Загоскин Михаил Николаевич
Нежданные гости

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 9.53*7  Ваша оценка:



     ----------------------------------------------------------------
        OCR Birty
    Оригинал находится здесь: Russian Gothic Page - Dark Mood Literature
     ----------------------------------------------------------------


      
          
          Отец  мой  был  человек  старого века, - начал так Антон Федорович
Кольчугин,  -  хотя,  благодаря,  во-первых,  Бога,  а во-вторых, родителей,
достаток  у  него был дворянский, и он мог бы жить не хуже своих соседей, то
есть  -  выстроить  хоромы  саженях  на  пятнадцати,  завести  псовую охоту,
роговую  музыку, оранжереи и всякие другие барские затеи; но он во всю жизнь
ни  разу и не подумал об этом; жил себе в маленьком домике, держал не больше
десяти  слуг,  охотился иногда с ястребами и под веселый час так-то, бывало,
тешится,  слушая  Ваньку-гуслиста, который - не тем будь помянут, - попивал,
а  лихо,  разбойник,  играл  на  гуслях;  бывало,  как  хватит "Заря утрення
взошла"  или  "На  бережку у ставка" - так заслушаешься! Но если батюшка мой
не  щеголял  ни  домом,  ни  услугою, то зато крепко держался пословицы: "Не
красна  изба  углами,  а красна пирогами". И в старину, чай, такие хлебосолы
бывали  в  диковинку!  Дом  покойного  батюшки выстроен был на самой большой
дороге;  вот,  если кто-нибудь днем или вечером остановится кормить на селе,
то  и бегут ему сказать; и коли приезжие хоть мало-мальски не совсем простые
люди,  дворяне,  купцы  или даже мещане, так милости просим на барский двор;
закобенились  - так околицу на запор, и хоть себе голосом вой, а ни на одном
дворе  ни  клока  сена,  ни  зерна  овса  не продадут. Что и говорить; любил
пображничать  покойник!  Бывало, как залучит к себе гостей, так пойдет такая
попойка,  что  лишь  только  держись:  море  разливанное;  чего хочешь, того
просишь.   Всяких   чужеземных  напитков  сортов  до  десяти  в  подвале  не
переводилось, а уж об наливках и говорить нечего! 
          Однажды  зимою,  ровно  через  шесть  месяцев  после  кончины моей
матушки,  сидел  он один-одинехонек в своем любимом покое с лежанкою. Меня с
ним  не  было:  я уж третий год был на службе царской и дрался в то время со
шведами.  Дело  шло к ночи; на дворе была метелица, холод страшный, и часу в
десятом  так  заколодило,  что  от  мороза все стены в доме трещали. В такую
погоду  гостей  не  дождешься.  Что  делать? Покойный батюшка, чтоб провести
время  до  ужина,  -  а  он  никогда не изволил ужинать прежде одиннадцатого
часу,  -  принялся  за  Четьи-Минею.  Развернул  наудачу  и  попал  на житие
преподобного  Исакия,  затворника  печерского. Когда он дочел до того места,
где  сказано,  что  бесы,  явившись  к  святому  угоднику под видом ангелов,
обманули  его  и,  восклицая:  "Наш  еси,  Исакий!",  заставили его насильно
плясать  вместе  с  собою,  то  покойный  батюшка  почувствовал в душе своей
сомнение,  соблазнился  и,  закрыв  книгу,  начал  умствовать и рассуждать с
самим  собою.  Но  чем более он думал, тем более казалось ему невероподобным
таковое  попущение Божие. Вот в самое-то его раздумье нашла на него дремота,
глаза  стали  слипаться,  голова отяжелела, и он мне сказывал, что не помнит
сам,  как прилег на канапе и заснул крепким сном. Вдруг в ушах у него что-то
зазвенело,  он очнулся, слышит - бьют часы в его спальне ровно десять часов.
Лишь  только  он  было  приподнялся,  чтоб велеть подавать себе ужинать, как
вошел  в  комнату  любимый  его слуга Андрей и поставил на стол две зажженые
свечи. 
       - Что ты, братец? - спросил батюшка. 
        -  Пришел,  сударь,  доложить  вам,  -  отвечал слуга, - что на селе
остановились приказный из города да козаки, которые едут с Дону. 
        -  Ну так что ж? - перервал батюшка. - Беги скорей на село, проси их
ко мне, да не слушай никаких отговорок. 
        -  Я  уж  их  звал, сударь, и они сейчас будут, - пробормотал сквозь
зубы Андрей. 
        - Так скажи, чтоб прибавили что-нибудь к ужину, - продолжал батюшка,
-  и  вели  принесть  из  подвала  штоф запеканки, две бутылки вишневки, две
рябиновки и полдюжины виноградного. Ступай! 
          Слуга  отправился.  Минут  через пять вошли в комнату три козака и
один пожилой человек в долгополом сюртуке. 
        -  Милости  просим,  дорогие  гости!  -  сказал  батюшка,  идя к ним
навстречу. 
          Зная, что набожные козаки всегда помолятся прежде святым иконам, а
потом  уж  кланяются  хозяину,  он  промолвил,  указывая на образ Спасителя,
который  трудно  было  рассмотреть  в  темном  углу:  "Вот  здесь!"  - но, к
удивлению  его,  козаки  не только не перекрестились, но даже и не поглядели
на  образ.  Приказный  сделал  то же самое. "Не фигура, - подумал батюшка, -
что   это   крапивное   семя   не   знает  Бога;  но  ведь  козаки  -  народ
благочестивый!..  Видно,  они  с дороги-то вовсе ошалели!" Меж тем нежданные
госта  раскланялись  с  хозяином;  козаки очень вежливо поблагодарили его за
гостеприимство,  а  приказной,  сгибаясь  перед ним в кольцо, отпустил такую
рацею,  что покойный батюшка, хотя был человек речистый и за словом в карман
не  ходил,  а вовсе стал в тупик и вместо ответа на его кудрявое приветствие
закричал: "Гей, малый! Запеканки!" 
          Вошел опять Андрей, поставил на стол тарелку закуски, штоф водки и
дедовские серебряные чары по доброму стакану. 
        -  Ну-ка, любезные! - сказал батюшка, наливая их вровень с краями. -
Поотогрейте свои душеньки; чай, вы порядком надроглись. Прошу покорно! 
          Госта  чин-чином  поклонились хозяину, выпили по чарке, хватили по
другой,  хлебнули  по третьей; глядь-поглядь, ан в штофе хоть прогуливайся -
ни  капельки!  "Ай  да  питухи!  -  подумал батюшка. - Ну!!! нечего сказать,
молодцы! Да и рожи-то у них какие!" 
           В   самом   деле,  нельзя  было  назвать  этих  нечаянных  гостей
красавцами.  У  одного козака голова была больше туловища; у другого толстое
брюхо  почти  волочилось  по  земле;  у  третьего  волосы  рыжие, а щеки как
раскаленные  кирпичи,  когда  их  обжигают  на  заводе.  Но  всех  куриознее
показался  ему приказный в долгополом сюртуке; такой исковерканной и срамной
рожи  он  сродясь  не  видывал!  Его  лысая  и круглая, как биллиардный шар,
голова  втиснута  была  промежду  двух узких плеч, из которых одно было выше
другого;  широкий  подбородок,  как набитый пухом ошейник, обхватывал нижнюю
часть  его  лица;  давно  не  бритая борода торчала щетиною вокруг синеватых
губ,  которые  чуть-чуть  не сходились на затылке; толстый вздернутый кверху
нос  был  так  красен,  что  в потемках можно было принять его за головню; а
маленькие,  прищуренные  глаза  вертелись и сверкали, как глаза дикой кошки,
когда  она  подкрадывается  ночью  к  какому-нибудь  зверьку  или  к  сонной
пташечке.  Он  беспрестанно  ухмылялся,  "но  эта улыбка, - говаривал не раз
покойный  мой  батюшка,  -  ни  дать  ни  взять  походила  на то, как собака
оскаливает  зубы,  когда  увидит  чужого  или захочет у другой собаки отнять
кость". 
          Вот  как  гости,  опорожнив  штоф запеканки, остались без дела, то
батюшка, желая занять их чем-нибудь до ужина, начал с ними разговаривать. 
        -  Ну  что,  приятели,  -  спросил  он  Козаков, - что у вас на Дону
поделывается? 
        -  Да  ничего!  - отвечал козак с толстым брюхом. - Все по-прежнему:
пьем, гуляем, веселимся, песенки попеваем. 
        - Попевайте, любезные, - продолжал батюшка, - попевайте, только Бога
не забывайте! 
          Козаки  захохотали, а приказный оскалил зубы, как голодный волк, и
сказал: 
        -  Что об этом говорить, сударь! Ведь это круговая порука: мы Его не
помним,  так  пускай  и  Он  нас  забудет;  было  бы винцо да денежки, а все
остальное трынь-трава! 
          Батюшка  нахмурился; он любил пожить, попить, пображничать; но был
человек  благочестивый  и  Бога  помнил. Помолчав несколько времени, батюшка
спросил подьячего, из какого он суда. 
         -  Из  уголовной  палаты,  сударь,  -  отвечал  с  низким  поклоном
приказный. 
       - Ну что поделывает ваш председатель? - продолжал батюшка. 
          А  надобно  вам  сказать, господа, что этот председатель уголовной
палаты был сущий разбойник. 
        -  Что  поделывает?  -  повторил приказный. -Да то же, что и прежде,
сударь: служит верой и правдою... 
       - Да, да! Верой и правдою! - подхватили в один голос все козаки. 
       - А разве вы его знаете? - спросил батюшка. 
        -  Как  же! - отвечал козак с совиным носом. - Мы все его приятели и
ждем не дождемся радости, когда его высокородие к нам в гости пожалует. 
       - Да разве он хотел у вас побывать? 
        - И не хочет, да будет, - перервал козак с большой головою. - Не так
ли, товарищи? 
          Все  гости  опять  засмеялись,  а  подьячий, прищурив свои кошачьи
глаза, прибавил с лукавой усмешкою: 
        -  Конечно,  приехать-то приедет, а нечего сказать, тяжел на подъем!
месяц тому назад совсем было уж в повозку садился, да раздумал. 
        -  Как  так? - вскричал батюшка. - Да месяц тому назад он при смерти
был болен. 
        -  Вот  то-то  и  есть,  сударь!  По этому-то самому резонту он было
совсем и собрался в дорогу. 
        -  А,  понимаю!  -  прервал батюшка. - Верно, доктора советовали ему
ехать туда, где потеплее? 
        - Разумеется! - подхватили с громким хохотом козаки. - Ведь у нас за
теплом дело не станет: грейся, сколь хочешь. 
          Этот  беспрестанный  и  беспутный  хохот гостей, их отвратительные
хари,  а  пуще  всего  двусмысленные  речи, в которых было что-то нечистое и
лукавое,  весьма  не  понравились  батюшке;  но  делать  было нечего: зазвал
гостей,   так   угощай!   Желая   как   можно  скорее  отвязаться  от  таких
собеседников,  он  закричал,  чтоб подавали ужинать. Не прошло получаса, как
стол  уже  был накрыт, кушанье поставлено и бутылки с наливкою и виноградным
вином  внесены  в  комнату; а все хлопотал и суетился один Андрей. Несколько
раз  батюшка хотел спросить его, куда подевались другие люди; но всякий раз,
как  нарочно, кто-нибудь из гостей развлекал его своими разговорами, которые
час   от  часу  становились  забавнее.  Козаки  рассказывали  ему  про  свое
удальство  и молодечество, а приказный про плутни своих товарищей и казусные
дела  уголовной  палаты.  Мало-помалу они успели так занять батюшку, что он,
садясь  с  ними  за  стол,  позабыл  даже помолиться Богу. За ужином батюшка
ничего  не  кушал; но, не желая отставать от гостей, он выпил четыре бутылки
вина  и  две  бутылки  наливки  - это еще не диковинка: покойный мой батюшка
пить  был  здоров  и от полдюжины бутылок не свалился бы со стула! Да только
вот   что  было  чудно:  казалось,  гости  пили  вдвое  против  него,  а  из
приготовленных  шести  бутылок  вина  и  четырех наливки только шесть стояло
пустых  на  столе, то есть именно то самое число бутылок, которое выпил один
покойник  батюшка;  он  видел,  что  гости  наливали  себе полные стаканы, а
бутылка  всегда  доходила  до  него  почти  непочатая.  Кажется,  было  чему
подивиться;  и он точно этому удивлялся - только на другой день, а за ужином
все  это  казалось  ему  весьма  обыкновенным. Я уже вам докладывал, что мой
батюшка  здоров  был  пить;  но  четыре  бутылки  сантуринского и почти штоф
крепкой   наливки   хоть   кого   подрумянят.  Вот  к  концу  ужина  он  так
распотешился,   что   даже   безобразные  лица  гостей  стали  казаться  ему
миловидными,  и  он  раза  два  принимался обнимать приказного и перецеловал
всех  казаков.  Час  от  часу  речи  их  становились беспутнее и наглее; они
рассказывали  про  разные  любовные  похождения,  подшучивали  над духовными
людьми  и  даже  -  страшно вымолвить! - забыв, что они сидят за столом, как
сущие   еретики  и  богоотступники,  принялись  попевать  срамные  песни,  и
приплясывать,  сидя  на  своих  стульях.  Во  всякое другое время батюшка не
потерпел  бы  такого  бесчинства  в  своем доме; а тут, словно обмороченный,
начал  сам  им  подлаживать,  затянул:  удалая  голова, не ходи мимо сада, и
вошел  в  такой  задор, что хоть сей час вприсядку. Меж тем козаки, наскучив
орать  во  все  горло, принялись делать разные штуки: один заговорил брюхом,
другой  проглотил  большое  блюдо с хлебенным, а третий ухватил себя за нос,
сорвал  голову  с  плеч  и  начал ею крутить, как мячиком. Что ж вы думаете,
батюшка  испугался?  Нет!  все  это  казалось ему очень забавным, и он так и
валялся со смеху. 
        -  Эге!  -  вскричал  подьячий. - Да вон там на последнем окне стоит
никак  запасная бутылочка с наливкою; нельзя ли ее прикомандировать сюда? Да
не  вставай,  хозяин;  я  и  так  ее достану, - примолвил он, вытягивая руку
через всю комнату. 
        -  Ого!  какая  у  тебя  ручища-то,  приятель!  - закричал с громким
хохотом  батюшка.  -  Аршин в пять! Недаром же говорят, что у приказных руки
длинны... 
       - Да зато память коротка, - перервал один из козаков. 
        -  А  вот  увидите!  -  продолжал подьячий, поставив бутылку посреди
стола.  -  Небось вы забыли, чье надо пить здоровье, а я так помню; начнем с
младших!  Ну-ка,  братцы,  хватим  по  чарке  за  всех приказных пройдох, за
канцелярских  молодцов,  за  удалых  подьячих  с  приписью! Чтоб им весь век
чернила  пить,  а  бумагой  закусывать;  чтоб  они  почаще умирали да пореже
каялись!. 
        -  Что  ты,  что  ты? - проговорил батюшка, задыхаясь со смеху. - Да
этак у нас все суды опустеют. 
        -  И,  хозяин,  о  чем  хлопочешь!  -  продолжал  приказный, наливая
стаканы. - Было бы только болото, а черти заведутся. Ну-ка, за мной - ура! 
        -  Выпили?  -  закричал  козак с крючковатым носом. - Так хлебнем же
теперь  по  одной  за  здоровье нашего старшого. Кто станет с нами пить, тот
наш; а кто наш, тот его! 
        -  А  как  зовут  вашего  старшину? - спросил батюшка, принимаясь за
стакан. 
        -  Что тебе до его имени! - сказал козак с большой головою. - Говори
только  за нами: да здравствует тот, кто из рабов хотел сделаться господином
и хоть сидел высоко, а упал глубоко, да не тужит. 
       - Но кто же он такой? 
        -  Кто  наш  отец и командир? - продолжал козак. - Мало ли что о нем
толкуют?  Говорят,  что  он любит мрак и называет его светом; так что ж? Для
умного  человека  и  потемки  свет.  Рассказывают  также, будто бы он жалует
Содом,  Гомор  и  всякую  беспорядицу  для того, дескать, чтоб в мутной воде
рыбку  ловить; да это все бабьи сплетни. Наш господин - барин предобрый; ему
служить  легко:  садись  за стол не крестясь, ложись спать не помолясь; пей,
веселись,  забавляйся, да не верь тому, что печатают под титлами - вот и вся
служба. Ну что? ведь не житье, а масленица, - не правда ли? 
         Как ни был хмелен батюшка, однако ж призадумался. 
       - Я что-то в толк не беру, - сказал он. 
        -  А вот как выпьешь, так поймешь, - перервал подьячий. - Ну братцы,
разом! Да здравствует наш отец и командир! 
         Все гости, кроме батюшки, осушили свои стаканы. 
       - Ба, ба, ба! хозяин! - закричал подьячий. - Да что ж ты не пьешь? 
        -  Нет,  любезный!  - отвечал батюшка. - Я и так уж пил довольно. Не
хочу! 
        -  Да  что  с  тобой  сделалось? - спросил толстый козак. - О чем ты
задумался? Эй, товарищи! надо развеселить хозяина. Не поплясать ли нам? 
        -  А  что,  в  самом  деле!  -  подхватил  приказный.  - Мы посидели
довольно, - не худо промяться, а то ведь этак, пожалуй, и ноги затекут. 
       - Плясать так плясать! - закричали все гости. 
        -  Так  постойте  же,  любезные! - сказал батюшка, вставая. - Я велю
позвать моего гуслиста. 
        -  Зачем?  - перервал подъячий. - У нас и своя музыка найдется. Гей,
вы - начинай! 
          Вдруг  за  печкою поднялась ужасная возня, запищали гудки, рожки и
всякие  другие  инструменты;  загремели  бубны  и тарелки; потом послышались
человеческие  голоса;  целый  хор  песельников  засвистал,  загаркал, да как
хватит плясовую - и пошла потеха! 
        -  Ну-ка, хозяин, - проговорил козак с красноватым носом, уставив на
батюшку свои зеленые глаза, - посмотрим твоей удали! 
        -  Нет!  - сказал батюшка, начиная понимать как будто бы сквозь сон,
что  дело  становится  неладно.  -  Забавляйтесь  себе  сколько  угодно, а я
плясать не стану. 
       - Не станешь? - заревел толстый козак. - А вот увидим! 
          Все  гости  вскочили  с  своих мест. Покойного батюшку начала бить
лихорадка,  -  да  и  было  от  чего: вместо четырех, хотя и не красивых, но
обыкновенных  людей стояли вокруг него четыре пугала такого огромного роста,
что  когда  они  вытягивались, то от их голов трещал потолок в комнате. Лица
их не переменились, но только сделались еще безобразнее. 
        -  Не  станешь!  - повторил, ухмыляясь насмешливо, подьячий. - Полно
ломаться-то,  приятель! И почище тебя с нами сплясывали, да еще посторонние;
а ведь ты наш. 
       - Как ваш? - сказал батюшка. 
        -  А  чей  же?  Ты  человек  грамотный,  так, верно, читал, что двум
господам служить не можно; а ведь ты служишь нашему. 
        -  Да  о  каком  ты говоришь господине? - спросил батюшка, дрожа как
осиновый лист. 
        -  О  каком?  -  перервал  большеголовый  козак. - Вестимо, о том, о
котором  я  тебе говорил за ужином. Ну вот тот, которого слуги ложатся спать
не  молясь,  садятся  за  стол  не перекрестясь, пьют, веселятся да не верят
тому, что печатают под титлами. 
        -  Да  что  ж  он  мне  за господин? - промолвил батюшка, все еще не
понимая порядком, о чем идет дело. 
         -  Эге,  приятель!  -  подхватил  подъячий.  -  Да  ты  никак  стал
отнекиваться   и   чинить   запирательство?  Нет,  любезнейший,  от  нас  не
отвертишься!  Коли ты исполняешь волю нашего господина, так как же ты ему не
слуга?  А  вспомни-ка  хорошенько:  молился  ли  ты  сегодня,  когда  прилег
соснуть?  Перекрестился  ли, садясь ужинать? Не пил ли ты, не веселился ли с
нами  вдоволь?  А  часа полтора тому назад, когда ты прочел вон в этой книге
слово: "Наш еси, Исакий, да воспляшет с нами!" Что? разве ты этому поверил? 
          Вся  кровь  застыла  в жилах у батюшки. Вдруг как будто бы сняли с
глаз его повязку, хмель соскочил, и все сделалось для него ясным. 
        -  Господи  Боже  мой!..  -  проговорил  он,  стараясь оградить себя
крестным знамением, да не тут-то было! 
          Рука  не  подымалась,  пальцы не складывались, но зато уж ноги так
пошли  писать!  Сначала  он  один отхватывал голубца с вывертами да вычурами
такими,  что  и  сказать  нельзя; а там гости подцепили его, да и ну над ним
потешаться.  Покойник,  рассказывая  мне об этом, всегда дивился, как у него
душа  в  теле осталась. Он помнил только одно, как комната наполнилась дымом
и  огнем,  как его перебрасывали из рук в руки, играли им в свайку, спускали
как  волчок, как он кувыркался по воздуху, бился о потолок, вертелся юлою на
маковке   и   как   наконец,   протанцевав  на  голове  козачка,  он  совсем
обеспамятел. 
          Когда батюшка очнулся, то увидел, что лежит на канапе и что вокруг
его стоят и суетятся его слуги. 
        -  Ну  что?  -  прошептал он торопливо и поглядывая вокруг себя, как
полоумный. - Ушли ли они? 
       - Кто, сударь? - спросил один из лакеев. 
        -  Кто!  - повторил батюшка с невольным содроганием. - Кто!.. Ну вот
эти козаки и приказный... 
        -  Какие, сударь, козаки и приказный? - перервал буфетчик Фома. - Да
сегодня  никаких  гостей  не было, и вы не изволили ужинать. Уж я дожидался,
дожидался;  и  как вошел к вам в комнату, так увидел, что вы лежите на полу,
все  в  поту,  изорванные,  растрепанные и такие бледные, как будто бы, - не
при вас будь слово сказано, - коверкала вас какая-нибудь черная немочь. 
        -  Так у меня сегодня гостей не было? - сказал батюшка, приподымаясь
с трудом на ноги. 
       - Не было, сударь. 
        -  Да  неужели  я  видел  все это во сне?.. Да нет! быть не может! -
продолжал  батюшка,  охая  и  похватывая себя за бока. - А кости-то почему у
меня все так перемяты?.. А эти две свечи?.. Кто их на стол поставил? 
        -  Не знаю, - отвечал буфетчик, - видно, вы сами изволили их зажечь,
да не помните спросонья. 
        - Ты врешь! - закричал батюшка. - Я помню, их принес Андрей; он и на
стол накрывал и кушанье подавал. 
           Все   люди   посмотрели   друг   на  друга  с  приметным  ужасом.
Ванька-гуслист  хотел  было  что-то  сказать, но заикнулся и не выговорил ни
слова. 
       - Ну что ж вы, дурачье, рты-то разинули? - продолжал батюшка. 
        -  Говорят  вам,  что  у  меня  были гости и что Андрей служил им за
столом. 
        -  Помилуйте,  сударь!  -  сказал  буфетчик  Фома. - Иль вы изволили
забыть, что Андрей около недели лежит больной в горячке. 
        -  Так,  видно,  ему  сделалось  лучше.  Он ровно в десять часов был
здесь. Да что тут толковать! Позовите ко мне Андрея! Где он? 
         -   Вы  изволите  спрашивать,  где  Андрей?  -  проговорил  наконец
Ванька-гуслист. 
       - Ну да! где он? 
       - В избе, сударь; лежит на столе. 
       - Что ты говоришь? - вскричал батюшка. - Андрей Степанов?.. 
       - Приказал вам долго жить, - перервал дворецкий, входя в комнату. 
       - Он умер!.. 
       - Да, сударь. Ровно в десять часов. 
  
     


Оценка: 9.53*7  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru