# Статистика в деревне

О Забытый

## СТАТИСТИКА ВЪ ДЕРЕВНѢ.


(Разсказъ).


I.


Водвореніе "экспедиціонной" статистики въ нашей губерніи только что начиналось. Самые дѣятели земскаго статистическаго бюро приняты были у насъ за такую необычайную новость, что на первыхъ порахъ даже многіе изъ нашихъ губернскихъ интеллигентовъ называли ихъ статистами,-- именемъ, заимствованнымъ изъ театральнаго міра. Томы "сборниковъ" и "таблицъ", ослѣпительныхъ и ненавистныхъ для однихъ, просвѣтительныхъ и желанныхъ для другихъ, представлялись у насъ пока еще дѣломъ будущаго.

Вмѣстѣ съ своими чуткими согражданами заинтересовался новымъ учрежденіямъ и я. Припомнилось мнѣ ауто-да-фе одного земскаго статистическаго сборника. "Очевидно,-- думалъ я,-- земская статистика, по какимъ-то причинамъ, волнуетъ дворянъ-землевладѣльцевъ; несомнѣнно, она должна производить такое или иное впечатлѣніе и на крестьянъ-землепашцевъ". Мнѣ захотѣлось посмотрѣть хоть небольшую сценку подворной описи, чтобы хоть отчасти провѣрить свое предположеніе. Судьба поблагопріятствовала мнѣ въ этомъ случаѣ.

Встрѣчается со мной знакомый помѣщикъ Коротовскій.

Обмѣнялись привѣтствіями.

-- Что у васъ новенькаго въ уѣздѣ?

-- Статистика къ намъ ѣдетъ... въ первый разъ,-- вотъ вамъ самая живая наша новость,-- отозвался Коротовскій, значительно кивнувъ головой.

-- Когда?

-- Да вотъ завтра. Завѣдующій статистическимъ бюро ѣдетъ со мной вмѣстѣ въ село Торное. Двухъ помощниковъ своихъ онъ отправилъ туда еще вчера чрезъ старосту предупредить населеніе, чтобы въ назначенное время всѣ собрались въ назначенное мѣсто, а самъ вотъ со мной... Не хотите ли и вы съ нами?

-- Я бы съ удовольствіемъ, но удобно ли это будетъ?

-- Отчего же не удобно? Завтра воскресенье, день свободный. Ѣхать недалеко -- четырнадцать верстъ; экипажъ у меня собственный, просторный, даже четверо могутъ усѣсться. Поѣдемъ завтра утречкомъ пораньше, а къ вечеру васъ привезутъ обратно на земскихъ лошадяхъ. Вы знакомы съ Даровскимъ, съ завѣдующимъ-то?

-- Немного знакомъ.

-- Вотъ и прекрасно. Прокатимся весело. Хоть мнѣ и не по пути ѣхать на Торное, но ради этакого обстоятельства я рѣшаюсь сдѣлать крюкъ. Хочется поскорѣе посмотрѣть статистическую машину въ ходу... Такъ идетъ?

-- Идетъ.


-----


Дѣло было въ концѣ апрѣля.

Утро. Въ воздухѣ сыро и довольно холодно. Полевая дорога была уже хорошо накатана, но въ низменностяхъ стояли еще лужи и мѣсилась глубокая грязь.

Мы не замѣтили, какъ совершили уже полпути, благодушно бесѣдуя о сравнительномъ достоинствѣ сочиненій Гл. Успенскаго и Златовратскаго. Намъ предстояло переѣхать поёмный лугъ, покрытый еще невысохшимъ иломъ. Проѣхавъ сквозь небольшую деревушку, мы спускались съ бугра въ луговую низину. Передъ нами -- неожиданная застава: поперекъ дороги жердь, привязанная къ кольямъ, стоящимъ справа и слѣва. У самой заставы -- шалашъ. Изъ шалаша вылѣзаетъ мухортый мужикъ въ закорузломъ полушубкѣ и становится противъ насъ, по ту сторону жерди. Мы останавливаемся.

-- Зачѣмъ эта жердь? Что тебѣ нужно, любезный?-- обратился къ мужику Коротовскій.

-- За мостъ съ васъ слѣдуетъ,-- объявилъ мужикъ.-- Заплатите сперва, а тамъ и двигайтесь съ Богомъ.

-- Какой мостъ? Что ты болтаешь?

-- Ну, плотина, коли не мостъ, это все одно, а вы, все-таки, пожалуйте положбное.

Коротовскій разсердился.

-- Что ты, дуракъ этакой, смѣешься, что-ль, надъ нами?-- продолжалъ онъ, рѣзко повысивъ тонъ.-- Насыпано не больше мѣшка мусору, и это у него плотина!

-- Сколько слѣдовало, столько и насыпано,-- спокойно отозвался самозванный инженеръ.

-- Да ты-то тутъ причемъ? Общество, что-ль, тебя здѣсь приставило?

-- Зачѣмъ общество? Самъ собой удумалъ, чтобъ облегчить проѣзжающихъ. Собственный свой трудъ уложилъ, а потому и взыскиваю. Дѣло видимое. Пожалуйте, баринъ, чего тамъ!...

-- Вотъ я тебѣ покажу "чего тамъ"! Какой еще тонъ принимаетъ!..."Труды"!...Черезъ-чуръ разбогатѣешь, если за такой паршивый трудъ будешь обирать каждаго встрѣчнаго-поперечнаго. Принимай жердь! Не дамъ ничего!

-- А не дадите -- не пущу. Езжайте вотъ черезъ озёра, хоть черезъ правое, хоть черезъ лѣвое, любое выбирайте.

Инженеръ широко разставилъ ноги и, прикачивая головой, твердо смотрѣлъ на насъ съ ядовитою, вызывающею улыбкой.

Коротовскій окончательно вышелъ изъ себя.

-- А, такъ ты, нахалъ, еще издѣваешься!... Хорошо!... Я бы охотно далъ тебѣ, ослу, двугривенный, если бы ты просто попросилъ у меня на чай, но такъ какъ ты самовольно устроилъ эту нелѣпую заставу даже для тѣхъ, кому нечѣмъ заплатить, то... Пшо-о-ллъ!

Тройка ринулась впередъ, застава треснула, инженеръ испуганно шарахнулся въ сторону отъ своего сооруженія и черезъ минуту мы уже свободно катили по луговой дорогѣ, закидываемые грязью.

-- Вотъ онъ, святой-то мужичокъ!-- сердито ворчалъ помѣщикъ, щурясь и глубже закутываясь въ пледъ.-- Вѣдь, мы, господа, ему попались случайно; вѣдь, эту свою паутину онъ раскинулъ для своего же брата. Съ насъ есть что взять, а каково оплачивать эту quasi-заставу бѣдняку? Представьте, что онъ деретъ съ мужика по пятаку за каждый проѣздъ,-- вѣдь, это ужасъ! Привести бы вотъ сюда Златовратскаго или того, кто призываетъ насъ учиться у мужика,-- пусть бы полюбовались. "Золотыя сердца"! Чортъ бы ихъ дралъ, эти золотыя сердца! Знаемъ мы ихъ!... Нѣтъ, господа, я вамъ давно доказывалъ святую истину. Видите, мои слова во-очію оправдываются.

Вскорѣ мы встрѣтили цѣлую вереницу телѣгъ; на каждой телѣгѣ безобразно громоздилась соха.

-- Вотъ я сейчасъ провѣрю,-- продолжалъ Коротовскій и приказалъ сдержать тройку.

Передній встрѣчный мужикъ, одною рукой усиленно дергая за возжу, а другою снимая шапку, свернулъ съ дороги, чтобы разминоваться съ нами.

-- Эй, постой-ка, братъ, ты куда ѣдешь?-- окликнулъ его Коротовскій голосомъ, въ которомъ все еще звучали досада и раздраженіе.

-- Намъ, ваше благородіе, иначе нельзя. Такое время теперь,-- всякій часъ дорогъ,-- забормоталъ мужикъ, искоса гляда на господъ.

-- Что ты городишь?

-- Истинная правда... А описывать у насъ нечего: мы всѣ тутъ...

-- Фу, какой безтолковый! Я тебя спрашиваю...

-- Нечего тутъ спрашивать,-- перебилъ мужикъ и погналъ лошадь.

Второй и третій мужики, энергично нахлестывая своихъ клячъ, промелькнули мимо баръ молча, несмотря на то, что и къ нимъ Коротовскій обращался съ тѣмъ же вопросомъ.

Я и статистикъ невольно разсмѣялись. Это еще болѣе разожгло раздраженнаго помѣщика.

-- Стойте, чортъ васъ возьми!-- азартно закричалъ онъ слѣдующему мужику, который тоже обнаруживалъ желаніе прошмыгнуть мимо насъ какъ можно поскорѣе.-- Ай вы ошалѣли?

-- Ошалѣешь,-- отозвался мужикъ, придержавъ лошадь, и затараторилъ:-- Ежелибъ у насъ земля-то была возлѣ, мы бы,-- такъ и быть,-- остались, а то она вонъ гдѣ, земля-то! Когда-то доѣдешь, когда-то что!... А завтра, чуть свѣтъ, нужно быть при дѣлѣ. Ослобоните, ради Христа! Время такое тяжкое, что изъ-за него готовъ всякое наказаніе принять. Ей-Богу! Тамъ, въ случаѣ чего, старуха покажетъ, что слѣдуетъ... да и показывать-то у насъ нечего... Ей-Богу!

Мужикъ проговорилъ все это залпомъ и поспѣшилъ въ догоню за своими передними товарищами, не дождавшись выясненія того, что нужно обратившемуся къ нему барину.

Путное объясненіе состоялось почти уже съ послѣднимъ изъ нѣсколькихъ десятковъ встрѣчныхъ мужиковъ.

-- Куда ѣдешь?

-- Пахать. Простите, потому...

-- Черезъ эту деревню будешь проѣзжать?

-- Буду.

-- Знаешь, что тамъ мужикъ заставу устроилъ?

-- Знаю.

-- Почемъ онъ съ васъ беретъ?

-- Съ насъ, которые одной съ нимъ волости, ничего не беретъ, а съ которыхъ дальнихъ, чужихъ, взимаетъ... по семишнику.

Коротовскій махнулъ собесѣднику рукой. Тотъ двинулся впередъ, но нѣсколько разъ недовѣрчиво оглянулся.

-- Новыя данныя въ пользу Златовратскаго,-- смѣясь, проговорилъ Даровскій.

Коротовскій не возражалъ.


-----


Вотъ и Торное, огромное село, съ широчайшею главною улицей и съ нѣсколькими переулками, кривыми и тѣсными. Мы разыскали домъ сельскаго старосты. На крыльцѣ насъ съ поклонами встрѣтили два мужика, одинъ высокій, другой приземистый, оба въ суконныхъ поддевкахъ, примасленные и причесанные. Высокій оказался старостой, а приземистый -- старшиной.

-- Ты зачѣмъ сюда?-- спросилъ старшину "завѣдующій", лишь только тотъ успѣлъ ему представиться.

-- По должности и обвязанности... Не будетъ ли какихъ приказаньевъ и распоряженьевъ,-- отозвался старшина, стараясь придать мягкость и гибкость своему непокорно-грубому голосу.

-- Нѣтъ, ты намъ вовсе не нуженъ,-- объявилъ Даровскій.-- Напрасно безпокоился. Можешь удаляться, а то, пожалуй, еще помѣшаешь намъ въ чемъ-нибудь.

Старшина пожалъ плечами и обидчиво нахмурился, а староста робко и смущенно проговорилъ:

-- Простите, ради Бога, это я его оповѣстилъ. Думаю, дѣло новое, небывалое, какъ тутъ безъ старшины? Думаю, наѣдутъ, потребуютъ, гони тогда за нимъ за пять верстъ. А выходитъ вотъ... Милости просимъ въ избу, честные господа. Тамъ у меня самоварчикъ въ готовности.

Отъ самоварчика мы не отказались, такъ какъ порядочно прозябли.

-- Ну, что, какъ тутъ дѣла? Все подготовлено?-- спросилъ завѣдующій, принимаясь хозяйничать у самовара.

-- Слава Богу, уладили помаленьку,-- отвѣтилъ староста, стоя по конецъ стола въ почтительной позѣ.-- Только простите за слово, народъ нашъ истинно окаянный. Сколько вчера да ныньче грѣха я нажилъ съ нимъ -- въ цѣлый постъ не раскаишься! Ты ему свое, а онъ свое. Начальство, молъ, изъ губерніи ѣдетъ, каждый дворъ описывать будетъ; всѣмъ нужно быть дома и въ самой аккуратной наличности. А многіе и слушать не хотятъ: наладили сохи и телѣги, да и маршъ изъ деревни,-- намъ де не до того: пашня уйдетъ. Я было строгость принялъ: кого этакъ попхнулъ, кого за шиворотъ потрясъ. Что-жь вы думаете? И этимъ рѣдкіе усовѣстились. А одинъ такъ на меня же еще замахнулся. Вѣдь, ужь сколько ихъ уѣхало! Чисто съ ума посошли! О, анаѳемскій народъ! Самъ начальствуешь надъ нимъ, а самъ трясешься. Хоть бы вы ихъ тутъ кстати припугнули: у васъ власть великая, настоящая. А то съ ними -- чистое соболѣзнованье!

Даровскій въ короткихъ словахъ разъяснилъ старостѣ истинный смыслъ земской статистики и роль статистиковъ. Староста выслушалъ это разъясненіе съ напряженнымъ вниманіемъ, но, все-таки, не понялъ сути дѣла, какъ оказалось изъ дальнѣйшей его бесѣды съ "честными господами". За то, благодаря его тирадѣ, многое поняли мы,-- поняли, между прочимъ, и поведеніе мужиковъ, встрѣчавшихся намъ на дорогѣ.

-- Гдѣ же ты назначилъ мѣсто для сбора?-- спросилъ старосту статистикъ, окончивъ непродолжительное чаепитіе.

-- А у Полѣнникова. Онъ у насъ самый богатый мужикъ, и домъ у него самый просторный: направо и налѣво по большой избѣ.

-- Какъ же они соберутся? По сотнямъ?

-- Да, по сотнямъ, какъ было приказано. Да ужь они теперь собрались, ждутъ. Тамъ и этотъ... вашъ... подручный, что-ль...

-- Какъ этотъ? Ихъ должно быть двое. Я назначилъ двоихъ.

-- Не знаю, не могу знать, только въ видимости одинъ, какъ вчера, такъ и нынче: этакой черненькій, востроносенькій. Можетъ, другой гдѣ дорогой ошибся, это дѣло не наше и намъ невѣдомо.

-- Именно "ошибся",-- съ гримасой повторилъ Даровскій и, обратившись къ намъ, продолжалъ:-- Вотъ что значитъ работникъ не по моему выбору, а по мѣстному назначенію!... Ну, однако, пора. Пожалуйте на зрѣлище.

Домъ Полѣнникова рѣзко выдѣлялся изъ ряда другихъ своею величиной и тѣмъ, что покрытъ желѣзомъ. Вокругъ дома, на крыльцѣ и въ огромныхъ сѣняхъ, раздѣляющихъ домъ на двѣ половины, тѣснился народъ,-- мужики и бабы. Хозяинъ, ожирѣвшій, тупоносый, съ крошечными глазками мужикъ, въ поддевкѣ на-распашку, пискливымъ голосомъ пригласилъ насъ "пожаловать въ бѣлую половину". Входимъ въ обширную комнату, раздѣленную переборкою на двѣ, почти равныхъ, части. Потолки высокіе; свѣжія бревенчатыя стѣны аккуратно проконопачены; но окна маленькія, грязныя, съ тусклыми, по мѣстамъ заплатанными стеклами. Въ святомъ углу большой сосновый столъ; по стѣнамъ узкія лавки.

Повидавшись съ своимъ подручнымъ, Даровскій что-то сказалъ ему и усѣлся за столъ. Мы съ Коротовскимъ помѣстились поодаль, на лавкѣ, чтобы народъ не "обобщилъ" насъ съ статистиками.

-- Можно впущать?-- спросилъ хозяинъ завѣдующаго, уже разостлавшаго по столу огромный листъ съ графами и рубриками.

-- Я уже распорядился, не безпокойся,-- сказалъ Даровскій.

-- Такъ-съ. А осмѣлюсь ли я васъ попросить?

-- О чемъ?

-- Прикажите мнѣ присѣсть возлѣ васъ.

-- Садись.

-- Покорнѣйше благодаримъ.

Полѣнниковъ осторожно присѣлъ по конецъ стола, съ противуположной отъ насъ стороны, и счелъ нужнымъ изложить мотивъ своей просьбы:

-- Знаете, какъ хозяинъ, долженъ въ собственномъ домѣ назирать при важныхъ посѣтителяхъ всякій порядокъ. Народъ, знаете, всякій бываетъ, особливо въ праздничное время, а потому...

Не успѣлъ хозяинъ докончить своей рѣчи, какъ въ нашу половину комнаты вдвинулась толпа мѣстныхъ обывателей, человѣкъ въ тридцать. Всѣ вошедшіе дружно поклонились въ сторону главнаго статистика, потомъ въ нашу, и стали какъ вкопанные. "Завѣдующій" не счелъ нужнымъ, хоть въ общихъ чертахъ, предварительно объяснить предстоящимъ, зачѣмъ ихъ созвали и что отъ нихъ требуется, ошибочно предполагая, что это успѣлъ уже сдѣлать посланный наканунѣ "подручный". Пока онъ молча отвинчивалъ крышечку у мѣдной дорожной чернильницы и готовилъ свѣжее перо, я вскользь осмотрѣлъ физіономіи "православныхъ", подлежащихъ опросу: однѣ изъ нихъ выражали угрюмое недоумѣніе; другія -- живѣйшее любопытство, безъ всякихъ признаковъ осложненія какими-либо другими чувствами; иныя -- тупое равнодушіе; иныя -- смутную надежду; иныя -- беззавѣтную покорность и вмѣстѣ какое-то умиленіе; иныя -- мольбу о пощадѣ, а нѣкоторыя -- напускное ухарство. Такой характеръ выраженія крестьянскихъ физіономій мнѣ приходилось наблюдать, между прочимъ, въ окружномъ судѣ.

-- Ну, подходите ко мнѣ по одному, по порядку домовъ,-- пригласилъ, наконецъ, "завѣдующій".

И началась давно ожидаемая мною подворная опись.


II.


Изъ толпы несмѣло выдвигается высокая, здоровая баба лѣтъ тридцати. Отвѣсивъ статистику низкій поклонъ, она сложила руки на животъ и потупила глаза, словно передъ духовникомъ на исповѣди.

-- Ну, тетушка, скажи, сколько у тебя въ семьѣ народу?

-- Порядочно, родимый; не у всякаго столько бываетъ.

-- Сколько именно? Счетомъ сколько?

Баба приложила палецъ ко рту и, немного подумавши, отозвалась:

-- Да вотъ видишь: перво-наперво самъ, потомъ, выходитъ, я, потомъ, значитъ, ребятъ... пятеро.

-- Дѣтей твоихъ?

-- Ну, да, ребятъ... Нашихъ собственныхъ.

Изъ толпы кто-то возражаетъ:

-- Чего врешь-то? У тебя шестеро, а не пятеро.

-- Ну, гдѣ же? Аль ужь я не знаю?-- защищается вопрошаемая, оглядываясь назадъ.

-- Поскорѣй, поскорѣй, тетка, лишняго не говори,-- торопилъ статистикъ.

-- Да чего они понапрасну?

-- Ей-Богу, у ней шестеро!-- увѣряютъ изъ толпы.

-- Ну, постой, милый, я тебѣ сейчасъ,-- и баба начинаетъ считать по пальцамъ.-- Савоська -- разъ, Митька -- два, Аринка -- три, Гараська -- четыре и Акулька -- пять. Ну?

-- А Селиверстка-то?:-- слышится изъ толпы.

-- Тьфу ты! Вотъ, вѣдь... Не взыщи, родной, смѣшалась, по робости; непривычно намъ передъ начальствомъ... Это дѣло мужицкое, а мужъ-то вотъ уѣхалъ.

-- Ничего, ничего. И только? Больше никого въ семьѣ нѣтъ?

-- И-и, Богъ съ ними, на кой ихъ больше-то?-- съ нѣкоторымъ безпокойствомъ проговорила баба.-- И отъ этихъ голова кругомъ идетъ, поневолѣ счетъ потеряешь.

-- Рабочихъ рукъ сколько у васъ?

-- Сколько, самъ видишь. Отдуваешься вдвоемъ. Развѣ мелкота-то скоро подростетъ?

-- Работника не нанимаете?

-- И-и, гдѣ намъ! Далъ бы Богъ хоть самимъ-то по людямъ не ходить.

-- Надѣлъ сами обрабатываете?

-- А то какъ же?

-- Сколько у васъ лошадей, коровъ, овецъ, свиней и прочаго? Разсказывай подробно, да поскорѣй, пожалуйста.

-- Лошадей у насъ нѣту, а лошаденка одна-единая держится пока. Коровъ, тоже самое, никогда, кромѣ одной, не бывало, а теперь и вовсе безъ коровы сидимъ. Все молю Бога, чтобы хоть къ осени... Ну, а овечекъ точно... слава Богу, три, и каждая сама-третья. Свиньи двѣ. Да что наши свиньи-то? Одна только слава, что свиньи. Прожорливы -- страсть, а бока доской и приплодъ ледащій. Вотъ ежели бы тупорылыхъ завесть, какъ у управляющаго! Благородное племя: недѣльный поросеночекъ цѣлковыхъ пять стоитъ!

-- Жеребятки есть?

-- Это хорошо бы, да какъ имъ быть-то? Вѣдь, у насъ, родимый, мерино-окъ!-- печально протянула баба.

Изслѣдователь и наблюдатели съ улыбкой переглянулись.

-- Сколько у васъ телѣгъ?

-- Одна.

-- Саней?

-- Одни.

-- Сохъ?

-- Да все одна же; сколько-жь еще при одной лошади-то?

-- Борона тоже одна?

-- Самъ знаешь, чего-жь тутъ?

-- Земли у кого-нибудь не принанимаете?

-- На это, милый, вѣдь, деньги нужны, за чтобъ было кому обрабатывать ее, а гдѣ же намъ?

-- Деньжонокъ не занимаете?

-- А кто намъ дастъ? Иной разъ по зарѣзъ нужно, а ничего не подѣлаешь.

-- Сторонними промыслами какими не занимаетесь ли?

-- Кое-кто занимается по деревнѣ.

-- Нѣтъ, вы-то, вы-то съ мужемъ занимаетесь?

-- Мы-то нѣтъ. Мой какъ-то не охочъ, да и...

-- Что?

-- Иной разъ бываетъ.

-- Что?

-- Ну, да мало ли что... не онъ первый, не онъ послѣдній. Что дѣлать-то?..Все-таки, онъ мнѣ мужъ, и я должна его по закону...

-- Зашибается,-- важно проговорилъ хозяинъ, оборотясь къ статистику.

-- Это дѣло не мое,-- сказалъ статистикъ,-- Каждый изъ васъ долженъ отвѣчать мнѣ прямо на вопросъ и только о томъ, о чемъ я спрашиваю. Ни о чемъ постороннемъ не говорить. Въ чужую рѣчь никому не вмѣшиваться. Васъ много,-- развѣ скоро васъ всѣхъ переспросить? Не тратьте времени даромъ. Слышите?

-- Слышимъ,-- отозвалось нѣсколько голосовъ.

-- Ну, тетка, теперь можешь идти домой.

-- А что съ нами по этой описи сдѣлаютъ?

-- Ничего не сдѣлаютъ.

-- За нами недоимокъ, милый, нѣтъ.

-- Ладно, ступай.

Баба нерѣшительно сдѣлала полуоборотъ, но сейчасъ же снова оборотилась къ статистику:

-- А осматривать у насъ будутъ... на дворѣ?

-- Нѣтъ, иди себѣ.

-- Можетъ, велятъ вывесть куда-нибудь лошадь на показъ?

-- Да нѣтъ же, нѣтъ, ступай, тебѣ говорятъ!... Кто изъ слѣдующаго дома? Подходи сюда.

Выступаетъ, въ полушубкѣ на-распашку, худощавый старикъ, съ вытянутою физіономіей, тонкимъ носомъ и маленькими впалыми глазами.

-- Фамилія твоя?

-- Жилинъ.

-- Кто въ семьѣ, кромѣ тебя?

-- Старуха, три сына, при нихъ три снохи. У старшого и меньшого сына по одному мальчику,-- прочіе умерли,-- а среднему Богъ вовсе не даетъ дѣтокъ. Вотъ мы и всѣ тутъ.

-- Землю не сдаешь?

-- Какъ можно! Ни Боже мой!

-- Сами управляетесь или работника принанимаете?

-- Принанимаемъ, иной разъ даже двухъ держимъ.

-- Сколько лошадей?

-- Не равно... Да какія у насъ лошади? Одно званіе!

-- Все-таки, сколько ихъ?

-- Да такъ... двѣ, три... и всѣ одной настоящей не стоятъ.

Изъ толпы послышалось возраженіе:

-- Чего ты представляешься-то2 Вѣдь, меньше пяти никогда не держишь, и всѣ одна къ одной!

-- Молчите, не мѣшайте!-- ограничиваетъ статистикъ.

-- Мы не мѣшаемъ,-- отозвался тотъ же голосъ,-- только зачѣмъ же онъ эдакъ сиротствуетъ передъ вашимъ благородіемъ? Ежели онъ этакъ себя умаляетъ, такъ у имъ, стало быть, и вовсе ничего нѣтъ... одно пустое мѣсто?

-- Молчи!... Ну, Жилинъ, а жеребятки есть у тебя?

-- Бываютъ изрѣдка.

-- А вотъ теперь есть?

-- Есть, да такъ... Не стоитъ о нихъ толковать.

-- А прошлую весну сосунка за четвертную продалъ!

-- Любишь считать чужое-то!-- огрызнется жилинъ, дѣлая полуоборотъ въ сторону противника.-- Ну, два жеребенка! Ну, эко, вѣдь, богачество какое!

-- Перестаньте!... А коровъ сколько?

-- Всѣхъ-то ихъ, положимъ, три, а настоящая собственно одна. При томъ же одну изъ нихъ я скоро, пожалуй, отдамъ замужней дочери: у ней, бѣдной, въ прошломъ году корова-то издохла, а дѣти малыя, молочка просятъ.

-- Еще какія у тебя домашнія животныя?

-- Есть и еще, слава Богу. Нельзя безъ хозяйства. Но не такъ, чтобъ ужь -- цѣлыя стада. Дальше ужь пойдетъ мелкая живность, чего ее описывать?

Изъ толпы:

-- "Мелкая", а базаръ-то совсѣмъ ею заполонилъ. Иной и за крупную скотину столько денегъ не получитъ.

Статистикъ добился отъ Жилина точныхъ показаній и насчетъ "мелкой живности".

-- Не арендуешь ли земли?

-- Пробуемъ съ горемъ пополамъ.

-- У кого?

-- У барина Щепетильина.

-- Сколько десятинъ?

-- Три.

-- Почемъ?

-- Ажь по шестнадцати рублей. Поди-ка, отработай ее! Немного подживешься.

-- Кредитуешься у кого-нибудь?

-- А?

-- Деньги занимаешь у кого-нибудь?

-- Нужда заставляетъ.

-- Много приходится занимать въ годъ?

-- Да не мало.

-- А именно?

-- Полсотни, а иной разъ и болѣ.

-- Съ процентами?

-- Да не безъ того.

-- У кого-жь ты занимаешь?

Жилинъ взглянулъ на хозяина. Тотъ сдвинулъ брови, вонзился въ него прищуренными строгими глазами и слегка потрясъ головой; затѣмъ, быстро придавъ своей физіономіи спокойное выраженіе, вытянулъ изъ-подъ лавки ноги и принялся разсматривать на нихъ новые сапоги.

-- Такъ у кого-жь, говорю, занимаешь?-- повторилъ статистикъ.

-- У кого подойдетъ... по обаполу,-- отвѣтилъ Жилинъ.-- Иной разъ въ городѣ у знакомыхъ.

Онъ кашлянулъ въ кулакъ и еще разъ взглянулъ на хозяина, который съ возростающимъ вниманіемъ продолжалъ разсматривать сапоги, то такъ, то сякъ повертывая ноги и склоняя голову то направо, то налѣво.

Удовольствовавшись приблизительною точностью неискреннихъ показаній на счетъ обстоятельствъ и условій займа, статистикъ продолжаетъ:

-- Не занимаешься ли какими-нибудь промыслами?

-- Да какими-жь промыслами? Какъ будто нѣтъ...Только вотъ капустки малость присаживаю.

-- А, это, вѣдь, хорошая, доходная статья!

-- Гдѣ же она тамъ хорошая? Земля-то опять-таки наемная. Если ужь подъ хлѣбъ не дешево берутъ, то за съемъ подъ огороды, подъ капусту, прямо, можно сказать, дерутъ. Хоть вѣрьте, хоть нѣтъ, до сорока рублей десятина доходитъ. Къ тому же, капуста у насъ рождается не истовая. Прежде на этомъ мѣстѣ табакъ сѣяли, такъ она и отдаетъ жилкой. Вывезешь на базаръ,-- опытный покупатель сейчасъ учуетъ, что тутъ табачный грѣшокъ есть. Нынче какая-нибудь барыня, и та ужь толкъ стала знать. Не взирая ни на какое благородство, оторветъ отъ качана шмотокъ и ну жевать всенародно. "Э, говоритъ, это мерзость табачная!" -- и сейчасъ -- верть отъ воза. Иной разъ стоишь, стоишь, всю душу пробожишь, увѣряючи... И грѣхъ, и убытокъ.

-- Ну-у, если бы ты терпѣлъ тутъ убытокъ, такъ не занимался бы этимъ дѣломъ. Должно быть, что-нибудь остается за труды.

-- Едва-едва. По милости Божіей, не всякій подходитъ жевать.

Статистикъ улыбнулся. Старикъ вдругъ просіялъ и, тряхнувъ головой, вкрадчиво заговорилъ:

-- Ваше благородіе, будьте милостивы, примите слово не во гнѣвъ.

-- Что такое?

-- Вотъ вы все у насъ выпытываете, да записываете, а насчетъ самаго-то главнаго ничего не судите. Дюже стѣснены мы насчетъ матушки-землицы. Отъ этого всѣ горя наши: и скота мало, и насчетъ другого прочаго скудно. А будь у насъ побольше земли, никакихъ бы нуждъ, никакихъ недоимокъ, никакихъ арендательствъ, ни займовъ съ тяжкими процентами. Передъ истиннымъ Богомъ! Вникните въ эту нашу статью, и когда будете отдавать начальству нашу опись, доведите ему и объ этомъ, хоть на словахъ,-- сдѣлайте такую милость! Хор-рошее вамъ дано свыше порученіе; доводите ужь обо всемъ... до конца; пусть высокое начальство знаетъ самую истинную правду про наше житье-бытье.

-- Ты, братъ, не совсѣмъ понимаешь, что говоришь,-- замѣтилъ статистикъ, не безъ интереса прослушавшій длинную тираду допрашиваемаго домовладѣльца.-- Ступай пока домой, а часа черезъ три приходи сюда опять: ты мнѣ будешь нуженъ; тогда еще потолкуемъ.

-- А какъ же ежели...

-- Ничего больше! Съ Богомъ!

Жилинъ отвѣсилъ низкій поклонъ и удалился сіяющій и улыбающійся.

Статистикъ наклонился въ нашу сторону и тихо проговорилъ:

-- Мужикъ, повидимому, толковый. Я имѣю обыкновеніе отмѣчать такихъ человѣкъ семь-восемь, чтобы потомъ легче было собрать черезъ нихъ свѣдѣнія по болѣе сложнымъ общественнымъ вопросамъ. На этотъ счетъ существуютъ особыя рубрики и будутъ сдѣланы особые опросы.

-- Гм... тм...-- отозвался Коротовскій.

-- Меньше толкотни, гвалту и скорѣе и разумнѣе выясняется дѣло.

-- Конечно... Это хорошо,-- громко одобрилъ помѣщикъ.

Настроеніе толпы въ теченіе какихъ-нибудь пяти послѣднихъ минутъ существенно измѣнилось. Оригинальная просьба Жилина о землѣ, обѣщаніе статистика еще поговорить съ нимъ послѣ, вслѣдъ затѣмъ какой-то таинственный переговоръ статистика съ "господами", закончившійся одобрительнымъ восклицаніемъ одного изъ послѣднихъ,-- все это было понято предстоящими, какъ нѣкое "знаменіе на добро", оживило и усилило какія-то чаянія, возбудило не только довѣріе къ допрашивающему, но и надежду на него и какое-то благоговѣніе къ его авторитету. Такая перемѣна въ настроеніи толпы весьма замѣтно отражалась на физіономіяхъ ея членовъ. Вмѣсто прежней угнетенности, прежняго недоумѣнія, страха и т. п., на лицахъ у всѣхъ выразилась возбужденность праздничной радости. Нѣкоторые, чутко настороживъ уши, устремили сіяющіе, сосредоточенные взоры въ статистическій уголъ, подобно театральнымъ зрителямъ, увлеченнымъ захватывающею духъ сценой; другіе, несомнѣнно нетерпѣливые сангвиники, начали оживленно изъясняться съ своими сосѣдями. Поднялся легкій шумъ.

-- Тш... Къ дѣлу!-- произноситъ статистикъ.-- Кто слѣдуетъ послѣ Жилина? Подходи.

Выдвинулся мужикъ лѣтъ тридцати, курносый, бѣлоглазый, со всклокоченными, желтовато-сѣрыми, словно пеньковыми, волосами, въ порыжѣломъ, худомъ зипунѣ и въ лаптяхъ.

-- Фамилія твоя?

-- Кормлёный,-- едва выговорилъ мужикъ въ носъ, замкнутый страшнымъ насморкомъ.

-- Чѣмъ занимаешься?

-- Съ стукушкой хожу.

-- Какъ? Съ кукушкой ходишь?

Въ толпѣ дружный, веселый смѣхъ, затѣмъ чье-то весьма развязное возраженіе:

-- Чтобы съ кукушкой-то ходить, ее сперва надо пымать, а нешто ее пымаешь, каторжную?

-- Тш...-- произноситъ статистикъ, но это дисциплинарное междометіе не водворяетъ тишины, и вслѣдъ за нимъ быстро высыпались еще два замѣчанія:

-- "Съ кукушкой"... Ну, что за баринъ! Вѣдь, выдумаетъ, ей-Богу!

-- А ты думаешь, онъ и вправду? Это онъ только Кормлёнаго подвеселяетъ.

-- Тш...-- повторилъ статистикъ и на этотъ разъ съ успѣхомъ.-- Земля есть?

-- Есть.

-- Самъ обрабатываешь?

-- Отдалъ.

-- За сколько?

-- За девять цѣлковыхъ и чтобы за меня всѣ подати платилъ.

-- Съ стукушкой-то ты гдѣ ходишь? Въ своемъ же селѣ?

-- Извѣстно, въ своемъ... своихъ же караулю.

-- Что-жь ты землей не занимаешься?

-- Да, вѣдь, я одинъ-одинёшенекъ. Чего я буду надъ ней надрываться? Она либо родитъ, либо нѣтъ, а ты страдай. А теперь я сытъ и не въ отвѣтѣ.

-- Сколько ты получаешь за караулъ села?

Кормлёный молчитъ.

-- Что же ты? Говори: за сколько тебя нанимаютъ?

-- Да, вѣдь... какъ тутъ? То нанимаютъ, а то получаю... Это, вѣдь.

-- Чего ты путаешь? Отвѣчай коротко и прямо: сколько тебѣ платятъ за твою стукушку?

-- По настоящему-то они должны платить пятьдесятъ въ годъ, по четвертному въ два раза. Ну, а выходитъ дѣло... Развѣ ихъ осилишь?

-- Что же, неисправно платятъ, въ долгу остаются?

-- Нѣтъ, долговъ не бываетъ, надо правду говорить, а не по силамъ заставляютъ проздравлять.

-- Какъ это?

-- А вотъ: начинается новый годъ; положатъ сходомъ оставить меня еще на годъ. Ну, сейчасъ за полгода впередъ надо мнѣ, по уговору, четвертной. Ну, а они сейчасъ же оставляютъ міру на вспрыски цѣлковыхъ восемь, значитъ, проздравить меня съ выборами, что я опять стучать буду. Ну, и выходитъ, что мнѣ очистится только семнадцать. Положимъ, и мнѣ тутъ же поднесутъ, но ты учти, какая махина отъ меня отходитъ на благодарность міру: чуть не красненькая,-- вѣдь, это страсть! Нельзя ли, ваше благородіе, чтобъ они впередъ съ меня поменьше?...


-----


Очередь дошла до Ѳеклы Крапивиной.

-- Ты хозяйствуешь въ домѣ?

-- Нѣтъ.

-- Мужъ пахать, что-ль, уѣхалъ?

-- Не пахать, а умеръ онъ у меня давно.

-- Кто-жь хозяйствуетъ?

-- Сынъ.

-- Онъ въ отлучкѣ?

-- Да, въ отлучкѣ: въ дальнемъ углу на печи... ха-ха! Я и рада, что онъ не пошелъ сюда. Кстати, вотъ прошу вашу милость... и васъ, господа честные... какъ бы это его обуздать и образумить? Мужикъ называется, а работать не хочетъ. Станешь его по-божьему усовѣщевать, а онъ на тебя съ грубостями и непристойными ругательствами.

-- Ну, это не мое дѣло. Можешь жаловаться на него въ волостное правленіе. Ты вотъ отвѣчай мнѣ на вопросы, а то и такъ ужь...

-- Да нѣтъ, постой, какъ же...

-- Довольно! Отвѣчай: сколько у васъ...

-- Сію минуту отвѣчу, ей-Богу, обо всемъ отвѣчу. Дай только единое словечко... Вотъ ты говоришь: "въ волостное"... Въ волостномъ-то его ужь не разъ за меня драли, но все ни къ чему. Придетъ домой и натворитъ еще хуже, чѣмъ до дранья. А отчего? Оттого, что жалуется мать, баба, это, дескать, не важная вина; и вотъ стегаютъ его только для прилику. Кабы отецъ покойникъ жаловался на него, такъ небось бы... Ты вотъ заѣхалъ бы въ волостное-то правленіе, да хоть немножко попугалъ бы его за этакую послабу и попущеніе... Ну, такъ чего тебѣ отвѣчать-то?

Потянулись обычные вопросы, на которые Ѳекла отвѣчала бойко и отчетливо.

-- Не занимаешься ли какимъ-либо промысломъ?-- спрашиваетъ, между прочимъ, статистикъ.

-- Да какіе-жь такіе промыслы у меня могутъ быть?

-- Мало ли промысловъ? Напримѣръ... можетъ быть, ты ходишь по родильницамъ бабкой-повитухой?

-- И ужь Богъ знаетъ что! Ха-ха!... Когда у меня своя невѣстка рожаетъ, я и то затыкаю себѣ ухи, да вонъ изъ избы.

-- Видишь, что сердобольная свекровь,-- остритъ кто-то изъ толпы.


-----


Едва передвигая ноги, выступаетъ Борисъ Клёновъ, сгорбленный старичокъ лѣтъ восьмидесяти, съ выраженіемъ полнѣйшей покорности на красивомъ, добромъ лицѣ.

-- Занимаешься хозяйствомъ?

-- Какъ же, какъ же, родной, помогаю, не отстаю отъ молодого хозяина. Покуда на ногахъ, долгъ-обязанность наша...

-- Тебѣ бы, дѣдушка, ужь и отдохнуть пора,-- участливо говоритъ статистикъ,-- или дать бы тебѣ работку полегче: напримѣръ, посадить бы тебя лѣтомъ въ шалашикъ караулить что-нибудь.

Дѣдушка мгновенно преобразился: глаза его быстро заморгали, на лицѣ засвѣтилась живая дѣтская радость, на губахъ заиграла сладкая улыбка; онъ нетерпѣливо засѣменилъ ногами, и даже сгорбленность его нѣсколько уменьшилась.

-- Нѣтъ, кормилецъ мой, ежели ужь такая милость твоя ко мнѣ, то лучше пристрой меня куда-нибудь на пчельникъ. Больно-то я люблю этихъ пчелокъ, и Господи, какъ люблю! Смотрѣлъ бы за ними, то-есть, вотъ какъ, бездыханно! О-о, пчелушки, мои матушки, касатки мои!-- старикъ поднялъ руки и умиленно приложилъ ладонь къ ладони.

Статистикъ попытался было вывести его изъ состоянія недоразумѣнія, но воодушевившійся старикъ-ребенокъ не слушалъ его и, усиливая и возвышая голосъ, продолжалъ:

-- Вѣдь, я и самъ давно думалъ объ облегченіи, но некому было пожалѣть меня. И вотъ, знать, самъ Господь тебя наслалъ на меня. Спасибо тебѣ и за шалашикъ, но, радость ты моя, утѣшь меня ужь какъ слѣдуетъ, присади къ милымъ пчелкамъ. Тебѣ, вѣдь, все едино. О-о, Господи-Творецъ милостивый! На старости лѣтъ этакое... А я тебѣ за это, благодѣтель Божій, вмѣсто...

Глаза Бориса Клёнова наполнились слезами, голосъ его дрогнулъ и оборвался, и старецъ повалился статистику въ ноги.


-----


Прошло часа четыре отъ начала допросовъ. Дѣйствующія лица значительно поутомились. Однако, немногіе изъ опрошенныхъ уходили; остальные толпились тутъ же, съ живѣйшимъ любопытствомъ слѣдя за вопросами и отвѣтами, особенно же за тѣми словами статистика, которыя представляли хотя малѣйшее уклоненіе отъ формальныхъ рубрикъ. Въ избѣ образовалась тяжкая духота. Мы, безмолвные ассистенты статистика, почувствовали головную боль и осовѣлость.

-- Можетъ быть, вы сдѣлали бы перерывъ?-- спрашиваетъ статистика Коротовскій, обращая на него утомленный и просительный взоръ.

-- Нѣтъ, ужь извините, пожалуйста, это у меня не въ обычаѣ,-- отозвался Даровскій.-- Коли я сѣлъ, такъ ужь не встану до тѣхъ поръ, пока все не кончу. Вамъ, я вижу, тяжело съ непривычки; такъ подите себѣ прогуляйтесь, освѣжитесь. Или же вотъ что: нате-ка вотъ вамъ бланкъ, продолжите хоть немножко мое дѣло, какъ разъ оживитесь; затрудненій тутъ, конечно, никакихъ; нутека! Потомъ вотъ они попробуютъ,-- статистикъ кивнулъ на меня.-- А мнѣ бы вотъ чего-нибудь попить,-- добавилъ онъ, обращаясь къ хозяину.

Хозяинъ вскочилъ съ мѣста и льстиво заговорилъ:

-- О, Господи, да что же вы раньше-то не сказали? А я сижу и все думаю: навѣрное, у ихъ благородія гортань пересохла, а предложить не осмѣлюсь: кто ее знаетъ?... Такъ я сейчасъ самоварчикъ...

-- Хорошо бы, но мнѣ пока хоть воды.

-- У насъ, вѣдь, теперь гуща, а не вода; нѣтъ, я лучше самоварчикъ... изо льду...

И хозяинъ торопливо вышелъ изъ избы.

Лишь только онъ удалился, какъ нѣсколько человѣкъ изъ толпы сразу загалдѣли:

-- Это вотъ нашъ самый...

-- Вотъ кто надъ нами, ваше благородіе!

-- Отецъ родной, не пропусти его безъ вниманія!

-- Дюжо тѣсно отъ него!

И т. п.

Статистикъ поспѣшилъ водворить тишину и предложилъ высказаться вкороткѣ лишь одному изъ протестантовъ, на котораго, для опредѣленности, даже указалъ пальцемъ.

-- Видишь ли,-- началъ протестантъ, озираясь,-- вотъ тебѣ тутъ никто не сказалъ, у кого деньги занимаетъ, а занимаетъ обыкновенно у него. Пока онъ тутъ сидѣлъ, боялись о немъ сказать, а теперь вотъ... Такъ ты и знай: кромѣ него, ни у кого не занимаютъ. Извѣстно, ссудить деньжонками -- дѣло хорошее, человѣческое; но какъ онъ это дѣлаетъ -- не приведи Богъ! Чисто нехристь какой!

-- Большіе проценты беретъ?

-- Если бы только проценты! Къ этому мы привыкли! Вмѣсто десяти, получаешь восемь рублей -- это ничего. Кромѣ того, еще работой обязываетъ. А попробуй-ка, просрочь ему... о-о, душу всю вымотаетъ! Отберетъ у тебя за безцѣнокъ все, что только ему любо, да еще грозитъ судомъ. А какъ тутъ не просрочишь, коли... Э-эхъ!...

-- Какія же работы онъ возлагаетъ на своихъ должниковъ?

-- Да всякія. Мало ли у него ихъ? Тутъ своего дѣла по горло, а попробуй-ка, откажись... Для него мы всѣ рабы, ровно бы крѣпостные. Сгонитъ мужиковъ, бабъ, дѣвокъ, ребятъ -- всѣхъ. Кого -- пахать, кого -- косить, кого -- сѣно сгребать, кого -- арбузы скатывать, и все это задаромъ, за этотъ заёмъ проклятый!

-- Арбузы скатывать, должно быть, пріятная работа,-- шутя возразилъ статистикъ.-- Вѣроятно, вамъ позволяютъ тутъ и себѣ припасти этого лакомства хоть немного.

-- Какъ же, дожидайся! Правда, которые плохонькіе -- велѣно ѣсть, но чтобъ безпремѣнно тамъ же, въ полѣ, а домой взять -- Боже упаси! Прошлымъ лѣтомъ моя сосѣдка насмѣлилась было припрятать арбузишка для больного мальчонка своего,-- и что только было! И платокъ-то съ ней сорвали, и арбузъ-то у ней вмѣстѣ съ фартукомъ отняли, и по всему селу всяческими поносными словами позорили. Да! А и арбузишка-то былъ плевый, и взятъ не для воровства или прихоти, а для хвораго дѣтища. Вотъ онъ у насъ какое копье! Ты ужь больше не давай ему этакой воли. Сколько лѣтъ терпимъ! Мы на тебя, какъ на Бога... Прибери его, кровопійцу, къ рукамъ, успокой наше жалостное положеніе! Онъ...

Въ толпѣ вдругъ громко закашляли. Разскащикъ смолкъ, оглянулся и заслонилъ лицо ладонью.

Вернулся хозяинъ съ подносомъ, уставленнымъ чайною посудой.

-- А у меня даже сельтерская водица была,-- заговорилъ онъ, подходя къ столу,-- но, вѣдь, этакое ваше несчастіе: позавчера заѣхалъ ко мнѣ господинъ становой, я возьми, да и угости его.

-- Зачѣмъ вы все это тащите сюда?-- сказалъ статистикъ.-- Такъ неудобно, приготовьте чай въ другомъ мѣстѣ, а сюда подайте стаканы.

И, освѣжившись глотками чаю, онъ безпрерывно продолжалъ свои опросы, раздумавъ пользоваться услугами неопытныхъ и вялыхъ ассистентовъ.


-----


-- Чтобы васъ долго не задерживать и не утомлять, я сейчасъ прекращу свои подворные опросы и перейду къ вопросамъ, касающимся жизни общественной,-- обратился статистикъ къ своимъ ассистентамъ уже часовъ въ пять вечера.-- Дѣла въ этомъ селѣ много, но, вѣдь, одновременно со мной производитъ подворную опись мой помощникъ въ другой хатѣ. Я управился бы скорѣе, если бы дѣйствовалъ не въ вашемъ присутствіи. Я не безъ цѣли мало останавливалъ словоохотливыхъ показателей и не прерывалъ отвѣтовъ, часто не идущихъ къ моимъ вопросамъ. Мнѣ хотѣлось доставить вамъ возможность узнать нѣсколько подробностей изъ народной жизни при помощи этихъ эпизодическихъ, мимоходныхъ объясненій, вызываемыхъ ассоціаціями и даже недоразумѣніями. Я-то уже достаточно познакомился съ этою жизнью. Такъ вотъ я сейчасъ вызову только тѣхъ немногихъ, которые у меня отмѣчены на бланкѣ, какъ наиболѣе толковые, и начну добывать отъ нихъ свѣдѣнія уже по другимъ вопросамъ.

Онъ послалъ за этими немногими, а потому присутствующихъ попросилъ разойтись. Несмотря на то, что его просьба была подкрѣплена суровымъ приказаніемъ хозяина и даже старосты, толпа совершенно уже ненужныхъ людей уменьшилась лишь человѣкъ на десять.

Статистикъ дѣлаетъ перекличку вновь явившимся "толковымъ".

-- Жилинъ!

-- Ась?

-- Дудинъ!

-- Я!

-- Подрѣзовъ!

-- Вотъ онъ!

-- Выколовъ!

-- Нѣтути!-- отчеканиваетъ Подрѣзовъ.-- И не придетъ, потому не годенъ.

-- Какъ не годенъ? Онъ очень толковый малый,-- возражаетъ статистикъ.

-- Вѣрно, но этотъ толковый-то иной разъ безтолковъ бываетъ, вотъ что!

-- Попросту тебѣ сказать, малость выпилъ лишнее и спитъ,-- пояснилъ Дудинъ.

-- Дверцевъ!

-- То же самое,-- встрялъ Жилинъ.-- Съ испуту-то давеча укрѣпился, а какъ отдѣлался отъ тебя благополучно, сейчасъ же на радостяхъ и хватилъ, да еще съ надбавкомъ. Да нельзя ли безъ нихъ? Насъ, все-таки, тутъ порядочно. Вѣдь, мы отъ міра говорить будемъ, а послѣ и другимъ передадимъ, что нужно. Начинай-ка съ Богомъ.

-- Ну, начнемъ,-- рѣшилъ статистикъ.-- Подойдите поближе.

"Толковые" отдѣлились отъ толпы и выстроились въ рядъ передъ самымъ столомъ. Наступила необычайная тишина. Нѣкоторые изъ "передовыхъ" возвели очи на иконы.

-- Сколько у васъ на все общество земли?

Мужики вновь просіяли, но никто изъ нихъ ни слова не отвѣтилъ сразу. Только юркій, раскраснѣвшійся Подрѣзовъ, толкая сосѣда локтемъ, внятно прошепталъ:

-- Подходитъ, подходитъ къ самому настоящему.

-- Что-жь вы молчите? Я спрашиваю, сколько у васъ земли на все общество?

-- Мало, родной,-- я ужь говорилъ тебѣ давеча,-- отозвался Жилинъ.

-- Сколько именно? Мнѣ нужно знать это точно.

Поправляя другъ друга, "толковые" отвѣтили, сколько именно.

-- Документъ на нее имѣется у васъ?

-- Былъ, какже, былъ и документъ, и все, какъ слѣдуетъ.

-- Былъ? А теперь развѣ нѣтъ?

-- Давно ужь нѣтъ.

-- Куда-жь онъ дѣвался?

-- А Богъ его знаетъ. Правда ли, нѣтъ ли, старики сказываютъ, будто посредственникъ захитилъ. Вонъ еще когда это было-то!

-- Сколько земли удобной и сколько неудобной?

-- Да какое-жь тутъ удобство, коли ея не хватаетъ? У насъ рѣдкій хозяинъ обходится своимъ надѣломъ, а больше все принанимаютъ. А каково принанимать-то, ты давеча слышалъ.

Статистикъ повторяетъ свой вопросъ съ разъясненіемъ. Подрѣзовъ, не дослушавъ вопроса, возвышаетъ голосъ и съ большею силой напираетъ на то, что земли мало. Его начинаютъ поддерживать прочіе "толковые". Заинтересованность вопросомъ о землѣ быстро охватываетъ публику, и тихій дѣловой діалогъ, систематично направляемый вначалѣ, переходитъ въ массовый гвалтъ. Можно было улавливать лишь фразы, да и то только тѣ, которыя произносились съ выкрикомъ и какимъ-то надсадомъ. Между прочимъ, слышалось:

-- Чистая бѣда!

-- Никакъ невозможно!

-- Сперва идетъ наша, за ней барская, а тамъ опять наша!

-- Выгнать некуда!

-- Три цѣлковыхъ съ головы!

-- Либо отрабатывай не во-время и въ ущербъ себѣ!

-- Бознать, куда поѣхали, а отчего?...

-- Набавить!...

-- Округлить чтобы!

-- Безпремѣнно подвинуть!

-- Отъ липокъ къ оврагу,-- ему все равно безъ надобности!

-- А намъ бы какъ разъ!

-- Такъ и пиши!

Сангвиникъ Подрѣзовъ, обратившись къ столу уже спиной и размахивая руками, вообразилъ себя помощникомъ статистика въ прекращеніи шума -- Чего вы, въ самомъ дѣлѣ? Будетъ! Вѣдь, къ этому-то и ведетъ его благородіе, а то къ чему же? Неразумные! Ему указывать нечего, онъ болѣ насъ видитъ! Перестаньте! Ваше дѣло слушать, коли остались тутъ!

Когда публика, наконецъ, была успокоена, Подрѣзовъ съ улыбкой смотрѣлъ въ очи статистику, ожидая себѣ отъ него благодарности за "содѣйствіе", но, не дождавшись ея, гордо проговорилъ:

-- Вотъ этакъ-то: пусти ихняго брата, а они и того... потому безъ понятія.

Прежде чѣмъ продолжать опросы, статистикъ вынужденъ былъ въ немногихъ словахъ разъяснить "толковымъ" и безтолковымъ недоразумѣніе по вопросу о землѣ. Но ни изъ чего не было замѣтно, чтобъ этому разъясненію повѣрили.

Изъ предметовъ, на которые потомъ постепенно переносилъ статистикъ вниманіе опрашиваемыхъ, ни одинъ уже такъ не захватывалъ за живое, какъ земля, и потому не возбуждалъ осложненныхъ толковъ и не поднималъ большого шума въ толпѣ. Сравнительно горячо былъ принятъ вопросъ о лѣсѣ, причемъ кто-то энергично выкрикнулъ: "Кнутовища негдѣ вырубить!"

Дошла очередь до вопроса объ общихъ расходахъ.

-- Ну, на поповъ, на школу, на пастуха, а еще нѣтъ ли у васъ какихъ общественныхъ расходовъ?-- слышится нѣсколько осипшій голосъ статистика.

-- Кажись, нѣтъ,-- отвѣчаетъ Подрѣзовъ.-- Вѣдь, нѣтъ?-- спрашиваетъ онъ, въ свою очередь, сосѣда.

-- А на некрутовъ-то!-- подсказываетъ сосѣдъ.

-- Да-да-да, еще на некрутовъ,-- повторяетъ сангвиникъ.

-- Сколько же вы на это расходуете и какъ это у васъ дѣлается?-- допытывается статистикъ.

-- Смотря, сколько ребятъ... раскладываютъ по душамъ,-- разъясняетъ Жилинъ.-- Примѣрно, чтобы на каждаго некрута приходилось по пяти рублей.

Когда статистикъ добился болѣе точныхъ данныхъ по этому вопросу, изъ публики послышался женскій голосъ:

-- Собирать-то собираютъ, а много-ль имъ, бѣдненькимъ, достается? Къ обчеству же опять все и возвращается.

-- Какъ же это такъ?-- не утерпѣлъ статистикъ.

-- А вотъ я тебѣ сейчасъ истинную правду...-- подхватилъ Подрѣзовъ.-- Сами знаете, дѣло это великое и печальное. Возьмутъ въ отраженіе, либо будетъ живъ, либо нѣтъ. Не токма что родителямъ, а всему селу жалко. Вотъ, на разставаніи, чтобы не дюже забирала всѣхъ грусть-тоска, у насъ и полагается изстари угощеніе. Изъ собранныхъ денегъ берется часть и покупается ведеръ... сколько тамъ понадобится. Начинаютъ жеребьевые, а тамъ ужь и всѣ прочіе приступаютъ. Пьешь не столько по охотѣ, сколько по обвязанности, словно покойника провожаешь. Да и не за некрутовъ однихъ пьешь, а тутъ же кстати и за вѣру-отечество. Нельзя, дѣло великое, не утерпишь. Бабы эти ревутъ, иной будто и мужикъ, а тоже со слезой совладѣть не можетъ.

-- Но, вѣдь, вы, такимъ образомъ, обираете тѣхъ самыхъ ребятъ, которыхъ вамъ такъ жалко,-- возразилъ статистикъ.

-- Зачѣмъ обирать? Помилуй Богъ!-- продолжалъ Подрѣзовъ.-- Вѣдь, деньги-то наши, наша добрая воля была собрать ихъ. И пьемъ мы ради самихъ же некрутовъ и ихъ же угощаемъ. Да, все-таки, и деньгами имъ остается нѣсколько-нибудь. А, кромѣ того, они уже другъ отъ друга не мало подживаются.

-- Это какъ?

-- А такъ. Примѣрно, намѣчено съ одного села некрутовъ сорокъ человѣкъ. Вотъ они, передъ тѣмъ какъ идти на свидѣтельство, подъ мѣрку, дѣлаютъ между собой складчину, по рублю съ человѣка. Которыхъ забрѣютъ, тѣ послѣ и дѣлятъ между собой эти деньги поровну, а которые окажутся негодными, тѣ послѣ уже не вступаются въ свои рубли. Скажемъ: изъ сорока приняли только десятерыхъ,-- вотъ этимъ десятерымъ-то и пожива. А то -- "обирать"!... Кто же это сдѣлаетъ? И то сказать, не было бы грѣхомъ и ничего не давать: вѣдь, на полное царское содержаніе поступаютъ. Вонъ въ сосѣдней волости деньгами ни копѣечки не даютъ; на всѣ собранныя деньги въ волостной купятъ водки, угостятъ, и ступай съ Богомъ. У насъ, значитъ, еще милость!...


. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .


-- А доходы какіе-нибудь получаетъ ваше общество?

-- Теперь нѣтъ, а прежде получало... съ площади, что возлѣ церкви,-- изъяснилъ Жилинъ.-- Подъ ярмарку сдавали каждый годъ за двѣсти, а то и за двѣсти пятьдесятъ.

-- Почему-жь теперь не получаете?

-- Сами отреклись... единодушно... по мірскому приговору. А вышло это такъ. Было у насъ,-- въ добрый часъ будь помянуто,-- Божье наказанье. Оторопѣли и уяыли мы всѣ до конца и принялись молить Спаса Милостиваго: Царь небесный, не погуби! Отблагодаримъ изъ послѣдняго. И вотъ оно,-- въ добрый часъ будь помянуто,-- прошло милостиво для насъ грѣшныхъ: изъяло десятка два изъ всего села, тѣмъ дѣло и кончилось. А въ прочихъ сосѣднихъ селеніяхъ покосило несмѣтное число. Тогда у насъ и положили упразднить эту площадную корысть и перевести ее на Божій храмъ на вѣки вѣчные. Оттого у насъ теперь вонъ какой батя-то виситъ на колокольнѣ! На весь уѣздъ гудитъ; духъ радуется!...


. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .


Опросы кончены. "Толковые" отпущены. Статистикъ молча приводитъ въ порядокъ свои бланки.

Закуривъ папиросы, мы съ Коротовскимъ прохаживаемся по освободившейся отъ публики избѣ. Вдругъ въ избу ввертывается рябой, угрюмый мужикъ. Онъ торопливо подходитъ къ статистику и таинственно сообщаетъ:

-- Ваше благородіе, дюже старшина тѣснитъ, не велите ему...

-- Это меня не касается, жалуйся другимъ,-- говоритъ статистикъ.

-- Что мнѣ другіе! Ближе тебя никто въ наши дѣла не входилъ. Больше мнѣ никого не нужно. Защити!

-- По крайней мѣрѣ, выслушайте его, это любопытно,-- сказалъ Коротовскій.

Статистикъ выразительно посмотрѣлъ на ходатая и укоризненно покачалъ головой. Мужикъ почему-то пріободрился и, не дожидаясь разрѣшенія, развязно заговорилъ:

-- У насъ тутъ нѣкоторые переселились въ дальнія мѣста, а начальство, вишь, этого не желаетъ, и будто бы не велѣло больше переселяться, а старшина этимъ и пользуется, и совсѣмъ зря. Надумаетъ мужичокъ продать что-нибудь изъ хозяйства, по нуждѣ,-- коровенку, лошаденку или другое что,-- онъ сейчасъ: "А! ты переселяться хочешь? Не смѣй продавать, а то сейчасъ поведу по начальству, и тебѣ -- штрафъ и жестокое наказаніе. А у тебя никакого переселенія и въ умѣ не было; продаешь потому, что ѣсть нечего. И дѣлаетъ это онъ для притѣсненія. Иной цѣлую хату продаетъ, онъ и то ничего, по-пріятельству, а къ другому изъ-за овцы придерется: "Нѣтъ тебѣ права на продажу!" Это ужь такъ и знай: или по злобѣ, или ради барышей. Дай малую толику, и выдетъ тебѣ разрѣшеніе. А коли ты ужь и такъ на волоскѣ висишь, такъ какія же ты взятки можешь давать? Я не о себѣ только говорю. Мало ли насъ такихъ? И всѣ отъ него терпятъ... изъ-за какого-то будто бы переселенія. Ради Бога, вступись... кстати! Онъ тебя, должно быть, страсть боится. Давеча какъ увидалъ тебя, такъ сейчасъ же и скрылся. Знать, почуялъ... А, вѣдь, за пять верстъ мчался. Такъ сдѣлай милость!...


-----


Помѣщикъ поблагодарилъ статистика "за доставленное удовольствіе" и началъ прощаться.

-- Отсюда вы уже переправитесь "земскими способами", я же теперь одинъ -- прямо домой, а то...

-- Конечно, конечно,-- подхватилъ статистикъ.-- Съ своей стороны душевно благодарю васъ за сочувствіе, за любезность, за покойный экипажъ.

Получивъ благодарность и отъ меня, Коротковскій поспѣшно удалился. Статистикъ, приказавъ хозяину послать за земскою тройкой, отправился черезъ сѣни въ другую хату, провѣдать своего подручнаго, который продолжалъ заниматься уже при свѣчахъ. Я вышелъ на крыльцо.

Темнѣло. Близъ крыльца, на площади, толпился и галдѣлъ народъ. Физіономій уже нельзя было разсмотрѣть. Я началъ прислушиваться къ говору. И вотъ до моего слуха долетаетъ громкая, живая рѣчь какого-то мужика, замѣтно чувствующаго сильный подъемъ духа:

-- Оказывать себя сразу не захотѣлъ... Тебѣ скажи, такъ ты... Ты и теперь-то вотъ на всю улицу горланишь, ничего не видя, а посули-ка тебѣ прямо-то...

-- Эхъ, Параха, прозѣвали вы съ съ мужемъ великія и богатыя милости!-- послышался насмѣшливый тонъ уже знакомаго голоса Подрѣзова.-- Тебя въ той избѣ-то опрашивали, а послушала бы ты, что въ нашей говорилось! Которые уѣхали пахать, тѣмъ ничего не выйдетъ, а намъ нарѣзъ будетъ. Што?

Къ крыльцу подкатила тройка. Черезъ нѣсколько минутъ мы взгромоздились на высокую, неуклюжую телѣгу, наполненную соломой, и тронулись въ путь. Изъ толпы громко выкрикивали:

-- Прощай, родимый!

-- Спасибо тебѣ!

-- Много лѣтъ здравствовать

-- Милости просимъ почаще!

-- Помни же про все наше!

-- Постарайся обдѣлать поскорѣе!


О. Забытый.


"Русская Мысль", кн.XII, 1894