Захарьин Иван Николаевич
Капканы

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Капканы.

(Очеркъ изъ народнаго быта).

Ив. Якунина.

Глава I.

   Была масляница въ полномъ разгарѣ: до великаго поста оставалось всего три дня. На улицѣ деревни Дегтярново слышались громкія пѣсни, звуки гармонія, топотъ пляски и, вообще, весь тотъ праздничный шумъ и гулъ, который, обыкновенно, сопровождаетъ крестьянское веселье въ нашихъ деревняхъ и селахъ.
   Среди самой деревни, у колодца, стояла густая толпа молодыхъ женщинъ и дѣвокъ, разряженныхъ въ плисовыя шубки и всевозможныхъ цвѣтовъ платки на головахъ; около нихъ пристроилась толпа парней, а также и молодыхъ, женатыхъ уже, крестьянъ; тѣ же, кто былъ постепеннѣе, или, вообще, не былъ охочъ до игоръ, сидѣли на завалинахъ, вблизи этой пестрой, веселой и молодой толпы, любуясь на чужое веселье, подхваливая болѣе ловкихъ плясуновъ и подсмѣиваясь, иногда, надъ неумѣлыми, пускающимися въ плясъ подъ вліяніемъ похмѣлья.
   Взамѣнъ хороводовъ, "основою", устраиваемыхъ, обыкновенно, весною и осенью, среди деревни стояла теперь густая толпа молодого люда, образуя собою плотный, въ нѣсколько рядовъ, кругъ. Въ серединѣ этого круга ходили только двое: молодой и красивый парень Василій Кувшиновъ и первая деревенская плясунья Маремьяна Климчёнкова, дѣвушка высокаго роста, стройная, чернобровая, румяная -- просто, заглядѣнье, а не дѣвка, какъ говорили о ней не только въ Дегтярновѣ, но и въ сосѣднихъ деревняхъ. Эта ловкая и красивая пара плясала въ кругѣ то подъ пѣсни, то подъ гармонію, на которой игралъ Василій; они плясали, какъ водится, чередуясь между собою: когда шла по кругу Маремьяна, Василій игралъ и отдыхалъ въ это время; затѣмъ, когда наступала его очередь идти по кругу, онъ, не переставая играть на гармоньѣ, выдѣлывалъ, въ то же самое время, ногами такія мудреныя выкрутасы, что зрители только ахали и удивлялись. Вмѣстѣ съ тѣмъ, пляска ихъ сопровождалась тѣми отрывочными, характерными фразами, которыя на крестьянскомъ языкѣ носятъ названіе приговоровъ. Степень и смыслъ этихъ приговоровъ зависятъ, обыкновенно, отъ личныхъ качествъ, бойкости и, иногда, отъ взаимныхъ отношеній между собою пляшущей пары. Такъ было и на этотъ разъ: всѣ знали, что Василій и Маремьяна любятъ другъ друга уже съ годъ и что свадьба ихъ, какъ полагали, должна состояться весною, на Красную Горку,-- и, слѣдовательно, Маремьяна проводитъ послѣдніе дни своей дѣвичьей воли; скоро постъ, а тамъ, по обычаю, наступитъ для нея невольное затворничество, какъ для невѣсты, которое уже продолжится вплоть до свадьбы; всѣ знали также, что эта дѣвушка была особенно смѣла и бойка въ хороводахъ и въ кругу, что она не боится употреблять въ пляскѣ такіе приговоры, на которые не хватитъ духу и смѣлости у другой дѣвушки, не столь бойкой и менѣе увѣренной въ своей доброй славѣ. Оттого-то, какъ только вошла Маремьяна въ кругъ и стала въ вызывающую позу противъ Василія,-- вниманіе зрителей тотчасъ же усилилось, кругъ раздался пошире, и многіе, сидѣвшіе до этого на завалинахъ, встали, подошли тоже къ кругу и повытянули головы, чтобы слушать и видѣть...
   Замѣтила, должно быть, Маремьяна это общее, устремленное на нее вниманіе: слегка смутившись и закраснѣвшись, она прошла, въ первый разъ, по кругу очень сдержанно и видимо конфузясь, и ея простая, безъискусственная грація выступила при этомъ еще болѣе рельефно: слегка склонивъ голову на бокъ, опустивъ глаза и едва замѣтно шевеля плечами, медленно и тихо прошла она одинъ разъ и тотчасъ же остановилась, какъ бы собираясь съ духомъ и съ силами, какъ бы уже изнемогшая и отдыхающая...
   -- Король, а не дѣвка!-- говорили, глядя на нее и любуясь сю, пожилые крестьяне.
   -- Погоди, она еще не разошлась!-- замѣчали дегтярновскіе парни.
   Какъ только она остановилась, ей на встрѣчу и на смѣну быстро и лихо пошелъ Василій, подъ вызывающіе, плясовые звуки гармоніи:
   
   Ходи руки, ходи ноги,
   Ходи весь человѣкъ!
   
   приговаривалъ онъ речитативомъ, какъ бы ободряя и вызывая Маремьяну,-- и эта его смѣлость и удаль тотчасъ же сообщались ей; еще не успѣлъ Василій дойдти до мѣста, какъ она рванулась ему на встрѣчу: высоко поднявъ голову и выставивъ впередъ свой роскошный, античный бюстъ, она, громко и въ тактъ притопывая, поманила его къ себѣ руками и, когда подошла къ нему ближе, широко раскинула руки, какъ бы приготовляясь обнять его; но тотчасъ же всплеснула ими передъ самымъ носомъ Василія и, ловко увернувшись отъ него въ быстромъ, круговомъ движеніи, вновь пошла назадъ, трясясь всѣмъ тѣломъ, какъ бы отъ сладостной, неудовлетворенной истомы:
   
   Говорила старой вѣдьмѣ:
   Не пускай гулять одну!
   
   вскрикнула она громко, въ тактъ пляски и гармоніи, на серединѣ круга.
   -- Это она про мачиху такъ?! Ну, ловко!-- замѣтили въ толпѣ зрителей.
   -- Изъ пѣсни, братъ, слово не выкинешь,-- отвѣчали на это другіе.
   И какъ бы въ подтвержденіе той истины, что изъ пѣсни слово не выкидывается, Маремьяна, совсѣмъ уже доканчивая кругъ и подходя къ своему мѣсту, вдругъ приняла словно усталый, недовольный видъ, и нетерпѣливо, и какъ бы отвязчиво махнула обѣими руками:
   
   А и ну, не хочу,--
   Понедѣльничаю!...
   
   проговорила она, не глядя на народъ,-- и, на дружный взрывъ хохота, пояснила:
   
   Я поутру люблю --
   Я овторничаю.
   
   Новый взрывъ хохота привѣтствовалъ эту удалую, смѣлую и веселую выходку красавицы плясуньи, остановившейся, раскраснѣвшейся и усталой..
   Тронулся Василій съ мѣста и пошелъ ей на встрѣчу... Когда онъ дошелъ до нея, то долго семенилъ около, глядѣлъ ей въ глаза и какъ бы ласкался, но не давалъ ей ходу -- плясать. Ей, видимо, наскучило ея бездѣйствіе: ловкимъ движеніемъ въ сторону, она обошла его и сама пошла по кругу, впереди его. Василій тотчасъ же тронулся за нею, догналъ ее въ пляскѣ и сталъ наступать, по прежнему глядя любовно и ласково въ ея огневыя, черныя очи. Но она, вдругъ, какъ бы пожелала остановить это нѣжное преслѣдованіе своего жениха:
   
   Не ходи, милый, на улицу --
   Не ласкывайся,
   Не хватай меня за рученьки --
   Не хвастывайся!
   
   проговорила она въ тактъ пляски, и затѣмъ быстро нырнула изъ круга въ толпу, и замѣшалась въ ней.
   Вслѣдъ за нею, вышелъ изъ круга и Василій. Минутъ съ пять въ толпѣ слышенъ былъ одобрительный говоръ и гулъ: хвалили и разбирали пляску, ловкость и самыя личности пляшущихъ.
   -- А вѣдь Марянка-то замнетъ, пожалуй, и тетку Дарью, таперь?-- говорилъ кто-то.
   -- Замнетъ, безпремѣнно замнетъ; потому,-- тетка Дарья старѣть стала.
   -- Дѣти ее одолѣли,-- вотъ-тито!-- разсуждали въ толпѣ.
   Тетка Дарья, бывшая когда-то дворовая дѣвушка, слыла первою плясуньей въ сосѣднемъ большомъ селѣ Никоновѣ, и была извѣстная, въ свое время, красавица во всей волости. Она была давно уже замужемъ, имѣла кучу дѣтей, но слава о ней еще жила у многихъ въ памяти.
   Когда, наконецъ, въ толпѣ смолкли, въ кругъ вошла новая пара,-- и веселье, такимъ образомъ, шло своимъ порядкомъ, вплоть до глубокихъ сумерекъ. Ясный и теплый солнечный день еще болѣе, казалось, способствовалъ этому простому и незатѣйливому деревенскому веселью.
   И не подозрѣвали дегтярновцы, что бѣда стоитъ уже за угломъ -- и сторожитъ ихъ.
   

II.

   Въ это самое время, къ избѣ деггярновскаго крестьянина Тимофея Михайлова подъѣхали обшевни (сани), запряженныя парою рослыхъ, крестьянскихъ лошадей. Въ этихъ обшевняхъ сидѣла молодая и красивая баба; рядомъ съ нею помѣщался довольно пожилой крестьянинъ, а на облучкѣ, за кучера, сидѣлъ молодой парень, мужъ бабы, правившій лошадьми. Это были гости, изъ деревни Красновки; всего двѣ недѣли назадъ, молодая баба, дочь Тимофея Михайлова, была выдана замужъ,-- и вотъ теперь, съ мужемъ и съ свекромъ, пріѣхала она погостить въ свою деревню, въ домъ родительскій.
   Едва остановились сани противу Тимофеевой избы, молодая проворно выпрыгнула изъ нихъ и направилась-было въ ворота; но мужъ остановилъ ее:
   -- Погоди, Катерина, маленько; надо батюшку вытащить.
   -- Онъ, видно, притомился, спитъ,-- отвѣчала Катерина, и осторожно начала будить свекра. Но дядя Михей -- такъ знали свекра -- продолжалъ лежать съ закрытыми глазами и опущенной на грудь головой, и, вмѣсто отвѣта, промычалъ что-то такое, чего и разобрать было нельзя.
   -- Петръ Миколаичъ!-- обратилась Катерина къ мужу:-- я пойду въ избу, позову своихъ; а намъ съ тобой его не подъ силу вытащить.
   -- Ну, ладно; иди зови,-- отвѣчалъ Петръ.
   Но изъ оконъ избы Тимофея Михайлова уже замѣтили гостей и живо выбѣжали на улицу встрѣчать молодыхъ: вышла сестра Катерины, Варюша, дѣвушка лѣтъ пятнадцати, и братъ ея, довольно уже пожилой мужикъ Алексѣй, съ своею женой, теткой Агафьей; отецъ и мать Катерины остались въ избѣ, въ ожиданіи пріѣхавшихъ гостей,-- чтобы встрѣтить ихъ.
   Начались, прежде всего, обниманія и поцалуи съ молодыми... Когда всѣ уже перецаловались между собой, тогда вспомнили о дядѣ Михеѣ.
   -- Что же сватъ-то не вылѣзаетъ? аль сердитъ на насъ за что?-- спросилъ Алексѣй у сестры.
   -- И, полно, братчинъ! какое сердитъ! онъ притомившись: передъ дорогой-то выпилъ; ну, видно, на ухабахъ-то и закачало.
   -- Сватъ! эй сватъ, сватушко! вставай, пріѣхали,-- говорилъ Алексѣй, наклонившись къ дядѣ Михею и тормоша его за руку. Но Михей, по прежнему, лежалъ въ саняхъ безъ всякаго движенія и не давалъ отвѣта.
   -- Э, гляньте-ка, что-й-то у него? никакъ кровь... кровь и есть; вся шея въ крови,-- замѣтилъ Алексѣй, осмотрѣвъ внимательно дядю Михея.
   Дѣйствительно, волосы Михея на затылкѣ и шейный бумажный платокъ были слегка запачканы свѣжею, еще не запекшеюся кровью. Осмотрѣвъ раненаго свата со всѣхъ сторонъ, замѣтили въ спинкѣ саней конецъ гвоздя, вбитаго съ противоположной стороны и не загнутаго;, объ этотъ-то гвоздь шея и голова дяди Михея колотились всю дорогу, и на шеѣ было видно нѣсколько неглубокихъ уколовъ.
   -- Ишь ты, бѣдняга, какъ окровянился весь!-- замѣтилъ Алексѣй, подхватывая свата подъ мышки и полегоньку вытаскивая его изъ саней, при помощи Петра, взявшаго отца за ноги; такимъ образомъ, дядя Михей былъ вытащенъ изъ саней и опущенъ на снѣгъ. Какъ только его опустили на землю, онъ опять замычалъ что-то и открылъ глаза; Катерина взяла комъ снѣгу и, снявъ шапку съ свекра, вытерла снѣгомъ ему всю голову и виски; это средство подѣйствовало очень хорошо: Михей сталъ понемногу приходить въ себя и, минуты двѣ спустя, оправился, и кое-какъ, съ помощію сына и снохи, поднялся на ноги и обвелъ всѣхъ мутнымъ и все еще безсознательнымъ взглядомъ.
   А около саней, между тѣмъ, успѣла уже собраться куча любопытныхъ, бывшихъ до этого на улицѣ: пришли поглазѣть на молодыхъ, въ первый разъ еще пріѣхавшихъ въ деревню послѣ свадьбы.
   -- Нну, гостёкъ! не больно-то акуратенъ,-- замѣтила на счетъ дяди Михея одна баба.
   -- Ужь на что лучше: въ самомъ настоящемъ видѣ!-- подшучивали изъ толпы.
   -- Какой ужь это гость, когда съ него -- вонъ, гляди-ка -- штаны свалились...
   -- А затылокъ-то, затылокъ, погляди-тко, весь въ крови-и-и...
   -- Врешь?
   -- Лопни душа. Ай ты ослѣпъ -- не видишь самъ-то.
   Такими замѣчаніями встрѣченъ былъ изъ толпы гулявшихъ крестьянъ пріѣздъ дяди Михея. Когда, наконецъ, сынъ исправилъ на немъ пришедшую въ безпорядокъ сокровенную часть его костюма, а Катерина вытерла на немъ кровь, всѣ направились въ избу, гдѣ уже давно поджидали ихъ и не мало дивились, что они такъ долно не идутъ.
   Послѣ первыхъ же привѣтствованій и обниманій въ избѣ, хозяева -- то-есть, дядя-Тимофей и его старуха -- сразу замѣтили, что ихъ сватъ что-то не въ себѣ; и хотя дядя Михей, придя въ избу, немного какъ будто опомнился и даже заговорилъ, но все-таки видно было, что ему сильно нездоровится; и даже лицо его какъ-то потемнѣло все и осунулось. Тѣмъ не менѣе, хозяева, соблюдая праздничный порядокъ и обычай гостепріимства, усадили дядю Михѣя въ передній уголъ и стали подносить ему водку и брагу.
   -- Выпей, сватушка дорогой, выпей; поневолься маленько -- откушай,-- приговаривали хозяева съ поклонами, угощая дядю Михея, сидѣвшаго на лавкѣ почти безъ всякаго сознанія.
   Дядя Михей неволился, откушивалъ, но на третьемъ стаканчикѣ окончательно потерялъ сознаніе и владѣніе членами и кувырнулся носомъ въ столъ. Минутъ десять не трогали его и не безпокоили, находя. вообще, такое состояніе свата, на масляницѣ, очень обыкновеннымъ, и если сожалѣли, то развѣ только о томъ, что онъ не у нихъ напился,-- и тѣмъ лишилъ ихъ пріятной возможности употчивать его, въ этой же пропорціи, въ своемъ домѣ. А когда прошли эти десять минутъ, и дядю Михея стали будить и расталкивать, въ намѣреніи поднести ему новый стаканчикъ, то уже никакъ не могли его добудиться, и рѣшили оттащить его въ лѣтнюю горенку, находящуюся черезъ сѣни, и тамъ уложить на постель, пока проспится.
   -- На холодкѣ-то ему полегче будетъ, скорѣй прочнется,-- замѣтила хозяйка.
   Такъ и сдѣлали: взяли пріѣзжаго свата за руки, за ноги и за голову и отнесли въ нетопленную, холодную горенку, постелили тамъ войлокъ на полъ, положили дядю Михея на этотъ войлокъ, прикрыли полушубкомъ, а сами преспокойно отправились въ избу, усѣлись за столъ летали продолжать масляничное пированье и угощенье молодыхъ.
   

Глава III.

   Масляничный день склонялся уже къ вечеру; толпа гуляльщиковъ на улицѣ замѣтно рѣдѣла, и отъ избъ, по направленію къ колодцамъ, потянулась уже вереница бабъ съ коромыслами и ведрами на плечахъ, за водою, для скотины. Пированье въ избѣ, за столомъ Тимофея Михайлова, приходило тоже къ концу и начинало принимать тотъ умилительный, хмѣлевой характеръ, когда подгулявшіе люди начинаютъ несвязно нести всякую чепуху и поминутно цѣловаться другъ съ-другомъ. И вотъ, когда стали уже всѣ выходить изъ за стола, то кто-то вспомнилъ о дядѣ Михѣѣ.
   -- Надо бы дойти до свата, поглядѣть -- не прочнулся ли онъ?
   -- А и то, надо. Поди-ка, Варюха, потолкай его, зови въ избу, ужинать,-- обратился дядяТимофей къ своей младшей дочери.
   Варюха -- бойкая, ловкая дѣвушка -- живо хлопнула дверью и побѣжала въ горенку. Но не прошло и пяти минутъ со времени ея ухода, какъ послышался ея громкій, испуганный крикъ, вслѣдъ за которымъ тотчась же вбѣжала въ избу и сама Варюха, съ выраженіемъ крайняго ужаса въ лицѣ.
   -- Чего ты зазѣвала?-- накинулась-было на нее магь.
   -- Подите-ка туда... дядя-то Михѣи... не живой,-- отрывисто проговорила дѣвушка, едва переводя духъ отъ страха.
   Всѣ бросились въ горенку. Хозяйка захватила со стола горѣвшую свѣчу и тоже пошла гуда. Свѣча эта оказалась очень кстати, потому что въ темную горенку никто, безъ свѣчи, войти не рѣшался. Когда, наконецъ, всѣ вошли въ эту горенку и освѣтили ее, то увидали дядю Михѣя на полу, въ томъ же положеніи, въ какомъ его оставили часа два тому назадъ; но глаза его были открыты, зрачки страшно разширены, зубы стиснуты и самъ онъ не только не былъ живъ, но уже и успѣлъ совсѣмъ закоченѣть на холоду.
   Поднялся, какъ обыкновенно бываетъ въ этихъ случаяхъ, шумъ, вой, плачь... Болѣе и громче всѣхъ голосили, конечно, бабы. Хмѣль быстро выскочили у всѣхъ изъ головы,-- и дядя-Тимофей, первый, догадался выбѣжать на улицу и объявить десяцкому о случившемся несчастіи. Слѣдомъ за нимъ побѣжали и бабы, и какъ только попали на улицу, то сейчасъ же и заголосили на всю деревню:-- Отцы родные! кормилицы! Пропала наша горькая голо-о-овушка!...
   А въ горенкѣ., между тѣмъ, происходила слѣдующая сцена: Алексѣй и Петръ, взявши дядю Михѣя за руки, волокли изъ горенки вонъ, на дворъ и, затѣмъ, на улицу -- и положили его около самыхъ воротъ, къ завалинѣ. Исполнивъ это, они, какъ ни въ чемъ не бывало, принялись тереть покойнику, полами своихъ кафтановъ, уши и снѣгомъ голову.
   На голосъ причитывавшихъ бабъ живо собралась огромная толпа народу, на-половину пьянаго, и обступила покойника. Начались, конечно, прежде всего, распросы -- какъ это случилось?.... Алексѣй, тѣмъ времеаемь, успѣть уже придумать отвѣтъ: что сватъ сидѣлъ-де за столомъ въ своемъ видѣ и пѣсни пѣлъ; потомъ, пошелъ маленько прохладиться, да и кувырнулся у воротъ. Ждать, пождать -- свата нѣтъ; ты шли его искать,-- а онъ, вотъ, и лежитъ у заваленки, какъ будто и не живой...
   Разсказу этому на-половину, конечно, не повѣрили,-- такъ-какъ бабы изъ Тимофеевой избы, обѣжавшія уже полдеревни, успѣли поразсказать, какъ было дѣло въ дѣйствительности: то-есть, что дядя Михѣй умеръ не на улицѣ, а въ холодной горенкѣ. Но никто изъ толпы не возражалъ разскащикамъ, потому что, въ этихъ случаяхъ, потерпѣвшіе поіьзовались всегда общимъ сочувствіемъ и всѣ искренно жалѣли ихъ и никогда бы не выдали. "Мертвое тѣло" представляетъ всегда собою крупную бѣду для цѣлой деревни, бѣду, сопряженную съ наѣздомъ земской полиціи и съ неизбѣжными поэтому поводу непріятностями и расходами: съ карауломъ у мертвеца, съ процессомъ потрошенія тѣла, съ нарядомъ подводъ, со сборомъ куръ и яицъ для прибывшихъ чиновниковъ и съ продовольствіемъ для нѣсколькихъ соцкихъ. Поэтому, всѣ горячо принимали къ сердцу горе, стрясшееся надъ семьей Тимофея, и всѣ охотно готовы были помочь этому горю, то есть, подтверждать все, что будутъ говорить хозяева.
   -- Дд-д-да, придетъ бѣда -- отворяй ворота, разсуждали въ толпѣ.
   -- Ничего не подѣлаешь! замѣчали на это:-- потому, Божья воля!
   -- Вѣдь, вотъ, поди-жь ты! что бы ему, сердешному, у себя дома помереть!...
   -- Али бы въ саняхъ, дорогою...
   -- Да; а вотъ, таперь и валандайся съ имъ!...
   -- Да гдѣ десяцкій? Отчего нѣтъ десяцкого?-- кричалъ одинъ отставной солдатикъ, желавшій, очевидно, оформить прежде всего это событіе.
   -- А пёсъ его знаетъ, гдѣ онъ таперь шатается, твой десяцкій-то! Чай, дрыхнетъ гдѣ-нибудь, пьяный.
   Въ это время подбѣжалъ къ толпѣ дядя-Тимофей, возвратившійся изъ своихъ напрасныхъ поисковъ за десяцкимъ.
   -- Что, дядя-Тимофей, гдѣ десяцкій-то?-- спросили изъ толпы.
   -- Лежитъ, ровно пень, ножъ ему въ кадыкъ! пьянь; толкалъ-толкалъ его въ бока-то,-- онъ и глазъ не открываетъ.
   -- Что-жь, братцы, таперь мы будемъ дѣлать безъ десяцкого-то?
   -- Д-да, безъ начальства это-тое дѣло нельзя рѣшить.
   -- Ни што, въ Харино, за старостой послать?
   -- Да старосто-то здѣсь.
   -- Вправду?!
   -- Выдь душа вонъ. Я его самъ, съ часъ мѣста, видалъ: у Петровыхъ въ избѣ сидѣлъ, въ гостяхъ, пьянё-ё-ёшенекъ.
   -- Айда за старостой! тащи его сюда, робята; живо!
   Побѣжали за старостой и, минутъ черезъ пять, дѣйствительно, привели его. Староста, ведомый подъ руки, шелъ не охотно и упирался ногами, которыя, вдобавокъ, совсѣмъ отказывались ему служить,-- потому что онъ былъ пьянъ, какъ стелька.
   -- Старосту привели!-- радостно заговорили въ толпѣ.
   -- Тащи его сюда, къ покойнику.
   Подвели старосту вплоть къ дядѣ-Михѣю.
   -- Несите фонарь скорѣй!-- скомандовалъ кто-то.
   Фонарь живо принесли и освѣтили картину. Староста пятился отъ покойника и начиналъ браниться.
   -- Вы чего же, братцы, ко мнѣ пристали?-- ворчалъ онъ: -- сами его укокали, да таперь за мной послали!...
   -- А ты, дядя-Иванъ, не бреши попусту: никто его не укокывалъ; онъ самъ померъ, отъ Божьей воли.
   Староста, отъ страху, при видѣ покойника, немного протрезвившійся, наклонился надъ дядей-Михѣемъ и, при свѣтѣ фонаря, разсмотрѣлъ кровь на ею затылкѣ и на шеѣ.
   -- А это што? отколь кровь-то взялась? а?-- проговорилъ староста несвязнымъ, пьянымъ языкомъ, но уже съ значительною дозою начальничьяго тона въ голосѣ, сознавая; очевидно, всю важность данной минуты, а также и своего положенія.
   Вслѣдъ за старостой, нагнулись надъ покойникомъ и еще нѣсколько человѣкъ.
   -- А вѣдь, и вправду кровь,-- подтвердили голоса.
   Бабы, находившіяся въ заднихъ рядахъ толпы, услышавъ про кровь, сильно заволновались и затрещали; а нѣкоторыя даже и заголосили.
   -- То то,-- вотъ, и есть,-- замѣтилъ староста съ укоризною: -- упѣтали мужичка, да и хотятъ, штобъ я былъ въ отвѣтѣ предъ начальствомъ! А я -- плевать на васъ хотѣлъ! не мое дѣло. У васъ свой десяцкій есть; его и зовите.
   И староста юркнулъ-было въ толпу, съ явнымъ намѣреніемъ скрыться куда-нибудь, подъ прикрытіемъ наступившей темноты.
   Но тутъ явились свидѣтели, подтвердившіе, что кровь на затылкѣ дяди-Михѣя была еще въ то время, когда онъ только-что пріѣхалъ въ Дегтярново и вылѣзалъ изъ саней. Староста упорствовалъ на своемъ -- утверждалъ, что смерть дяди-Михѣя приключилась не отъ Божьей воли, и порывался скрыться. Въ виду такою упорства со стороны начальства, были приняты довольно крутыя мѣры.
   -- Вотъ што, робята, держите старосту за руки, штобъ не убёгъ; а мы при ёмъ и будемъ рѣшать, всѣмъ міромъ, какъ намъ таперь быть, съ покойникомь-то.
   Два здоровыхъ мужика взяли старосту подъ руки и подвели его къ покойнику еще ближе; къ покойнику же пододвинулись и всѣ дегтярновскіе старики, которые теперь изображали собою экстренный сельскій сходъ, собравшійся для обсужденія происшедшаго несчастія. Обступившія со всѣхъ сторонъ бабы подняли еще большую трескотню и вой,-- такъ что мужики, наконецъ, нашли необходимымъ унять ихъ.
   -- Цыцъ вы, угомону на васъ нѣтъ!-- прикрикнулъ на бабъ бывшій староста Максимъ Степановъ, очень вліятельный и почтенный мужикъ Дегтярнова, оказавшійся трезвѣе прочихъ.
   -- Ровно сороки стрекочатъ. А нѣтъ того, штобы помолчать; послушать -- што скажетъ міръ.
   -- Вездѣ ввяжутся, ножъ имъ въ кадыкъ! ужь это такое отродье.
   -- А вотъ, разогнать ихъ по избамъ,-- дѣло-то ладнѣй будетъ.
   -- Какже! такъ мы сейчасъ васъ и послушали!-- огрызались бабы.
   -- А вотъ, какъ возьму клюшку въ руки, такъ и послушаешь,-- отвѣчалъ непокорной бабѣ дядя-Максимъ.
   -- Чай, клюшка то объ двухъ концахъ,-- живо возразила одна изъ бабъ.
   -- Ну, ну, поговори еще! я те поговорю!... Таперь, въ деревнѣ несчастье, а онѣ, проклятыя, тутъ какъ тутъ: лѣзутъ, вотъ, не въ свое дѣли, да и иà поди!...
   -- Потому и лѣземъ, што вы всѣ пьянѣй вина,-- вновь огрызались бабы, задѣтыя за живое предложеніемъ объ удаленіи ихъ со схода.
   -- Ахъ, подохнуть бы вамъ, окаяннымъ! бранились мужики:-- И безъ того таперь горе,-- а тутъ еще и онѣ!...
   -- Вы, вотъ, лучше объ дѣлѣ-то толкуйте, чѣмъ объ насъ. Съ нами-то поспѣете доругаться и послѣ,-- отвѣчали бабы.
   -- Такъ какже, и вправду, братцы, быть съ дядей-Михѣемъ-го?-- спросилъ, наконецъ, у мірянъ Максимъ, видя, что бабъ переспорить невозможно.
   -- Да какъ быть-то? Извѣстно, какъ: какъ сходъ положитъ,-- такъ и быть.
   -- Перво-на-перво, его надо на бочкахъ покатать,-- можетъ быть, еще и прочнется,-- замѣтили въ толпѣ.
   -- А если не поможетъ, дегтемъ обмазать. Вы его не катали?-- спросили мужики у Тимофея Михайлова.
   -- Гдѣ катать! не поспѣли еще; я за десяцкимъ бѣгалъ.
   -- Тащите скорѣй двѣ бочки, у кого есть, только поживѣй!-- скомандовалъ дядя-Максимъ.
   Двѣ небольшихъ бочки тотчасъ же были принесены; дядю-Михѣя положили на нихъ навзничь и принялись катать. Минутъ черезъ пять остановились, прислушались къ дыханью дяди-Михѣя, осмотрѣли съ фонаремъ его лицо и увидѣли, что онъ бездыханенъ и мертвъ по прежнему.
   -- Эхь, поздно мы хватились, братцы, вотъ што!-- замѣтилъ дядя-Максимъ.
   -- Д-д-да, это вѣрно: кабы его, съ первоначалу, покатали,-- онъ бы прочнулся,-- проговорили многіе въ толпѣ крестьянъ.
   Затѣмъ, былъ принесенъ лагунъ съ дегтемъ; дядю-Михѣя раздѣли и обмазали, гдѣ слѣдовало. Послѣ этого, опять поднесли къ его безжизненному липу фонарь съ огнемъ, посмотрѣли на него, прислушались къ дыханью....
   -- Померъ! замѣтилъ дядя-Максимъ.
   -- Должно, такъ; нечего съ имъ зря и возиться,-- отвѣчали мужики.
   -- Што-жь таперь съ имъ дѣлать, братцы? вѣдь такъ его оставить нельзя; надо караулъ приставить, да въ станъ дать объявку.
   -- А ужь это извѣстно. Эй, староста! это твое таперь дѣло.
   Но староста, еще не вполнѣ протрезвившійся, продолжалъ упрямиться и стоять на своемъ: -- Безъ меня вы его, други милые, укокали,-- безъ меня и хлопочите съ имъ, какъ знаете; я сказывалъ вамъ: мое дѣло сторона,-- у васъ свои десяцкій есть.
   -- Ничего съ имъ, съ Иродомъ, таперь не подѣлаешь!-- замѣтили на старостинъ счетъ мужики.
   -- Да, упрямъ онъ, пока не выспится. А вотъ, взять его да помазать, тоже, деготькомъ маленько -- штобъ онъ супротивъ міру не шелъ...
   Долго толковали мужички въ этомъ родѣ, надъ прахомъ покойнаго дяди-Михѣя, и, наконецъ, рѣшили -- послать сейчасъ же къ ближайшему соцкому, чтобы тотъ оповѣстилъ станового, а къ дядѣ-Михѣю нарядить караулъ, на ночь, отъ трехъ дворовъ, по человѣку съ двора, чтобы втроемъ не такъ боязно было караулить его ночью.
   -- А рожу ему безпремѣнно надо прикрыть чѣмъ нибудь, штобы, грѣшнымъ дѣломъ, кошка его не испортила, али-бо гадъ (мышь),-- посовѣтывалъ дядя-Максимъ.
   Принесли широкую и тяжелую доску и положили ее, вдоль тѣла, на покойника; потомъ, принесли нѣсколько охабокъ соломы и прикрыли ею доску. Но не мало было хлопотъ съ назначеніемъ караульныхъ: всѣмъ пришлось копаться, потому что никому не хотѣлось попасть въ первую очередь; къ тому же, большинство молодыхъ ребятъ деревни было на низу, т. е. на зимнихъ заработкахъ въ низовыхъ губерніяхъ, и въ домахъ были только всего два-три парня, старики, бабы, да дѣвки. Кое-какъ, наконецъ, покончили и это дѣло: на первую ночь, караулить "мертвое тѣло" довелось двумъ дѣвкамъ и парню лѣтъ 17-ти.
   Не ближе, какъ часовъ въ восемь вечера, разошлась толпа отъ покойника и всѣ разбрелись по избамъ. Все сразу стихло въ деревнѣ: ни пѣсенъ не стало слышно, ни говору; у всѣхъ въ умѣ было несчастье, стрясшееся въ деревнѣ и испортившее всю масляницу. Только вблизи Тимофеевой избы мелькали три робкія фигуры караульныхъ, плотно жавшіяся другъ къ другу и кутавшіяся отъ ночного холода въ свои коротенькія шубы.
&n