Самакойс Эдуардо
Висенте Бласко Ибаньес

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Критико-биографический очерк.
    Перевод с испанского В. М. Фриче.

Э. Замакоисъ.

Висенте Бласко Ибаньесъ.

Критико-біографическій очеркъ.

[]

   Переводъ съ испанскаго В. М. Фриче.
   Висенте Бласко Ибаньесъ. Осужденная. Разсказы.
   Книгоиздательство "Современныя проблемы". Москва. -- 1911.
  
   Знаменитый романистъ живетъ по правую сторону бульвара Castellana, очень близко отъ Гиподрома, въ живописномъ низенькомъ домикѣ, неправильный фасадъ котораго угломъ упирается въ маленькій садъ. Тамъ и здѣсь вдоль старыхъ стѣнъ и на корѣ деревьевъ трава и мохъ рисуютъ пятна сочнаго, темнаго бархатистаго зеленаго цвѣта. Въ радостной утренней тишинѣ подъ великолѣпнымъ голубымъ небомъ, залитымъ солнечнымъ свѣтомъ, черная земля, только что убранная прилежными руками, дышетъ влажными испареніями. Кругомъ безмолвіе.
   Этотъ уголокъ похожъ не столько на нарядный садикъ, а скорѣе на дикій запущенный участокъ крестьянина: не достаетъ только собаки, навозной кучи и куръ.
   Полдень.
   Я застаю Висенте Бласко Ибаньеса за большимъ письменнымъ столомъ, покрытымъ бумагами, мясистыя щеки порозовѣли отъ лихорадочнаго умственнаго напряженія, энергическая голова окутана облакомъ дыма отъ гаванской сигары. При видѣ меня онъ встаетъ. Воинственное выраженіе его сжатыхъ рукъ, эластическая легкость, съ которой его крѣпкое тѣло покоится на сильныхъ ногахъ, наводятъ на мысль о большой волѣ и физической силѣ.
   Ему исполнилось 43 года. Онъ высокъ, широкоплечъ и плотенъ, смуглое, обрамленное бородой, лицо похоже на лицо араба. Надъ высокимъ лбомъ, хранящимъ печать безпокойства и честолюбія, волосы, когда то пышные и вьющіеся, замѣтно порѣдѣли. Между бровями легла отъ думъ властная вертикальная складка. Большіе глаза смотрятъ прямо и спокойно. Подъ орлинымъ носомъ усы осѣняютъ тайну его эпикурейскаго, улыбающагося рта, и толстыя губы трепещутъ отъ ненасытной жажды.
   Одно мгновенье онъ стоитъ предо мною. Онъ смотритъ на меня и я чувствую на своей сѣтчатой оболочкѣ его испытующіе и любопытные глаза.
   На немъ туфли изъ сѣраго сукна, одѣтъ онъ въ грубой теплый халатъ, застегнутый у короткой геркулесовской шеи, изобилующей жизненной силой. Рукопожатіе, которымъ онъ меня привѣтствуетъ, привѣтливо и любезно, но грубовато, какъ то, которымъ обмѣниваются передъ борьбой атлеты въ циркѣ. Голосъ его громкій, какъ у моряка, говоритъ онъ многословно, рѣзко, обильно уснащая рѣчь восклицаніями. Похожъ на артиста... но и на завоевателя, на одного изъ тѣхъ легендарныхъ авантюристовъ, которые были вынуждены пользоваться поочереди то копьемъ, то щитомъ и потому умѣли управлять конемъ одними колѣнями и которые несмотря на свою малочисленность сумѣли "похитить все золото Америки". Такъ какъ онъ родился въ нашъ вѣкъ, то современные болѣе мягкіе нравы обезоружили его руки, которымъ инстинктивно хочется наносить удары или защищать добычу. Родись онъ въ концѣ XV вѣка, онъ надѣлъ бы броню и послѣдовалъ бы за кровавой звѣздой Писарро или Кортеса.
   Висенте Бласко Ибаньесъ усаживается поудобнѣе въ кресло, сильно дышитъ и кладетъ ногу на ногу. Я гляжу на него съ удовольствіемъ: это одинъ изъ тѣхъ исключительныхъ людей -- людей сильныхъ и мощныхъ, одинъ здоровый, спокойный и оптимистическій видъ которыхъ призываетъ къ жизни.
   "Я родился въ Валенсіи -- разсказываетъ онъ -- въ купеческой семьѣ. Однако мои предки принадлежатъ къ той храброй и мятежной расѣ, вышедшей изъ Нижняго Арагона, которая неизмѣнно, поколѣніе за поколѣніемъ, словно повинуясь какой то традиціи, спускалась съ своихъ безплодныхъ горъ и шла завоевывать гостепріимные города восточнаго берега, гдѣ жизнь легка, потому что изобиліе воды и щедрое солнце неустанно поддерживаютъ священное плодородіе земли..."
   Если законъ наслѣдственности имѣетъ какое нибудь основаніе, то отъ этихъ предковъ кельтиберійскаго происхождейія, упрямыхъ и отважныхъ, унаслѣдовалъ великій романистъ, по всѣмъ вѣроятіямъ, свой воинственный задоръ и свою удивительно мужесівенную волю. Только такимъ образомъ можно объяснить необычную сложность его характера, страстнаго и измѣнчиваго, то обличающаго въ немъ "чистаго" художника, не интересующагося никакими практическими задачами, то вдругъ возвращающагося къ дѣйствительности, умѣющаго подчинять себѣ судьбу и властвовать надъ людьми.
   Среди болѣе видныхъ предковъ Бласко Ибаньеса встрѣчается одинъ аррагонскій священникъ, по имени Мосенъ Франсиско, братъ его бабушки съ материнской стороны. Этотъ коренастый и страстный человѣкъ, сражавшійся во время первой гражданской войны подъ начальствомъ Кабреры, оставилъ глубокій слѣдъ въ впечатлительной душѣ будущаго писателя. Бласко, тогда еще ребенокъ, живо помнитъ до сихъ порѣ воинственное поведеніе этого гиганта, то священника, то воина, краснаго, какъ сафьяновая кожа, у котораго лапы были, какъ у медвѣдя, а поступь, какъ у солдата.
   Въ его произведеніяхъ нѣсколько разъ всплываетъ воспоминаніе объ этомъ Мосенъ Франсиско, хотя и въ различныхѣ видоизмѣненіяхъ. Его отдаленное вліяніе чудится мнѣ въ образѣ отца Микелы, въ кожаной шляпѣ и съ карабиномѣ въ рукѣ, который въ романѣ "Дѣтоубійцы" (Тростники и илъ) господствуетъ надъ своей паствой ударами приклада; въ грозномъ донъ Себастіанѣ, честолюбивомъ и высокомѣрномъ, живущемъ съ своей дочерью спокойно въ архіепископскомъ дворцѣ въ Толедо; можетъ быть немного и въ донъ Факундо, добродушномъ священникѣ и наѣздникѣ въ романѣ "Вторженіе", а также и въ мальтійскомъ рыцарѣ Пріамо Фебреръ наполовину воинѣ, наполовину священникѣ, тѣнь котораго проходитъ, воинственно гремя шпорами, черезъ страницы романа "Мертвые повелѣваютъ". Безъ сомнѣнія, писатель, этотъ пламенный паладинъ свободы, вспоминалъ съ симпатіей о фанатикѣ Мосенъ Франсиско! Почему? Можетъ быть потому что смѣлость этого человѣка, такъ часто жертвовавшаго своимъ спокойствіемъ, подвергавшаго свою жизнь опасности ради идеала, таила въ себѣ столько красоты, что романистъ оцѣнилъ въ немъ воина и протянулъ ему руку.
   Дѣтство Бласко Ибаньеса, какъ и дѣтство Октава Мирбо, было бурное. Онъ былъ умнымъ ребенкомъ, но чувствовалъ больше влеченья къ играмъ, въ которыхъ обнаруживается ловкость и сила, чѣмъ къ книгамъ; какъ бунтовщикъ, онъ возставалъ противъ всякой методичности и дисциплины; въ его натурѣ таился такой избытокъ силы, такая масса безпокойной активности, что онъ былъ вынужденъ жить въ состояніи безпрерывнаго мятежа.
   Бабушка очень баловала его. Однажды Висенте отказался ѣсть. У него не было аппетита, завтракъ ему не нравился. Матери надоѣло его слушать и она, отличавшаяся сообразительнымъ умомъ и тяжелой рукой, подбѣжала къ нему и схвативъ его за воротникъ, дала ему образцовую встрепку. Физическая боль не только не пришибла мальчика, совсѣмъ напротивъ, онъ развеселился, вновь обрѣлъ утерянный аппетитъ и съ удовольствіемъ поѣлъ. Я вижу въ этомъ простомъ анекдотѣ дѣтскихъ лѣтъ всю психологію будущаго художника: безстрашную волю, для которой грубая сила и превратности борьбы впослѣдствіи послужатъ источниками радости жизни.
   Семнадцати лѣтъ Висенте Бласко Ибаньесъ покинулъ родной домъ и въ скромномъ третьеклассномъ экипажѣ отправился въ Мадридъ. Объ этихъ дняхъ красоты и нищеты онъ говоритъ съ юношескимъ энтузіазмомъ въ сверкающихъ глазахъ. Онъ поступилъ секретаремъ къ Мануэлю Фернандесу Гонсалесу (Fernandezy Gonzalez), престарѣлому, бѣдному, почти ослѣпшему писателю, доживавшему свои послѣдніе дни. Знаменитый авторъ "Повара его величества" былъ несчастенъ, истощенъ и едва могъ диктовать. Бывало, ночью онъ засыпаетъ въ креслѣ, кончивъ страницу. Побуждаемый интересомъ сюжета, Бласко безсознательно продолжаіъ писать, и когда Фернандесъ просыпался, прочитывалъ написанное. Несмотря на свое вошедшее въ поговорку высокомѣріе, старый маэстро удостоивалъ его похвалы: "недурно", мальчикъ "подаетъ надежды", у него были "данныя" для писателя. Такимъ образомъ они вдвоемъ создали нѣсколько книгь, между прочимъ El mocito de la Fuentecilla (Молодецъ изъ Фуэнтесилья), романъ изъ жизни торреровъ, удачный бытовой очеркъ, написанный теплыми красками, какъ картина Гойи.
   Жилъ Бласко Ибаньесъ въ это время въ квартиркѣ на улицѣ Сеговія около Віадукта. Настроеніе его было превосходное. Онъ зарабатывалъ столько, что могь плохо питаться. Но въ его годы такъ мало нужно для жизни. Знакомился съ главарями литературы, показывался въ редакціяхъ, посѣщалъ музеи и раекъ королевскаго театра, накоплялъ знанія. А ночью, когда онъ возвращался къ себѣ домой, бѣдныя жеещины, торгующія своей красотой на улицѣ, привлеченныя его молодостью и вьющимися волосами, задерживали его, улыбаясь много обѣщающей улыбкой, полной безкорыстія.
   Привлекала его также и политика.
   Однажды ночью онъ произнесъ страстную рѣчь на митингѣ передъ возбужденной шумной толпой, походившей на разъяренное море, передъ толпой плотниковъ, сапожниковъ и каменьщиковъ. Рѣчь его произвела впечатлѣніе, и сотни мозолистыхъ рукъ бурно апплодировали ему. Послѣ окончанія сходки онъ пошелъ домой, окруженный плотнымъ кольцомъ поклонниковъ. Онъ шелъ, убаюканный побѣдой, полный честолюбія, точно на голову ему надѣли классическую корону изъ дубовыхъ и лавровыхъ листьевъ, которую дѣвствениицы назначали побѣдителямъ въ олимпійскихъ играхъ. Когда онъ подошелъ къ дому, два полицейскихъ агента преградили ему дорогу:
   -- Вы арестованы!
   Толпа запротестовала. Наиболѣе наэлектризованные сжимали кулаки, готовые ударами отстоять свободу своего героя. Бласко остановилъ ихъ. Пусть никто не двигается! Онъ былъ очарованъ. Онъ уже видѣлъ себя по дорогѣ въ тюрьму. Безъ сомнѣнія, онъ былъ опасный конспираторъ, разъ власть обезпокоена тѣмъ, чтобы его задержать. He страхъ сжалъ тогда его сердце, нѣтъ, честолюбіе, радость, спокойное сознаніе, что онъ становится виднымъ дѣятелемъ, о которомъ завтра заговоритъ вся печать. И мысль о тюрьмѣ, какъ раньше встрепка, данная ему матерью, наполнила его невыразимымъ успокаивающимъ пріятнымъ чувствомъ. Поистинѣ, его политическая карьера не могла начаться лучше. Полный этихъ иллюзій, онъ отдалъ себя въ руки власти и встрѣтился лицомъ къ лицу съ -- матерью! Горькое разочарованіе! He опаснаго революціонера, а только непокорнаго мальчика, бѣжавшаго изъ родительскаго дома, хотѣла полиція задержать. Пришлось сдаться! Ничего не подѣлаешь! Онъ былъ несовершеннолѣтенъ. Это былъ, можетъ быть, единственный случай въ юности романиста, о которомъ ему приходилось вспоминать со стыдомъ.
   Бласко Ибаньесъ разсказываетъ о своихъ первыхъ политическихъ походахъ просто, безъ всякихъ иллюзій: за свои нападки на существующія учрежденія, за свою врожденную склонность бравировать опасностью, онъ нѣсколько разъ былъ изгнанъ, между прочимъ въ 1890 г. еще при жизни Руиса Зориллья: два года онъ провелъ восхитительнѣйшимъ образомъ въ Парижѣ въ средѣ эмигрантовъ-офицеровъ, въ самой гущѣ Латинскаго квартала. Другой разъ онъ былъ приговоренъ къ заключенію въ крѣпости. Около 30 разъ сидѣлъ въ тюрьмѣ за воинственныя газетныя статьи; восемь разъ подъ рядъ населеніе Валенсіи выбирало его депутатомъ. Однако, его истиннымъ идеаломъ была литература.
   -- Тогда я работалъ въ убійственныхъ условіяхъ! -- разсказываетъ онъ. -- Въ Валенсіи, въ редакціи основанной мною газеты "Народъ" я писалъ передовицу, просматривалъ весь номеръ, принималъ представителей республиканскихъ комитетовъ, навѣщавшихъ меня, и уже только послѣ всего этого садился за романъ. Это случалось не раньше двухъ часовъ утра. Такъ создалъ я свои первыя вещи: "Жить на показъ" ("Arroz y tartana"), "Майскій цвѣтокъ", "Проклятый хуторъ"... Теперь я работаю въ болѣе комфортабельныхъ условіяхъ. Каждый день я встаю въ восемь и завтракаю. Завтракъ обильный. Если я не поѣмъ, какъ слѣдуетъ, я не могу работать. Болѣе того: люди мало ѣдящіе, кажутся мнѣ существами слабыми. Я ихъ не люблю...
   И при этихъ словахъ выраженіе его лица становится рѣшительнымъ и властнымъ, глаза сверкаютъ жаднымъ и торжествующимъ блескомъ.
   -- Сейчасъ же послѣ завтрака -- продолжаетъ онъ, -- я сажусь писать и пишу безъ отдыха до четырехъ часовъ, когда я снова хорошо ѣмъ. Потомъ совершаю прогулку и снова сажусь за работу. Въ одиннадцать ужинаю, послѣ чего сейчасъ же ложусь и читаю въ постели до двухъ или трехъ утра. Какъ видите, сплю я очень мало.
   Первыя произведенія Бласко Ибаньеса почти не имѣли успѣха. "Жить на показъ" ("Arroz y tartana"), (1894 г.), и "Майскій цвѣтокъ" едва разошлись въ 500 экземплярахъ. "Проклятый хуторъ" также прошелъ безслѣдно. Лишь много лѣтъ спустя знаменитый знатокъ и любитель Испаніи Ж. Эрелль случайно купилъ романъ въ Санъ-Себастіанъ, въ день боя быковъ, и увлеченный имъ, перевелъ его на французскій языкъ. Тогда только и наша публика и печать поняла значеніе этого мастерского романа. Однако писатель любилъ свое дѣло и слѣпо вѣрилъ въ себя, какъ всѣ, кто "умѣетъ пробиться". Онъ продолжалъ писать.
   Убѣжденный, что только въ "жизни", въ "живомъ" скрываются истинныя чары и высшая красота, что только то, что раньше потрясло художника, будь онъ романистъ, живописецъ или композиторъ, можетъ послужить свѣтлымъ источникомъ или прочнымъ фундаментомъ художественнаго произведенія, онъ добросовѣстно изучалъ всѣ тѣ мѣста, которыя должны были ему служить сюжетомъ для его книгъ. Такъ, чтобы написать "Майскій цвѣтокъ", онъ поѣхалъ въ Танжеръ и вернулся въ одной изъ тѣхъ барокъ, называемыхъ laude, которыя служатъ для контрабанднаго провоза табака. Такъ точно, чтобы "пережить" одну изъ наиболѣе интересныхъ главъ "Дикой орды", онъ, рискуя быть растрѣляннымъ, перелѣзъ въ компаніи браконьеровъ и дрессированныхъ собакъ (не лающихъ во время охоты) стѣны, окружающія лѣса королевскаго имѣнія El Pardo. A чтобы написать романъ "Мертвые повелѣваютъ" онъ объѣзжалъ въ лодкѣ берега Ибисы и, захваченный грозой, долженъ былъ искать убѣжища на маленькомъ островкѣ, гдѣ пробылъ 14 часовъ, безъ пищи, промокшій до мозга костей.
   Эти приключенія романиста въ связи съ смѣлыми выходками стараго революціонера и съ безмѣрной любовью къ путешествіямъ (Бласко Ибаньесъ объѣхалъ значительную часть Южной Америки, Франціи, Англіи, Голландіи, Центральной Европы, былъ въ Константинополѣ и во всѣхъ чудесныхъ городахъ Греціи и Италіи) внесли въ его творчество удивительное богатство красокъ и крайне безпокойный духъ. Его многообразное творчество, вдохновленное самыми разнообразными точками зрѣнія, прекрасно отражаетъ его собственную жизнь, пеструю и бродячую, какъ химера фельетониста.
   Висенте Бласко Ибаньесъ творитъ съ удивительной быстротой. Чтобы собрать материалъ для знаменитаго романа "Кровавая арена", ему было достаточно поѣхать въ Севилью въ компаніи матадора Антоньо Фуэнтесъ {Имя котораго упоминается неоднократно въ романѣ.}. Матеріалъ для "Вторженія" онъ собралъ въ Бильбао въ одну недѣлю. Большинство своихъ произведеній онъ написалъ въ два мѣсяца. Надъ нѣкоторыми онъ работалъ даже только 45 дней. Охваченный нетерпѣніемъ, онъ отправляетъ свои рукописи въ типографію, не перечитывая ихъ и, какъ Бальзакъ, поправляетъ ихъ только въ гранкахъ.
   -- Вы считаете концепцію произведенія дѣломъ легкимъ? -- спрашиваю я его.
   -- Очены -- отвѣчаетъ онъ. -- Я импрессіонистъ и иитуитивистъ. Тяжелая борьба между образомъ и формой, на которую столько жалуются другіе писатели, для меня почти не существуетъ. Это вопросъ темперамента. Я думаю, художественное произведеніе рождается или сразу или никогда. Въ первомъ случаѣ сюжетъ захватываетъ меня съ такою силою, такъ поглощаетъ меня, такъ владѣетъ мною, что я вынужденъ сразу записать его, чтобы освободиться отъ его навязчивой власти. Нервный подъемъ, вызываемый во мнѣ работой, особенно надъ послѣдними главами, становится у меня настоящей болѣзнью: руки и грудь ноютъ, болятъ глаза и желудокъ, и одиако я не могу бросить писать. Развязка сюжета увлекаетъ меня, порабощаетъ, сдавливаетъ затылокъ, дѣлаетъ меня безумнымъ. Я похожъ на лунатика. Co мной говорятъ, я не слушаю. Хочу совершить прогулку и не осмѣливаюсь. Столъ притягиваетъ меня, и я продолжаю работать. Часто я писалъ такимъ образомъ 16 или 18 часовъ подъ рядъ. Однажды я работалъ безъ остановки 30 часовъ, отрываясь только, чтобы выпить чашку супа или кофе...
   Какъ всѣ великіе: романисты Юга, Бласко Ибаньесъ обладаетъ удивительной памятью на пейзажи, особенно если онъ давно уже не видѣлъ ихъ. На далекомъ разстояніи прежніе образы получаютъ неимовѣрную точность, сливаясь въ общую картину. Это точно потокъ временно забытыхъ гармоній, запаховъ и красокъ, воскресающихъ со всей своей прежней трепещущей теплотой. Вліяніе этихъ пластическихъ образовъ дѣйствительности на его душу такъ велико, что часто они становятся у него рядомъ съ ощущеніями другого порядка, а именно слуховыми. Бласко Ибаньесъ -- меломанъ. Музыка глубоко волнуетъ его. Бетховенъ и Вагнеръ -- его кумиры. Многія страницы своихъ произведеиій онъ писалъ, напѣвая ихъ мелодіи. И однако бываютъ моменты, когда таинственные знаки пентаграммы представляются его воображенію какъ нѣчто протяженное, осязаемое, подверженное законамъ красокъ и линій.
   "Рябь пугливыхъ водъ каналовъ, пронзенныхъ лучами свѣта -- говоритъ онъ въ романѣ "Жить на показъ" (Arroz y tartana) -- были похожи на сладкіе и робкіе звуки меланхолическихъ скрипокъ; мягкая зелень луговъ звучала для мечтательнаго юноши, какъ нѣжные вздохи кларнетовъ, "этихъ любимыхъ женщинъ", какъ ихъ называлъ Берліозъ. Безпокойный шорохъ желтоватыхъ тростниковъ и зелень свѣжихъ огородовъ, блестящихъ и свѣтлыхъ, какъ озеро жидкаго изумруда, царили надъ всѣмъ, какъ страстныя любовныя жалобы альтовъ или романтическіе звуки віолончели. А въ глубинѣ безконечное море съ своими лазоревыми тонами казалось протяжными звуками духовыхъ инструментовъ, издававшихъ заглушенное безконечное рыданіе".
   Это удивительное смѣшеніе разныхъ эмоцій у Бласко Ибаньеса не преходящее душевное состояніе. Напротивъ, это обычное его настроеніе и, такъ сказать, прочный и счастливый фундаментъ его артистической натуры. Девять лѣтъ спустя, въ 1903 г. эта его манера "видѣть глазами музыку" осталась тою же.
   "Нѣкоторые музыкальные отрывки -- утверждаетъ одно изъ дѣйствующихъ лицъ въ романѣ "Толедскій Соборъ" -- вызываютъ предо мною безконечное лазоревое море съ серебристыми волнами (хотя я никогда не видалъ моря), другіе рисуютъ передо мною рощи, замки, группы пасгуховъ и стада бѣлыхъ овецъ. Когда я слушаю Шуберта, я всегда вижу двухъ влюбленныхъ, вздыхагощихъ подъ липой, а нѣкоторые фраецузскіе композиторы позволяютъ мнѣ видѣть, какъ проходятъ мимо прекрасныя сеньоры, гуляющія среди розовыхъ клумбъ, одѣтыхъ въ фіолетовыя платья, всегда фіолетовыя".
   Знаменитый романистъ инстинктивно стремится упрощать свои ощущенія, сводя ихъ всѣ къ зрительнымъ, и въ этомъ тайна его искусства, блещущаго пластичностью и красочностью. Этой особенностью обусловлена удивительная увѣренность и пышное изобиліе его описаній, точность его манеры подбирать прилагательныя, необычная сила, трезвая и увѣренная, которою отличается рисунокъ его фигуръ, чисто бальзаковское умѣніе правдоподобно создавать характеры и та мощная правдивость, похожая на могучее дуновеніе самой жизни, которой дышатъ его картины.
   Авторъ "Проклятаго хутора" не подготовляетъ матеріалъ для своихъ произведеній съ той на пряженной и терпѣливой кропотливостью, о которой говорятъ французскіе романисты въ своихъ автобіографіяхъ. Этому мѣшаетъ его темпераментъ, бурный и страстный рабъ впечатлѣній. Бласко Ибаньесъ не поклонникъ методическаго творчества. Онъ никогда не записываетъ "фразъ" и "мыслей", которыя у него могутъ родиться, когда онъ идетъ по улицѣ. "Замѣтки", изъ которыхъ долженъ вырасти романъ, онъ сохраняетъ въ памяти, какъ потаенный багажъ, наполовину забытый. Но какъ только онъ садится писать, всѣ эти воспоминанія пробуждаются и, точно повинуясь магическому заклинанію, быстро воскресаютъ передъ нимъ во всемъ ихъ многообразіи. Процессъ зарожденія и развитія произведенія отличается у него большой простотой. Первоначально онъ имѣетъ въ головѣ только главный сюжетъ, самый "блокъ", и трехъ или четырехъ главныхъ дѣйствующихъ лицъ. Эпизоды, второстепенные персонажи, дѣленіе на главы и т. д. все это появляется лишь потомъ, во время лихорадочно быстрой работы. Онъ пишетъ съ поразительной быстротой, занося все, что ему приходитъ въ голову. Когда романъ оконченъ, онъ похожъ на богатую густую чащу лѣса. Затѣмъ онъ пускаетъ въ ходъ "ножницы". He знающій мѣры романистъ уступаетъ мѣсто суровому критику, который сокращаетъ, вычеркиваетъ и уничтожаетъ безъ жалости. Сатурнъ пожираетъ собственныхъ дѣтей. "Это лишнее и то лишнее". "Эти двѣ главы могутъ быть соединены въ одну и т. д." Стиль его легкій, прозрачный, безъ вычурныхъ мыслей и фразъ.
   -- Чѣмъ проще авторъ -- говоритъ Бласко Ибаньесъ -- тѣмъ легче его читать. Я стараюсь писать безъ риторическихъ вычурностей, ясно и просто, съ единственной цѣтою, чтобы читатель "забылъ", что передъ нимъ книга, а по окончаніи послѣдней страницы думалъ, что онъ словно просыпается отъ сна или что передъ его глазами прошло видѣніе кинематографа.
   Театра онъ не любитъ, онъ дѣйствуетъ на нero непріятно. Его натура моряка, влюбленнаго въ широкіе горизонты, въ благодатную безграничность пейзажей, презираетъ тѣсную жизнь сцены. Какъ ни хороша драма, въ ней всегда много искусственнаго. По его мнѣнію, ничего красиваго и интереснаго не можетъ произойти на подмосткахъ, ограниченныхъ картонными деревьями и бумажными стѣнами. Наиболѣе захватывающія драмы возбуждаютъ въ немъ обыкновенно веселость. Онъ разсказываетъ, что когда ребенкомъ онъ видѣлъ въ театрѣ "На лонѣ смерти", онъ ушелъ раныые, чѣмъ опустился занавѣсъ, потому что грозилъ лопнуть отъ смѣха.
   -- А какъ вы смотрите на женщинъ? -- спрашиваю я. Считаете ли вы ихъ сложными натурами, вѣроломными?
   Хотя я угадывалъ его отвѣтъ, но предпочиталъ услышать его изъ его собственныхъ устъ. Висенте Бласко Ибаньесъ улыбается, пожимаетъ плечами и по его лицу пробѣгаетъ удовлетворенное, немного тщеславное выраженіе человѣка, который неоднократно одерживалъ побѣды въ поединкахъ любви.
   -- Женщина -- восклицаетъ онъ -- не есть вся жизнь, даже не есть половина жизни -- хотя она и лучшее, что есть въ ней. Я не презираю ее, какъ жители востока, но я никогда и не чувствовалъ на себя ея тираннической власти. Я мужчина, искатель наслажденій, а не сантименталистъ. Я считаю женщину однимъ изъ многихъ предметовъ на землѣ, способныхъ вызвать желаніе и достойныхъ завоевыванія. --
   Нашъ разговоръ снова поднимается въ сферу болѣе общихъ положеній.
   -- Вѣрите вы въ славу, какъ цѣль жизни? Любите вы деньги?
   Маэстро, не колеблясь, отвѣчаетъ:
   -- Слава, какъ деньги, какъ любовь -- только "украшенія" жизни, и больше ничего, блестящія побрекушки, которыя ее дѣлаютъ болѣе красивой и показываютъ намъ ее подъ нарядной маской. Истинной же цѣлью жизни является просто сама "жизнь". Мы должны жить не для богатства, не для славы, не для обоготворенія женщины, что-бы тамъ ни говорили ложные поэты. Жизнь имѣетъ свою собственную сущность и сама себя оправдываетъ...
   Въ этомъ энергическомъ и сжатомъ отвѣтѣ отражается вся душа этого исключительнаго человѣка, послѣдняго конквистадора, счастливо соединяющаго въ себѣ художника и авантюриста, сумѣвшаго безъ всякой поддержки восторженствовать надъ бѣдностью и подчинить себѣ жизнь съ мужествомъ льва.
  

II.

  
   Къ первому періоду литературной дѣятельности Бласко Ибаньеса принадлежать шесть романовъ. Я называю ихъ "мѣстными", потому что дѣйствіе ихъ происходитъ въ окрестностяхъ Валенсіи; типы, пейзажъ, даже самый языкъ заимствованы изъ дико-красивой равнины, "уэрты". Я вовсе не считаю ихъ менѣе интересными и захватывающими, менѣе выдающимися чѣмъ позднѣйшіе романы, гдѣ авторъ заставляетъ дѣйствіе развертываться на болѣе широкой сценѣ. Художественое впечатлѣніе не зависитъ ни отъ широты декоративной "рамки", ни отъ благородства фигуръ, какъ учатъ смѣхотворные вульгарные учебники по теоріи словесности, а отъ той силы и яркости, съ которыми изображены живые люди, и которыя передаютъ книгѣ, мрамору или полотну священный трепетъ самой жизни.
   Хотя въ этихъ произведеніяхъ Бласко Ибаньесъ часто впадаетъ въ ошибки, а иногда быть можетъ слишкомъ многословенъ и вычуренъ, все же онъ является уже здѣсь ослѣпляющимъ и великолѣпнымъ художникомъ, несравненнымъ изобразителемъ ландшафта.
   Весь многострунный оркестръ природы звучитъ въ его мозгу и отражается въ его чрезвычайно впечатлительной душѣ.
   Онъ не только "видитъ" дѣйствительность, a въ тоже время обоняетъ, слышитъ и осязаетъ ее, какъ будто держитъ ее въ своихъ объятіяхъ.
   Ни одинъ запахъ, ни одинъ звукъ, ни одна краска, ни одна деталь не укрываются отъ его вѣчно бодрствующаго проницательнаго ума. Въ этихъ романахъ чувствуется безпрерывный бой страстей, въ нихъ не переставая текуть жизненные соки, они проникнуты своего рода паническимъ трепетомъ, отъ котораго всходятъ сѣмена, брошенныя на ниву, рѣки выступаютъ изъ своихъ береговъ и воспламеняются души. Съ гибкостью и легкостью, никогда не носящими слѣдовъ утомленія, углубляется Бласко Ибаньесъ въ свои характеры, тонко анализируя и расчленяя ихъ, какъ и во внѣшній міръ, воспроизводя его различными путями, то со степенной терпѣливостью миніатюриста, то широкими штрихами, властными мазками, какъ будто его коснулось безпредѣльное простое величіе распростертаго надъ моремъ неба.
   По всему своему душевному складу онъ любитъ природу съ чрезвычайной проникновенностью. Хотя онъ всегда пишетъ прозой, но онъ настоящій и великій поэтъ жизни, страстно влюбленный въ землю. Онъ похожъ на одного изъ жрецовъ древнихъ культовъ, привѣтствовавшихъ на колѣняхъ восходъ солнца. Онъ владѣетъ богатѣйшей палитрой и всѣ цвѣта радуги служатъ ему съ рабской покорностью. Его блестящій стилъ, горящій какъ филипинскій плащъ, окутываетъ его словно сотканная изъ золота и шелка, пестрая мантія восточнаго царя. По мановенію руки начинаютъ двигаться и пробуждаться уголки валенсіанской "уэрты", представая нашимъ глазамъ во всемъ своемъ ослѣпительномъ южномъ блескѣ.
   Послѣдуемъ за нашимъ писателемъ отъ чудеснаго озера Альбуферы къ позлащеннымъ апельсинами рощамъ Альсиры, отъ священныхъ развалинъ геройскаго Сагунта къ смѣющимся, солнечнымъ берегамъ Кабаньяля и мы почувствуемъ, какъ то мужественная, то томная поэзія этой богатой, какъ восточная султанша, земли проникаетъ намъ въ душу и властно подчиняѳтъ ее себѣ. Всюду -- горящее золото солнца, яркая лазурь неба, изумрудная зелень обработанной безпредѣльной плодородной равнины.
   Тамъ и здѣсь, оживляя сѣрую монотонность этого великолѣпнаго аккорда, -- арабская красота священныхъ пальмъ, похожихъ на молящихся жрецовъ, слабо распростирающихъ свои вѣтви съ выраженіемъ безутѣшнаго горя, и бѣлые хутора съ своими остроконечными кровлями, осѣненными крестомъ. И наконецъ эти прозрачныя валенсіанскія ночи, когда увѣнчанныя пѣной волны таинственно улыбаются своей серебристой улыбкой, подъ лучами луны, а небо залитое ея голубоватымъ сіяніемъ кажется такимъ высокимъ!
   Изъ всѣхъ этихъ произведеній первой эпохи "Жить на показъ" ("Arroz y Tartana") несомнѣнно самое слабое. И однако благодаря количеству и качеству выведенныхъ типовъ и рѣдкому "трепету жизни", проникающему его, и этотъ романъ вещь сильная, напоминающая Бальзака...
   Жить съ arroz tartana значитъ жить пышно, дѣлая видъ, что имѣешь больше, чѣмъ на самомъ дѣлѣ, и не думая о возможности банкротства, конечнаго "краха".
   Сюжетъ этого романа очень простъ и часто обнаруживаетъ слѣды незрѣлости автора.
   Донъ Евгеній Гарсіа, какъ многіе другіе арагонскія дѣти, былъ брошенъ родителями на площади Меркадо, передъ церковью св. Хуана...
   Мальчикъ сначала много плакалъ, потомъ успокоился и поступилъ въ услуженіе въ одинъ магазинъ этого квартала. Благодаря упорству въ трудѣ и бережливости, онъ сумѣлъ стать своимъ собственнымъ хозяиномъ. Его магазинъ "Три розы" скоро сдѣлался популярнымъ.
   Первымъ приказчикомъ у донъ Евгенія служилъ нѣкій Мельчоръ Пенья.
   Былъ у него также старый вѣрный другъ Мануэль Фор