Замятин Евгений Иванович
Слово предоставляется товарищу Чурыгину

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 6.43*12  Ваша оценка:

  
  
  
  
  

    Евгений Замятин. Слово предоставляется товарищу Чурыгину

  
  ---------------------------------------------------------------
   Из библиотеки Олега Колесникова
  ---------------------------------------------------------------
  
   Уважаемые граждане - и тоже гражданочки, которые там у вас
  в самом заду смеются, не взирая на момент под названием вечер
  воспоминаний о революции. Я вас, граждане, спрашиваю:
  желательно вам присоединить к себе также и мои воспоминания?
  Ну, так прошу вас сидеть безо всяких смехов и не мешать
  предыдущему оратору.
   Перво-на-перво я, может быть, извиняюсь, что мои
  воспоминания напротив всего остального есть действительный
  горький факт, а то у вас тут все как по-писанному идет, а это
  неписанное, но как естественно было в нашей деревне Куймани
  Избищенской волости, которая есть моя дорогая родина.
   Вся природа у нас там расположена в сплошном лесу, так что
  вдали никакого более или менее уездного города, и жизнь
  происходит очень темная - в роде у каких зебр или подобных
  племен. В числе, конечно, и я был тоже бессознательный
  шестнадцати лет и даже верил в религию - ну, теперь этому,
  конечно, аминь вполне. А брату моему Степке - царство ему
  небесное! - было годов этак двадцать пять, и кроме того он был
  ростом очень длинный, однако, грамотный несколько. И вдобавок
  Степке другой, как говорится, герой - это наш бондарев сын
  Егор, который тоже проливал жизнь на фронте.
   Но как все это существует в минуту капитализма, то имеется
  также противный класс в трех верстах, а именно бывший паук, то
  есть помещик Тарантаев, который, конечно, сосал нашу кровь, а
  обратно из-за границы привозил себе всевозможные предметы в
  виде голых статуй, и эти статуи у него в саду расставлены почем
  зря, особенно одна с копьем, в роде бог - конечно, не наш
  православный, а так себе. И притом в саду гулянки и песни с
  фонариками, а наши бабы стоят и сквозь забор пялятся, и Степка
  тоже.
   Степка - он не то что шаболдник был или что, а так в роде
  чудной, опять же у него порча в нутре была, так что его даже в
  солдаты не взяли, и он оказался безработный член домашнего
  быта. Все ему завидуют сзаду и спереду, а он сидит со вздохом и
  книги читает. А какие у нас, спрашивается, были книги в этот
  царский момент? Не книги, а, можно сказать, отбросы общества -
  или, вкратце, удобрение. И вся, если можно, публичная
  библиотека была под видом чернички Агафьи сорока трех лет,
  которая над покойниками псалтырь читала.
   Ну, конечно, насосался Степка этих книг и пошел дурака
  валять. Ночью, бывало, проснешься, с полатей вниз глянешь, а он
  весь белый перед образом и сквозь зубы шипом шипит: "Ты меня
  с-слышишь? Ты с-слышишь?" Я и скажи ему один раз: слышу,
  говорю. Кэ-эк он затрясется да вскочит, а уж я не могу, из меня
  смех носом идет. Ну, тут он меня измутыскал так, что у меня
  печенки с легкими перемешались - насилу отдох.
   А Степка утром - папаше в ноги: "Отпустите, говорит, меня
  в монастырь. Я, говорит, не могу, как вы, жить ежедневно,
  потому у меня в груде стоит неизвестная мечта". А папаша ему
  произнес: "Ты, говорит, Степка, практический дурак и более
  ничего, и завтра же ты у меня на работу в город поедешь к дяде
  Артамону". Степка начал, было, против папаши говорить разные
  слова в виде писания, но папаша у нас был довольно не очень
  глупый и притом с хитриной - он и говорит Степке: "А в
  писании-то в твоем что сказано? Что всякий сукин сын мать и
  отца слушаться должон. Вот это действительно святые слова".
  Выходит, писанием-то и утер ему орган носа, так что покорился
  Степка и чуть свет уехал к дяде Артамону, который на фабрике
  отставным вахтером служил.
   И вот, как говорится, картина жизни с полета: тут,
  например, фабрика вертится в полном дыму, и где-нибудь на
  африканской границе невозможные скалы гор, и происходит ужасное
  сражение, а мы в своем лесу ничего не видим, бабы без мужиков
  как телухи ревут, и притом мороз.
   В течение времени бондарева сноха от мужа Егора получила с
  фронта письмо, что-де произведен в герои первой степени с
  Георгием и в скорости жди меня обратно. Тут баба, конечно,
  обрадовалась и надела чистые чулки. Перед вечером на Николу
  вышли мы с папашей - глядь, катит на розвальнях Егорка
  бондарев, рукой машет и какие-то слова говорит, а какие - не
  слыхать, только пар из роту клубками в виду холодного мороза.
   Я, конечно, очень волнуюсь поглядеть героя, но папаша мне
  говорит: "Надо повзгодить, покуда он там с своей бабой
  произведет смычку". И только он это сказал - егорова баба к нам
  сама ввалилась. Глаза белые, страшные, руки трясутся, и говорит
  темным голосом: "Помогите мне, ради Христа, с Егором
  управиться". Ну, думаем, должно быть, исколотил, - надо
  вступиться за женское существо. Сполоснули руки, пошли.
   Входим, глядим - самовар кипит, на лавке постель изделана,
  все даже очень подобно, и сам Егор у сундука тихо стоит. Да
  только как стоит: к сундуку прислонен в роде какой куль овса, и
  голова у него - наровнях с сундуком, а ног ни звания не
  осталось, под самый под живот срезаны.
   Обомлели мы - стоим безо всяких последствий. Спустя Егор
  засмеялся нехорошо - так что у меня даже зубы заныли - и
  говорит нам: "Что? Хорош герой первой степени? Нагляделись? Ну,
  так теперь на бабу меня кладите при вашей помощи". И, значит,
  легла его баба на постель, а мы Егора с полу подняли и уложили
  следующим образом. После чего ушли, я дверь захлопнул и палец
  себе вот этот вот прищемил, но даже никакой примерной боли не
  чую: иду - и все в глазах воображение Егора у сундука.
   Вечером в егоровой избе, конечно, собрался народ в целом
  виде. Егор - под иконами на лавке, к стенке прислонен ли стоит,
  ли сидит - уж как это по-вашему пишется, не знаю. И которые
  собравшись - все на него ужахаются и молчат, и он молчит,
  курит, а я возле печки, и даже слышу, как прусаки вылезли и по
  пристенку шуршат.
   Тут, на счастье, пришел бондарь, который отец, и вынимает
  спиртной предмет из кармана. Егор, конечно, выпил стаканчик, и
  только это налил другой, как чей-то мальчонка с улицы вкатился
  и кричит с удовольствием: "Барин! Барин!" Глядим - правильный
  факт: барин Тарантаев в дверях. Бритый весь, и дух от него
  очень роскошный - видать, пищу легкую принимает. Кивнул нам
  эдак - и прямо к Егору: "Ну, говорит, Егор, поздравляю,
  поздравляю". А Егор лицо ухмыльнул на один бок неприятно и
  произнес: "А позволю себе: с чем вы меня поздравляете?" Барин
  ему ответственно говорит: "В виду, что ты есть гордость и
  герой, приявший за отечество". А сам дерюжку приподнял, какою
  были закрыты у Егора нижние места, и нагнулся носом, глядит.
   Тут Егор перекосоурился, зубами заскрипел - да как по шее
  его дряпнет, да еще раз! Барин Тарантаев в пыху волнения ткнул
  Егора, который на бок, как куль, а подняться не может, с
  криком: "Бей его! Бей!" Я в составе других подскочил к барину,
  сердце у меня, как заячий хвост, трясется, и вот ничего мне не
  надо - только в глотку ему вцепиться, то есть вкратце -
  классовая борьба. Барин Тарантаев, красный, рот разинул -
  сказать, но об наши ненавистные глаза обстрекнулся, как в роде
  об крапиву - и бегом в дверь.
   Под напором этой победы мужики затихли и Егору говорят,
  что ты, действительно, герой первой степени. Егор, конечно,
  выпил еще стаканчик и постепенно произнес речь, что какой же он
  герой, когда он на фронте в яму присел для своей грубой
  надобности, а тут его сверху по ногам и шмякнуло. "Но мы,
  говорит, в скорости прикончим весь этот обман народного зрения
  под видом войны. Потому, говорит, нам беспрекословно известно,
  что теперь надо всеми министрами состоит при царе свой мужик
  под именем Григорий Ефимыч, и он им всем кузькину мать
  покажет". Тут как это услыхали наши - ну, прямо в чувство
  пришли и кричат с удовольствием, что теперь уж, конечно, и
  войне и господам - крышка и полный итог, и мы все на Григория
  Ефимыча очень возлагаем, как он есть при власти наш мужик. И
  вот, граждане, конечно, про этого Григория Ефимыча я теперь
  понимаю вполне целесообразно, но тогда у меня от этого известия
  прямо пульс начался.
   Теперь, значит, дальше. А именно, как Егор оскорбил барина
  по шее, то вышел у нас с этим пауком натянутый разрыв, и даже у
  тарантаевских ворот стоял кровный черкес с кинжалом для
  препятствия входа. Раньше мы, бывало, в усадьбу ходили насчет
  газет и прочего, а теперь живем в полном лесу, как зебры, и
  ничего не знаем, какие события на далеком шаре земли, например,
  в Петербурге.
   И так своевременно происходит бывшее Рождество Христово и
  масленица, мороз переменный. И на масленице папаша получает из
  города от Степки внезапное письмо. А как у нас тогда никакой
  ликвидации грамотности не было и, можно сказать, один читаемый
  человек Егор, то к нему народу собралась труба - степкино
  письмо слушать. И пишет Степка, что у них теперь на фабрике
  беспрекословно известно, что насчет бога - это суеверный факт,
  а напротив того есть книга Маркс, и что в столице Петербурге
  произошло одно значительное убийство и потому ждите, в скорости
  еще и не то будет. А жалованье у нас самое печальное, девять с
  полтиной в месяц, и я выезжаю к вам лично.
   Егор на лавке стоит, прислонен к подоконнику, и руками
  прибавляет: "А что, кричит, я вам насчет Григория Ефимыча-то
  говорил? Это все его работа, уж это уж будьте спокойны!"
   Хотя в письме насчет убийства неясно и насчет бога в виду
  предрассудков тоже неполное удостоверение, однако, чуем - это
  все не зря, и, действительно, ждем. Чего ждем - не знаем, а в
  роде как бы, извиняюсь, животная собака перед пожаром
  беспокоится, так и мы. И притом ужасный мороз, тишина, и дятел
  в лесу тукает. И мы все, как подобный дятел, одно долбим - про
  Григория Ефимыча.
   В течение времени этак происходит день или два и затем
  смеркается, и тут видим: скачет на черной лошади конная
  естафета прямо в тарантаевскую усадьбу, а над усадьбой солнце
  садится - от мороза распухло и все красное. Егор у нас,
  конечно, главнокомандующий и он говорит: "Это - начинается.
  Теперь глядите за усадьбой невступно и мне докладайте".
   На случай часовых поставили меня да еще одного - горбатый
  такой у нас был Митька. Сидим в кустах, пальцы духом греем, и
  притом все слыхать, какое на дворе в усадьбе нервное волнение и
  собаки, и мы трясемся. Спустя глядим: не говоря худого слова,
  раскрываются ворота и выскакивают лютые сани, в санях барыня
  Тарантаева с девчонкой, плачет, а уж из ворот и этот выезжает
  на черной лошади конный, который на барыню, как на собаку,
  просто кричит: "Але!" И, значит, санки - в одну сторону, а этот
  конный - обратно в другую, то есть на нас. Горбатый Митька меня
  в кусты тянет, а во мне дух зашелся и я - прямо как в виде
  алкоголя - сам не знаю чего делаю, руками махаю и бегу этому
  конному наперехват. Он, конечно, остановился и задает мне: "Что
  случилось?" - и лошадью мне в морду храпит. А я ему безо
  всяких: "У нас, говорю, ничего, а вот у вас что?" - "Это,
  говорит, не касается. Але!" Я ему в глаза уперся и с выражением
  говорю: "А как, говорю, насчет Григория Ефимыча? Это вам
  касается?" И он мне возражает с известным смехом: "Григорий
  Ефимыч твой - тю-тю: его, слава богу, давно пристрелили!" - и
  при этом скачет в направлении.
   Тут я что есть мочи - к Егору. В избе у него - полное
  присутствие наших мужиков и все в натянутом ожидании. Как я
  начал докладать, то мое невинное сердце шестнадцати лет стало
  поперек глотки, и я плачу насчет погибшей мечты в виде Григория
  Ефимыча и вижу - все тоже сидят со вздохом, как пришибленные. А
  в заключение этого прискорбного антракта Егор объявил свой
  приказ: разойтись до утра по домам для разных естественных
  надобностей подобно пище и снотворному отдыху.
   Тут постепенно рассветает это значительное утро, когда у
  вас в Питере происходит торжество и юбилей революции со
  знаменами, а у нас такое, что даже ни на что не похоже, и,
  однако, это есть, конечно, отдаленные звуки в полной связи, и
  притом ужасный мороз. И мы все собрались у егоровой избы в
  валенках, а Егора в виде трибуны посадили в кошолку с сеном и
  поставили на розвальни. Спустя Егор объявил из кошолки, что,
  значит, часы пробили и больше это невозможно, и мы сейчас идем
  грудью на тарантаевскую усадьбу, и пусть барин дает полный
  отчет, как убили пристоящего за нас крестьянина Григория
  Ефимыча, а, может, он еще, бог даст, жив. Конечно, мы все
  единогласно пошли по снегу, а снег на солнце синий до слез, и в
  нутре у нас все играет, как в роде у кобеля, который десять лет
  на цепи сидел и вдруг сорвался и пошел чесать.
   Тарантаевский кровный черкес как нас увидал в количестве,
  то сейчас же закрыл калитку и изнутри поднял крик и разное
  волнение, в числе которого слышим также голос к нам Тарантаева
  барина, что, мол, нынче необыкновенный день в столице, и вы
  лучше без печальных последствий разойдитесь для скорого
  ожидания. А Егор ему из кошолки кричит, что мы ждали да уж и
  жданки съели, а теперь обязаны узнать факт, и пускай ворота
  сейчас откроет, а то все одно сломаем.
   Тут мы слышим молчание с шопотом, потом заскрипели ворота
  - открывается приятный сосновый вид аллеи и очевидная для всех
  статуя с копьем, которая для прочих событий еще пригодится в
  роли. Мы, конечно, идем стройными рядами, а именно впереди Егор
  в кошолке и мы сзади кучей как попало, а барин задней спиной к
  нам бежит во-всю к цели дома. Вдруг откуда ни возьмись в руке у
  Егора видим револьвер, и он с прицелом кричит барину: "Стой!" И
  как только этот выкидыш общества увидал револьвер, так безо
  всяких остановился возле того бога с копьем и притом сам в виде
  мнимой статуи, но, однако, говорит нам: "Вы прямо ошибаетесь, я
  сам из народной свободы". А Егор ему грозно задает: "Значит, с
  Григорием Ефимычем заодно? Говори!" На что барин вполне
  правдоподобно отвечает дрожащие слова: "Что вы, говорит, мы все
  очень рады, что этого негодяя Гришку убили". Тут Егор облютел и
  на все стороны кричит: "Слышите, ребята? Негодяя, говорит!
  Очень рад, говорит! Ах ты, такой-сякой!" - и прочее, то есть
  разные матерные примечания. "И мы, говорит, тебя сейчас самого
  ухлопаем из этого револьвера".
   Конечно, Егор, как будучи специалист, произошел всякое
  военное убийство, и ему это раз плюнуть, а у нас тогда еще был
  внутре оттенок, что как неприятно прикончить вполне живого
  человека. И покудова идет у нас, как говорится, обмен сомнений,
  барин Тарантаев стоит безо всяких признаков, как полный труп, и
  только, помню, один раз утер течение носа.
   Тут за воротами на дороге является новый факт в виде
  человека, который бежит к нам во весь дух и руками машет. И
  постепенно глядим, что это, оказывается, наш Степка из города
  согласно своевременному письму. Морда у него блаженная, сверху
  слеза текет, и руками - вот этак вот, в роде крыльями, ну,
  прямо сейчас полетит по воле воздуха, как известная птица. И
  притом кричит: "Братцы, братцы, произошло свержение и
  революция, и у меня сердце сейчас треснет от невозможной
  свободы, и ура!"
   Что, как - не знаем и только чуем: из Степки хлещет, как
  говорится, напор души, и даже от его крику по спине мурашки
  бегут, и тут происходит ура и всеобщая стихия в роде суеверия
  Пасхи. А Степка постепенно взбыдрился возле статуи на скамейку,
  варежкой слезы утирает и говорит вдобавок, что царя в виде
  Николая сменили, и что всякие подлые дворцы надо истребить до
  основания лица земли, чтоб более никаких богачей, а будем все
  жить бедным пролетариатом по бывшему Евангелию, но, однако, это
  нынче происходит согласно науке дорогого Маркса. И мы все как
  один подтверждаем в виде ура, а Егор из кошолки в полном
  размахе кричит: "Спасибо тебе, герой Степка, от православного
  сердца! И с богом - круши весь их роскошный бюджет!"
   Тогда Степка выхватил у мужика топор, подскочил в статуе,
  которая с копьем, и от души замахнулся на нее для истребления.
  Но барин Тарантаев в этот момент как бы встрепенулся из своего
  трупа и говорит: "Это ни в чем невиноватая драгоценная статуя,
  и я, может быть, ее вез сухопутно из самого Рима, так как это
  есть бесчисленной цены называемый Марс".
   И мы все видим, как у Степки рука опускается без
  последствий, и он говорит с выражением: "Братцы! И только я
  произнес сейчас вам это дорогое имя, как здесь вдруг имеется
  его действительное изображение под видом статуи. И это я считаю
  в роде знамения и предлагаю обнажить шапки".
   Я вас, граждане, кратко прошу принять, что мы тогда были
  народ всецело темный, как говорится - индусы. И вследствие чего
  мы все единогласно скинули шапки и так, без шапок, ухватили под
  задок это дорогое изображение и поставили на розвальни рядом с
  кошолкой, в которой существует Егор. А Степка принял резолюцию:
  барина Тарантаева отпустить безвредно в заслугу, что открыл нам
  это изображение, но притом для науки против богатства пущай
  глядит, как мы истребим весь его бюджет. Мы все опять
  подтверждаем в виде ура с удовольствием, что образуется
  программа без пролития живого человека, но, однако, печальная
  судьба вышла вразрез наших ожиданий.
   А именно, мы приступаем к дому, и у нас авангард в виде
  розвальней, на которых статуя и Егор в кошолке, а рядом наш
  Степка идет и барин Тарантаев связанный. И навстречу нам
  сверкают окошки в роде подозрительных глаз, и одно, помню,
  слуховое под самой крышей, и там сидит приятный голубь. А
  Степка оборачивает назад свою прекрасную улыбку счастья и
  кричит из души: "Братцы, мочи моей нету, до чего нынче
  необыкновенный первый и последний день новой жизни!"
   Только он это произнес, как видим: тот самый голубь
  порхнул вверх, а из чердачного окошка - незначительный дымок.
  И, может быть, еще одно десятое мгновение секунды, после чего
  ужасный звук в виде выстрела - и наш Степка с известной улыбкой
  падает носом в сугроб.
   Мы все стоим, как пораженные столбы, и еще оклематься не
  поспели, как тут же еще выстрел, который отшибает у статуи
  пальчики, и затем Егор с страшным выражением ругательств
  пускает из револьвера две пули в чердачное окно и одну обратно
  в барина Тарантаева, который ложится рядом со Степкой в своем
  мертвом виде. А Егор в ненавистном чувстве стреляет в него еще
  три раза с дополнением слов: "А это тебе за Степку! А это тебе
  за Григория Ефимыча! А это за все!"
   Тут, конечно, происходит всеобщий крик и последняя
  беспощадная ступень событий или, вкратце, полное истребление. И
  тогда на этом самом невинном снегу можно видеть оскретки стекол
  и прочей посуды и в роде издохший кверху ногами диван, а также
  разбитый труп кровного тарантаевского черкеса, потому, конечно,
  это он палил с чердака, и его пронзила пуля из военной руки
  Егора. И еще помню, вверху на сучке висит золоченая клетка, и в
  ней неизвестная барская птица скачет вверх и вниз и пищит
  последним голосом.
   В течение времени согласно природе происходит ночь и
  общепринятая система звезд, с видом, что как бы ничего и не
  было, и только из темноты встает преждевременная красная заря,
  или, вкратце, догорает бывшая усадьба. Притом в деревне у нас
  полная тишина и собаки, а в общественной избе под иконами лежит
  Степка в виде жертвы с улыбкой, и тут же статуя, и черничка
  Агафья сорока трех лет читает псалтырь, и народ с разными
  слезами.
   Это есть конец наших всевозможных темных событий как бы во
  сне, и затем восходит вполне сознательный день. А именно,
  спустя, приезжает к нам действительный оратор, и мы следующим
  образом узнаем весь текущий момент, и что Григорий Ефимыч или,
  вкратце, Гришка - был не герой, но даже совсем напротив, а эта
  самая наша статуя произошла по причине ошибки звука.
   И в заключение я вижу, что которые гражданки сперва сидели
  с видом смеха, то теперь они имеют обратный вид, и я к этому
  вполне присоединяюсь, потому это все горький факт нашей темной
  культуры, которая нынче, слава богу, существует на фоне
  прошлого. И здесь я ставлю точку в виде знака и ухожу,
  граждане, в ваши неизвестные ряды.
  
  

Оценка: 6.43*12  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru