Сдѣлавъ нѣсколько такихъ глупыхъ операцій, оборотливый купецъ, конечно, банкротится.
   Но если вы спросите его -- почему онъ въ то время не закупилъ, напримѣръ, пшеницы; онъ вамъ наивно отвѣтитъ: "мы ефтимъ не занимаемся-съ." {Это говорится о прошедшемъ времени, а въ настоящее время говорятъ, многое измѣнилось къ лучшему.}
   На такихъ купцовъ отчасти походила и Пелагея Петровна. Она хоть вообще была женщина умная, но въ торговомъ дѣлѣ не годилась никуда..
   Послѣ того, когда расшиву продали, барку подчалили подъ машину, Николаю Ивановичу ничего болѣе не оставалось дѣлать, какъ отправиться домой.
   А потому, въ одно прекрасное утро, Николай Ивановичъ всталъ пораньше, помолился Богу, взялъ котомку на плечи, и отправился домой пѣшкомъ; потому что видѣлъ необходимость беречь денежку на черный день; да и боялся Пелагеи Петровны. Ему надлежало тогда пройти около 600 верстъ.
   Тяжело было на первый разъ на душѣ Николая Ивановича. Лишившись почти всего своего достоянія, онъ одинъ-одинехонекъ долженъ былъ пуститься пѣшкомъ въ незнакомую дальнюю дорогу. Чего только не перенесъ онъ въ этой дорогѣ, чего не перечувствовалъ!
   Въ одномъ лѣсу чуть не убили его татары; въ одномъ селеніи сочли его за бродягу -- выходца изъ Жегулевскихъ горъ -- и потому схватили его и заперли въ пустой амбаръ, гдѣ онъ и дожидалъ, покуда мужики отыскивали грамотѣя, чтобы разсмотрѣть у него паспортъ.
   Николай Ивановичъ просидѣлъ тутъ цѣлыя сутки, потому что грамотѣя дома не было.
   Чтобы не впасть въ уныніе, Николай Ивановичъ старался предаваться любимымъ своимъ мечтамъ.
   Подъ часъ строилъ онъ такіе воздушные замки, что дѣлался чуть не первымъ счастливцемъ въ мірѣ.
   Только вечеромъ, пройдя верстъ 40 или 50 въ день, усталыя ноги выводили его изъ очарованія и крѣпко напоминали ему о печальной дѣйствительности.
   Говорятъ, что мечты и фантазіи въ жизни дѣло пустое: не правда. Бываетъ время, когда эти мечты, эти фантазіи имѣютъ весьма полезное значеніе.
   -- Я теперь рисую,-- думалъ Николай Ивановичъ,-- занимаюсь живописью; почему же не могу быть настоящимъ художникомъ?... вѣдь, стоитъ только поприлежнѣе заняться, подъ рукой какого нибудь опытнаго въ этомъ дѣлѣ наставника... главное, узнать бы мнѣ только кой-какіе пріемы, да выучиться бы хорошенько составлять краски, а тамъ можно и самому до всего добиться... Николай Ивановичъ мечталъ, что онъ нашолъ отличнаго художника, который передалъ ему всѣ правила рисованія, посвятилъ его во всѣ тайны живописи. Николай Ивановичъ все это понялъ, сдѣлался самъ отличнымъ художникомъ; написалъ картину, написалъ другую; картины вышли одна одной лучше, картинами восхищаются знающіе люди.
   Наконецъ Николай Ивановичъ сдѣлался извѣстнымъ человѣкомъ, объ немъ узнала академія художествъ; его выписываютъ въ С.-Петербургъ, представляютъ къ министрамъ... Его осыпаютъ почестями, награждаютъ деньгами... Или Николай Ивановичъ направлялъ мечты свои на другой предметъ.-- "Я люблю механику, понимаю ее: почему я не могу бытъ ученымъ механикомъ?..." И Николай Ивановичъ дѣлается отличнымъ механикомъ, строитъ машины одна другой удивительнѣе. Его машины сами двигаются по улицамъ, рыщутъ по водамъ, рѣютъ по воздуху... Чрезъ это онъ дѣлается также извѣстнымъ человѣкомъ...-- А науками заниматься развѣ безполезно?-- продолжалъ мечтать Николай Ивановичъ.-- Почему я не могу быть такимъ же ученымъ человѣкомъ, какъ другіе? Стоитъ только выучить то же, что они выучили; а вѣдь они также сначала не знали ничего, да выучились; стало быть и я могу выучиться, да не мудрено, что выучусь еще лучше ихъ, потому что ихъ, можетъ, сначала учили поневолѣ, какъ и меня же, а я самъ этого страстно желаю... Тутъ Николай Ивановичъ опять давалъ волю своему воображенію. Онъ видѣлъ себя ученымъ профессоромъ-академикомъ, или важнымъ государственнымъ человѣкомъ, составляющимъ проекты законовъ для цѣлой страны; съ нимъ желаютъ знакомиться генералы, даже министры. Онъ извѣстенъ за справедливѣйшаго человѣка, къ нему обращаются всѣ тѣ, кто ищетъ защиты праваго дѣла. Чтобъ защитить справедливую просьбу бѣдняка, онъ торжественно отказываетъ знаменитому графу; -- "требованіе ваше несправедливо, ваше сіятельство, я исполнить этого не могу," говоритъ Николай Ивановичъ.
   -- Неужели вы меня сравниваете съ этимъ господиномъ?-- говоритъ графъ.
   -- Я смотрю но на просителя, в. с., а на содержаніе просьбы,-- отвѣчаетъ Николай Ивановичъ; -- для меня тотъ человѣкъ заслуживаетъ больше уваженія, который проситъ о справедливомъ.
   -- Вы немножко забываетесь,-- возразилъ графъ; -- припомните съ кѣмъ вы говорите.
   -- Съ просителемъ, в. с.
   -- Но проситель просителю рознь.
   -- Предъ закономъ всѣ одинаковы, в. с., а я поставленъ блюстителемъ закона, слѣдовательно, не смотря на лицо, я обязанъ говорить и дѣлать одну только законную справедливость.
   -- Не пожалѣйте объ этомъ послѣ, молодой человѣкъ, я васъ предупреждаю, что это дѣло можетъ вамъ повредить...
   -- Не пожалѣйте вы, графъ,-- возражаетъ съ достоинствомъ Николай Ивановичъ -- потому что объ этомъ нашемъ разговорѣ я могу сегодня же пересказать министру...
   Графъ конфузится, проситъ извиненія, Николай Ивановичъ торжествуетъ, что успѣлъ защитить бѣднаго человѣка, совсѣмъ-было проигравшаго свое правое дѣло.
   Мечтая такимъ образомъ, Николай Ивановичъ обыкновенно декламировалъ вслухъ, и даже принималъ на себя различныя осанки.
   "Но вотъ вопросъ,-- думалъ иногда Николай Ивановичъ, переходя отъ идеальнаго къ реальному",-- какъ, при недостаткахъ къ существованію, прожить то время, которое нужно для изученія наукъ и искусствъ? Положимъ, я опредѣлю на это извѣстные часы,-- но найдется ли у бѣднаго человѣка хоть сколько нибудь свободнаго времени отъ его ежедневныхъ занятій?.. да и чѣмъ я буду заниматься, чтобы достать себѣ необходимый кусокъ хлѣба? къ торговлѣ я неспособенъ, да нѣтъ на это и денегъ... Развѣ приняться за какое нибудь ремесло?.. и въ самомъ дѣлѣ,-- Думалъ Николай Ивановичъ;-- стану заниматься столярной работой, буду плотничать, стану ковать,-- часы дѣлать, шить сапоги... Это все я могу дѣлать; только вотъ бѣда, что изъ-за этихъ работъ не будетъ оставаться свободнаго времени; а иначе не добудешь себѣ и куска хлѣба... А ночь,-- отвѣчалъ себѣ Николай Ивановичъ:-- днемъ буду работать, а науками буду заниматься ночью;-- вотъ и все. Правда, при такихъ условіяхъ много понадобится времени, много нужно будетъ употребить лѣтъ на свое ученье, а тѣмъ болѣе человѣку, изнуренному дневными трудами; но что же дѣлать,-- буду учиться 10 лѣтъ; не выучусь въ 10 лѣтъ -- проучусь 20; когда нибудь выучусь же и сравнюсь, можетъ быть, съ другими учеными людьми. Вѣдь учившись, я ничего не теряю, а выиграть со временемъ могу много, и пословица говоритъ, что за ученаго двухъ неученыхъ даютъ... Умру раньше -- значитъ, дѣло кончено...
   Итакъ Николай Ивановичъ порѣшилъ заниматься какимъ нибудь ремесломъ, а ночь и всѣ свободные часы -- употреблять на изученіе наукъ.
   Черезъ двѣ недѣли Николай Ивановичъ пришолъ благополучно домой, прошагавъ 600 верстъ. Сначала ноги его, какъ непріученыя къ большой ходьбѣ, страшно болѣли, а потомъ привыкли до того, что къ концу дороги онъ не чувствовалъ уже никакой почти усталости.-- Экая натура-то человѣческая славная!-- подумалъ Николай Ивановичъ, подходя къ дому; -- къ чему только нельзя привыкнуть? Теперь-бы вотъ ушолъ я и Богъ знаетъ куда!
   Пелагея Петровна встрѣтила Николая Ивановича со слезами на глазахъ, такъ что Николай Ивановичъ не зналъ что объ этомъ и подумать. Впрочемъ, впослѣдствіи оказалось, что нѣжная родительница прослезилась на этотъ разъ вовсе не отъ родительскаго чувства, а отъ сожалѣнія къ красавицѣ расшивкѣ.
   -- Что расшиву-ту въ кулекъ сложилъ да принесъ, промышленникъ?-- заговорила она на первый разъ.
   -- Да что же будешь дѣлать, маменька,-- отвѣтилъ печально Николай Ивановичъ:-- вѣдь ужъ это вышло не отъ меня, а видно такъ Богу угодно.
   -- Не отъ меня прямъ,-- возразила Пелагея Петровна; -- а отъ кого же?.. отъ сосѣда, что ли? отчего ты не снимался съ мели-то?... а?
   -- Снимались, да сила не взяла.
   -- Какъ снимались? Вѣдь вонъ бурлаки уже всѣ смѣются: "поснимались, говорятъ, сполчаса, да и бросили, и то, говорятъ, лоцманъ распорядился, а хозяинъ, говорятъ, и сниматься-то было не велѣлъ."
   -- Бурлаки вѣдь ничего не понимаютъ,-- отвѣтилъ Николай Иванычъ:-- если не снялись съ перваго раза, такъ со втораго раза и подавно не снялись-бы, потому что и народъ усталъ, да и вода убывала больше полувершка въ часъ.
   -- Что тебѣ до воды-то за дѣло, ты-бы снимался да снимался, можетъ быть, и стали-бы... а то попробовали разокъ да и бросили... Что же, вонъ, Степка Сковорода два дни бился, да не бросилъ же? а ты не хотѣлъ и часу пробиться, подкошельникъ!
   -- Такъ что-же Степка-то сдѣлалъ? снялся, что ли? пробился только по пустому, а сняться-то, все-таки не снялся.
   Пелагея Петровна не отвѣтила ничего.
   -- А бурлаковъ-то для чего распустилъ?-- начала она опять.
   -- Да для чего ихъ попустому-то держать-то было?
   -- Какъ, матушки мои, для чего? для чего, вонъ, Степка-та Сковорода продержалъ цѣлую недѣлю... и уйти, вонъ, у него не смѣли, не какъ у тебя, ротозѣя.
   -- Такъ что же изъ этого вышло? вѣдь онъ только себѣ-же сдѣлалъ убытокъ, потому что заплатилъ имъ за простой 250 рублей, а распустить-то все-таки распустилъ.
   -- Такъ, прямъ, "распустилъ..." У тебя на все есть отвѣтъ, матери-то ужъ и слова нельзя сказать -- "убытокъ, прямъ, получилъ" -- ты такъ вотъ барышъ видно получилъ? Честь имѣю поздравить съ барышомъ!.. и Пелагея Петровна злобно усмѣхнулась.
   -- Матушка моя, расшивка! продолжала она, уныло: ровно соколъ была моя матушка! теперь ужъ не на что будетъ полюбоваться!... Отецъ-отъ, покойной, старался -- строилъ, а сынокъ-отъ въ одно лѣто ухайдакалъ... Оно и лучше, свалилъ съ рукъ, да и надѣлъ кошель -- легче жить: подъ однимъ окошкомъ высбиралъ, подъ другимъ съѣлъ, то-ли дѣло! безъ заботы! А мать-то, вотъ хлопочи, да заботься,-- таковская была!
   -- Да что же было дѣлать-то, маменька, коли Богъ наслалъ на насъ такую бѣду? Вѣдь въ эту ночь двадцать два судна потонуло; я всегда говорилъ, что въ темную ночь никогда бѣжать не надобно, а лучше постоять -- вѣрнѣе будетъ; а у насъ, смотри, какія дурацкія обыкновенія: ночью бѣгутъ, и сами не знаютъ куда...
   -- Такъ, прямъ, въ низовой вѣтеръ стоять? хорошъ хозяинъ! хорошъ судовщикъ!.. ха -- ха! ха!.. и Пелагея Петровна презрительно захохотала.-- Люди будутъ бѣжать, а ты стоять., экой, матушки, хозяинъ!.. какъ этакому хозяину клади не дать.
   -- Такъ что же? если бы эту ночь не бѣжали, такъ были бы цѣлы. Конечно, можетъ быть, отстали бы отъ многихъ; за то все бы было цѣло. А то какъ не наткнуться на что нибудь: въ глазъ уколи ничего было не видно.
   -- Отъ чего же люди-то ни на что не наткнулись? отъ чего, вонъ, Сенька Смысловъ не наткнулся ни на что? али Васька Монинъ; а вѣдь тутъ же бѣжали -- да и малъ ли, матушки мои, караванъ-отъ, говорятъ, тогда былъ: -- всѣ пробѣжали, слава Богу! одного только нашего дурака, разгильдяя, чортъ нанесъ на мель.
   -- Да вѣдь не всѣмъ же перетонуть, извѣстное дѣло, что кто нибудь да останется; а двадцать-то два судна все-таки потонуло.
   -- Коли двадцать два судна потонуло, такъ и тебѣ надобно было потопить свою расшиву?.. Вотъ, сударыня, какой хозяинъ!
   -- Да я, вѣдь, не нарочно же потопилъ, въ самомъ дѣлѣ, а такая ужъ бѣда, видно, приспѣла.
   -- Коли бѣда приспѣла, такъ ты и сѣлъ, какъ баринъ, и рукъ ужъ не хотѣлъ развести?
   -- Тутъ нечего было понапрасну и хлопотать, сняться было невозможно; однимъ только и можно было помочь -- выгрузить въ ту же минуту пудовъ 1000; такъ на грѣхъ паузка-то не было.
   -- Какъ, Господи помилуй, не. было?.. отъ чего же Гришка-то Рылковъ, или Васька-то Монинъ и паузки нашли и все, одному только тебѣ, видно, ничего не достается, а люди все находятъ. Ты, видно, ждалъ, чтобы паузокъ-отъ къ тебѣ самъ пришолъ? разбойникъ этакой!... разоритель!.
   -- Да паузокъ, маменька, полезенъ былъ только въ ту же минуту, а черезъ день, или черезъ два, онъ уже былъ совершенно безполезенъ.-- А Рылковъ, или Монинъ, что съ паузкамито своими пользы-то для себя сдѣлали?-- Одинъ пригналъ на другой день, а другой, кажется на третій,-- заплатили за нихъ по 200 рублей -- нагрузили, а той порой расшивы-то обсохли. Стали опять перегружать изъ паузковъ-то обратно въ расшивы, потому что паузки нужно было освободить. Что же въ этомъ, польза, что ли?-- неужели и мнѣ это же было дѣлать?..
   -- Я говорю, что у тебя на все есть отвѣты,-- перебила его съ гнѣвомъ Пелагея Петровна;-- словамъ матернимъ ужъ и мѣста нѣтъ; матери ужъ видно приходится молчать, а не то дѣтки-то и глотку разорвутъ... Экими дѣтками Богъ наградилъ!-- другая мать не такъ бы съ тобой поступила: а только бы ротъ-отъ передъ ней посмѣлъ разинуть, такъ камнемъ бы въ зубы-то и чопырнула; оно бы и лучше было. А мы, матушки, строжить-то не умѣемъ: не какъ въ людяхъ; все бы хочется тихонько-то, да смирненѣко-то обойтись; анъ вотъ тебѣ и довела послабленьемъ-то своимъ, что хоть мать-ту ужъ и изъ дому рады, окаянные, выжить. Сиди мать, въ уголку, да плачь, не смѣй ужь и слова сказать... и Пелагея Петровна дѣйствительно заплакала.
   -- Да что, же я такое сдѣлалъ?-- спросилъ въ недоумѣніи Николай Ивановичъ.
   -- А вотъ что, подлецъ!-- рыкнула Пелагея Петровна, и съ этимъ словомъ изо всей силы хватила его на отмашку кулакомъ по лицу и въ кровь расшибла ему зубы. Въ это время лицо у нея совершенно измѣнилось, какъ будто бы кто его мукой обсыпалъ, и сильно задрожала нижняя губа.
   -- Что, подлецъ?... ударь мать-ту!.. только этого ужъ и не достаетъ, что ударить; прибилъ бы, да и все тутъ... Вотъ, молъ, тебѣ, мать; за родительскую-ту любовь, да за воспитаніе! Да что я говорю: прибилъ бы, можетъ, ужъ и билъ,-- прибавила Пелагея Петровна, унылымъ тономъ:-- да память-то. у меня такая, что сегодня прибей, а завтра забыла. Какъ этакую мать не бить? не даромъ вотъ въ бокахъ-то дохнуть по даетъ... охъ!.. охъ!.. охъ!..-- и Пелагея Петровна, принявъ на себя болѣзненный видъ, заохала.-- Вотъ до чего мать дожила!-- продолжала потомъ Пелагея Петровна:-- дѣти ужъ бить начали!.. Тутъ Пелагея Петровна принялась всхлипывать, какъ будто бы и въ самомъ дѣлѣ кто нибудь прибилъ ее. Тѣмъ и закончилось первое привѣтствіе Николая Ивановича, послѣ его тяжелаго путешествія.
   

XV.
Художникъ.

   Это жестокое и безчеловѣчное обращеніе Пелагеи Петровны съ сыномъ не только огорчило его, но и сильно противъ нее озлобило.-- Это какой-то извергъ рода человѣческаго, это воплощенное зло,-- думалъ огорченный Николай Ивановичъ про свою мать.-- Она знаетъ, какъ оскорбить человѣка, знаетъ чѣмъ вывести его изъ терпѣнія; одного только не знаетъ,-- какъ она въ это время бываетъ противна и отвратительна.-- И Николай Ивановичъ съ презрѣніемъ посмотрѣлъ на свою мать и со слезами вышелъ вонъ. Его страшно мучили подобныя враждебныя мысли которыя въ первый разъ и почти противъ воли вмѣстились въ его голову.
   Чтобы облегчить сколько нибудь свою невыразимую тоску и грусть, онъ усердно принялся рисовать. Онъ много видѣлъ отличныхъ историческихъ картинъ на нижегородской ярмаркѣ, разсматривалъ ихъ съ величайшимъ вниманіемъ и у него явилось непреодолимое желаніе сочинить самому какую нибудь историческую картину. Онъ хотѣлъ сначала нарисовать ее тушью на бумагѣ, а потомъ приняться и написать на холстѣ масляными красками. И Николай Ивановичъ сталъ обдумывать -- какую именно ему нарисовать картину. Измѣнилъ нѣсколько сюжетовъ, наконецъ выбралъ одинъ изъ нихъ: Воскресеніе Лазаря.
   Остановившись на этомъ сюжетѣ, Николай Ивановичъ посвятилъ нѣсколько ночей собственно на размышленіе о предполагаемой картинѣ. Нерѣдко вставалъ онъ ночью и поспѣшно набрасывалъ отдѣльные эскизы. При этихъ работахъ онъ постоянно зажмуривалъ глаза, для того, чтобы внѣшніе предметы не мѣшали ему всматриваться въ тѣ очаровательныя картинныя труппы, которыя составились въ его воображеніи и которыя, за всѣмъ тѣмъ, какъ-то трудно улавливались и перекладывались на бумагу. Много набросалъ онъ отдѣльныхъ эскизовъ, изъ которыхъ съ усиліемъ и трудомъ скомпозировалъ -- таки цѣльную картину.-- Вотъ это будетъ, кажется, такъ,-- сказалъ онъ про себя, разсматривая свою картину, выраженную въ однѣхъ только чертахъ, и принялся класть тѣни тушью. Лазаря и еще одну, фигуру фарисея, который робко и недовѣрчиво дотрогивался рукою до плеча воскресшаго Лазаря, какъ бы желая всѣми своими чувствами удостовѣриться въ дѣйствительности необыкновеннаго чуда, Николай Ивановичъ отдѣлалъ окончательно, а на другихъ фигурахъ и на окружающую природу набросалъ только легкія тѣйи, и тѣмъ до времени закончилъ свою работу.
   Николай Ивановичъ какъ ни былъ угнетаемъ жестокостію своей матери, какъ ни враждовалъ иногда противъ нея въ душѣ своей, однако не утерпѣлъ, чтобы не показать ей своего произведенія.
   Для достиженія этой цѣли онъ въ одинъ день, когда Пелагея Петровна была довольно въ хорошемъ расположеніи духа, по крайней мѣрѣ не ругалась, рѣшился работать картину при ея глазахъ.
   -- Что это ты тутъ варакаешь?-- спросила она довольно ласковымъ голосомъ, смотря искоса на картину.
   -- Да вотъ картину рисую,-- отвѣтилъ Николай Ивановичъ:-- Воскресеніе Лазаря.
   -- Покажи-ка сюда.
   Николай Ивановичъ показалъ картину.
   -- Для чего это чорныя-то полосы все надѣланы,-- замѣтила Пелагея Петровна насчетъ тѣней:-- да и подъ носами-то у всѣхъ черно; а у этого щека-то въ сажѣ что ли тогда была вымазала?.. Фу, какъ дурно, матушки!-- Что тебѣ за нее дадутъ?1
   -- Какъ додѣлаю, такъ дадутъ, кто знаетъ; -- отвѣтилъ Николай Ивановичъ.
   -- Вотъ посмотримъ, что дадутъ,-- заключила Пелагея Петровна, отвернувшись отъ картины.
   Другіе цѣнители относились о картинѣ гораздо снисходительнѣе, такъ что оцѣнили ее въ гривну. Только одно смущало нашихъ цѣнителей: почему сидятъ на картинѣ одноглазые люди? Это разумное замѣчаніе сдѣлали они насчетъ лицъ, нарисованныхъ въ профиль.
   Въ это самое время проѣзжалъ Гавриловой слободой какой-то художникъ, исключенный изъ академіи художествъ за поведеніе. Онъ пріѣхалъ въ слободу съ цѣлью -- спять подрядъ, т. е. расписать одну церковь стѣннымъ письмомъ.
   Художникъ этотъ узналъ, что есть въ слободѣ одинъ молодой человѣкъ, который рисуетъ картины, и пожелалъ съ нимъ познакомиться.
   Николай Ивановичъ чуть не сошолъ съ ума, когда услышалъ, что пріѣхалъ въ слободу академистъ. Никто не видалъ, какъ Николай Ивановичъ счистилъ съ сапоговъ грязь, вымазалъ ихъ гусинымъ саломъ, самъ умылся, причесался, даже волосы вымазалъ деревяннымъ масломъ, чего сроду не бывало, и въ такомъ положеніи поспѣшилъ отправиться къ академисту.
   Художникъ принялъ это весьма радушно, поговорилъ съ нимъ кое о чемъ и попросилъ показать ему свою работу.
   Николай Ивановичъ пригласилъ его къ себѣ. Онъ зналъ, что Пелагея Петровна весьма любила, когда посѣщали ея домъ ученые люди. Художникъ съ удовольствіемъ согласился на приглашеніе Николая Ивановича и тотчасъ съ нимъ же и отправился.
   Хоть Пелагея Петровна и весьма уважала петербургскихъ посѣтителей, однако довольно.скромный костюмъ художника и какая-то странная прическа волосъ сдѣлали на нее не слишкомъ пріятное впечатлѣніе, а тѣмъ болѣе, когда она замѣтила, что отъ него попахиваетъ винцомъ. Какъ бы то ни было, но она не выразила никакого неудовольствія и приняла его довольно благосклонно.
   Художникъ раскланялся съ Пелагеей Петровной, сказалъ ей два-три вѣжливыхъ слова, и обратился къ Николаю Ивановичу. Онъ попросилъ его показать свои труды.
   Николай Ивановичъ съ величайшею робостію сталъ показывать художнику прежнія свои картины, которыя онъ рисовалъ съ оригиналовъ.
   -- Хорошо, хорошо,-- сказалъ художникъ, довольно, впрочемъ, равнодушнымъ тономъ;-- надобно рисовать больше съ хорошихъ оригиналовъ; а главное -- надобно тверже изучить первоначальныя правила рисованія -- перспективу, теорію тѣней... Впрочемъ, безъ систематическаго изученія и безъ наставниковъ довольно трудно себя усовершенствовать.-- Вѣдь вы ни у кого не учились?
   -- Ни у кого, отвѣчалъ Николай Ивановичъ.
   -- Занимайтесь... занимайтесь... хорошо; у васъ, какъ видно, есть способности.
   -- Здѣсь нѣтъ хорошихъ оригиналовъ,-- замѣтилъ Николай Ивановичъ:-- не съ чего рисовать.-- Я ужъ, здѣсь, самъ изъ себя принялся кое-какъ составлять одну картину, да еще не додѣлалъ.
   -- Покажите, покажите,, пожалуйста.
   Николай Ивановичъ съ робостью показалъ художнику картину: Воскресеніе Лазаря.
   -- Гдѣ вы взяли эту. картину?-- съ восторгомъ спросилъ художникъ.
   -- Это я самъ рисовалъ.
   -- Не можетъ быть!
   -- Ей-Богу самъ,-- произнесъ, усмѣхнувшись, Николай Ивановинъ.
   -- Да съ чего же вы это рисовали?
   -- Да такъ, ни съ чего.
   -- Какъ ни съ чего! неужели же, въ самомъ дѣлѣ, вы это сами рисовали и сами сочинили?!
   -- Право, самъ; что вы это не вѣрите!
   Художникъ не выдержалъ,-- обнялъ Николая Ивановича и крѣпко его поцѣловалъ.
   -- Такъ что же вы это, батюшка, здѣсь сидите?!-- произнесъ онъ, съ энтузіазмомъ:-- помилуйте! Что же вы это?..
   -- Да что же мнѣ дѣлать-то?-- спросилъ Николай Ивановичъ.
   -- Какъ что? поѣзжайте въ Петербургъ, если денегъ нѣтъ -- идите пѣшкомъ, ползите на четверенькахъ -- вотъ что!
   -- Э! къ чорту, пьяная харя, заврался,-- замѣтила про себя Пелагея Петровна.
   -- Да куда же я тамъ приползу?-- спросилъ съ усмѣшкою Николай Ивановичъ..
   -- Въ академію, батюшка, въ академію! такъ съ этой картиной и ступайте. Отыщите тамъ Н..... я вамъ дамъ адресъ, скажите ему, что я васъ прислалъ и больше ничего. Впрочемъ, я вамъ напишу письмо. Н..... васъ на первый разъ приметъ къ себѣ; это человѣкъ отличнѣйшій и съ большимъ вѣсомъ; ему ничего не будетъ стоить опредѣлить васъ въ академію.-- Помилуйте, батюшка! что вамъ здѣсь дѣлать?
   И художникъ началъ быстро прохаживаться по комнатѣ и разсуждать вслухъ: "вотъ они гдѣ сидятъ!.. вотъ гдѣ они!... а не въ столицѣ!..." Знаете ли что?-- сказалъ быстро, художникъ, оборотись къ Николаю Ивановичу: -- продайте мнѣ эту картину.
   -- Извольте,-- отвѣтилъ Николай Ивановичъ,-- но вѣдь она еще не додѣлана.
   -- Нужды нѣтъ, что не додѣлана, я даже вамъ замѣчу,-- извините меня,-- что вы отдѣлкою своей эти фигуры немножко попортили.
   Художникъ показалъ на фигуры Лазаря и фарисея.
   -- Извольте, продамъ,-- проговорилъ Николай Ивановичъ, какимъ-то неопредѣленнымъ тономъ, потому что онъ рѣшился продать эту картину только ради Пелагеи Петровны, чтобы показать ей, что. труды его чего нибудь да стоятъ.
   -- Что же вамъ угодно взять?
   -- Какъ то дешево за нее мнѣ взять не хочется,-- произнесъ съ робостью Николай Ивановичъ.
   --, Кто же вамъ говоритъ, что дешево?-- берите сколько угодно, я съ удовольствіемъ заплачу.
   Тутъ лицо у Пелагеи Петровны немножко просвѣтилось.
   -- Не угодно ли вамъ будетъ присѣсть, да чайку накушаться,-- проговорила она, обращаясь къ художнику.
   -- Очень радъ! очень радъ!-- отозвался художникъ:-- и чаю, и водки, и чего вамъ угодно -- очень радъ!
   Пелатея Петровна, чтобы сдѣлать распоряженіе о чаѣ и о водкѣ, вышла вонъ изъ комнаты.
   -- Такъ что же вамъ угодно взять за эту картину?-- спросилъ опятьхудожникъ.
   -- Да меньше трехъ цѣлковыхъ я взять не могу,-- отвѣтилъ, сконфузясь, Николай Ивановичъ.
   -- Батюшка, десять дамъ! двадцать дамъ! только уступи,.
   Хорошо, что Пелагея Петровна на этотъ разъ вышла изъ комнаты, а то она и Богъ-знаетъ, что бы отъ радости надѣлала.
   --. Извольте, съ удовольствіемъ,-- сказалъ Николай Ивановичъ; однако въ душѣ своей онъ вовсе не ощущалъ никакого удовольствія. Въ это время ему стало необыкновенно какъ жаль своей картины: Копіи у него съ нея не было, а. онъ чувствовалъ, что подобной картины онъ уже не сдѣлаетъ.
   Художникъ пошарилъ у себя въ карманѣ, пошарилъ и въ другомъ, ни десяти, ни двадцати рублей не оказалось.
   -- Съ собой я не захватилъ денегъ, завтра, а можетъ быть и ужо я вамъ доставлю ихъ, тогда возьму у васъ и картину.
   -- Конечно ужъ тогда,-- ввязалась Пелагея Петровна, которая въ это время, только что вошла, въ комнату,-- мы вѣдь васъ не знаемъ.
   -- Али, Николай, продалъ картину-ту?-- прибавила она, обращаясь къ Николаю Ивановичу.
   -- Продалъ,-- отвѣчалъ Николай Ивановичъ.
   -- За что продалъ?
   -- Да за три цѣлковыхъ.
   Пелагея Петровна никакъ не думала, что за этакую чорномазанную картину дадутъ три цѣлковыхъ. "Вотъ съ пьяныхъ-ту глазъ не знаетъ, видно, куда и деньги-то дѣвать гольтепа," -- замѣтила про себя Пелагея Петровна.
   -- Ужъ только съ васъ беремъ такую цѣну, прибавила она въ слухъ:-- человѣкъ, видимъ, хорошій, а то надобно бы и прибавочку небольшую.
   -- Прибавлю, матушка, прибавлю, сказалъ художникъ, посмотрѣвъ на Пелагею Петровну довольно подозрительно.
   -- Благодарю васъ покорно,-- отвѣчала Пелагея Петровна.
   Однако, чтобы составилось и три цѣлковыхъ, къ несчастію потребовалось художнику кой-что заложить. Но онъ повидимому готовъ былъ заложить послѣднюю рубашку, что бы только пріобрѣсть эту картину.
   На другой день рано утромъ художникъ явился къ Николаю Ивановичу съ деньгами.
   -- Это я вамъ даю только въ задатокъ,-- сказалъ художникъ, выдавая ему три цѣлковыхъ;-- теперь я не при деньгахъ, послѣ вамъ доплачу, повѣрьте.
   -- Хорошему человѣку почему же и не повѣрить, вмѣшалась Пелагея Петровна.
   Николай Ивановича вручилъ художнику картину съ большимъ сожалѣніемъ.
   Художникъ попросилъ Николая Ивановича подписать подъ картиною свое имя. Николай Ивановичъ подписалъ.
   Послѣ этого художникъ взялъ перо и самъ подписалъ внизу картины: "созданіе русскаго самоучки."
   -- Это прелесть! это неподражаемо!-- произнесъ онъ съ восторгомъ, еще разъ посмотрѣвъ на картину, потомъ тщательно завернулъ ее въ трубку.
   -- Ну, до свиданія, сказалъ художникъ, взявши Николая Ивановича за руку и пожавъ ее весьма крѣпко: -- мы съ вами скоро увидимся: если не удастся мнѣ взять подряда, я самъ поѣду въ Петербургъ и возьму васъ съ собой. А между тѣмъ я скоро увижусь съ вашимъ губернаторомъ, поговорю ему кое-что объ васъ... ну, да тамъ увидимъ -- до свиданія! и художникъ вѣжливо раскланялся съ Пелагей Петровной и вышелъ вонъ.
   Пелагея Петровна, услышавъ, что художникъ хочетъ видѣться съ губернаторомъ, посмотрѣла на него съ какимъ-то благоговѣніемъ и проводила его чуть не до самыхъ воротъ.
   "Вотъ, кажется, начало сбываться то, объ чемъ я мечталъ" подумалъ Николай Ивановичъ, по уходѣ художника.
   -- "Если онъ останется здѣсь -- я у него займусь, онъ меня выучитъ всему, я стану на него за это работать; а если пойдетъ въ Петербургъ, такъ и я съ нимъ пойду, непремѣнно..."
   Къ несчастію не судилъ Богъ Николаю Ивановичу опять увидѣться съ благороднымъ художникомъ. Онъ на третій день зачѣмъ-то ушолъ пѣшкомъ въ губернскій городъ, Дорогой, должно быть, простудился, потому что въ городъ приплелся чуть живъ, и слегъ тамъ въ больницу; а черезъ недѣлю кончилъ жизнь.
   Имѣніе художника описали за 20 руб. и продали съ аукціоннаго торга, въ уплату долговъ, по документамъ. Въ описи этой картины не оказалось и куда она дѣвалась -- неизвѣстно. Слышно было, что про Николая Ивановича узналъ какъ-то губернаторъ и обѣщалъ выписать его къ себѣ, для личнаго объясненія.
   Послѣ этого Пелагея Петровна стала немножко снисходительнѣе къ Николаю Ивановичу, такъ что. онъ могъ заниматься уже въ ея глазахъ. Въ это время Николая Ивановича, какъ на грѣхъ, поворотило на науки: онъ сталъ заниматься науками, потому что науки какъ-то стали интересовать его больше. Притомъ же ему чрезвычайно хотѣлось познакомить съ науками и Пелагею Петровну, полагая что онѣ понравятся ей лучше живописи и рисованья.
   Однажды, будучи въ хорошемъ расположеніи духа, она сѣла что-то шить, а Николай Ивановичъ, помѣстившись противъ нея занялся чтеніемъ физики и алгебры:
   -- Ну-ка, какого бѣса читаешь? покажи-ка мнѣ! спросила его она довольно ласково.
   Николай Ивановичъ съ величайшею радостью подалъ ей алгебру и физику...
   -- Это кой чортъ тутъ наваракано?-- спросила она, указывая на какую-то формулу.
   Николай Ивановичъ съ любовью принялся объяснять ей способы алгебраическихъ исчисленій и рѣшеній нѣкоторыхъ задачъ.
   -- Э! къ чорту! возьму да и сожгу,-- выразилась Пелагея Петровна, и съ презрѣніемъ пихнула ему алгебру.-- На какой это чортъ тебѣ знать-то этакую-то чепуху? деньги, что ли, тебѣ за это дадутъ?... картины-то что не рисуешь?...
   Николай Ивановичъ промолчалъ.
   -- Это еще кой чортъ? покажи-ка сюда,-- спросила она, указывая на физику.
   -- Это физика,-- отвѣтилъ Николай Ивановичъ.
   -- Кой еще бѣсъ тутъ, что за физика,-- приговорила про себя Пелагея Петровна, принимаясь читать физику. Случайно открылась глава о газахъ.
   -- Что это тутъ за газы такіе?-- спросила Пелагея Петровна.
   Николай Ивановичъ принялся по возможности объяснять ей, что такое газы.
    Ну, къ чорту ступай!-- произнесла Пелагея Петровна, швырнувъ книгу къ порогу.-- Газы-то да иксы разбираешь, а жрать-то вотъ что станешь?... иксовъ-ту да газовъ твоихъ въ горшокъ, вотъ, не положишь, да щей не сваришь; или квашни изъ нихъ не замѣсишь. Вишь какую моду проявилъ!
   -- Да вѣдь черезъ науку-то можно и хлѣба достать,-- возразилъ въ торопяхъ Николай Ивановичъ.
   Пелагея Петровна, не говоря ни слова, торопливо вскочила съ своего мѣста, нашла простой мѣшокъ и, пихнувъ его въ руки Николаю Ивановичу, произнесла повелительно:-- Ступай-ка купи у кого нибудь два пуда муки!
   Николай Ивановичъ, убравши книги, собрался за мукой и, переминаясь, сталъ просить у Пелагеи Петровны денегъ.
   -- Какія тебѣ еще деньги?-- спросила грозно Пелагея Петровна: -- Иксы у тебя есть, газы есть, чего больше? на нихъ и покупай.
   Николай Ивановичъ все-таки счелъ это за шуточное приказаніе и потому дожидался отъ Пелагеи Петровны денегъ.
   -- Ну что же нейдещь? Что зѣнки-то выпуча стоишь?-- спросила Пелагея Петровна.
   -- Да денегъ-ту мнѣ пожалуйте,-- произнесъ Николай Ивановичъ.
   -- Ступай, говорятъ тебѣ! на газы-то да на иксы-то и покупай!-- завопила Пелагея Петровна, и въ голосѣ ея неслышно уже было никакой шутки. Николай Ивановичъ очень хорошо видѣлъ, что онъ долженъ былъ или вынести отъ нея ругательства, или извернуться какъ нибудь и купить муки безъ денегъ. Николай Ивановичъ рѣшился на послѣднее: онъ слазилъ тихонько въ амбаръ, взялъ тамъ какую-то желѣзную вещь, снесъ ее въ желѣзную лавку и продалъ за безцѣнокъ, такъ, чтобы достало только на два пуда муки.
   Пелагея Петровна, получивъ отъ своего сынка муку, нисколько не позаботилась о томъ, гдѣ у него появились деньги,-- какъ будто покупка эта совершилась по обыкновенному порядку вещей, или какъ будто деньги должны были появиться у него посредствомъ чуда..,.
   Маша, впрочемъ, давно уже производила такія чудеса. Ни откуда брались у нея чай и сахаръ, которыми часто угощала она Пелагею Петровну, подъ видомъ своей собственности; неизвѣстно также откуда появлялись у нея и кой-какіе наряды. То будто бы дарили ей за ея услуги, какія-то богатыя ея подруги, то будто бы продавала она чрезъ свою работницу, за дорогую цѣну, свои рукодѣлья. Пелагея Петровна до-тонкости въ этомъ не доходила; она видѣла только, что Маша будетъ хорошая хозяйка, почти вся въ нее, и больше ничего. Въ собственныхъ своихъ распоряженіяхъ насчетъ дѣтей она находила всегда особенную мудрость, достойную подражанія, и тутъ, же съ прозрѣніемъ и насмѣшками отзывалась о другихъ матеряхъ потаковщицахъ, которыхъ, по ея мнѣнію, слѣдовало бы повѣсить на первой же осинѣ.
   

XVI.
Результатъ поставки.

   Между тѣмъ коноводная машина, къ которой подчалена была барка Николая Ивановича, судя по времени, должна была подходить уже къ Рыбинску. Машина шла чрезвычайно долго, почти до глубокой осени, потому что задержало ее мелководіе.
   Николаю Ивановичу слѣдовало отправиться въ Рыбинскъ, какъ для сдачи тамъ хлѣба съ барки, такъ равно и для полученія отъ Вяхирева окончательнаго себѣ разсчета.
   Не съ большимъ недѣлю привелось Николаю Ивановичу простоять въ Рыбинскомъ. Бахиревъ значительную партію хлѣба запродалъ въ Петербургъ, въ томъ числѣ и тотъ хлѣбъ, который находился въ баркѣ Николая Ивановича.
   -- Завтра подведутся къ тебѣ тихвинки,-- сказалъ онъ однажды Николаю Ивановичу; -- смотри же вѣсь хорошенько, не мошенничай.
   -- Развѣ я мошенничаю?-- спросилъ, оскорбясь, Николай Ивановичъ.
   -- А въ Тетюшахъ-то пшеницу-ту развѣ не продавалъ? ну, скажи, не продавалъ?
   -- Да когда же я продавалъ? Что вы меня все обижаете! Когда окажется, что продавалъ, тогда и говорите.
   -- Ну, молчать-же, молчать!-- сказалъ Вяхиревъ: -- посмотримъ вотъ, что окажется.
   Купецъ Вахиревъ какъ самъ нажилъ капиталъ безчестнымъ трудомъ, такъ и подозрѣвалъ въ этомъ другихъ. Онъ думалъ, что Николай Ивановичъ, когда расшива его стояла на мели непремѣнно продавалъ съ нея пшеницу, на томъ основаніи, что кладчику взять уже съ него нечего, кромѣ расшивы, которая и безъ того должна была, по разсчетамъ, поступить въ его пользу, за переборъ денегъ.
   Въ три дня выгрузили изъ барки всю пшеницу. Въ пшеницѣ не только неоказалось недостатка, но было до 100 пудовъ привѣсу. Вахиревъ, видя привѣсъ, процвѣлъ лицомъ. Ему какъ-будто стало совѣстно, что онъ напрасно оскорбилъ Николая Ивановича своимъ подозрѣніемъ.
   -- Бобровъ, у тебя привѣсъ вышелъ?-- спросилъ онъ его довольно ласково.
   -- Привѣсъ, Иванъ Михайлычъ.
   -- Вотъ это хорошо; а я думалъ провѣсъ будетъ.,
   -- Вотъ то-то и есть, Иванъ Михайлычъ, не узнавши дѣла, изволили оскорбить, меня.
   -- Ну, ужъ молчать же!-- вскричалъ, взбѣсившись, Вахиревъ: а не то у меня смотри!... раздавлю какъ муху!
   На подобныя выходки Вяхирева никто уже не обижался, по.тому что считали ихъ за обыкновенныя.
   По окончаніи выгрузки Вяхиревъ сдѣлалъ съ Николаемъ Ивановичемъ разсчетъ, по которому оказалось, что Вахиревъ переплатилъ за Боброва сверхъ рядной цѣны 1,400 рублей, въ уплату коихъ поступила ему расшива въ 400 руб. и барка за 200; стало быть всего за Николаемъ Ивановичемъ оказалось въ переборѣ 800 руб., за которые Вяхиревъ оставилъ у себя судовые припасы -- паруса, якоря, снасти и проч. Припасы были весьма хороши и стоили по крайней мѣрѣ 2,000 рублей.
   Николай Ивановичъ ни какъ не полагалъ, что Вяхиревъ оставитъ ихъ у себя.-- Какъ же это, Иванъ Михайловичъ, вѣдь вы насчитали на меня этотъ переборъ несправедливо. Такого перебора у меня.бы не было, если бы вы сами не передали за барку, или не отдали такъ дешево расшивы безъ моего согласія, Барку можно бы было купить тогда за 600 руб., а вы заплатили 1000; а также и расшиву, можно бы было продать по крайней мѣрѣ за 800 руб., а вы продали только за 400. Къ чему вы такъ торопились тогда продать ее? она могла бы быть. продана и теперь. Войдите въ мое положеніе! не кладите на меня этотъ переборъ! простите его мнѣ, Бога ради! и прикажите взять судовые припасы!
   -- Вонъ!!-- вскричалъ Иванъ Михайловичъ, затопавъ ногами, еще онъ смѣетъ упрекать меня, пащонокъ!.. какъ гадину раздавлю!.. Вонъ!!.. И Иванъ Михайловичъ немножко привсталъ со стула, съ видимымъ намѣреніемъ прогнать Николая Ивановича по шеѣ.
   Тотъ не сталъ уже дожидаться этого угощенія и поспѣшилъ выйти вонъ изъ комнаты, въ которой было объясненіе.
   Съ величайшею грустію, въ душѣ и почти безсознательно бродилъ онъ по городскимъ улицамъ -- былъ на бульварѣ, на. кладбищѣ, у торговыхъ бань; наконецъ зашолъ въ книжную лавку и, съ досады, накупилъ тамъ, по дешевой цѣнѣ, нѣсколько старыхъ историческихъ книгъ, въ томъ числѣ Квинта Курція.-- "Теперь хоть не такъ будетъ скучно -- подумалъ онъ про себя:-- стану читать книги."
   Знакомые поставщики посмотрѣли съ насмѣшкою на Николая Ивановича, и покачали только головой.
   -- Видно въ попы хочетъ поступить, что книги-то читаетъ,-- замѣтили они промежь себя.
   -- А говорятъ, Вахиревъ-отъ и припасовъ-то не отдаетъ; перебору, слышь, 800 рублей, а онъ, вонъ, книгъ накупилъ. Экая безшабашная голова!
   Николай Ивановичъ отправился ночевать на расшиву къ одному своему пріятелю, который тоже любилъ рисовать и читать книги. Онъ намѣревался опять-таки завтра сходить къ Вахиреву и попросить его насчетъ припасовъ.
   -- И не ходи, Николай Ивановичъ,-- замѣтилъ ему пріятель:-- это не такой человѣкъ, чтобы отдать; онъ этимъ капиталъ нажилъ. Онъ прибьетъ еще тебя, право прибьетъ, да тебя же пожалуй и въ тюрьму упрячетъ; мало-ли отъ него въ Сибирь-то пошли?
   -- Ахъ, какое дѣло! а я думалъ было сходить, можетъ, молъ, обдумается, да велитъ отдать. Вѣдь совершенно несправедливо поступилъ со мной, да говорятъ еще и барку-ту не за ту цѣну купилъ, какъ сказываетъ, а меньше. Кто его знаетъ? что скажетъ, то и ладно. Видно ужъ Богу на поруки отдать. Онъ ужъ, видно, насъ разсудитъ на томъ свѣтѣ... И Николай Ивановичъ съ горестію махнулъ рукой и вручилъ свою судьбу волѣ Божіей.
   На другой день чуть свѣтъ разнесся по каравану слухъ, что Вахиревъ умеръ.
   -- Какъ умеръ?-- спросилъ Николай Ивановичъ, пораженный этою неожиданною вѣстію:-- вѣдь онъ вчерась былъ въ добромъ здоровьѣ...
   -- Да такъ же,-- отвѣтили ему прикащики Вяхирева:-- вчерась былъ въ добромъ здоровьѣ, еще насъ вотъ хотѣлъ засадить въ тюрьму,-- а сегодня, вонъ, самого раздуло горой-ту -- околѣлъ: брюхо, слышь, лопнуло, вотъ что.
   Случай этотъ сильно подѣйствовалъ на Николая Ивановича; онъ даже ужаснулся. Здѣсь рѣзко обозначилась предъ нимъ вся тщета человѣческихъ усилій и заботъ.
   -- Не даромъ покойный родитель мой предоставлялъ все волѣ Божіей,-- думалъ Николай Ивановичъ: -- такъ оно и слѣдуетъ; да такъ говорилъ и о. Гавріилъ... Назадъ тому нѣсколько часовъ,-- продолжалъ разсуждать Николай Ивановичъ,-- человѣкъ этотъ былъ здоровъ, силенъ, неприступенъ, замышлялъ многое, угнеталъ бѣдныхъ... а теперь?-- оставилъ всѣ свои заботы и предсталъ суду Божію. Теперь ничего ему не нужно, кромѣ добрыхъ дѣлъ, которыя онъ успѣлъ сдѣлать въ своей жизни.
   По окончаніи похоронныхъ обрядовъ, сынъ покойнаго прислалъ за Николаемъ Ивановичемъ и объявилъ ему ласковымъ тономъ, что онъ прощаетъ ему весь переборъ и дозволяетъ взять припасы.-- Отправляйтесь съ Богомъ и не поминайте насъ лихомъ,-- сказалъ онъ, прощаясь съ Николаемъ Ивановичемъ.
   Николай Ивановичъ низко поклонился богатому наслѣднику и поблагодарилъ за его милость.
   Тотчасъ послѣ смерти подобныхъ богачей, дѣти наслѣдники оказываютъ на первыхъ порахъ большія иногда милости, что-бы показать этимъ, что мы, дескать, не таковы, каковъ былъ нашъ родитель. Но пройдетъ нѣсколько времени -- и.эти временные милостивцы начнутъ выкидывать такія штуки, надъ которыми призадумался бы и покойный родитель.
   Нагрузивши припасы въ лодку, Николай Ивановичъ благополучно отправился на ней домой.
   Покуда все это происходило въ Рыбинскомъ; Пелагея Петровна сидѣла одинъ разъ, задумавшись, у окошка и размышляла о своей судьбѣ и о томъ, съ какимъ резономъ возвратится ея сынокъ изъ Рыбинска. Объ отсутствующихъ дѣтяхъ она обыкновенно вспоминала съ соболѣзнованіемъ.
   'Въ это время проходила мимо окошекъ Матрена Парфирьевна. Увидѣвши Пелагею Петровну, она на минуточку-было пріостановилась у окошка, но Пелагея Петровна пригласила ее, на перепутьи въ горницу.-- Не зайдешь, матка, никогда, мимо-то ходишь,-- говорила Пелагея Петровна; -- зайди ужъ хоть теперь-то, сударыня.
   Матрена Порфирьевна согласилась зайти.
   Помолившись Богу и поздоровавшись съ Пелагеей Петровной, Матрена Порфирьевна сѣла на стулъ.
   -- Чай сынка изъ Рыбны поджидаешь?-- заговорила Матрена Порфирьевна.
   -- Поджидаю, матушка, ужъ надобно бы быть кажется, что бы тамъ дѣлать-то?
   -- Экая бѣда какая на васъ, Петровнушка! сынокъ-отъ видно у тебя къ Волгѣ-то не больно способенъ. Въ одинъ годокъ послѣ отца-то расшивку-ту ухайдакалъ. Мы ужъ и то всѣ говоримъ:-- экая, молъ, Петровнѣ-то печаль какая, какъ молъ, она и перенесетъ экую печаль.
   -- Что дѣлать, матушка, видно ужъ такъ Богу угодно.
   -- Останется-ли, Петровнушка, хоть что нибудь роздѣлки-то?
   -- Какая ужъ, матушка, роздѣлка, перебору, я думаю, будетъ много.
   -- Хоть барка-то, можетъ быть, не останется-ли? барочкой бы, Богъ далъ, промышлять стали, мало ли барками-то промышляютъ.
   -- Гдѣ ужъ, я думаю, остаться; того гляди, что и припасы-то съ расшивы-то всѣ останутся, хоть бы половинку Богъ привелъ получить. А припасы-то у насъ все новые, да хорошіе: одинъ парусъ да топсиль чего стоятъ! Изъ фламскаго полотна.
   -- Статное-ли дѣло, матушка Пелагея Петровна! братецъ-отъ, покойной, ужъ худова не любилъ. Сынокъ-отъ, видно, вотъ не въ него пошолъ. Въ кого онъ это, дѣвушка, и уродился? весь родъ, кажется, у насъ такіе умники да разумники, а онъ, поди ты вотъ, ни къ какому дѣлу не срученъ.
   -- Ну ужъ, матушка моя, способностями Богъ награждаетъ, ума-разума человѣку не вложишь, какъ своего нѣтъ.
   -- Да правду-ли, Петровна, говорятъ, онъ у тебя никакую картину написалъ? да и продалъ, говорятъ, таково дорого.
   -- Вправду, матушка, написалъ, за три цѣлковыхъ продали.
   -- Эко, дѣвушка, дѣло! на это вотъ видно толку-ту достало. Шутка-ли въ дѣлѣ три цѣлковыхъ! вѣдь, онъ, чай, этакихъ-ту картинъ и въ день-отъ Богъ знаетъ что надѣлаетъ?
   -- Не знаю, матушка, я не видала, когда онъ и дѣлалъ.
   -- Велѣть было своему Вашуркѣ (Ивану) написать что нибудь, право, такъ же шатается. Шутка-ли три цѣлковыхъ.
   -- Да вѣдь неучась-ту, матка, не сдѣлаетъ.
   -- Да чему тутъ учиться-то? вѣдь это не икона. А вѣдь онъ у меня грамотѣ-то давно уже выучился.
   Пелагея Петровна не возразила, а только немножко усмѣхнулась.
   Послѣ этого Матрена Порфирьевна, по просьбѣ Пелагеи Петровны, выпила рюмочку-другую випца и стала торопливо собираться домой.
   -- Вотъ вѣдь, я и заговорилась,-- сказала суетливо Матрена Порфирьевна,-- домой-ту давно ужъ бы надобно, чай ждутъ. Все еще отъ обѣдни правлюсь. У насъ сего дня, сударыня, отецъ Гавріилъ какую проповѣдь сказалъ, такъ просто всѣ заплакали! Ужъ этакая, дѣвушка, проповѣдь хорошая, заслушаешься. "Православные, говоритъ, слушатели!" "да православные христіане!..." да такъ и пойдетъ, и пойдетъ. Читалъ таково рѣдко, да внятно, малой кажется ребенокъ пойметъ. Этакой, право, умница какой!... Ужъ и я послушала -- послушала, да тоже заплакала, не могла, дѣвушка, удержаться.
   -- Да объ чемъ же онъ читалъ?-- спросила съ любопытствомъ Пелагея Петровна.
   -- Ну, матка, все про это-то онъ говорилъ, какъ бы, вѣдать, жить-то намъ что ли... "Православные, говоритъ, слушатели!.." "мать наша церковь!.." да таково-то все хорошо и учнетъ говорить... "Вы, говоритъ, православные слушатели! да "православные христіане!..." Ну просто, Петровнушка, всѣ такъ и заслушались. Ужъ какъ они только это и сочиняютъ, право!.
   -- Да объ чемъ же онъ говорилъ?-- повторила свой вопросъ Пелагея Петровна.
   -- Да объ чемъ, матка, ему говорить-то! вѣдь ужъ извѣстное дѣло, объ чемъ они тамъ говорятъ; я вѣдь не попъ, кто ихъ знаетъ объ чемъ они говорятъ! вѣдь ужъ это ихъ дѣло.
   -- Ну, хоть, объ чемъ же ты плакала-то, спросила, смѣючись, Пелагея Петровна -- отъ какихъ словъ въ умиленіе-то пришла? неужто, матка, и этого познаешь?
   -- Да что мнѣ тутъ знать-то? дуй-те горой! произнесла Матрена Порфирьевна полугнѣвно и полушуточно,-- что ты все ко мнѣ привязываешься, какъ полицейскій крючекъ! Вѣдь не я одна въ церквѣ-то ревѣла, а почти всѣ бабенки-то ревѣли. Спроси ихъ, коли больно любопытна, объ чемъ онѣ тамъ ревѣли?-- о томъ же и я ревѣла... Вѣдь не справляться же мнѣ, ино мѣсто, о чемъ онѣ тамъ ревутъ... Ну что зубы-то скалишь?.. что смѣшнаго-то во мнѣ нашла?.....
   Матрена Порфирьевна видимо оскорбилась на Пелагею Петровну за то, что та добивалась отъ нея узнать содержаніе проповѣди и причину ея слезъ. А потому не стала больше у нея и сидѣть -- ушла домой.
   Черезъ три дня Николай Ивановичъ пріѣхалъ домой. Пелагея Петровна встрѣтила его первымъ словомъ: -- А гдѣ же барка-то?
   -- Да барка тамъ, продана, отвѣтилъ Николай Ивановичъ.
   -- Какъ продана? за сколько?
   -- Да за двѣсти рублей, больше не даютъ.
   -- Какъ, Господи помилуй, за двѣсти,-- вѣдь она заплачена тысячу!
   -- Тамъ ужъ намъ была крайняя нужда, что ни дать, да дать, а здѣсь такія барки больше двухъ сотъ не стоятъ; опять же покупалъ и продавалъ самъ хозяинъ, вѣроятно, тамъ передалъ.
   -- Хорошъ хозяинъ! хорошъ торговецъ! купилъ за 1000, а продалъ за 200 -- ха!-- ха!-- ха!.... И Пелагея Петровна иронически зохохотала.-- Давай же хоть двѣсти-то рублей, разоритель этакой!
   -- Да вѣдь, по разсчету, съ хозяина-то ничего не пришлось получить. Старикъ-отъ, покойный, перебору еще на насъ на восемьсотъ рублей написалъ, и припасы-то оставилъ было у себя. Хорошо еще умеръ, а то такъ бы совсѣмъ и распростились.
   -- Какъ, Господи помилуй, распростились, вѣдь, барка-та наша, а не его!
   -- Да, когда заплатили бы ему весь переборъ, тогда бы была наша, а теперь пошла въ уплату перебора. Вѣдь спорить-то больно съ нимъ не станешь -- контрактъ. Еще сыну-то его спасибо -- простилъ весь переборъ, и припасы отдалъ; а старикъ ни за что бы не отдалъ; да и многіе хозяева не отдали бы.
   -- Спасибо, прямъ, чтобы ему ни дна ни покрышки! грабомъ ограбилъ... Что же ты на него прошенія не подалъ? а?
   -- Да объ чемъ я прошеніе то буду подавать? припасы онъ возвратилъ, переборъ простилъ... Положимъ, что этотъ переборъ отъ него же можетъ быть мы сдѣлали; да вѣдь ужъ онъ его и не взялъ съ насъ, а теперь какъ ни считай не начтешь за нимъ ни одной копѣйки. Такъ за что же я прошеніе-то на него подамъ?
   -- Самой ужъ видно написать, дѣлать нечего. Что ужъ съ этакими дѣтьми говорить, языкъ только устанетъ... И Пелагея Петровна принялась сочинять черновое прошеніе на наслѣдника Вяхирева, въ ту силу, за чѣмъ онъ удержалъ барку.
   Николай Ивановичъ ни какъ не могъ уговорить, чтобы она оставила эту кляузу. Пелагея Петровна не хотѣла и слышать. Только одинъ стрикулистъ, которому она вѣрила, и могъ измѣнить ея мысли. Онъ увѣрилъ Пелагею Петровну, что по этому прошенію взыщутъ только съ нея за гербовую бумагу; да не мудрено, что и купецъ Вяхиревъ, оскорбившись, подастъ съ своей стороны встрѣчный искъ, по силѣ контракта.
   -- Какой же тутъ встрѣчный искъ? вѣдь ужъ онъ переборомъ насъ простилъ, такъ что же онъ съ насъ взыскивать-то станетъ?
   -- Да вѣдь онъ простилъ, маменька,-- на словахъ, присталъ Николай Ивановичъ,-- а коптрактъ-то вѣдь документъ.
   -- Такъ, прямъ, на словахъ; такъ что же ты съ него не взялъ росписку на гербовомъ листѣ?
   -- Да онъ на мѣсто росписки возвратилъ намъ припасы, это стоитъ росписки. Значитъ, онъ хлопотать уже съ нами не хочетъ. За чѣмъ же оскорблять его требованіемъ росписки? вѣдь онъ сдѣлалъ не по принуженію. Онъ вѣроятно, оскорбился бы этимъ требованіемъ, и не отдалъ бы припасовъ.
   -- А нельзя развѣ припасы-то отправить домой, а потомъ уже и потянуть его, окаяннаго, къ суду; вѣдь онъ не безсудна же земля?
   -- Да скажите, за что же бы я его къ суду-то потянулъ? вѣдь онъ намъ теперь не долженъ? За что же его къ суду-то тянуть?
   -- Съ тобой ужъ, съ окаяннымъ не сговоришь; начинай говорить-то, да и клади возлѣ боку-то камень, чопырнулъ въ зубы-то камнемъ, такъ и замолчишь, а ужъ иначе нельзя.
   Николай Ивановичъ замолчалъ. Пелагея Петровна всячески срамила его, ругала и повидимому вызывала на дерзость; но онъ не возражалъ уже ей ни на одно слово и казался равнодушнымъ. На другой же день, впрочемъ, положеніе его значительно улучшилось.
   По прошенію, которое онъ давнымъ-давно послалъ въ губернское правленіе, произведено съ бурлаковъ взысканіе денегъ, согласно даннымъ ими роспискамъ, по 6 руб. серебромъ съ человѣка. Деньги эти были уже высланы въ земскій судъ и Пелагея Петровна получила объ этомъ повѣстку.
   Бурлаки сначала поотнѣкивались-было платить взыскиваемую съ нихъ сумму на серебро, представляя въ резонъ, что они подписались по незнанію; но имъ отыскали статью, что незнаніемъ закона никто отказываться не можетъ.
   Пелагея Петровна тоже ни какъ не думала, что съ бурлаковъ взыщутъ деньги на серебро и потому возрадовалась этому чрезвычайно! Денегъ всего взыскано было 1.200 рублей ассиг. Судовые припасы Пелагея Петровна продала за 1.900 руб., изъ коихъ до трехъ сотъ рублей поступили въ уплату долговъ. Такимъ образомъ составилось у нихъ на лицо чистаго капитала 2800 руб., чего Пелагея Петровна, покуда капиталъ ихъ не былъ обращенъ въ деньги, никакъ и не думала. Она полагала, что капитала у нихъ несравненно меньше.
   Изъ унылой и печальной Пелагеи Петровны опять оказалась гордая и неприступная женщина, которая опять безъ презрѣнія и насмѣшекъ не могла смотрѣть на мелкую гольтепу, называя ее всегда полуименемъ.
   Николай Ивановичъ предлагалъ-было съ своей стороны употребить эти деньги на какое нибудь заведеніе, которое бы могло давать постоянный доходъ, напримѣръ, на устройство пильной мельницы, но Пелагея Петровна на это не согласилась, на томъ основаніи, что такой мельницы ни у кого нѣтъ; между тѣмъ какъ Николай Ивановичъ потому именно и хотѣлъ устроить тутъ пильную мельницу, что въ этомъ мѣстѣ ихъ не было. Главное, что у Пелагеи Петровны все вниманіе было устремлено на волжскую промышленность, а потому, не думая много, она опять купила, по случаю, расшиву немного поменѣе прежней, и заплатила за нее, со всѣми припасами, около 2,000 руб.
   Дѣлать было нечего; Николай Ивановичъ опять принужденъ былъ хлопотать около расшивы.-- "Видно, не отобьешься отъ этого проклятаго промысла, видно прилагать надо къ нему все свое вниманіе" -- думалъ онъ, и принялся ухаживать за расшивой.
   Осенью онъ свою расшиву проконопатилъ, высмолилъ, выкрасилъ, гдѣ требовалось починилъ и поправилъ, даже, по указанію Пелагеи Петровны, написалъ на носу расшивы два огромныхъ глаза и тѣмъ снарядилъ и приготовилъ ее къ будущему году.
   

XVII.
Семейная печаль.

   Еще съ осени стали носиться слухи о дорогихъ поставкахъ будущаго лѣта: такъ точно и случилось. Годъ этотъ для судопромышленниковъ былъ чрезвычайно выгоденъ, такъ что кто имѣлъ у себя даже маленькое суденышко, и тотъ въ этотъ годъ успѣлъ сколотить себѣ капиталецъ. Сначала снимали клади изъ Самары до Рыбинска по 65 коп. съ пуда, а потомъ вздорожали они еще болѣе, такъ что Пелагеѣ Петровнѣ удалось тогда взять поставку тоже изъ Самары до Рыбинска по 70 коп. съ пуда. "Ужъ какъ ни валяй, разсуждала она самодовольно,-- и отъ этой путинки останется тышняга другая, третья. И, Боже мой, какъ занеслась тогда Пелагея Петровна! Со многими своими родственниками и знакомыми она перестала даже и кланяться. Съ ироніею и насмѣшками относилась о всѣхъ бѣдныхъ слобожанахъ, приписывая бѣдное ихъ положеніе одной только безтолковости и неумѣнію распорядиться. "Ужъ коли самъ плохъ, такъ не подастъ Богъ," выражалась она обыкновенно на счетъ тѣхъ, которыхъ неожиданно застигала бѣдность.
   При дорогихъ поставкахъ, конечно, вздорожали и рабочіе. Хорошую артель изъ Самары нельзя было порядить дешевле 80 р. Пелагея Петровна, надѣясь на свою расторопность, разсчитывала, однакоже, порядить бурлаковъ не дороже 70 руб.
   -- Какъ это можно по 80 руб., разсуждала она,-- этакъ-ту всю ряду отдашь бурлакамъ, а самимъ-то ужъ ничего и не останется.
   -- Только бы благополучно Богъ вынесъ, а то останется еще порядочно -- будетъ съ насъ, замѣтилъ въ свою очередь Николай Ивановичъ. По моему, хорошую артель опускать не надобно; ужъ лучше немножко передать, да порядить хорошую артель. Что дѣлать-то! свои-то выгоды надо наблюдать; да вѣдь и чужихъ-то забывать не надобно. Все по своему не сдѣлаешь...
   -- Такъ, прямъ, философъ, перебила его Пелагея Петровна съ азартомъ,-- о чужихъ, прямъ, выгодахъ надобно заботиться!.. вотъ, государыня моя, какой промышленникъ!... Ужъ коли толку-то нѣтъ, такъ заткнулъ бы ротъ-отъ судомойкой, да и слушалъ, что мать-то говоритъ!
   -- Да мнѣ какъ хотите, только я знаю, что хорошую артель дешево нынче не порядишь.
   -- Графскіе, вонъ, просятъ семдесятъ пять рублей въ первомъ словѣ, а ужъ семдесятъ-то видно возьмутъ; съ ними вотъ и поторговаться, не возьмутъ ли хоть безъ рублика-то!
   -- Да что въ нихъ, въ графскихъ-ту, вѣдь ихъ всѣ обѣгаютъ, они ужъ извѣстные мошенники, на нихъ и суда-то не найдешь.
   -- Да что это, матушки мои! голову они что ли тебѣ отъѣдятъ, ротозѣю? чѣмъ графскіе-то хуже людей?
   -- Да тѣмъ только и хуже, что графскіе. Въ вотчинѣ-то, тамъ, съ ними поступаютъ какъ хотятъ: дерутъ какъ палыхъ овецъ; зато ужъ и они на сторонѣ-то дѣлаютъ что хотятъ, за это съ нихъ ужъ и не взыскиваютъ. Внесенъ бы былъ только оброкъ, а тамъ, говорятъ, дѣлай что хочешь. Вотъ они и озарничаютъ, а контора-то ихъ защищаетъ.
   Какъ бы то ни было, но Пелагея Петровна опровергла всѣ мнѣнія и возраженія Николая Ивановича, и въ заключеніе всего приказала ему замолчатъ.
   Желая поставить на своемъ, она сама отправилась на базаръ, и дѣйствительно порядила графскихъ, по семидесяти руб. на человѣка.
   Съ торжествующимъ лицомъ шла она съ базару, впереди огромной артели бурлаковъ, которыхъ она порядила.
   Вся артель ввалила за Пелагеею Петровною на дворъ для переписки и для врученія ей паспортовъ.
   -- Нако, вонъ, полюбуйся какихъ. мать-то молодцовъ порядила, проговорила она съ нѣкоторою гордостью, обращаясь мимоходомъ къ Николаю Ивановичу.
   -- Хороши-то хороши, да... началъ было Николай Ивановичъ.
   -- Ну, что еще скажешь? перебила его съ гнѣвомъ Пелагея Петровна, раздражившись его противорѣчіемъ, что они тебѣ сдѣлаютъ, ну?!..
   -- Кто ихъ знаетъ, что они сдѣлаютъ, проговорилъ, оробѣвъ, Николай Ивановичъ: плуты мало ли что могутъ сдѣлать!
   -- А на плутовъ-ту самъ будь плутъ; ротъ-отъ не разѣвай, галокъ-то ртомъ-ту не лови, вотъ что! произнесла въ заключеніе Пелагея Петровна.
   Николай Ивановичъ какъ-то принужденно улыбнулся и замолчалъ.
   Между тѣмъ, Пелагея Петровна самымъ суетливымъ и порывистымъ манеромъ сбросила съ себя шубу, и выбѣжала на дворъ на самую легкую руку, для того, чтобы переписать бурлаковъ и обрать у нихъ паепорты.
   Бурлаки дѣйствительно оказались молодецъ къ молодцу. Такъ какъ ихъ ввалилась на дворъ тьма тьмущая, то Пелагея Петровна выбирала изъ лучшихъ лучшаго.
   -- "Давай этого!... давай вотъ того!... этого не надо -- старъ!... этотъ больно молодъ!..." покрикивала только она при перепискѣ артели.
   Николай Ивановичъ не участвовалъ уже ни въ чемъ, потому что Пелагея Петровна, воодушевившись удачнымъ выборомъ такой отличной артели, не допускала уже его ни къ чему, а сама околпачила всѣ дѣла. Впрочемъ, сынокъ ея, сознавая въ этомъ случаѣ свою мѣшковатость, и самъ уже не слишкомъ навязывался на дѣло.
   Переписавъ бурлаковъ въ реэстръ, Пелагея Петровна, какъ водится, получала отъ нихъ паспорты.
   -- Какъ тебя зовутъ? спросила она перваго браваго дѣтину, разсматривая его паспортъ.
   -- Иванъ Ѳедуловъ, отвѣчалъ дѣтина, переминаясь съ ноги на ногу и смотря въ сторону.
   -- Изъ какой деревни?
   -- Изъ Починка, отвѣтилъ дѣтина.
   Пелагея Петровна посмотрѣла въ паспортъ,-- оказалось вѣрно.
   -- А тебя какъ зовутъ? спросила она другаго прездоровеннаго парня.
   -- Трифонъ Вавиловъ, отвѣтилъ бурлакъ.
   -- Изъ какой деревни?
   -- Изъ села Воскресенскаго.
   -- Такъ! произнесла Пелагея Петровна, посмотрѣвши въ паспортъ и отбросивъ его въ сторону.
   Такимъ образомъ, изъ предосторожности, перебрала она всю артель, внимательно осмотрѣла вотчинныя печати, приложеиныя къ паспортамъ, мѣсяцъ и число, когда они выданы, даже сообразила подпись руки вотчинныхъ начальниковъ. Удостовѣрившись въ исправности паспортовъ, она выдала бурлакамъ задатки по тридцати руб. на каждаго, всего тысячу восемдесятъ руб. Въ задаткахъ росписался даже графскій бурмистръ, потому что безъ этого Пелагея Петровна, какъ напуганная немножко нехорошими отзывами о графской вотчинѣ, не хотѣла выдавать и задатковъ.
   Оформивъ такимъ образомъ дѣло, Пелагея Петровна распустила бурлаковъ по домамъ, наказавъ имъ строго на строго, чтобы они ко времени были готовы.
   -- Отъ людей не отстанемъ, отвѣтили бурлаки; -- какъ люди, такъ и мы.
   -- Этакой-то артели, ребята, за людьми-то шляться нечего, замѣтила самодовольно Пелагея Петровна, любуясь на свою артель,-- надобно, чтобы на насъ люди глядѣли, а не мы на людей.
   -- За семдесятъ-то рублей наняла, да хочетъ, чтобы на насъ еще и люди глядѣли, проворчали бурлаки, какъ будто про себя,-- поглядятъ, Богъ дастъ, полюбуются...
   Слышала или не слышала Пелагея Петровна эти слова -- неизвѣстно; но только возраженія никакого не сдѣлала.
   Между тѣмъ весна приближалась; прилетѣли и грачи, первые ея предвѣстники. Размѣстившись въ свои огромныя гнѣзда, свитыя на березахъ, они неумолкно драли горло во всю слободу. Съ радости ли какой они такъ неистово кричали и кричатъ всегда, по причинѣ ли какихъ нибудь своихъ домашнихъ разбирательствъ, или ужъ такая это неугомонная птица по природѣ, но только грачи своимъ безпощаднымъ крикомъ сейчасъ же дадутъ знать почтеннѣйшей публикѣ о своемъ прибытіи изъ теплыхъ странъ. Какъ бы то ни было, но этотъ неблагозвучный крикъ грача все таки производитъ на душу человѣка какое-то отрадное впечатлѣніе. Услышавъ голосъ грача, человѣкъ какъ-то живѣе почувствуетъ приближеніе весны, какъ будто возвращеніе своей юности, вспомнитъ свои дѣтскія игры и всѣ впечатлѣнія, свойственныя тому возрасту.
   Вслѣдъ за грачами, послышались будто въ заоблачныхъ странахъ пріятныя трели жаворонковъ. Это обозначало, что на поляхъ уже сдѣлались проталины, на которыхъ и дѣйствительно собирались уже играть деревенскіе ребятишки. Волга заводянѣла и стала прибывать значительно. У расторопныхъ судохозяевъ сошлись уже бурлаки, и на судахъ обнаружилась страшная дѣятельность. Бойкіе судопромышленники съ поспѣшностью приготовляли суда свои къ сплаву. Стали понемножку собираться бурлаки и къ Николаю Ивановичу, или вѣрнѣе, къ Пелагеѣ Петровнѣ; только почему-то оказались уже не молодецъ къ молодцу, а просто старой, да малой, какъ называется -- обой. Пелагея Петровна, такъ и взволновалась.
   -- Да чьи это вы, ребята? спросила она грозно бурлаковъ, которые къ ней явились.
   -- Да графскіе, матушка, отвѣтилъ одинъ мозглявинькой мужичекъ, спявъ изъ почтенія шапку.
   -- Да я вѣдь не васъ рядила? спросила съ изумленіемъ Пелагея Петровна.
   -- Оно, родима, какъ бы тебѣ сказать... кого же ты рядила, что не насъ? отвѣтилъ старичекъ, заминаясь: -- мы всѣ тутъ были, какъ ты насъ переписывала; я вотъ тамотка и стоялъ... И старичекъ указалъ на то мѣсто, гдѣ онъ стоялъ.
   -- Какъ! Господи помилуй,-- "кого рядила," развѣ я не помню кого рядила? произнесла Пелагея Петровна довольно гнѣвно:-- чай я сама народъ-отъ выбирала, этакихъ ту ни одного не было во всей артели... Ты чей, мальчишка? зачѣмъ ты здѣсь? крикнула она вдругъ на одного невзрачнаго парнишку, который стоялъ передъ самымъ ея носомъ, и больше всѣхъ таращилъ на нее глаза.
   -- Да я тоже графской -- вашъ бурлакъ, отвѣтилъ не безъ робости парнишка, попятясь немножко назадъ,-- я вотъ здѣсятко тогда и стоялъ...
   -- Да что вы это!-- "тамотка," "да здѣсятко!" перебила Пелагея Петровна, передразнивая съ досадою бурлацкія выраженія: -- морочить что ли меня вздумали? Господи помилуй!.. Николай, подай ко мнѣ сюда ихніе то паспорты, прибавила она, обращаясь повелительно къ Николаю Ивановичу;-- посмотримъ кого я порядила.
   -- Посмотрите, матушка, безъ сумленья будетъ намъ и вамъ, подтвердилъ старичекъ самымъ простодушнымъ тономъ.
   Николай Ивановичъ принесъ паспорты, и подалъ ихъ своей матери.
   -- Ступайте сюда всѣ! вскричала грозно Пелагея Петровна бурлакамъ, разбирая между тѣмъ ихъ паспорты.
   Всѣ бурлаки собрались въ кучу, и подошли къ Пелагеѣ Петровнѣ.
   -- Ну, гдѣ Иванъ Ѳедуловъ?] крикнула она, окидывая глазами всю артель.
   -- Я! отозвался тоненькимъ голоскомъ невзрачной парнишка, выступивъ немного впередъ.
   -- Какъ, Господи помилуй -- ты! да изъ какой ты деревни?
   -- Изъ Починка,^отвѣтилъ парнишка.
   -- А сколько тебѣ лѣтъ?"
   -- Не то пятнадцать, не то шеснадцать, отвѣтилъ парнишка неопредѣлительно.
   По паспорту оказалась Ивану Ѳедулову деревни Дочинка 16 лѣтъ, что, впрочемъ, разобрать было довольно трудно. Пелагея Петровна всплеснула только руками.
   -- Трифонъ Вавиловъ? снова прокричала она, разсматривая другой паспортъ..........
   -- Я, матушка, здѣся-тко, отозвался старикъ.
   -- Сколько тебѣ лѣтъ?
   -- Не знаю, матушка, въ пашпортѣ то, чай, означено.
   Трифону Вавилову по паспорту оказалось шестьдесятъ два года.........
   Провѣривши такимъ образомъ паспортовъ съ десять, Пелагея Петровна швыркнула ихъ отъ.себя, и съ отчаяніемъ всплеснула руками..,
   -- Ахъ, разбойники! ахъ, мошенники! что они со мною сдѣлали, произнесла она унылымъ тономъ, качая головою.
   Тутъ только поняла она мошенническую штуку графскихъ. Оказалось, что рядились совсѣмъ другіе мужики, назвавшись чужими именами, т, е. именами своихъ родственниковъ и знакомыхъ, которыхъ, за негодностію, никто не бралъ въ бурлаки, и которые, во этому случаю, и вручили виднымъ ребятамъ для вида свои паспорты.
   Очаровавшись хорошею артелью, Пелагея Петровна, при разсмотрѣніи паспортовъ, не. обратила уже никакого вниманія на лѣта и, примѣты; да на это мало, кто и смотритъ, а смотрятъ только на человѣка, который находится на лицо. Притомъ, же это неслишкомъ ясно было и написано въ паспортахъ, а въ иныхъ даже было пропущено.
   Теперь дѣлать было нечего. Поправить было нечѣмъ, хлопотать было не время, да и трудно, было доказать справедливость, ея требованій. А потому, предавъ проклятію всѣхъ графскихъ мужиковъ, Пелагея Петровна распорядилась по необходимости приготовлять судно къ сплаву.
   -- По хозяинѣ и работникъ, проговорила она, какъ будто въ свое утѣшеніе, намекая этимъ на своего сына.
   Съ вербнаго воскресенія началось ненастье. Мелкій, но весьма спорый, дождь ливмя-лилъ три дня сряду; снѣгъ съ полей согнало окончательно, и Волга стала прибывать чуть не по аршину въ сутки. По случаю довольно суровой зимы и неслишкомъ глубокихъ снѣговъ, ледъ на Волгѣ былъ весьма здоровъ и толстъ.
   Огромные кабаны льду, который возили въ ледники богатыхъ купцовъ, ясно свидѣтельствовали о необыкновенной его толщинѣ и крѣпости. Кабаны эти какъ хрусталь были прозрачны; только внутри нѣкоторыхъ виднѣлись какія-то кристалловидныя изображенія, случайно изображавшіяся изъ воздушныхъ пузырьковъ. Николая Ивановича чрезвычайно занимали эти кабаны: онъ съ величайшимъ любопытствомъ разсматривалъ въ нихъ каждое изображеніе, изъ коихъ иное походило на люстру, другое въ какую нибудь замысловатую канделябру, гирлянду и т. п. Посматривали, правда, на эти кабаны изъ подлобья и другіе слобожане-судопромышленники,-- только вовсе уже не изъ за канделябровъ и гирляндъ, которые въ нихъ блестѣли. Вниманіе ихъ возбуждалось совершенно инымъ чувствомъ.
   -- Вишь нынче ледокъ-отъ какой, что твой свинецъ! произносили они со вздохомъ, кивая головою въ какой-нибудь здоровенный кабанъ, который едва только тащила лошадь.
   -- Да, какъ-то Богъ совершитъ нынѣшнюю весну, замѣчали другіе самымъ унылымъ тономъ.
   Рѣчка, протекающая въ Гавриловой слободѣ, наполнилась водою. Съ ранняго утра, до поздней ночи; слышались на ней неистовые крики: "караулъ!" это значило, что бойкіе судопромышленники, наперерывъ одинъ передъ другимъ, вводили свои суда въ рѣчку, для безопасности отъ весенняго льда.
   Суда первостатейныхъ озорниковъ, конечно, стояли въ рѣчкѣ выше всѣхъ, и давно находились уже внѣ всякой опасности; однако доброжелательные и богомольные хозяева все таки на всякій случай, стояли со стягами (съ кольями) въ рукахъ, и не впускали на нихъ ни одного человѣка. "Сводись какъ хочешь, а до моей расшивы не дотрогивайся, а не то убью!" кричали они, размахивая стягами.
   Николай Ивановичъ, котораго судовщики не безъ основанія называли мямлею, тоже намѣревался было для безопасности ввести свою расшиву въ рѣчку,-- но, по неумѣстной своей робости и уступчивости своего характера, въ этомъ не успѣлъ; даже судно еге отпятили отъ рѣчки дальше, чѣмъ она стояла прежде. Почти у всѣхъ бойкихъ судовщиковъ носы были сворочены въ сторону; но они уже за носами не гнались, а дѣлали свое дѣло,-- между тѣмъ какъ Николай Ивановичъ хотѣлъ и судно свое ввести въ рѣчку, да чтобы и носъ у него остался несвороченъ; ну, а этого, по порядку вещей, сдѣлать было невозможно. Такъ суденышко его и осталось, какъ говорится, на юру. Впрочемъ, и многіе другіе судовщики не успѣли ввести своихъ судовъ въ рѣчку, потому что устье рѣчки набито было биткомъ.
   Пелагея Петровна, сообразивши безвыходность и опасность положенія своей расшивы, чрезвычайно упала духомъ. Съ робкимъ и почти отчаяннымъ чувствомъ посматривала она на крѣпкій, синеватый ледъ, который массою своею, кажется, въ состояніи былъ своротить цѣлый берегъ, если будетъ напирать на него съ расплаву. Слобожане ждали уже съ часу на часъ, когда тронется ледъ на Волгѣ, и потому съ утра до вечера стояли на берегу и смотрѣли на ледъ съ какимъ то напряженнымъ вниманіемъ.
   -- Тронулся!-- произнесъ, наконецъ, одинъ изъ робкихъ судовщиковъ, строго наблюдавшихъ за положеніемъ льда.
   -- Тронулся, тронулся! ледъ тронулся!.. пронеслось въ одну минуту по всѣмъ улицамъ. Гавриловой слободы. Гавриловны затуманились. Чуть не вся слобода выступила на берегъ полюбоваться какъ пойдетъ ледъ. Для судовщиковъ это были самыя роковыя минуты. "Пронеси, Господи, благополучно!" шептали они крестясь, когда огромная льдина, навираемая быстрымъ теченіемъ воды, начинала иногда съ неимовѣрною силою чертить берегъ. Понятно, въ какомъ положеніи долженъ находиться человѣкъ, когда все его достояніе, весь его капиталъ, нажитый долголѣтнимъ и усиленнымъ трудомъ, зависитъ отъ благополучнаго исхода настоящей минуты. Напротивъ того, съ какимъ-то дикимъ любопытствомъ, а можетъ быть и не безъ тайнаго наслажденія, смотрѣли на эту разрушительную силу природы другіе слобожане, у кого не было судовъ я кому нечего было терять.
   На приверхѣ острова, находящагося ближе къ противоположному берегу Волги, образовались огромнѣйшія ледяныя горы; по этому случаю ледъ сталъ напирать и на этотъ берегъ. Суда зашевелились, чалки натянулись какъ струны, а нѣкоторыя стали лопаться (рваться) какъ нитки, не смотря на ихъ толщину. Два судна выпихнуло на берегъ къ самому обрубу и избочило страшнымъ образомъ. У одного судна проломило весь бокъ, подломило льдомъ мачту, которая съ трескомъ грохнулась на ледъ и перешиблась на три части.
   -- Эхъ-ма! вотъ такъ, разъ! произнесли при этомъ нѣкоторые слобожане, у которыхъ не было судовъ, а иные только прикрякнули.
   -- Ай, батюшки! бѣда! проголосили въ свою очередь судовщики.
   Ни жива ни мертва стояла Пелагея Петровна на обрубѣ, и глазъ не спускала съ своей расшивки, къ которой только еще приближалась эта видимая гроза. Наконецъ зашевелилась и ея расшивка.
   Немного, кажется, выпихнуло ее на берегъ, и ровно бы не сильно пошевелило льдомъ, но стрежневый ея бокъ сейчасъ же погрузился въ воду.
   -- Батюшки! знать и нашу ту расшивку проломило! произнесла съ отчаяніемъ Пелагея Петровна, когда увидѣла что расшива ея однимъ бокомъ затонула.
   -- Должно быть проломило, подтвердилъ угрюмо Николай Ивановичъ, который въ это время то же стоялъ на обрубѣ и давно уже обдумывалъ что имъ дѣлать, когда у нихъ изломаетъ расшиву.
   -- Ахъ. мои батюшки! ахъ, родимые! заголосила протяжно Пелагея Петровна, съ отчаяніемъ всплеснувши руками:-- теперь раззоримся видно на тло... и Пелагея Петровна, подпершись рукою, горько заплакала.
   Между тѣмъ ледъ, пройдя еще саженъ десять, началъ затираться въ берегахъ и потомъ остановился. Хозяева поломанныхъ судовъ растерялись совершенно. Они бѣгали, суетились, во безъ всякой цѣли и соображенія. Напротивъ того, тѣ изъ хозяевъ; у которкхъ суда стояли въ безопасности, были бодры и веселы: смотря на постороннее бѣдствіе. они только философствовали на свой ладъ. Что же касается до Пелагеи Петровны, то въ это время на нее жаль было и смотрѣть. Убитая горемъ, она ослабла совершенно, и сдѣлалась необыкновенно какъ кротка и тиха. Постигшее бѣдствіе какъ будто измѣнило ея натуру. Мгновенно исчезли у нея всѣ замыслы, всѣ честолюбивые разсчеты; не стало и признака тѣхъ отталкивающихъ манеръ въ обращеніи, какія развились, въ ней подъ вліяніемъ общественной среды. Съ дѣтскою довѣрчивостію она обращалась за совѣтомъ чуть не къ каждому человѣку. Куда только и дѣвалась у нея прежняя гордость и надменность! ни въ лицѣ, ни въ выраженіяхъ ея не осталось этого и слѣда. Только во время постигшихъ ея бѣдствій и можно было видѣть Пелагею Петровну, какова она была отъ природы, въ. другое же время можно было въ ней только видѣть величавую гавриловскую купчиху. Съ Николаемъ Ивановичемъ она тоже сдѣлалась необыкновенно какъ ласкова и внимательна. Въ эти минуты она, кажется, дорожила его спокойствіемъ болѣе, нежели своимъ собственнымъ. И видно какъ сдерживала она передъ нимъ порывы своей печали, для того, что бы не навѣять на его душу большихъ тревожныхъ думъ и не привести его въ уныніе.
   -- Николинька, батюшка! вонъ Денисъ Иванычъ говоритъ, что расшивку ту нашу можно еще поправить, говорила она, когда миновалась уже дальнѣйшая гроза: можно, говоритъ, вытащить на берегъ, да починить проломъ-отъ, такъ какъ ты, батюшка, думаешь? можно ли?
   -- Едвали, произнесъ угрюмо и печально Николай Ивановичъ,-- ее, кажется, всю помяло. Впрочемъ, всего теперь разглядѣть хорошенько нельзя: все въ водѣ зятонуло. Во всякомъ случаѣ, скоро этого починить невозможно, нечего этимъ себя и утѣшать.
   -- Такъ какъ же, батюшка, Николинька -- что же мы теперь дѣлать то станемъ?
   -- Да, что дѣлать то? придется видно купить другую расшиву, больше дѣлать нечего.
   -- Да гдѣ же, батюшка, денегъ то мы возьмемъ на другую то расшиву?
   -- Кладчикъ дастъ, вѣдь ужъ онъ, я думаю, видитъ, что не отъ насъ бѣда, то пришла, дѣлать то нечего дастъ и впередъ, сверхъ контракта; а тамъ поприхватить немножко у другихъ, хоть подъ вексель... Богъ дастъ, поправимся какъ нибудь.
   У Пелагеи Петровны немножко отлегло отъ сердца. Въ это время она разсуждала уже, плохо. Сознавая свое безсиліе въ умственномъ соображеніи, она вполнѣ продалась благоразумію своего сына, и съ особенною заботливостію принялась помогать ему во всѣхъ его работахъ.
   Николай Ивановичъ останавливалъ было ее нѣсколько разъ, просилъ, чтобы она успокоилась и положилась во всемъ на Бога; но Пелагея Петровна не слушала. Съ живѣйшимъ участіемъ любящей матери, она неутомимо раздѣляла всѣ его труды, даже отклоняла его отъ болѣе тяжелыхъ работъ и старалась исполнить ихъ сама, увѣрдя, что это для нея нисколько но трудно, и что она нисколько не устала.
   Между тѣмъ начало уже смеркаться, съ востока подулъ сырой и холодный весенній вѣтеръ. Несмотря на это, всѣ были одѣты довольно легко, а Пелагея Петровна даже бродила босикомъ, увѣряя, что по такой страшной грязи въ женской обуви ходить невозможно, а мужскихъ сапоговъ сила не возьметъ вытащить.
   -- Ты, батюшка, Николинька, не простудись, замѣтила заботливо Подагея Петровна: -- надѣлъ бы полушубочекъ, родимый мой
   -- Ничего, маменька, я не озябъ. Сама то лучше не простудись, смотри ко ты все босикомъ ходийь, да и одѣта-то какъ... Но Пелагея Петровна, не слушая замѣчаній сына, торопливо сбѣгала домой и принесла ему полушубочекъ.
   -- На, вотъ, батюшка, надѣнь, вѣдь ты простудишься, проговорила она, принимаясь сама надѣвать на него полушубокъ.
   -- Да постойте, я самъ надѣну, произнесъ какъ бы съ досадою Николай Ивановичъ.
   Пелагея Петровна отошла немножко прочь, но все таки заботливо наблюдала хорошо ли онъ застегнется.
   Съ грустію посмотрѣлъ на нее Николай Ивановичъ. Въ эти минуты ему чрезвычайно какъ сдѣлалось жаль своей матери. Онъ видѣлъ какъ она, убитая горемъ, безъ обуви бродила по каменьямъ, вязла иногда по колѣно въ холодной весенней грязи, видѣлъ какъ перебиралась она по льдинамъ къ своей расшивкѣ, кое какъ на нее вскарабкалась для того, чтобы лично удостовѣриться въ величинѣ пролома. Заглянувъ во внутренность расшивы, Пелагея Петровна съ невыразимою грустію и отчаяніемъ махнула рукою.
   -- Нѣтъ, уже видно, батюшка Николинька, не починимъ, проворчала она уныло.
   -- Оно поправить можно, замѣтилъ для ободренія Николай Ивановичъ: удѣлать можно, лучше новаго, да только ужъ не теперь, а по времени.
   Пелагея Петровна печально улыбнулась и сомнительно покачала головою.
   Было уже довольно темно, когда Пелагея Петровна съ величайшимъ трудомъ спустилась съ расшивы на ледъ, кое какъ перебиралась на берегъ, и побрела грязью домой,спотыкаясь въ темнотѣ на каждомъ шагу. Николай Ивановичъ видѣлъ все это своими глазами, и ему стало стыдно за самого себя.
   "Смотри ты какъ заботится обо мнѣ мать! думалъ онъ, какъ трудится и надрывается для общаго нашего благополучія! а я чортъ знаетъ что я дѣлаю -- картины рисую, да учу физику! да то, да се, а она вонъ чуть не умираетъ за меня." И Николай Ивановичъ съ ожесточеніемъ плюнулъ на всѣ свои занятія. Въ это время опротивѣли ему науки и художества, и опротивѣли потому болѣе, что онъ, занимаясь ими, отвлекался только отъ промышленныхъ занятій и огорчалъ этимъ свою мать.
   "Вѣдь я вотъ люблю же заниматься науками, отъ которыхъ еще, Богъ знаетъ, получу ли себѣ какую нибудь пользу, разсуждалъ онъ, а она также любитъ судовой промыселъ, который до сей поры, доставлялъ всему семейству хлѣбъ насущный."
   Такимъ образомъ Николай Ивановичъ, во время своей, душевной тревоги, рѣшился бросить всѣ свои ученыя занятія и все вниманіе свое обратить на судовую промышленность. На настоящее свое бѣдствіе онъ смотрѣлъ какъ на частный случай, въ которомъ еще видѣлъ возможность понравиться. Къ тому же, и бурлаки, противъ всякаго чаянія, не слишкомъ безпокоили его. Хорошая артель, видя такую остановку, взволновалась бы непремѣнно. Она потребовала бы самыхъ быстрыхъ распоряженій; потребовала бы новой расшивы, или безотлагательной починки старой. Но бурлаки Николая Ивановича не заявляли никакихъ требованій. На случившееся несчастіе они смотрѣли совершенно безъучастно, какъ будто все шло по обыкновенному порядку вещей. Какъ бы то ни было, но на нихъ теперь была вся надежда, потому что въ нихъ только и сосредоточивался уже послѣдній капиталъ.
   Весь слѣдующій затѣмъ день (это былъ день Великія Субботы) Николай Ивановичъ, не пивши, не ѣвши, занимался на расшивѣ. Нужно было подвести ее къ берегу и поставить на болѣе удобное мѣсто, стаскать съ нея лишніе припасы и пр. Работъ этихъ стало на весь. день.,
   Поздно вечеромъ Николай Ивановичъ, усталый и измученный, возвратился домой и не говоря ни слова, сѣлъ угрюмо на лавку. Въ лицѣ его замѣтна была перемѣна.
   -- Что ты, батюшка Николинька, что это съ тобою сдѣлалось? не захворалъ ли ты, родимый, спросила.чего заботливо Пелагея Петровна.
   -- Нѣтъ, ничего, я здоровъ, отвѣтилъ отрывисто Николай Ивановичъ.
   -- Да что же;.ты ничего не говоришь, что у васъ тамъ дѣлается? да ты еще, родимый, и не ѣлъ ничего, смотри-ко ты такъ весь и пересмякъ {Исхудалъ -- потерялъ жизненность въ лицѣ и движеніяхъ.}.. Сядь-то да поѣшь чего нибудь.... И Пелагея Петровна принялась торопливо накрывать на столъ.
   -- Мнѣ ужъ и ѣсть-то что то, право, не хочется, отозвался печально Николай Ивановичъ; ѣда, то уже на умъ нейдетъ.... Все такія непріятности... право..
   -- Да ужъ ты, батюшка, небольно убивай себя то, что дѣлать то, можетъ быть,. какъ нибудь Богъ и цронееетъ.
   Пелагея Петрова говорила это для одного только ободренія Николая Ивановича, но сама не видала уже никакого благополучнаго исхода своему дѣлу.
   -- Да, Я, вѣдь ничего.... Но отчаяваюсь, проговорилъ угрюмо Николай Ивановичъ, дѣло какъ нибудь да уладится, какъ нибудь да проживемъ... а все какъ то одна бѣда не придетъ, а просто бѣда бѣду родитъ.
   -- Али, родимый, еще что тамъ у васъ надѣлалось? спросила встревоженная Пелагея Петровна, а сама, выжидая отвѣта, такъ и измѣнилась въ лицѣ.
   -- Особеннаго то ни чего не надѣлалось, отвѣтилъ уклончиво Николай Ивановичъ, замѣтивъ въ ней: тревожную перемѣну.
   -- Какъ ничего! ужъ я вижу, что еще что нибудь надѣлалось. Скажи, родимый, что тамъ еще сдѣлалось? скрываться то ужъ нечего: видно опять Божія рука пришла; на насъ грѣшныхъ.
   -- Ужъ подлинно что Божія рука... Бурлаки проклятые, бѣжали, проговорилъ отрывисто Николай Ивановичъ.
   -- Какъ бѣжали? да много ли ихъ бѣжало?..
   -- Да всѣ до одного бѣжали
   Пелагея Петровна съ самою отчаянною грустію всплеснула руками.
   -- Ахъ, мошенники! ахъ, грабители! проговорила она, качая головою. Что же батюшка, Николинька! мы теперь дѣлать то станемъ?
   -- То то вотъ и есть? "что дѣлать то:" Теперь, то вотъ распоряженіе то и требуется, а какъ хорошо то, да благополучно все. идетъ, такъ распорядиться не мудрено! Оханьемъ ту вотъ, да слезами дѣла то не исправишь. Теперь, я думаю, надо отправиться по горячимъ слѣдамъ къ графскому бурмистру, да вытребовать отъ него задатки. Вѣдь бурлацкіе то пачпорты у васъ, а въ полученіи задатковъ онъ самъ росписался, такъ ужъ не вывернется. А артелишка то чортъ съ нею -- дрянь, жалѣть то. ее нечего, можно порядить другую, лучше, ея. Только вотъ расшиву ту надобно поскорѣе приторговать. Я знаю, въ селѣ Воскресенскомъ продается самая подходящая расшивка, ее вотъ и купимъ; а хозяинъ-отъ, говорятъ, въ деньгахъ то не отказываетъ.
   Къ счастію Бобровыхъ, хозяинъ клади дѣйствительно былъ добрый и разсудительный человѣкъ. Услышавъ, что въ нѣкоторыхъ мѣстахъ много переломало судовъ, онъ прислалъ въ Гаврилову слободу своего прикащика съ деньгами, и приказалъ ему, въ случаѣ крайней надобности, выдавать ихъ своимъ поставщикамъ по контракту впередъ.
   Пелагея Петровна опять немножко успокоилась.
   -- Такъ ужъ, Николинька, батюшка, ѣхать видно надобно къ бурмистру ту; не сбѣгать ли мнѣ теперича же къямщикамъ, да не порядить ли?
   -- Ходилъ ужъ, да не рядятся
   -- Отчего же не рядятся? подороже ужъ дать; дѣлать то видно нечего.
   -- Сколько хотите давайте, не рядятся. Знаете; завтра праздникъ-отъ какой? на этотъ праздникъ никто не порядится. На что-вонъ Никита Корногинъ: чуть не сбираетъ, а и тотъ вонъ "въ этако-тъ, говоритъ, праздникъ хоть озолоти, такъ не поѣду". Впрочемъ по этакой дорогѣ лучше пѣшкомъ идти; я такъ и думаю. Завтра, прямо послѣ, заутрени, и отправлюсь: дѣлать; видно, нечего.
   -- Такъ ужъ мнѣ, лучше не сходить ли, родимый, ты и безъ того усталъ? предложила было Пелагея Петровна; но Николай Ивановичъ на это никакъ не; соглашался; тѣмъ болѣе, что Пелагея Петровна отъ печали, труда и простуды видимо была нездорова.
   Покуда они такъ разговаривали, незамѣтно прошло время; на колокольнѣ пробило 12 часовъ, и съ послѣднимъ ударомъ часоваго колокола, мгновенно раздался громкій и радостный благовѣстъ къ заутренѣ.
   Пелагея Петровна съ благоговѣніемъ перекрестилась. Свѣтлое и отрадное чувство, понятное для каждаго русскаго человѣка-христіанина, промелькнуло въ ея душѣ. "Слава тебѣ, Господи! Богъ привелъ дожить до Свѣтлаго Христова Воскресенья!" произнесла она съ умиленіемъ.
   Сколько ни грустна была Пелагея Петровна, сколько ни печальна, однако не утерпѣла, чтобы не выйдти на обрубъ и неполюбоваться, на плошечки, которыми роскошно разукрашены были для свѣтлаго праздника всѣ колокольни, начиная отъ креста до самаго основанія.!
   Увидавъ съ обруба колокольни, освѣщенныя плошками, Пелагея Петровна такъ и встрепенулась.
   -- Матушки мои, плошечки! произнесла она восторженно, съ чувствомъ глубокой душевной радости; посмотри-ко, Николинька, какъ они, мои матушки горятъ. Этакой праздникъ Христовъ! Этакая радость! ужъ и печалью ту насъ Богъ посѣщаетъ, да и радостью ту не оставляетъ насъ грѣшныхъ!..
   Для большей торжественности во многихъ мѣстахъ зажжены были смоляныя бочки, поставленныя другъ на дружку, которыя пылали, какъ огненные исполины.
   Полюбовавшись на плошечки и на пылавшія бочки, Пелагея Петровна возвратилась домой и стала одѣваться, къ заутрени. Тутъ снова, какъ бы невольно, прорвались въ ея душу грустныя и тяжелыя думы, напоминавшія ей. о печальной дѣйствительности настоящаго ихъ положенія. Какъ бы то ни было, но Пелагея Петровна, почитая свѣтлый праздникъ, одѣлась въ самое лучшее платье, и не оставила на себѣ никакого печальнаго признака.
   Николай Ивановичъ, вмѣстѣ съ матерью отправился къ заутрени.=
   По окончаніи слуасбы, онъ какъ водится, со всѣми похристосовался и прямо изъ церкви, не заходя домой, отправился въ с. Покровское, къ графскому бурмистру.. До Покровскаго было около пятидесяти верстъ; но онъ рѣшился возвратиться, домой въ тотъ же. день, или упасть на дорогѣ отъ усталости.
   Послѣ заутрени. Пелагея Петровна отправилась домой, потому что обѣдня тамъ начинается вмѣстѣ, съ солнечнымъ восходомъ.....
   Только что подошла она къ своему дому и хотѣла перекреститься на образъ, приколоченный къ воротамъ, какъ вдругъ поразило ее новое неожиданное горе, отъ котораго подкосились у нея ноги. Пелагея Петровца, зашаталась и, ухватившись за ворота, едва -- едва удержалась на ногахъ.
   Какой то злой человѣкъ, не почтивъ великаго дня свѣтлаго праздника и не уваживъ бѣдствія, постигшаго Пелагею Петровну, во время заутрени, вымазалъ у нихъ ворота дегтемъ, и тѣмъ окончательно обезславилъ и погубилъ бѣдную Машу, и нанесъ позоръ всему дому.
   Пелагея Петровна едва-едва дотащилась въ горницу, сбросила съ себя самолучшее платье, и, не помня уже великаго дня, въ который по народному вѣрованію, ни въ какомъ случаѣ не должны проливаться печальныя слезы,--: зарыдала.
   Маши въ горницѣ; не было и гдѣ она была -- неизвѣстно.
   У Пелагеи Петровны невольнымъ образомъ промелькнули въ воображеніи всѣ минувшія дѣйствія Маши, на которыя она мало обращала вниманія. Ей стала иначе уясняться теперь причина особенной Машиной дружбы съ работницею; наклонность ея къ уединенію я къ ночнымъ прогулкамъ въ своемъ огородѣ. Она припоминала также одинъ суровый поступокъ покойнаго Ивана Порфирыча, который Богъ знаетъ за что, однажды притаскалъ Машу и согналъ со двора работницу; пришли тогда на память и другія кой какія подробности, и раздирающая душу дѣйствительность изобразилась предъ нею такъ ясно.
   Худы ли, хороши ли были обычаи слобожанъ, но только честію дѣвицы они дорожили болѣе всего и конечно охраняли ее по своему. Дѣвица, потерявшая честь, считалась за семейное несчастіе.
   Собравъ всѣ свои разбитыя силы, несчастная Пелагея Петровна поспѣшно сошла въ избу, налила въ шайку горячей воды, положила въ нее дресвы и, сжавъ сердце, побрела къ воротамъ смывать и; соскабливать съ нихъ позорное смоляное пятно. Вся внутренность надрывалась у нея, при этой прискорбной работѣ, руки опускались, и слезы не останавливаясь, капали въ шайку. Робко и боязливо осматривалась сна во всѣ стороны изъ опаснія, чтобы не замѣтилъ ее народы Только что покажется изъ за угла какой нибудь человѣкъ, какъ Пелагея Петровка поспѣшно хватала шайку и уходила на дворъ. Человѣкъ проходилъ мимо дома и, посмотрѣвши на ворота; съ усмѣшкою качалъ головою. Минуты черезъ двѣ, Пелагея Петровна, пріотворивъ немного ворота, робко высовывала голову, оглядывала на право и на лѣво, и снова принималась за работу.
   Неуспѣла ока кончить своей работы какъ ударили къ обѣднѣ, потому что начало уже всходить солнышко; играющее по народному убѣжденію, въ первый день Пасхи.
   Въ радостные дни человѣкъ больше ощущаетъ постигшее его горе; такъ точно и Пелагея Петровна. Услышавъ звонъ колоколовъ, призывающихъ христіанина къ торжественному и радостному служенію, и взглянувъ на свѣтлое, играющее солнышко задрожала всѣмъ тѣломъ и заплакала, тѣмъ болѣе, что тутъ же, не вдалекѣ, стояла въ какомъ то угрюмо-наклонномъ положеніи мачта ея изломаннаго суденышка. "Такъ ли я думала нынче встрѣтить день свѣтлаго праздника!.." проговорила Пелагея Петровна, заливаясь слезами.
   Собравъ послѣднія свои силы; она еще поскоблила немножко ворота косаремъ, потерла дресвою и въ заключеніе, вытерла ихъ тряпицею. Хоть смолу она очистила, но слѣдъ все таки остался.
   Закончивъ такимъ образомъ свою унизительную работу, Пелагея Петровна, шатаясь, побрела въ избу, и, какъ, разбитая душевною болѣзнію, слегла. въ постель.
   Послѣдняя печаль подѣйствовала на нее сильнѣе постигшаго (ихъ бѣдствія. Какъ бы то ни было, но тотъ, кому удалось вымазать ворота, остается совершенно покойнымъ, тѣмъ болѣе, что не преслѣдуетъ этого и полиція.
   Маша не казалась уже Пелагеѣ Петровнѣ и на глаза, да та и сама уже этого не желала; напротивъ, того она желала, чтобы Маша, куда0нибудь. исчезла, или чтобы, прекратилось ея существованіе.
   Вѣсть объ этомъ происшествіи мгновенно пронеслась по всей слободѣ. Не успѣла кончиться обѣдня, какъ любопытныя слобожанки пошли толпами путешествовать, подъ видомъ прогулки, мимо дома Пелагеи Петровны. Съ самыми ловкими ужимками и различнаго рода усмѣшками; онѣ искусно косились на ворота и дѣлали кой-какія замѣчанія.
   

XVIII.
Бурмистръ.

   Между тѣмъ, Николай Ивановичъ, не зная новой печали, постигшей ихъ домъ, спѣшилъ въ Покровское. Только что вышелъ онъ на гору, съ которой хорошо было любоваться и на Волгу, и на Гаврилову слободу, живописно раскинувшуюся на низменной равнинѣ, какъ ударили къ обѣднѣ.
   День былъ ясный и совершенно безоблачный. Высоко надъ головою и Богъ знаетъ изъ какихъ воздушныхъ странъ доносились восторженныя пѣсни жаворонковъ, которые, встрѣчая свѣтлый праздникъ, наполняли воздухъ своими привѣтственными трелями. За Волгою разносились, въ свою очередь, неумолкные крики мартыновъ, какъ будто разговаривающихъ между собою о чемъ-то веселомъ. На что уже простѣе и домовитѣе галокъ, постоянныхъ сельскихъ обывательницъ, и тѣ на этотъ разъ, собравшись въ огромное стадо, летали высоко въ воздухѣ и какъ то весело въ немъ кувыркались.
   Изъ ближайшихъ деревень тянулся въ Гаврилову слободу народъ большими вереницами. Народъ спѣшилъ къ обѣднѣ и, какъ можно, торопился застать всѣми любимую и одинъ только разъ въ годъ причитываемую при торжественномъ переводѣ колокольнаго звона, высокую евангельскую проповѣдь; "Въ началѣ бѣ слово."
   Услышавъ благовѣсть, Николай Ивановичъ оглянулся назадъ, и перекрестился на Божьи храмы. Потомъ, какъ бы невольно, окинулъ ясную синеву весенняго неба, полюбовался на играющее солнышко, какъ то хорошо и живописно освѣтившее съ одной стороны Гаврилову слободу, съ ея бѣлыми церквами и высокими колокольнями, и ему стало невыносимо какъ грустно. Онъ живо представилъ себѣ тогда счастливую дѣтскую жизнь, когда, бывало, съ невозмутимымъ дѣтскимъ восторгомъ и радостію, встрѣчалъ онъ этотъ великій праздникъ, когда, дождавшись желанной весны, онъ, въ виду своихъ товарищей, торжественно проскакивалъ на одной ногѣ чрезъ какую нибудь только что обсохшую лужаинку, и былъ въ это время невыразимо какъ доволенъ и счастливъ; но теперь всѣ эти восторги и радости безвозвратно миновались: ихъ смѣнила и отравила жизненная забота. Теперь, не смотря на свѣтлый праздникъ, когда "всякая плоть веселится и радуется," онъ принужденъ былъ идти пѣшкомъ за пятьдесятъ верстъ, по грязнѣйшей дорогѣ.
   Пройдя верстъ десятокъ, Николай Ивановичъ попытался было нанять извощика; но мужики нестали и рядиться.
   -- Ты видно, пріятель, изъ невѣрныхъ? замѣтилъ ему съ насмѣшкою одинъ старикъ:-- вѣдь этотъ праздникъ однажды въ году ту бываетъ; по нашему, однимъ то денькомъ и тебѣ можно бы для Бога то пожертвовать.
   -- Нужда, дѣдушка, заставила, сказалъ въ свое оправданіе Николай Ивановичъ,-- какъ бы не нужда -- пошелъ ли бы въ этотъ день!
   -- То то "нужда!" у насъ все нужда, а не корысть ли полно?.. Судовщикъ поди?
   -- Да, изъ судовщиковъ, проговорилъ не съ большою охотою Николай Ивановичъ.
   -- Такъ я и думалъ. Вашъ братъ хапуга, живя на вольномъ свѣтѣ, ничего ни разбираетъ, ни во что ставитъ и празддники то Господни такъ, вотъ, Богъ-отъ и подаетъ вамъ грѣшнымъ... Не твои ли ночесь бурлаки то бѣжали? судно, говорятъ изломало?
   -- То то мои, дѣдушка, подхватилъ /Николай Ивановичъ:-- они то меня и вынудили, мошенники. задатки вѣдь забрали, да убѣжали?
   -- А ты не зналъ что ли графской ту вотчины? крикнулъ на Николая Ивановича другой мужикъ, съ какимъ то гнѣвомъ.
   -- Выгадать, чай захотѣлъ, знамо дѣло, подхватилъ, смѣючись, третій: вотъ они ему щетину-ту и воскали, теперь вотъ и лови ихъ за хвосты то!
   -- Да вѣдь бѣгать то тоже не велятъ, замѣтилъ Николай Ивановичъ.
   -- Какъ ѣсть то нечего будетъ, такъ и изъ дому убѣжитъ, а не то что отъ вашего брата, перебилъ съ азартомъ второй мужикъ:-- а вѣдь ужъ графскую ту вотчину управляющіе то вонъ до чего довели -- мякину, вонъ, ѣдятъ! такъ что имъ не бѣгать то? чего бояться то? Сибири что ли? Сибирь то имъ мать родная. А то: "бѣгать не велятъ!" Кто имъ бѣгать то не велитъ?.. Какъ бы не велѣли, такъ бы и не бѣгали, а ужъ коли убѣжали, такъ на что нибудь да надѣются.
   -- Да мнѣ бы только задатки то обратно выдали, а то пёсъ съ ними! возразилъ Николай Ивановичъ.
   -- Съ кого же ты, милой человѣкъ, думаешь задатки то получить? спросилъ старикъ.
   -- Да бурмистръ, я думаю, выдастъ, онъ самъ ихъ получалъ, и росписку далъ.
   Мужики всѣ до одного захохотали.
   -- Нашелъ съ кого получить! такой и человѣкъ! проговорили они въ одно слово!-- нѣтъ, онъ отдавать то, пріятель, не больно любитъ; брать -- это его дѣло.
   -- Мало ли бы что не любилъ, да заставятъ!
   -- А кто его заставитъ? ты что ли?
   -- Начальство заставитъ.
   -- На начальство то нонѣ, милой человѣкъ, тоже не само надѣйся, замѣтилъ старикъ.
   -- Да что ему начальство то? пробили мужики, онъ начальство то у себя за пазухой носитъ; съ того сдеретъ пятьсотъ, да съ другого тысячу, вотъ у него начальство то и въ рукахъ!...
   -- Да вѣдь можно начальство то и по выше найдти, замѣтилъ Николай Ивановичъ.
   -- До Бога высоко, а до царя далеко, произнесли мужики, махнувши рукою:-- а безъ тугой ту пазухи и тамъ ничего не подѣлаешь, знаемъ ужъ мы.
   -- Правды то нонѣ, милой человѣкъ, больно мало стало, замѣтилъ старикъ, гдѣ она нонѣ? кто по правдѣ то живетъ или судитъ? любви то въ мірѣ то не стало, да и правды то нѣтути. Какъ бы правда то была, такъ сталъ ли бы тоже и бурмистръ такія дѣла дѣлать!
   -- Да что же онъ такое дѣлаетъ? полюбопытствовалъ Бобровъ.
   -- А грабитъ всѣхъ, вотъ что! отвѣтилъ второй мужикъ, недумавши.
   -- Да какъ же этакого то мошенника въ управляющіе то посадили?
   -- Кто его посадилъ? крикнули мужики въ нѣсколько голосовъ,-- вѣдь его не міръ посадилъ, а баринъ: ему онъ только и отчетъ отдаетъ. Какъ бы міръ-отъ его усчитывалъ, такъ бы не то и было, а теперь что ему? съ кого хочечъ, съ того и деретъ, страху ту надъ собой не видитъ; а вѣдь нашъ-отъ братъ какъ острастки то надъ собой не видитъ, такъ сдѣлается хуже барина -- и по сладишь!
   -- Давно сказано, что мужицкое то сердце изъ онучи сшито; такъ вотъ ты это и разжалобь.
   -- Такъ чего же мужики то глядятъ? что барину ту нежелуются?
   -- Гдѣ его тамъ, барина то, найдешь? онъ вонъ, говорятъ, не въ какой итальѣ, чтоли, тамъ живетъ, ищи тамъ итальи то! Какъ бы съ міромъ то почаще видался, такъ бы, знамо дѣло, поскорѣе мірскую ту слезу увидѣлъ...
   Поговоривши такимъ образомъ съ мужиками, Николай Ивановичъ отправился далѣе въ самомъ нехорошемъ расположеніи духа.
   -- Безъ толку проходишь! право, безъ толку! говорили въ слѣдъ ему мужики, провожая его до воротецъ. Онъ тебѣ такіе антифоны подведетъ, что ты расплывешься, еще прибавишь ему сотню, такъ ужъ за любовь, присовокупили они въ видѣ остроты.
   "Мнѣ то антифоновъ ту не подведетъ, подумалъ самонадѣянно Николай Ивановичъ,-- на дураковъ видно все нападаетъ, такъ съ рукъ то ему и сходитъ... А безъ хлопотъ видно не обойдется!"
   Что бы успѣть возвратиться домой, Бобровъ пошелъ какъ можно скорѣе, и разошелся до того, что побѣжалъ потомъ бѣгомъ. Пользуясь хорошимъ здоровьемъ я легкостію, онъ не чувствовалъ тогда слишкомъ большой усталости. На половинѣ дороги онъ въ одной деревнѣ на полчасика остановился пообѣдать, гдѣ и разговѣлся щами съ бараниною, и молокомъ. Въ село Покровское онъ прибѣжалъ въ началѣ втораго часа за полдень.
   Деревенскія дѣвки давно уже качались на качеляхъ и скакали на доскахъ, встрѣтивъ первый весенній праздникъ веселыми хороводными пѣснями. Около дѣвокъ увивались молодые, парни, которые затѣвали различныя деревенскія игры. Старики сидѣли на завалинахъ, пригрѣваемые краснымъ солнышкомъ. Они любовались только на благодать Господню и на разгулье молодцовъ, вспоминая свою молодость.
   Покровское было различныхъ господъ; но графскихъ мужиковъ какъ то можно было отличить по виду.
   Николай Ивановичъ спросилъ бурмистровъ домъ: ему указали его. Впрочемъ, бурмистровъ домъ можно было узнать по особеннымъ примѣтамъ, потому что, проходя мимо этого дома, графскіе мужики обыкновенно снимали шапки. Кромѣ того, около дома расхаживалъ мужичекъ, съ самою унылою физіономіею. Онъ представлялъ собою нѣчто въ родѣ почетнаго караула, который, по приказанію бурмистра, строго исполнялся днемъ и ночью.
   Въ сѣняхъ стояли два дежурные мужика, обязанность которыхъ была: докладывать бурмистру о приходящихъ и исполнять всѣ домашнія приказанія. На ихъ же обязанности было: высѣчь кого нибудь на скорую руку, по усмотрѣнію бурмистра, т. е. высѣчь домашнимъ образомъ -- не въ зачетъ, потому что зачетная сѣчка производилась, по усмотрѣнію того же бурмистра, въ вотчинномъ уже правленіи.
   Войдя въ еѣни, Бобровъ спросилъ дежурныхъ, дома ли бурмистръ, и когда узналъ что дома, то хотѣлъ былъ прямо войти въ комнату; но его остановили дежурные и пригласили подождать въ сѣняхъ, покуда они доложатъ о немъ бурмистру. Бобровъ согласился, потому что думалъ, что бурмистръ отдыхаетъ.
   Докладъ продолжался около четверти часа, послѣ чего, Боброва впустили въ комнату.
   Оказалось, что бурмистръ вовсе не спалъ, а занимался своимъ дѣломъ.
   Въ то время, когда Бобровъ вошелъ въ комнату, бурмистръ сидѣлъ на какомъ то особеннаго рода диванѣ, въ полулежачемъ положеніи.
   Это былъ высокій, черноватый мужикъ, лѣтъ въ пятдесятъ, съ краснымъ бугристымъ носомъ и отталкивающею, пьяною физіономіею, на которой такъ и выражалась какая то нахальная дерзость и надмѣнность пошлаго властелина. Изъ лица и изъ рѣчей сейчасъ же можно было догадаться, что онъ въ это время былъ уже довольно пьянъ.
   На полу передъ бурмистромъ стоялъ на колѣняхъ старичекъ, какъ видно убитый какимъ то сердечнымъ горемъ, потому что онъ вытиралъ кулакомъ слезы.
   Онъ, должно быть, нарочно выбралъ для своей просьбы этотъ всепрощающій день, въ который у добраго христіанина какъ бы потухаетъ всякая личная вражда, но, должно быть, на этотъ разъ ожиданія его не оправдались.
   -- Говорятъ тебѣ, ступай къ чорту! вскричалъ бурмистръ на старичка, грозно топнувъ ногою.-- Колма сказалъ, что твоей Дунькѣ быть за Ванькой -- такъ и будетъ мое слово законъ. Знаешь кто я?! а?... знаешь?!..
   Старичекъ хотѣлъ было что то промолвить, но бурмистръ перебилъ его.
   -- Я здѣсь все равно что графъ! у меня васъ на рукахъ ту три тысячи душъ, такъ всѣхъ ту васъ мнѣ не переслушать... Вонъ, говорю я!... а не то... эй! дежурные!
   Старичекъ, недождавшись появленія дежурныхъ, торопливо поклонился бурмистру въ ноги, какъ это слѣдовало, по заведенному обычаю и, утирая свои слезы, вышелъ вонъ.
   -- Не нужно! произнесъ бурмистръ, когда вошли къ нему дежурные.
   Дежурные безмолвно вышли.
   Сцена эта, которой Николай Ивановичъ былъ невольнымъ свидѣтелемъ, произвела на, него чрезвычайно непріятное впечатлѣніе. "Съ ѣтимъ человѣкомъ, дѣйствительно, безъ хлопотъ не обойдется, подумалъ онъ про себя.
   -- Что тебѣ надобно? спросилъ довольно дерзко бурмистръ, обращаясь къ Николаю Ивановичу и не измѣняя своего полулежачаго положенія. Для большей важности онъ говорилъ чрезвычайно протяжно и немножко въ носъ.
   -- Ваши бурлаки бѣжали у насъ съ работы, отвѣтилъ безъ околичностей Бобровъ:-- такъ я пришелъ получить обратно задатки, въ которыхъ ты росписался.
   -- Ха! ха! ха! задатки пришелъ получить, а какъ, меня зовутъ? произнесъ бурмистръ, неистово корячась на диванѣ.
   -- Я думаю, ты себя то знаешь какъ зовутъ, отвѣтилъ тоже не безъ дерзости раздосадованный Николай Ивановичъ.
   -- Не тычься, пріятель (т. е., вмѣсто ты, говори вы), меня, я думаю, можно взвелицать съ имени и съ оцесва (мѣстное нарѣчіе); да не стыдно и вашимъ высокостепенствомъ назвать.
   -- О пустякахъ ту намъ переговаривать то съ тобой нечего, ломилъ по своему Николаи Ивановичъ:-- мнѣ выдай сейчасъ задатки, или вышли артель; а не то я жаловаться стану начальству.
   -- Ха! ха! ха! "начальству жаловаться!" Начальствомъ то, любезный, меня не стращай, я здѣсь самъ начальство, мнѣ исправники ни почемъ. Для насъ исправникъ-отъ больно не дорого стоитъ: бросилъ ему тысяцу въ зубы то и ней изъ него веревки; а для меня тысяца-то -- хтпфу!
   -- Хорошимъ, братъ, дѣломъ хвастаешь!... замѣтилъ съ насмѣшкою Николай Ивановичъ.
   -- А что мнѣ не хвастать то? кого я боюсь?... я здѣсь самъ графъ, что хочу, то и дѣлаю... эй, дежурные.
   Вошли дежурные.
   -- Ты кипяти самоваръ, произнесъ онъ, обращаясь къ одному изъ дежурныхъ: -- цаю хочу, въ разводку; а ты ступай къ иконописцу, что недавно сюда пріѣхалъ, скажи ему, что его, молъ, высокостепенство, Кузьма Ивановичъ Козыревъ, графскій управляющій, желаетъ съ себя написать патриту, въ золотыхъ, молъ, рамахъ; такъ пришелъ бы завтра ко мнѣ. За деньгами, молъ,-- не счетъ, только бы, молъ, истово было папи.снію-слышишь?
   -- Слушаю, батюшка, ваше высокостепенство, отвѣтилъ раболѣпно дежурный.
   -- Ну, такъ ступай!
   Дежурный вышелъ.
   Распоряженіе это Козыревъ сдѣлалъ не столько для надобности, сколько для того, чтобы показать предъ Бобровымъ свой форсъ и свою знатность.
   -- Такъ что же ты мнѣ-то скажешь? началъ опять Николай Ивановичъ, на котораго настоящее распоряженіе Козырева не произвело ни какого дѣйствія.
   -- Что спросишь, отвѣтилъ Козыревъ насмѣшливо.
   -- Да ты передо мной не корячься,проговорилъ безъ церемоніи Николай Ивановичъ,-- я говорю возврати мнѣ задатки, или вышли артель. Вѣдь пачпорты то, любезный, у меня, не позабудь этого.
   -- Ха! ха! ха! великое дѣло пачпорты! Бумага то вѣдь нк дорога; у меня никто безъ начнорта не останется.
   -- Такъ. Другіе, что ли, имъ выдашь?
   -- А тебя, что ли побоюсь? отвѣтилъ съ насмѣшкою Козыревъ.
   -- Ну, посмотримъ, выдашь ли.
   -- Ужѣ выданы, смотрѣть то нечего.
   -- Хорошо, буду это знать, проговорилъ въ волненіи Николай Ивановичъ.-- Такъ скажи мнѣ теперь рѣшительно: отдашь мнѣ задатки, или нѣтъ?
   -- Тппру!.. скоро ѣдешь! попяться назадъ, выразился съ злою насмѣшкою Козыревъ.
   -- Вотъ какъ представить мнѣ старые то пачпорты, да мою росписку; да разъ десятокъ покланяешься мнѣ въ ноги, да поползаешь передо мною на колѣнкахъ, такъ, можетъ быть подумаю посулить хоть половинку, ха! ха! ха!..
   Николай Ивановичъ вспыхнулъ.
   -- Самъ прежде не наползайся передо мною на колѣнкахъ ту! чуть выговорилъ онъ отъ горячности,-- мошенничать то, братъ, не велятъ, хоть ты и графскій бурмистръ. Не на того, братъ, наскочилъ; я тебѣ докажу какъ двойные то пачпорты выдавать. У меня скоро узнаешь тепла ли казенная то квартира!
   Послѣдними словами Бобровъ намекалъ ему на острогъ.-- Я съ исправниками то вашими вѣдаться не стану, а прямо подамъ прошеніе министру: опишу все, что ты мнѣ сейчасъ говорилъ.
   -- Круто ѣдешь, не лопнули бы завертки! произнесъ Козыревъ нѣсколько смягченнымъ уже тономъ.
   -- Не лопнутъ, перебилъ его Бобровъ, входя въ азартъ:-- до царя дойду, а такъ этого дѣла не брошу. У меня вѣдь въ рукахъ ту документы. Тамъ, братъ, на мошну ту твою не поглядятъ, а разберутъ дѣло то по правдѣ. Помни мои то слова!
   Выговоривъ это, Бобровъ поспѣшно вышелъ вонъ и въ азартѣ сильно хлопнулъ дверью.
   Такого рода неробкій и рѣшительный тонъ Николая Ивановича, а тѣмъ болѣе угроза царемъ и министромъ немножко озадачили Козырева. Онъ хотѣлъ было что то сказать ему на это, но тотъ не сталъ уже и слушать. "Какимъ подлецамъ ввѣряютъ цѣлыя вотчины!" произнесъ онъ, выходя изъ дому.
   Отдохнувъ съ часокъ мѣста на околицѣ села Покровскаго, онъ пустился бѣжать домой. Послѣ отдыха ноги его почувствовали сильную усталость, и едва могли опять размяться. Какъ бы то ни было, но Николай Ивановичъ сдержалъ свое слово: хоть не рано, но все таки возвратился домой въ тотъ же день, и бѣжалъ дѣйствительно до упаду.
   Ни живъ ни мертвъ, втащился онъ въ избу, и только что переступилъ черезъ порогъ, какъ ноги его подкосились отъ усталости, и онъ повалился на полъ.
   Пелагея Петровна, разбитая постигшимъ ее горемъ, весь день не поднималась съ постели. Желая, однако же, скрыть отъ сына подробности печальныхъ обстоятельствъ, она кое какъ поднялась съ постели и сошла въ избу.
   -- Что ты, родимый? что съ тобою сдѣлалось? спросила она заботливо Николая Ивановича, увидавъ его на полу.-- Здоровъ ли ты, родимый?
   -- Здоровъ то здоровъ, да только ноги больно устали, силушки нѣтъ, отвѣтили" Николай Ивановичъ.
   -- Такъ неужто ты, родимый, все пѣшкомъ шелъ?
   -- Все пѣшкомъ, отвѣтилъ Николай Ивановичъ.
   Пелагея Петровна съ сожалѣніемъ покачала головою, потомъ сходила за виномъ, и посовѣтовала Николаю Ивановичу намочить имъ распухшія ноги. Такъ онъ и сдѣлалъ.
   Долго не спрашивала, она объ успѣхѣ его путешествія; не заговаривалъ также объ этомъ и Николай Ивановичъ. Онъ сильно боялся огорчить мать своею неудачею, тѣмъ болѣе, что, обдумавши хорошенько дорогою обстоятельства дѣла, онъ раскаивался уже въ своей горячности съ бурмистромъ.
   Замѣтивъ, наконецъ, тревожное нетерпѣніе матери узнать о результатѣ его путешествія, онъ рѣшился разсказать ей весь свой разговоръ съ бурмистромъ и чѣмъ все это кончилось.
   Извѣстіе это опечалило Пелагею Петровну окончательно, такъ что она совершенно не знала уже за что и приняться. Обвиняя бурмистра, она однако же, не одобрила и поступокъ своего сына, замѣтивъ ему, что онъ неумѣстно горячъ и гордъ, не умѣетъ обращаться съ людьми.
   -- Ужъ ты бы, родимый, покланялся ему, дѣлать то нечего, сказала она въ видѣ наставленія -- отъ поклоновъ ту вѣдь спина то не переломится.
   -- Такому мошеннику, маменька, кланяться не стану, что вы со мною хотите дѣлайте, сердце не поворотится. Честному человѣку, будь онъ нищій,-- я поклонюсь хоть сто разъ, буду ему прислуживать, а такимъ людямъ кланяться не стану. Такихъ людей надобно проучивать, выводить ихъ на свѣжую воду, а не кланяться имъ. Поклоны то ихъ только портятъ, а не исправляютъ.
   -- Нужда то придетъ, родимый, такъ поклонишься и не ему, возразила со смиреніемъ Пелагея Петровна:-- а ему что еще не поклониться то, вѣдь онъ, и вправду, не кое же кто, а управляющій трехъ тысячъ душъ, притомъ же богатый человѣкъ. Что дѣлать то, родимый, надо бы было покланяться, да по просить; неужто же пропадать всему?
   -- Не пропадетъ ничего, черезъ начальство вытребуемъ всѣ деньги, да еще взыщемъ и за убытки. Только вотъ на время то надобно какъ нибудь перевернуться.
   -- Гдѣ ужъ, батюшка, съ такимъ человѣкомъ тяжбу начинать, онъ человѣкъ богатый; у него, я думаю, всѣ ужъ задарены, да подкуплены!..
   -- А министры то на что? перебилъ Николай Ивановичъ: -- министра то, я думаю, ужъ не подкупитъ; а вѣдь объ этомъ дѣлѣ можно написать и министру, дѣло то это не пустяки, вѣдь онъ, мошенникъ, двойные пачпорты выдалъ, за это ему такую дадутъ нахлобучку, что своихъ не узнаетъ.
   Пелагея Петровна сомнительно покачала головою.
   -- Самой ужъ развѣ не съѣздить ли мнѣ къ неіу, да не попросить ли его хорошенько, можетъ быть и отдастъ.
   -- Пожалуй съѣзди на удачу, можетъ тебѣ и отдастъ; только не думаю. Такихъ людей не разжалобишь ни чѣмъ, на нихъ дѣйствуетъ одна только острастка.
   Какъ бы то ни было, но Пелагея Петровна непремѣнно рѣшилась съѣздить къ бурмистру сама, тѣмъ болѣе, что онъ отчасти былъ еще ей знакомъ. Что бы не терять времени, она несмотря на болѣзненное свое состояніе, отправилась туда на другой же день утромъ. По чрезвычайно дурной дорогѣ и при томъ на одной лошаденкѣ, она не могла добраться до села Покровскаго въ тотъ же день и потому, переночевавъ на дорогѣ, она пріѣхала туда на другой уже день передъ обѣднею. Отстоявъ кое какъ обѣдню, Пелагея Петррина прямо изъ церкви отправилась къ бурмистру, котораго только что успѣла захватить дома и притомъ совершенно непьянаго. По словамъ дежурныхъ мужиковъ, онъ зачѣмъ то хотѣлъ было ѣхать въ Гаврилову слободу, но увидавъ Пелагею Петровну въ окошко, приказалъ отложить лошадей.
   -- Здравствуйте, батюшка, Кузьма Ивановичъ! заговорила Пелагея Петровна самымъ почтительнымъ тономъ, встрѣтивъ бурмистра въ сѣняхъ.
   -- Добраго здоровья, сударыня Пелагея Петровна! отвѣтилъ Козыревъ чрезвычайно протяжно и съ произношеніемъ въ носъ: Христосъ воскресе, сударыня!
   -- Воинстину воскресе! отвѣтила Пелагея Петровна... и они какъ водится, похристосовались.
   -- Куда Богъ песетъ, сударыня Пелагея Петровна? началъ Козыревъ.
   -- Да къ вашей милости, батюшка Кузьма Ивановичъ.
   -- Добро пожаловать, сударыня Пелагея Петровна, въ горницу, милости просимъ, сударыня... эй дежурные! самоваръ разводи! Пелагея то Петровна съ дорожки то чайку попьетъ въ разводочку, присовокупилъ онъ, обращаясь съ послѣдними словами къ Пелагеѣ Петровнѣ.
   -- Покорно благодарю, батюшка Кузьма Ивановичъ, выразилась Пелагея Петровна, входя за бурмистромъ въ горницу. Мнѣ ужъ не до чайку, родимый. Горю то вотъ вашему, батюшка Кузьма Ивановичъ, помоги Бога ради! я объ горѣ то своемъ пришла васъ попросить.
   -- Какому, сударыня, горю помочь? я горю всегда готовъ помочь, отвѣтилъ Козыревъ тономъ недоумѣнія.
   -- Да вотъ бурлачки то ваши, батюшка Кузьма Ивановичъ, у насъ разбѣжались, дѣло все остановили. Теперь бы вотъ суденышко нужно снаряжать, а они, глупые этакіе, всѣ до одного ушли.
   Пелагея Петровна не только Козырева, не уже и бурлаковъ своихъ не смѣла обозвать какимъ нибудь оскорбительнымъ наименованіемъ.
   -- Да вѣдь суденышко то, я слышалъ у васъ изломало? спросилъ Козыревъ.
   -- Другое ужъ, батюшка, приторговали въ селѣ Воскресенскомъ, вынуждена была прихвастнуть Пелагея Петровна. Да ужъ намъ хоть бы задатки то вы, батюшка, выдали, прибавила она съ страшною робостію.
   -- Если только въ этомъ состоитъ ваше горе, такъ дѣло поправимое, произнесъ Козыревъ самымъ добродушнымъ тономъ: съ моей стороны, сударыня Пелагея Петровна, задержки въ этомъ никогда не будетъ. Третьяго дня приходилъ здѣсь вашъ сынокъ, да такую горячку понесъ, что я не зналъ что и дѣлать. Не объяснивши мнѣ ничего, требуетъ съ меня денегъ да и только... Да еще что, сударыня Пелагея Петровна, стращать меня началъ: "я, говоритъ съ тебя тройныя деньги взыщу, въ Сибирь, говоритъ, упрячу", прилыгалъ въ свою очередь Козыревъ. Не знаю, молъ, за что меня въ Сибирь ту упрятать, пятнадцать, молъ, лѣтъ управляю вотчиною его высокографскаго сіятельства, да такихъ, молъ, угрозъ себѣ не слыхивалъ.
   -- Ужъ всяко то его я урезонивалъ: "пожалуй, молъ, мнѣ государь мой, пачпорты да мою росписку въ полученіи задатковъ, а у меня молъ деньги готовы," и предлагалъ было ему, такъ нѣтъ "Ты, говоритъ, отдай мнѣ теперь всѣ деньги, а за документами то, говоритъ, самъ пріѣдешь въ Гаврилову слободу..." да такъ къ горлу и приступаетъ. Я, признаться, немножко и носумнился ему деньги то выдать; отдай, молъ, ему, а онъ, молъ, послѣ взыщетъ другія.
   Пелагея Петровна, въ сильномъ негодованіи на своего сына, качала только головою.
   -- Зачѣмъ, говоритъ, ты отобралъ у меня рабочихъ? продолжалъ Козыревъ: ну а кто ихъ мошенниковъ, отбиралъ? сами убѣжали, да и меня то, разбойники, обманули: "расшиву ту, говорятъ, у хозяевъ то изломало льдомъ, такъ насъ, говорятъ, всѣхъ распустили по домамъ." А пачпорты те. молъ, ребята гдѣ?" "пачпорты, говорятъ, хотѣли представить вамъ лично." Такъ мошенники и сказали; а я имъ съ простота и повѣрилъ. Ну, да ужъ отъ меня не отвертятся, мошенники, всѣхъ на поселеніе сошлю! За то единственно сошлю, что не приводи въ такую тревогу первостатейныхъ людей, намъ первостатейные.поди надобны.
   Послѣдними словами Козыревъ видимо намекалъ на Пелагею Петровну.
   -- Ужъ такъ ихъ мошенниковъ и надобно! проговорила въ свою очередь Пелагея Петровна, пріободряясь.
   -- Такъ вотъ, сударыня Пелагея Петровна, вы женщина умная, разсудительная, сами будьте на моемъ мѣстѣ: что тутъ станешь дѣлать?
   -- Что дѣлать, батюшка Кузьма Ивановичъ? подтвердила Пелагея Петровна: вы тутъ нисколько не виноваты. А ужъ и я своего то дурака тоже погоняю! смотри ко ты что, прямъ, наговорилъ, грубіянъ этакой!
   -- Ужъ вы тамъ какъ съ нимъ знаете, такъ и вѣдайтесь... А деньги ваши, сударыня, у меня всегда готовы, хоть сейчасъ получите. Только ужъ, сударыня Пелагея Петровна, уговоръ лучше денегъ, вы сами женщина умная, обстоятельная, не намъ чета...
   Пелагея Петровна самодовольно улыбнулась, у нея сдѣлалось гораздо легче на сердцѣ.
   -- Я вамъ деньги, продолжалъ Козыревъ; а вы ужъ пожалуйте мнѣ пачпорты и росписку, что бы намъ, знаете, разойтись безгрѣшно, безъ хлопотъ.
   -- Какъ же, батюшка Кузьма Ивановичъ, у меня пачпорты и росписка готовы, здѣсь при мнѣ: что вамъ грѣшить!
   Однако Пелагея Петровна паспортовъ все таки не вынимала, а только показывала на мѣсто, гдѣ они находились. Кузьма Ивановичъ покосился только на нее, но документовъ отъ нея впередъ не требовалъ.
   -- Я бы съ своей стороны -- ничего, замѣтилъ онъ: да ужъ сынокъ-отъ вашъ больно меня настращалъ.
   "Ты, говоритъ, деньги то мнѣ теперь отдашь, а росписку ту твою да пачпорты я, говоритъ, представлю къ министру." Нѣтъ ужъ, молъ, погожу до самой Пелагеи Петровны: она, молъ, женщина умная, обстоятельная, она, говорю, разсудитъ это дѣло лучше насъ... Такъ вотъ, сударыня Пелагея Петровна, деньги у насъ готовы, извольте получить; только ужъ извини серебрецомъ дамъ, бумажекъ нѣтъ... И Кузьма Ивановичъ вынулъ изъ сундука большой мѣшокъ серебряныхъ денегъ, и принялся отсчитывать ихъ на столѣ, а Пелагея Петровна тою порою стала вынимать росписку и паспорта, побранивая въ душѣ строптивый характеръ своего сына, отъ котораго чуть было только не лишились они 1080 рублей.
   Между тѣмъ Козыревъ позвалъ къ себѣ вотчиннаго писаря, и, тутъ же, при Пелагеѣ Петровнѣ, сдѣлалъ строжайшее, распоряженіе описать все имѣніе бѣжавшихъ бурлаковъ.
   -- Вотъ Пелагея Петровна передастъ тебѣ ихъ пачпорты, пояснилъ Козыревъ -- сейчасъ же выпиши изъ нихъ всѣ имена. Своими деньгами за мошенниковъ платить не стану.
   Писарь хотѣлъ было что-то возразить на это, по Козыревъ сердито топнулъ на него ногою, и приказалъ дѣлать что велятъ.
   Опасаясь, что бы Кузьма Ивановичъ какъ нибудь не разстроился, Пелагея Петровна поспѣшила поскорѣе передать писарю паспорты.
   Писарь какъ то глупо ухмыльнулся и принялся за работу.
   -- А сколько, сударыня Пелагея Петровна, я отъ васъ подъ росписку ту получилъ? спросилъ Козыревъ, все еще отсчитывая деньги: ровно бы безъ чего то тысячу?
   -- Съ лишечкомъ, батюшка Кузьма Ивановичъ, пояснила Пелагея Петровна, тысячу восемьдесятъ рублей.
   -- А мнѣ втемяшилось ровно бы, безъ чего то, тысяча, повторилъ Козыревъ.
   -- Нѣтъ, батюшка Кузьма Ивановичъ, извольте сами посмотрѣть... И Пелагея Петровна передала Кузьмѣ Ивановичу его росписку.
   Козыревъ посмотрѣлъ на росписку и тутъ же разорвалъ ее въ мелкіе куски. Потомъ подошолъ къ писарю, вырвалъ у него изъ подъ рукъ паспорты и бросилъ ихъ въ сундукъ; а писаря хлопнулъ по затылку въ знакъ своей надъ нимъ власти, и приказалъ ему выйти вонъ. Распорядившись такимъ образомъ, Козыревъ опять возвратился на свое мѣсто.
   -- Теперь, сударыня Пелагея Петровна, всякій при своемъ остался, въ разсчетѣ значитъ, произнесъ онъ съ злѣйшею ироническою насмѣшкою, укладывая обратно въ мѣшокъ отсчитанныя деньги: разсчитались вотъ безъ всякаго шума. Хе! хе! хе!..
   Пелагею Петровну какъ ножемъ по сердцу перерѣзало.
   -- Ужъ я, батюшка Кузьма Ивановичъ, надѣюсь на вашу добрую душу, что вы разочтетесь со мною по божески, произнесла она плачевнымъ голосомъ, вопреки внутреннему убѣжденію.
   Козыревъ не обращалъ на ея слова никакого уже вниманія.
   -- Эй! вина! вскричалъ онъ, небрежно развалившись на диванѣ и смотря съ насмѣшкою на Пелагею Петровну.
   Жена бурмистра, довольно уже пожилая женщина, съ какою-то суетливостью вошла въ горницу, и, смотря робко и боязливо въ глаза бурмистру, поставила передъ нимъ огромный графинъ вина и какую-то закуску.
   Козыревъ посмотрѣлъ на закуску, и съ презрѣніемъ швырнулъ ее къ порогу
   -- Гуся подавай мнѣ, старая чертовка! закричалъ онъ, свирѣпо топнувъ ногою.
   -- Сейчасъ, батюшка Кузьма Ивановичъ,-- виновата! отвѣтила жена самымъ раболѣпнымъ тономъ, торопливо выбѣгая изъ горницы.
   -- То-то "виновата," старая чертовка! проговорилъ грозно Козыревъ.
   Минуты черезъ двѣ, жена принесла на большомъ блюдѣ жаренаго гуся, и почтительно поставила его передъ Кузьмою Ивановичемъ.
   -- Мнѣ цимлянскаго еще давай! заявилъ онъ вновь свое требованіе: я цимлянскаго жалаю, да принеси мнѣ еще пряникъ.
   Жена съ неспѣшностью побѣжала исполнять приказаніе мужа.
   -- Ну, сударыня Пелагея Петровна, заговорилъ Козыревъ насмѣшливымъ тономъ, небрежно развалившись на диванѣ; теперь мы съ тобою станомъ магарычи запивать! Хе! хе! хе! И Козыревъ налилъ стаканъ сивухи и процѣдилъ его сквозь зубовъ, жъ какой нибудь усладительный напитокъ. Потомъ отщипнулъ рукою самую жирную часть гуся, и. сталъ какъ-то не хотя имъ закусывать.
   Между тѣмъ жена принесла въ бутылкѣ какую-то непроницаемую муть, именуемую цимлянскимъ, и большой кислый пряникъ. Бурмистръ послѣ гуся закусилъ пряникомъ. Потомъ выпилъ стаканъ цимлянскаго и снова закусилъ гусемъ и пряникомъ.
   -- Теперь ступай къ чорту! крикнулъ онъ на жену; я ужо съ тобою посчитаюсь.
   Жена безмолвно вышла изъ комнаты.
   Съ грустнымъ и тяжелымъ чувствомъ смотрѣла на все это Пелагея Петровна. Тутъ только хорошенько поняла она съ кѣмъ имѣетъ дѣло. Какъ бы то ни было, но она все-таки не теряла еще надежды возбудить въ Козыревѣ хотя нѣкоторое сочувствіе къ своему бѣдственному положенію, надѣялась умилостивить его слезами и поклонами.
   -- Такъ какъ же, батюшка Кузьма Ивановичъ, заговорила она съ нѣкоторою уже робостію, мнѣ деньги то вы потрудились бы выдать, такъ уже я домой отправилась бы, родимый, и васъ уже не безпокоила бы.
   -- Какія деньги? произнесъ Козыревъ; что за деньги?! Кузьма Ивановичъ Козыревъ, графскій управляющій, развѣ долженъ кому? а? у Кузьмы Козырева своихъ денегъ много, куры не клюютъ... Вина хочешь?-- пей. И Козыревъ сталъ съ насмѣшкою наливать ей стаканъ вина.
   -- Я не пью, батюшка Кузьма Ивановичъ, отозвалась смиренно Пелагея Петровна.
   -- Не хочешь? значитъ сыта собака, коли сѣна не ѣстъ, произнесъ Козыревъ самымъ нахальнымъ тономъ. А еще дѣла со мною вздумала дѣлать. Я, я думаю, стою кого нибудь? да нотъ выпилъ же для праздника. Почему для праздника не выпить? для праздника всѣмъ можно выпить. Эй! писаря сюда!
   Вошелъ писарь. Онъ на всякій случай находился въ это время въ сѣняхъ, вмѣстѣ съ дежурными.
   -- Пей! произнесъ Козыревъ повелительно, указывая ему на стаканъ вина -- гавриловская купчиха не хочетъ со мною пить, такъ пей ты, я приказываю.
   Писарь, вытянувши длинную шею, на цыпочкахъ подошелъ къ столу, и выпилъ предлагаемый ему стаканъ безъ всякой задержки. При этомъ онъ, въ видахъ особеннаго почтенія къ лицу бурмистра, прилично сгорбился и необыкновенно какъ оттопырилъ локоть правой руки, въ которой держалъ стаканъ, даже немножко приподнялъ его вверхъ. Этимъ доказалъ онъ положительно не только уваженіе къ бурмистру, но и чрезвычайную свою ловкость.
   -- Если я пью, такъ значитъ, всѣмъ можно пить, проговорилъ бурмистръ, выпивая новый стаканъ сивухи; со мною енаралы пили, присовокупилъ онъ, неистово корячась на диванѣ.
   -- Сколько разъ! подтвердилъ при этомъ писарь.
   -- А купчиха со мною не хочетъ пить, денегъ какихъ то съ меня требуетъ; не долженъ ли ты ей? прибавилъ Козыревъ, обращаясь къ писарю съ видимою усмѣшкою.
   -- Никакъ нѣтъ-съ, отвѣтилъ писарь, тоже усмѣхаясь,-- наша контора не должна никому.
   -- А она вотъ требуетъ.
   -- Можетъ быть развѣ.... началъ было писарь.
   -- Къ чорту ступай! перебилъ его Козыревъ свирѣпымъ тономъ:-- много не разсуждать! слышишь?
   Писарь безмолвно вышелъ.
   Пелагея Петровна и краснѣла и блѣднѣла, и просто едва стояла на ногахъ. Она уже внутренно раскаивалась, что напрасно не выпила предложеннаго ей стакана вина, что, можетъ быть, этимъ поправила бы все дѣло.
   -- Ужо извини меня, батюшка Кузьма Ивановичъ, что я у васъ не выпила, проговорила она: не больно, родимый, здорова; а какъ бы здорова была, такъ отказалась ли бы у васъ выпить? уже у кого же еще выпить то, какъ по у васъ, прибавила она противъ всякаго убѣжденія. Уже помилуй, батюшка Кузьма Ивановичъ, принялась она снова его упрашивать, заливаясь горькими слезами: вѣдь мы, батюшка, отъ этого въ раззоръ разгоримся, пожалѣй ты насъ, Христа ради! И Пелагея Петровна, не помня себя отъ горести, повалилась Козыреву въ ноги.
   -- Слова -- вѣтеръ, а бабьи слезы -- вода, произнесъ Козыревъ, насмѣшливо, отталкивая Пелагею Петровну ногою.
   Какъ ни умаливала его Пелагея Петровна, сколько ни проливала предъ нимъ слезъ, приводя ему на память и правосудіе Божіе и вѣчныя муки, Козыревъ остался не преклоненъ. Черствое его сердце нисколько не сочувствовало ея несчастію; да оно не смущалось и не передъ какимъ человѣческимъ бѣдствіемъ. Распоряжаясь въ имѣніи деспотически и угнетая по произволу бѣдныхъ людей, Козыревъ привыкъ уже видѣть сиротскія слезы.
   Какъ всякій грубый и честолюбивый мужикъ, облеченный несвойственною ему властію, Козыревъ не зналъ мѣры своему величію и превосходству предъ другими. Желая отличиться отъ рядовыхъ мужиковъ и выразить свое достоинство, онъ неестественно всегда корячился, искажалъ свое нарѣчіе, сталъ говорить свысока и всячески поддѣлывался подъ тактъ настоящаго барина. Многое онъ перенялъ, но къ сожалѣнію перенялъ одни только недостатки и пороки, какъ дѣлается это обыкновенно при всякомъ подражаніи. Жестокость и невниманіе къ равнымъ себѣ онъ относилъ даже къ достоинству.
   Уничиженная и осмѣянная мужикомъ, Пелагея Петровна возвратилась домой, не получивъ отъ Козырева ни одной копѣйки.
   

XIX.
Судъ Божій.

   Лица не видно было у Пелагеи Петровны, когда она возвратилась домой: ее узнать было нельзя, такъ она измѣнилась въ эти три, четыре дня! О подробностяхъ своей неудачной поѣздки она никому уже и не разсказывала, а только махала рукою. Николай Ивановичъ уже и не допытывался, потому что сейчасъ же догадался въ чемъ дѣло.
   Разрываемая двойною печалію и крѣпко разстроенная въ здоровьѣ, Пелагея Петровна окончательно растерялась и не знала уже за что приняться. Сильные сердечные удары столько разъ повторившіеся въ короткій промежутокъ времени, до того потрясли всю ея внутренность, что мысли ея перебивались, и соображеніе по имѣло никакой устойчивости.
   На Машу она не хотѣла и смотрѣть; въ свою очередь, и Маша, какъ видно, избѣгала встрѣчи съ нею.
   Впрочемъ, изъ уваженія ли къ празднику, по причинѣ ли разстроеннаго своего здоровья и упадка духа, но только Пелагея Петровна. не дѣлала Машѣ никакихъ допросовъ, и неизвѣстно, что придумывала съ нею сдѣлать. Во всякомъ случаѣ, не совсѣмъ безвинная Маша не могла разсчитывать на благополучный исходъ своего дѣла. А потому, томимая неизвѣстностію, что ее ожидаетъ въ будущемъ и тревожимая совѣстію, она близка была къ отчаянію. Чтобы заглушить въ себѣ душевную тревогу, она стала украдкою пить вино, къ чему отчасти успѣла уже немножко привыкнуть.
   Пелагея Петровна всѣми мѣрами скрывала отъ сына печальныя подробности на счетъ Маши, но тотъ давно уже объ этомъ догадался самъ. Это даже нисколько и не удивила эта новость, потому что онъ давнымъ давно подозрѣвалъ Машу въ нескромности ея поведенія, и съ часу на часъ ожидалъ, когда вымажутъ у нихъ вороты. Онъ даже намекалъ было объ этомъ однажды и Пелагеѣ Петровнѣ, но та за этотъ намекъ такъ тогда на него рыкнула, что онъ не зналъ, куда и дѣваться. Но теперь онъ объ этомъ не хотѣлъ уже и напоминать.
   -- Что же, батюшка Николинька, мы теперь дѣлать то станемъ? спросила его разстроенная Пелагея Потровпа: совсѣмъ уже видно раззорились, приведется видно сбирать, родимый.
   -- Какое еще раззорились, отвѣтилъ ободрительно Николай Ивановичъ: поправимся еще отличнымъ манеромъ! Хотя разбогатѣть то, видно, нынѣ не разбогатѣемъ, а прожить то проживемъ. Коли Богъ на племя пустилъ, такъ прокормитъ, присовокупилъ онъ, въ видѣ утѣшительной шутки.
   Николая Ивановича и въ самомъ дѣлѣ не слишкомъ тревожило постигшее ихъ бѣдствіе. Онъ слѣдилъ только, съ тайнымъ любопытствомъ, за ходомъ происшествій, и чрезвычайно интересовался тѣмъ, какъ они выпутаются изъ настоящихъ ихъ обстоятельствъ, и чѣмъ все это кончится.-- "Вѣдь уже чѣмъ нибудь это да, кончится, какъ нибудь да пройдетъ же," разсуждалъ въ свое утѣшеніе Николай Ивановичъ: "можетъ быть, лѣтъ чрезъ десять, станемъ надъ этимъ смѣяться, либо разсказывать всѣмъ про это въ видѣ анекдота или поучительнаго примѣра; а не случись этого, не объ чемъ было бы и разсказывать. Ладно, право, что случилось, хотя будетъ что поразсказать послѣ." Одно только убивало Николая Ивановича -- это унылая семейная жизнь и жалкое положеніе матери, которая не слишкомъ была способна къ перенесенію несчастій, и падала духомъ предъ угрожавшею бѣдностію...
   Какъ бы то ни было, но Пелагея Петровна сокрушалась здѣсь не безъ основанія: положеніе ихъ дѣйствительно было безвыходное. Денегъ у нихъ не было, а судно оказалось негоднымъ къ употребленію. Если бы другой кладчикъ, то они въ этотъ годъ раззорились бы окончательно; но Богъ нанесъ имъ хорошаго кладчика.
   Узнавъ отъ своего прикащика о несчастіи Бобровыхъ, хозяинъ клади самъ пріѣхалъ въ Гаврилову слободу. Онъ былъ человѣкъ еще молодой, воспитывался въ одномъ изъ высшихъ учебныхъ заведеній, чрезвычайно любилъ заниматься чтеніемъ книгъ, въ особенности же изучалъ еврейскую исторію, и потому сейчасъ же сошелся съ Николаемъ Ивановичемъ, который древнюю исторію евреевъ зналъ, какъ говорится, зубъ за зубъ. Съ душевнымъ желаніемъ помочь его горю, кладчикъ, безъ всякихъ оскорбительныхъ оговорокъ и условій, предложилъ Николаю Ивановичу денегъ столько, сколько потребуется для поправки обстоятельствъ.
   -- Я, братецъ, съ тебя всегда взыщу, ты у меня всегда въ рукахъ, говорилъ причтомъ кладчикъ, показывая видъ, что онъ даетъ ему деньги не зря, а какъ будто бы съ соблюденіемъ всѣхъ коммерческихъ выгодъ. Николай Ивановичъ понялъ однако же его благородную хитрость, и былъ этимъ тронутъ до глубины души.
   Ободренный его вниманіемъ, Бобровъ энергично принялся распоряжаться своимъ дѣломъ. По совѣту его, онъ купилъ расшиву нѣсколько болѣе прежней, и заплатилъ за нее тысячу двѣсти руб. съ тѣмъ, что бы половину суммы выдать теперь, а другую половину по выходѣ путины.
   Рабочіе въ это время подешевѣли, такъ что Николай Ивановичъ порядилъ удѣльныхъ по шестидесяти восьми рублей на человѣка. Какъ бы то ни было, но у него не оканчивалось безъ препятствій ни одно торговое предпріятіе, что нибудь да уже случится; точно также случилось и теперь.
   Когда привелъ онъ поряженную артель на дворъ, и сталъ переписывать, то подрядчикъ вздумалъ сдѣлать вертокъ, вздумалъ отказаться отъ рядной цѣны, и сталъ увѣрять Николая Ивановича, что цѣна между ними состоялась не по шестидесяти восьми, а по семидесяти рублей на человѣка.
   Это впрочемъ сдѣлалось не безъ причины. Николай Ивановичъ. пользовался вообще не слишкомъ хорошею репутаціею: его считали за простофилю, полагали, что стоитъ только его въ чемъ нибудь увѣрить, такъ онъ сдуру на все согласится, все запишетъ, что отчасти было и правда; только соглашался онъ въ иныхъ случаяхъ, вовсе не сдуру, а потому, что сознавалъ тутъ всю безполезность своей настойчивости. Но въ настоящемъ случаѣ онъ не хотѣлъ вдругъ сдаться на слова подрядчика. Что бы обличить его во лжи, отъ сослался было на артель, въ виду которой состоялась окончательная ряда; ко артель видимо держала сторону подрядчика.
   -- У насъ есть на то подрядчикъ, отзывались уклончиво бурлаки: съ нимъ и толкуй, какъ знаешь, а на насъ ссылаться то нечего.
   Тутъ Николай Ивановичъ убѣдился, что способны иногда къ плутнѣ и удѣльные мужички, которыхъ онъ прежде считалъ за безгрѣшныхъ.
   -- Лучше бы вы, ребята, просто сказали, началъ усовѣщивать ихъ Николай Ивановичъ: что мы, де, на эту цѣну не согласны, передумали, а хотимъ де прибавки, я, можетъ быть, и прибавилъ бы по чести, да по согласію; а то нако ты, что видумали: помолившись Бору, стали увѣрять, что порядились не до той цѣнѣ.
   -- Ты на насъ, хозяинъ, не клепи, крикнули въ одно слово бурлаки: сказано тебѣ, что у насъ есть на то подрядчикъ и шабатъ! Чай, самъ знаешь волжскіе то порядки?
   -- Ну такъ, братъ, что же, началъ Николай Ивановичъ, обращаясь къ подрядчику, почемъ порѣшились? скажи передъ Богомъ.
   -- Богомъ порѣшиться то? знамо дѣло почемъ порѣшились, отвѣтилъ подрядчикъ обиняками.
   -- Такъ почемъ же, я спрашиваю? да Бога то, смотри же не забывай.
   -- Почемъ, значитъ, порѣшились по томъ и давай, вилять, то, я думаю, тутъ нечего, вотъ что, присовокупилъ подрядчикъ съ видимою досадою.
   -- Да почемъ же порѣшились то, ты скажи? настаивалъ Бобровъ, цѣпу то панъ скажи!
   -- Знаешь самъ почемъ порѣшились, что спрашивать то десять то разъ?
   -- Да я знаю, что по шестидесяти восьми, такъ и говорю.
   -- Анъ съ прибавочкою, произнесъ подрядчикъ, смотря въ сторону.
   -- Такъ почемъ же, спрашиваю я? но совѣсти, смотри, говори, передъ Богомъ, напоминалъ постоянно Бобровъ.
   -- Извѣстно почемъ, самъ знаешь почемъ твердилъ, свое подрядчикъ.
   -- Что, братъ, совѣсть то видно обличаетъ? не говорится?
   -- Чего тутъ не говориться то! по нашему сказалъ разъ -- и шабашъ!
   -- Да ты еще не сказалъ, не мргу вотъ добиться.
   -- Какъ не сказалъ? да мало ли я говорилъ?.. здѣсь, братъ, слушать то надо ушами, а не ртомъ, вотъ что!
   -- Да что же ты, въ самомъ дѣлѣ, время то тянешь? что не говоришь? крикнула на него артель; отвалится что ли у тебя языкъ отъ? говори!
   -- Да что безъ толку ту говорить то, вѣдь уже было говорено не мало; давалъ безъ пары то, такъ не взяли, а неровному рѣшились, какъ еще мнѣ говорить то.
   -- Говори резоннѣе! такой, сякой! время то тянуть нечего, настаивали наконецъ изъ артели.
   -- Да побожись, прибавилъ въ свою очередь Бобровъ; если побожишься, согласенъ.
   -- Ну?! крикнула артель.
   Подрядчикъ сталъ переминаться; и, повидимому, отнѣкивался.
   -- Что же не божишься? что глаза то вылупилъ? повторили изъ артели человѣкъ десять; вѣдь ты рядился, ты, значитъ, и божись; чего бояться то?
   -- Оно побожиться недолго, да что бы озадковъ не было, проворчалъ себѣ подъ носъ одинъ бурлакъ, смотря въ землю.
   -- Ты, Никитка, женою клянись, святое дѣло, съострилъ другой бурлакъ; жены бы, молъ, своей не обозритъ! хотя и неладно то гдѣ побожишься, такъ дери ее горой, женъ то много.
   Никитѣ, какъ видно, было не до шутокъ. Какъ бы то ни было, но Николай Ивановичъ настоялъ на своемъ и принудилъ его побожиться.
   -- Не воротиться бы благополучно съ путины, коли обложно говорю, произнесъ наконецъ подрядчикъ съ какою то рѣшимостію.
   -- Что порѣшились по семидесяти рублей? напомнилъ Николай Ивановичъ.
   -- Знамо дѣло, проговорилъ подрядчикъ съ сердцемъ; чего еще тебѣ? опять что ли тебѣ божиться стану?
   -- Хотя ты, братъ, цѣны то и приговорилъ, замѣтилъ ему Бобровъ, да уже Богъ то видитъ, Его, братъ, не обманешь.-- Согласенъ, по семидесяти, такъ по семидесяти, такъ и запишемъ...
   И Николай Ивановичъ записалъ ряду бурлаковъ по семидесяти рублей на человѣка.
   -- Что бы безъ грѣха... началъ было что то Никита, въ свое оправданіе, но его сейчасъ же перебили бурлаки.
   -- Уже коли съ рукъ сошло, да не оглушило по башкѣ то, такъ уже молчи, знай! и Никитѣ влетѣли плюхи двѣ по шапкѣ.
   Бурлаки почти уже не скрывались въ своемъ верткѣ; но Никита упорно отстаивалъ себя, что онъ побожился ненапрасно.
   -- Смотри же, Никита, сегодня ночью ту сатана къ тебѣ подушу придетъ, съострилъ одинъ бурлакъ: -- такъ ты жену вмѣсто себя подставь; штаны на нее надѣнь,-- такъ не разберетъ. Онъ только, говорятъ, по штанамъ нашего то брата и разбираетъ.
   Никита отъ всего этого только уже отругивался.
   Новую расшиву снарядили, какъ слѣдуетъ, и въ концѣ Ѳоминой недѣли благополучно отправились въ путь.
   Пелагея Петровна не участвовала уже ни въ какихъ распоряженіяхъ: разстроенная въ своемъ здоровьѣ, она слегла въ постель. Николай Ивановичъ такъ больную ее и оставилъ.
   Безъ особенныхъ приключеній сплыли они въ Самару, нагрузились, и благополучно отправились въ ходъ.
   Жегули большею частію выбѣжали они вѣтромъ, а частію шли подачами.. Вообще на недостатокъ низоваго вѣтра жаловаться было нельзя: онъ порядочно посылалъ ихъ впередъ.
   Скоро вышли они до Симбирска, а отъ Симбирска опять подула низовая. Въ половинѣ перваго у повода они подняли парусъ, и побѣжали вѣтромъ. Къ полудню разыгрался такой бѣлякъ, что бѣжали однимъ только кореннымъ (парусомъ) и то въ полподъема. Волны такъ и хлестали на палубу съ обѣихъ сторонъ, потому что вѣтеръ дулъ прямой низовый.
   -- Стой у дѣла, ребята! покрикивалъ самодовольно лоцманъ, потому что бѣжать было неопасно: вѣтеръ былъ хотя и сильный, но ровный, непорывистый, дулъ съ ведра.
   -- Эхъ, матушка, поваливай! потѣшь хозяина, сломи дерево по самой конь! {Т. е. мачту по самую палубу.} съострилъ одинъ бурлакъ въ видѣ шутки, обращая рѣчь свою къ вѣтру: но за эту остроту получилъ, тоже въ шутку, плюхи двѣ, три по зашейку.
   Завозни (лодки), причаленныя съ корма расшивы за самые прочные причалы, зарывались въ волнахъ, и острыми своими носами чуть только не заглядывали на палубу.
   Въ завозняхъ, какъ обыкновенно, были подачи, а наверху ихъ лежали якорья, за которые привязаны были концы подачъ. Въ каждой завознѣ для предосторожности находилось по человѣку, который постоянно выплескивалъ изъ завозней воду.
   Вѣтеръ часъ отъ часу усиливался.
   -- Эй, ребята! выньте изъ завозной якорья! скомандовалъ лоцманъ: да и подачъ то повыберите, а то что бы завозни то по заплескало -- эко дѣло!
   Бурлаки принялись вытаскивать изъ завозней якорья.
   Одинъ бурлакъ, который находился въ завознѣ, сталъ поворачивать якорь, что бы удобнѣе было вытащить его на расшиву. Между тѣмъ, огромные валы покачивали лодку съ боку на бокъ. Бурлакъ, поворачивая якорь, какъ то неосторожно ступилъ на самый край лодки, лодка еще больше покачнулась на бокъ, такъ что якорь вывалился въ воду, и конечно упалъ на дно. Такъ какъ расшива въ это время бѣжала чрезвычайно скоро, то подачу изъ лодки стало высыкать съ необыкновенною быстротою. Пошла страшная суматоха. Бурлакъ, который вывалилъ якорь, засуетился больше всѣхъ, второпяхъ какъ то попалъ ногою въ колышку подачи, и его, въ одно мгновеніе, выбросило за бортъ лодки и потянуло внизъ. Движимый чувствомъ самохраненія, онъ успѣлъ однако же ухватиться за край лодки. Во всѣхъ мышцахъ его выразилось самое усиленное напряженіе, а крѣпкія и жилистыя его руки такъ и замерли въ краю лодки. Кажется, скорѣе выворотилась бы вся доска, за которую онъ держался, нежели оборвались бы его руки. Бурлакъ силенъ былъ отъ природы, но опасный, такъ сказать, предсмертный моментъ еще болѣе развиваетъ въ человѣкѣ силу. Въ это мгновеніе бурлакъ болѣзненно поморщился, даже немножко ахнулъ, и, высвободившись изъ колышки, довольно проворно вскочилъ въ лодку, и сѣлъ въ безопасное мѣсто. Тутъ онъ печально опустилъ голову, и сталъ смотрѣть внизъ.
   Все это совершилось въ нѣсколько моментовъ, такъ что многіе изъ бурлаковъ не успѣли этого и замѣтить.
   Между тѣмъ подача со свистомъ вылетала изъ лодки. Бурлаки сбѣжались на корму расшивы и благимъ матомъ кричали: "якорь упалъ! батюшки, якорь упалъ! Никитка, такой сякой! что ты тамъ сидишь, ростяпа!? что башку-ту-повѣсилъ, ничего не говоришь, а?!"
   -- Съ Никиткою то знать неладно что то сдѣлалось, ребята, замѣтили другіе бурлаки.
   -- А гдѣ, ребятушки, Иванъ? спросилъ въ свою очередь Никита болѣзненнымъ тономъ, приподнявъ голову.
   Иванъ былъ его сынъ.
   -- На что тебѣ Ивана? такой сякой! что тамъ съ тобою сдѣлалось, дуй тѣ горой!.. Эй, Ванька! ступай, вонъ, тебя отецъ зоветъ!
   Пришелъ Иванъ.
   -- Потляди-ко, Иванъ, что у меня сдѣлалось, проговорилъ Никита, приподнявши руками правую ногу.
   Оказалось, что у Никиты оторвало правую ногу около колѣна напрочь, и кровь била изъ всѣхъ порванныхъ жилъ.
   -- Какъ это у тебя? спросилъ въ свою очередь Иванъ, посмотрѣвъ угрюмо на своего отца.
   -- Въ колышку, братъ Иванъ, попалъ: оторвало.
   -- Вишь ты какъ ее! произнесъ Иванъ, почесывая у себя брюхо:-- не совался бы, такъ и была бы цѣла, диво у тебя еще языкъ не оторвало! присовокупилъ Иванъ, въ видахъ утѣшенія и соболѣзнованія.
   Бурлаки между тѣмъ закричали въ двадцать голосовъ, что у Никитки нѣтъ ноги.
   -- Да гдѣ же она у него? спросилъ заботливо лоцманъ, прибѣжавъ съ своего мѣста на корму.
   -- А кто его знаетъ -- нѣтъ! погляди, вонъ! отвѣтили бурлаки.
   На шумъ бурлаковъ выскочилъ изъ казенки и Николай Ивановичъ; но только что взглянулъ онъ на увѣчье Никиты, какъ задрожалъ всѣмъ тѣломъ. Имъ овладѣло какое то боязненно непріятное чувство, даже приключилось нѣчто въ родѣ обморока. Онъ отъ роду своего не видывалъ такого страшнаго увѣчья; притомъ онъ признавалъ тутъ не простой случай, а судъ Божій, явно каравшій человѣка за ложно произнесенную клятву, потому что раненный бурлакъ былъ подрядчикъ.
   -- Вытаскивайте его, братцы, поскорѣе на расшиву, а то онъ весь изойдетъ кровью, вскричалъ, оправившись, Николай Ивановичъ.
   Бурлаки принялись вытаскивать Никиту на расшиву, а лоцманъ тою порою распорядился осадить парусъ, далъ немножко къ берегу, и бросилъ якорь.
   Подачу изъ завозни всю вытаскало въ Волгу, а потому водоливъ взялъ кошку {Кошкою называется особаго устройства якорекъ, которымъ удобно отыскивать на днѣ веревки.} и шестерыхъ бурлаковъ, и отправился въ лодкѣ искать потерянную подачу.
   Между тѣмъ Никиту вытащили на палубы: кровь изъ размытой водою раны текла ручьями. Николай Ивановичъ употребилъ было на перевязку чуть не цѣлый холстъ, но ничего не помогло: кровь все таки просачивалась и сквозь самую толстую холщевую перевязку. Къ тому же они не умѣли хорошенько и перевязать.
   -- Изойдетъ онъ кровію, ребята, замѣтилъ печально Николай Ивановичъ.
   -- Заговорить надобно кровь! вскричали въ одинъ голосъ человѣкъ десять... Эй! кто кровь заговариваетъ? перекликнулась между собою вся артель.
   -- Да Вавилко Нозря, кажись, заговариваетъ, отвѣтилъ кто то изъ артели.
   -- Эй! Вавилко! Нозря! ступай сюда, такой сякой.
   -- Что надо? отвѣтилъ, не торопясь, Вавилко, зная, впрочемъ, положительно что надо.
   -- Умѣешь кровь заговаривать? спросили его бурлаки.
   -- Да немножко умѣемъ, какъ не умѣть, отвѣтилъ лѣниво Вавилко.
   -- Такъ что же, зенки то вылупя, стоишь? что не, заговариваешь?.. Заговаривай, такой сякой...
   -- Оно заговорить можно, для-че не заговорить, пояснилъ Вавилко, почесывая у себя затылокъ.-- Я зиму-сь этакъ же...
   -- Говорятъ тебѣ, заговаривай, мошенникъ! а про "зиму" то послѣ скажешь, перебили его бурлаки, снабдивъ подзатыльникомъ.
   -- Экъ васъ тутъ, озарниковъ, взяло! заворчалъ въ негодованіи Вавилко; -- привыкли глотку-ту драть безъ пути то. Что мнѣ пособачьи-то бросаться то? здѣсь не малина, не облетитъ... Не баялъ ли я ономнѣ, что побожиться, молъ, недолго, да что бы озадковъ не было?.. Вотъ онѣ, озадки то, и пошли; а то: заговаривай, заговаривай!..
   Вмѣстѣ съ этимъ ворчаніемъ, Вавилко однако же развязалъ у Никиты ногу, наклонился къ ней и началъ что то шептать. Что тутъ подѣйствовало? случайность ли, увѣренность ли больнаго, или другія физическія причины?-- неизвѣстно; но только сначала кровь текла ручьями, потомъ пошла тише, а потомъ, когда Вавилко совсѣмъ кончилъ свое шептаніе, совершенно остановилась; только чуть чуть покапывала изъ раны какая то водянистая жидкость.
   По окончаніи заговора, бурлаки перетащили Никиту въ сторону, и принялись за свои работы.
   Николай Ивановичъ не отходилъ отъ Никиты, и наблюдалъ, что съ нимъ будетъ дальше.
   -- Прости ты меня, Христа ради, Николай Ивановичъ! проговорилъ наконецъ Никита самымъ плачевнымъ и умоляющимъ голосомъ:-- я тебя обманулъ, родимый, согрѣшилъ грѣшный, напрасно тогда поклялся изъ за двухъ рублей... Лукавый обошелъ, родимый; вѣдь въ жизнь свою никого такъ не обманывалъ: вотъ Богъ то и наказалъ меня за это.
   -- Ну, братецъ, это уже дѣло кончено -- Богъ тебя проститъ! отвѣтилъ Николай Ивановичъ.
   -- Спасибо тебѣ, кормилецъ! дай тебѣ Богъ добраго здоровья! произнесъ Никита со слезами. Еще Богъ до меня милостивъ, до грѣшника, разсуждалъ Никита:-- пронесъ все подобру да поздорову, а то долго ли бы до грѣха!
   -- Уже какое, братъ, подобру, да поздорову, замѣтилъ Николай Ивановичъ, невольно усмѣхнувшись.
   -- Что дѣлать то, родимый, уже это перенесу какъ нибудь, несмертное, произнесъ Никита съ какою то увѣренностію.
   Еще Богъ знаетъ несмертное ли, подумалъ про себя Николай Ивановичъ, посмотрѣвъ на Никиту съ удивленіемъ.
   -- Еще слава Богу, родимый, что Богъ взыскалъ меня своею милостію, продолжалъ разсуждать Никита, а то ни во что бы, пріятель, клятву-то сталъ считать, пожалуй отъ Бога то отступился бы, а теперь вотъ и дѣтямъ то, да и внукамъ то своимъ, накажу, что бы жили всѣ поправдѣ.
   Это печальное обстоятельство произвело на всю артель сильное впечатлѣніе. Бурлаки ясно видѣли тутъ судъ Божій. Вечеромъ, но окончаніи работъ, многіе изъ нихъ приходили къ Николаю Ивановичу въ казенку, и, принявъ на себя самый смиренный видъ, сознавались предъ нимъ, что они слышали окончательную ряду по шестидесяти восьми руб., и согласны ее взять, но Николай Ивановичъ махнулъ уже на все рукою.
   -- Уже дѣло кончено, ребята, Богъ наказалъ одного за всѣхъ, такъ послѣ этого нечего уже измѣнять и условія. Впередъ только не надобно никого обманывать, прибавилъ онъ, въ видѣ наставленія, что бы Богъ такъ же вотъ не наказалъ за это.
   -- На томъ благодаримъ, родимый, произнесли бурлаки, дай Богъ здоровья.
   Послѣ этого бурлаки совершенно успокоились, и принялись попрежнему балагурить.
   Передъ ужиномъ Никита подозвалъ къ себѣ Николая Ивановича, и сообщилъ ему, почти по секрету, что у него есть крайняя до него нужда, да только не смѣетъ ее высказать.
   -- Говори, братецъ, что тебѣ нужно? сказалъ Николай Ивановичъ.
   -- Пострѣлы то не видали бы, замѣтилъ тихо Никита, кивнувъ головою на бурлаковъ,-- а то смѣяться станутъ.
   -- Да что же, что?-- говори.
   -- Какъ бы, милость ваша, рюмочку маленькую винца мнѣ поднесли, сообщилъ Никита свою нужду.
   -- Давно бы ты, братецъ, сказалъ мнѣ объ этомъ; а мнѣ вѣдь и не на умъ...
   И Николай Ивановичъ тотчасъ сбѣгалъ въ казенку, и поднесъ Никитѣ хорошій стаканъ вина.
   -- Вотъ спасибо тебѣ, кормилецъ, ровно ожилъ теперь, отозвался Никита, выпивши стаканъ,-- ровно струйки во внутренность ту протекли, прибавилъ онъ шутливо.
   -- Никитка то у насъ, ребята, въ енаралы попалъ, съострилъ таки при этомъ одинъ бурлакъ:-- лежа винцо то попиваетъ.
   -- А что, Никитка, чай ногу то твою теперь ѣстъ сомъ, да похваливаетъ, присовокупилъ другой острякъ.
   -- Что вы, дураки, смѣетесь надъ изувѣченнымъ человѣкомъ, замѣтилъ Николай Ивановичъ, что за смѣхъ нашли!..
   -- Не замай ихъ, балагурятъ, проговорилъ хладнокровно Никита, махнувши рукою.
   -- Что дѣлать то, хозяинъ! вѣдь не всѣмъ же ревѣть, не воротишь, разсудили бурлаки: -- какъ всѣ то сорокъ человѣкъ рявкнемъ, такъ ты и отъ расшивы то убѣжишь, отъ животовъ то своихъ откажешься. У насъ вонъ лѣтось Дуньку Стропилову хоронили, никакъ бабенки съ три только и выли, такъ и то попъ-отъ "потише говоритъ, дуй васъ горою, кричите, молитвы, говоритъ, нельзя прочитать..." Ну, а мы какъ всѣ то здѣсь гаркнемъ, такъ ты и жизни то своей будешь не радъ.
   Николай Ивановичъ невольно разсмѣялся.
   Никита тоже не слишкомъ былъ печаленъ. Когда бурлаки сѣли ужинать, онъ немножко попривсталъ съ своей постельки, облокотился на руку, и вмѣстѣ съ ними балагурилъ; даже разсказалъ тутъ какую то смѣшную исторію про свою работницу Малашку.
   -- Да больно ли тебѣ, Никита? спросилъ его, наконецъ, Николай Ивановичъ, удивленный его равнодушіемъ.
   -- Какъ не больно, родимый,-- больно, отвѣтилъ Никита, сказать нельзя какъ больно, да дѣлать то уже нечего, не пособишь ничѣмъ.
   Какъ бы то ни было, но по лицу Никиты замѣтить это было трудно; оно выражало совершенное спокойствіе.
   Такимъ образомъ Никита пролежалъ на расшивѣ два дня безъ всякаго медицинскаго пособіи, только и есть, что примачивали его ногу виномъ, не зная, полезно ли это или безполезно. На третій день расшива пришла въ Тетюши. гдѣ и снесли Никиту въ городскую больницу.
   По увѣренію мѣстнаго врача, у Никиты оказались признаки антонова огня; потребовалось отпилить ногу выше колѣна. Какой то лекарь принимался было за эту операцію, и попилилъ было немножко, да бросилъ -- "пила, говоритъ, больно тупа -- не пилитъ." По этому случаю послали за инструментами въ Казань, а Никита между тѣмъ дожидался; но должно быть крѣпко уже подошло къ нему, потому что онъ потребовалъ священника.
   Наконецъ привезли инструменты и сдѣлали операцію. Нашъ Никита хотя бы поморщился; только при одномъ какомъ-то дѣйствіи не выдержалъ, вздрогнулъ, и болѣзненно проговорилъ: "эко, ребята, какая боль, право..." Больше отъ него не слыхали ни слова.
   Никита, полежалъ въ больницѣ около мѣсяца, и пожелалъ выйдти, потому что выздоровѣлъ.
   Когда Никита услышалъ, что больничное начальство переговариваетъ между собою о взысканіи съ хозяина судна денегъ, употребленныхъ на лекарства, то обратился къ нему съ просьбою о томъ, чтобы съ хозяина ничего не взыскивали, что онъ всѣ деньги, какія будутъ слѣдовать, внесетъ самъ.
   -- Мой грѣхъ, пріятели, ко мнѣ пришелъ, пояснилъ Никита,-- хозяинъ тутъ не виноватъ; самъ заплачу, болѣзные, что нужно, а хозяина уже не тревожьте, для Бога.
   По выходѣ изъ больницы, Никита придѣлалъ себѣ самую неуклюжую деревяницу, и отправился въ городъ посбирать. Сострадательные люди, звавшіе его исторію, помогли ему, и Никита сейчасъ же внесъ въ больницу всю сумму, какая причиталась за употребленныя на него лекарства. На другой день онъ отправился домой, куда и дошелъ безболѣзненно, сдѣлавъ въ дорогѣ около шестисотъ верстъ {Происшествіе это со всѣми подробностями, взято изъ дѣйствительнаго факта.}.
   

XX.
Физическіе опыты.

   Бобровъ кончилъ свою путину благополучно: особенныхъ происшествій не было. Благородный кладчикъ не довелъ его до большихъ убытковъ. Своевременнымъ вспомоществованіемъ и различнаго рода одолженіями онъ поддержалъ его благосостояніе, и не далъ ему раззориться. Въ слѣдующій годъ, Боброву посчастливилось: онъ благополучно кончилъ двѣ путины, и получилъ отъ этого порядочный барышъ, что случилось съ нимъ въ первый разъ въ жизни.
   Пелагея Петровна давно уже поправилась въ своемъ здоровьѣ; сравнивъ свое положеніе съ прежнимъ, она опять вспомнила старину, опять стала поднимать свой носокъ предъ слобожанами, тѣмъ болѣе, что время и обстоятельства измѣнили ея мнѣніе и на счетъ Маши. Сначала она думала объ ней и такъ, и сякъ, но теперь убѣдилась окончательно, что Маша ни въ чемъ не виновата. Съ тѣхъ поръ, какъ вымазали у нихъ ворота дегтемъ, у Маши никто не видалъ веселаго лица. Постоянно печальная и унылая, она безотговорочно исполняла всякое приказаніе, а богомольна была до того, что, кажется, цѣлыя ночи напролетъ простаивала на молитвѣ съ псалтыремъ въ рукахъ. Все это служило убѣжденіемъ, что Маша опозорена была напрасно.
   Какъ бы то ни было, но Пелагея Петровна на счетъ Маши успокоилась совершенно, по прежнему сдѣлалась къ ней довѣрчива и даже ласковѣе.
   Напротивъ того съ Николаемъ Ивановичемъ она стала гораздо строже и взыскательнѣе, потому что онъ въ добрую пору былъ нѣсколько грубъ, не уступчивъ, и во многомъ ей противорѣчилъ. "Строгостію то меня согласиться съ собою не заставите никогда," грубилъ иногда Николай Ивановичъ; "мнѣ докажите, убѣдите меня, сейчасъ.же соглашусь, безъ всякаго крика; а не докажете, не соглашусь, хоть вы меня зарѣжьте; я вѣдь не Марья, та вонъ согласится и Богъ знаетъ съ какого нелѣпостію, а вамъ это и нравится; а по моему вздувку бы ей за это дать: не фальшивь, а дѣйствуй по совѣсти."
   Но болѣе всего Николай Ивановичъ раздражалъ свою мать тѣмъ, что приводилъ ей иногда на память ея ошибки, со всѣми ихъ послѣдствіями. Этимъ онъ старался доказать, что мнѣнія ея не всегда могутъ быть вѣрны, и что нельзя такъ быть самонадѣянною. "Такъ я по твоему дура, чтоли?" вскрикивала иногда Пелагея Петровна, вмѣсто всякаго возраженія. Николай Ивановичъ въ подобныхъ случаяхъ отдувался уже только однимъ ворчаніемъ. Когда дѣлишки ихъ поправились, Николай Ивановичъ опять вспомнилъ про науки, опять принялея за чтеніе книгъ, сталъ снова изучатьи математику, физику, геометрію и другія естественныя науки. Какъ у всякаго самоучки (по крайней мѣрѣ, у русскаго самоучки) главнымъ образомъ развивается стремленіе къ философіи, т. е. желаніе уяснить себѣ всѣ физическія и жизненныя явленія, что служитъ даже поводомъ и къ самообразованію, такъ точно и у Николая Ивановича философія была господствующею страстію. Онъ слѣдилъ за всѣми явленіями жизни, допытывался до причинъ, вызвавшихъ эти явленія. Всего болѣе онъ старался изучать людскіе характеры, которые подраздѣлилъ даже на нѣсколько категорій, отмѣчая при этомъ какой именно характеръ къ чему болѣе можетъ быть склоненъ и способенъ. Для этого онъ велъ кое-какія записки и дневники, съ которыми мы въ послѣдствіи познакомимъ отчасти и нашихъ читателей. Историческія событія Николай Ивановичъ главнымъ образомъ приписывалъ характерамъ и способностямъ дѣйствующихъ лицъ. "Не изучивши ихъ, разсуждалъ онъ, нельзя изучать и исторію, иначе многія событія будутъ непонятны."
   Итакъ Бобровъ хотя и далъ себѣ слово не заниматься болѣе ни науками, ни искусствами, однако не сдержалъ его. Потребность въ работѣ умственной составляла для него какъ будто бы физическую необходимость. Безъ умственныхъ занятій и научныхъ упражненій, онъ не могъ и существовать. Присядетъ ли онъ на минуточку отдохнутъ, послѣ тяжелой ручной распиловки орѣховаго дерева на тонкіе фанерки, тотчасъ беретъ карандашъ и дѣлаетъ какое нибудь трудное алгебраическое вычисленіе; кончитъ ли на токарномъ станкѣ какую нибудь дѣльную токарную работу, сейчасъ же измѣняетъ нѣсколько токарный приводъ, беретъ обломокъ толстаго зеркальнаго стекла, а за неимѣніемъ его отбитое дно отъ хрустальнаго стакана, и, помощію быстро вертящейся на токарномъ станкѣ мѣдной чашечки съ пескомъ и наждакомъ, обтачиваетъ это стекло для микроскопа, волшебнаго фонаря, камера-обскуры и т. п. Для большей удобности въ обработкѣ, онъ употреблялъ иногда вмѣсто стекла другія прозрачныя вещества, какъ то: аравійскую камедь, топленый сахаръ, даже ледъ и т. п., но результатами почему то невполнѣ былъ доволенъ. Впрочемъ, говоря вообще, онъ въ русскихъ самоучкахъ едва ли составлялъ собою исключеніе, потому что всѣ они, болѣе или менѣе, энциклопедисты. Только однимъ онъ, можетъ быть, нѣсколько отличался отъ другихъ: это упорною настойчивостію и терпѣніемъ. Онъ какъ то скоро понялъ вредъ безусловно сдаваться на посторонніе совѣты, которые, большею частію, ослабляютъ только собственныя самостоятельныя идеи, а не развиваютъ ихъ. И потому онъ руководствовался только собственною мыслію, несмотря на то, что въ глазахъ другихъ она казалась иногда безполезною. Правда онъ много перенесъ въ жизни непріятностей за свою настойчивость, но все-таки считалъ лучше быть сознательно настойчивымъ, нежели безсознательно подчиняться мнѣнію каждаго человѣка. "Нужно всякое дѣло дѣлать съ сознаніемъ разсуждалъ онъ, иначе будешь мямлею, и не въ состояніи будешь разсуждать о предметахъ. Дѣйствовать чужимъ умомъ, да переговаривать чужія слова, это уже не дѣло. Тутъ и не узнаешь, какъ проврешься. Если этого правила будешь придерживаться, такъ вѣкъ будешь не человѣкомъ, а такъ и останешься обезьяною!!..
   Въ праздничное время, онъ занимался иногда, производствомъ нѣкоторыхъ сподручныхъ физическихъ опытовъ, которые обыкновенно производилъ онъ въ банѣ, и которые оканчивались иногда большими для него непріятностями.
   Однажды Николай Ивановичъ, конечно въ отсутствіе Пелагеи Петровны, удалившись въ баню, пожелалъ произвести нѣкоторые опыты надъ водороднымъ гасомъ. Добылъ его, какъ слѣдуетъ, въ бутылкѣ, и наполнилъ имъ коровій пузырь; въ отверстіе пузыря вставилъ трубочку, изъ которой гасъ могъ выходить самою тоненькою струйкою. Николай Ивановичъ зажигалъ эту струйку, и любовался, когда она горѣла, въ воздухѣ на довольно далекомъ иногда разстояніи отъ трубочки. Когда пузырь сталъ ослабѣвать, то Николай Ивановичъ дополнилъ его атмосфернымъ уже воздухомъ, отчего, конечно, образовался гремучій гасъ.
   Желая испытать силу взрыва, Бобровъ поднесъ свѣчку къ струйкѣ гремучаго гаса. Гасъ вспыхнулъ, и пузырь лопнулъ съ такимъ страшнымъ ударомъ, что самъ испытатель на нѣкоторое время оглохъ совершенно. Бобровъ и самъ не ожидалъ такого страшнаго взрыва и до того растерялся, что не зналъ, что и дѣлать.
   Къ несчастію Николая Ивановича, окно въ банѣ было отворено, а потому ударъ раздался на весь кварталъ, и переполошилъ всѣхъ сосѣдей. Иные думали, что это пушечный выстрѣлъ, другіе относили это къ планидѣ Господней; но большая часть слобожанъ порѣшила, на томъ, что Николка Бобровъ, должно быть, занимается какою нибудь ересію, надругается надъ божіею тварію, и, при бѣсовской помощи, производитъ громъ и молнію. Съ умнымъ мнѣніемъ, конечно, согласились и прочіе. Осѣненные этою разумною мыслію, трусливые слобожане побѣжали въ ратушу подавать объявленіе; нѣкоторые даже покушались было ударить въ набатъ, да кто то отговорилъ.
   Не прошло получаса времени, какъ баня, въ которой находился еще Николай Ивановичъ, осаждена была полицейскими и огромною толпою самыхъ сердитыхъ слобожанъ
   -- Выходи, мошенникъ! что ты тамъ дѣлаешь, разбойникъ?! кричали разсвирѣпѣвшіе слобожане, колотя въ стѣны кольями и каменьями.
   Николай Ивановичъ струсилъ окончательно. Съ величайшею робостію пріотворилъ онъ немножко двери передбанника, и вѣжливо спросилъ: "что имъ угодно?"
   -- Что ты тутъ дѣлаешь, мошенникъ? повторили свой вопросъ слобожане, немножко отскочивъ, впрочемъ, отъ передбанника.
   -- Да вотъ водородный гасъ, братцы, добывалъ, отвѣтилъ оробѣвшій Николай Ивановичъ, такъ онъ, песъ его возьми, немножко хлопнулъ.
   -- Какой тутъ гасъ! что у тебя, у анаѳемы, за гасъ такой?
   -- Это колдовство! кричали въ двадцать голосовъ, тебя скрутить надобно, мошенника, да сослать по березкамъ.
   -- Кнутомъ его надобно отшлепать! пополняли другіе; за колдовство то вѣдь кнутомъ дерутъ!
   Какъ ни горячились, однако же, разсвирѣпѣвшіе слобожане, но близко подойти къ Боброву не смѣли, опасаясь, что бы тотъ не напустилъ какой нибудь порчи, не привѣсилъ бы, напримѣръ, на какомъ нибудь видномъ мѣстѣ безобразной килы. "Не подходи! чортъ съ нимъ!" говорилъ тихонько знакомый знакомому, толкая его подъ бокъ, "а то пожалуй, мошенникъ, привѣситъ килу; да того гляди къ щекѣ еще привѣситъ, либо къ носу..." Въ слѣдствіе такого предостереженія, знакомый пятился за другихъ, и покрикивалъ уже изъ за народа.
   Неизвѣстно, что бы сдѣлали слобожане съ Бобровымъ, если бы взяла ихъ смѣлость приступиться къ нему; но суевѣрная боязнь чудодѣйственной силы останавливала ихъ, и избавила Николая Ивановича отъ большой непріятности, а можетъ быть и отъ опасности. Какъ бы то ни было, но градскій голова, по настоянію одного трусливаго и не весьма доброжелательнаго богача, все таки сдѣлалъ, по случаю этого происшествія, общественный сходъ, въ которомъ постановлено мѣщанина Николая Боброва, занимающагося чародѣйствомъ, и имѣющаго сношеніе съ какою то окаянною силою, которую онъ именуетъ гасомъ, изъ общества исключить и передать суду.
   Дѣло началось слѣдственнымъ порядкомъ. Трусливый купецъ, изъ видовъ общей безопасности, настаивалъ было посадить Боброва въ тюрьму; и посадили бы его непремѣнно, да къ счастію его у градскаго головы въ это время дѣйствительно образовался на щекѣ флюсъ, отъ котораго не только градской голова, но и всѣ думскіе члены пришли въ неописанный ужасъ. Они думали, что Бобровъ въ сердцахъ непремѣнно пустилъ на вѣтеръ какую нибудь чертовщину, отъ которой у градскаго главы, воочію всѣхъ, начала уже рости кила, да, того гляди, по такой же килѣ появится и у всѣхъ членовъ. Это то обстоятельство и избавило Николая Ивановича отъ тюремнаго заключенія; но самое дѣло все таки не прекратилось и тянулось до тѣхъ поръ, покуда его не потеряли.
   Пелагея Петровна хотя выбросила у Николая Ивановича всѣ стклянки и банки, даже растоптала въ сердцахъ всѣ физическіе аппараты, и сдѣлала ему страшную нотацію; однако все-таки общественнаго мнѣнія не раздѣляла, и взрывъ гремучаго гаса приписывала не къ чертовщинѣ, а къ простому физическому явленію.
   Прошелъ годъ. Дѣла Николая Ивановича шли одинаково и капиталъ его стоялъ на одномъ уровнѣ. Въ этотъ промежутокъ времени хотя и не пользовались они собственнымъ жизненнымъ удобствомъ, но и не испытывали большой нужды.

КОНЕЦЪ I ТОМА.

   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru