Забытый О.
Ходит!..

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Рассказ.
    Текст издания: "Сѣверный Вѣстникъ", No 10, 1895.

Ходитъ!..
(Разсказъ).

I.

   Вдали отъ всевозможныхъ большихъ путей, въ лѣсной глуши, ютится село Брусово. Несмотря на обиліе лѣса кругомъ, избы обывателей стоятъ словно на курьихъ ножкахъ и едва дышатъ. Въ иныхъ селахъ обыкновенно церковь скрашиваетъ всѣ постройки своими размѣрами, солидностью и красотой; но въ Брусовѣ и церковь высматриваетъ крайне убого и своимъ видомъ можетъ понравиться развѣ только завзятому археологу.
   Народъ здѣсь бѣдный и лѣнивый.
   Пословицу -- каковъ попъ, таковъ и приходъ -- мѣстное епархіальное начальство изстари прилагало къ брусовскому приходу въ обратномъ смыслѣ: каковъ -- дескать -- приходъ, таковъ долженъ быть тута и попъ. Надъ душами брусовскихъ и немногихъ окрестныхъ обывателей болѣе полстолѣтія бдѣли двое недоучекъ: священникъ отецъ Порфирій (изъ реторики) и дьячокъ Кирилычъ (изъ второго класса духовнаго училища). Оба сіи мужа, частью по податливости своей мало культивированной природы, частью вслѣдствіе продолжительнаго замкнутаго житья въ захолустьи, до того ассимилировались съ народомъ, что стали, какъ выражался извѣстный Посошковъ, "почти ничѣмъ отъ мужиковъ не отмѣнны". И у клира, и у народа были почти одни и тѣ же вкусы, привычки и... даже воззрѣнія. Впрочемъ, авторитетъ и руководительство массой всегда удерживалъ за собой "двучленный клиръ". Школъ въ собственномъ смыслѣ никогда не было въ Брусовѣ. Но это, однако, не значитъ, что мѣстное населеніе было вовсе непричастно "наученію книжному". Кирилычъ, по собственной волѣ, постоянно обучалъ въ своей избѣ деревенское отрочество и юношество по программѣ и пріемамъ временъ Геннадія новгородскаго,-- и обучалъ столь ревностно, что за свои пятидесятилѣтніе труды по педагогической части удостоился благословенія высшаго духовнаго начальства, со внесеніемъ этой награды въ формуляръ.
   Недавно о. Порфирій отошелъ въ иной міръ, на девяносто первомъ году своего житія. На его мѣсто назначили "образованнаго" молодяка, о. Никандра. Восьмидесятитрехлѣтній Кирилычъ никакъ не могъ поддѣлаться подъ духъ новаго батюшки, который и разсуждаетъ и поступаетъ совсѣмъ не такъ, какъ "изстари повелось". Почувствовавъ себя осиротѣлымъ послѣ о. Порфирія, Кирилычъ еще тѣснѣй примкнулъ "къ народушку" и началъ разыгрывать изъ себя оппозиціонную персону по отношенію къ о. Никандру. Духъ его оппозиціи легко передавался и прихожанамъ, среди которыхъ было немало учениковъ этого авторитетнаго патріарха. Вотъ, въ общемъ, факторы, при взаимодѣйствіи которыхъ слагалась мѣстная жизнь и исторія.

-----

   Въ срединѣ села стоялъ едва-ли не самый жалкій домъ, съ провалившейся соломенной крышей и покосившимися стѣнами. Офиціально это былъ домъ крестьянина Кожухина, но сельчане прозвали его "бабьимъ домомъ". Въ немъ жили: старуха Ѳекла, лѣтъ семидесяти, замужняя дочь ея Арина, баба лѣтъ сорока пяти, вдовая сноха старухи, Прасковья, и дочка снохи, Настя, лѣтъ восьми. Старуха обращала на себя всеобщее и недоброе вниманіе. Послѣднія десять лѣтъ она ни съ кѣмъ изъ чужихъ не разговаривала, даже въ родной семьѣ рѣдко прерывала свое молчаніе, и то невнятными короткими фразами. Не жалуясь ни на какую болѣзнь, она зиму и лѣто лежала на печи. Въ церкви не была лѣтъ пятнадцать. Когда "духовные" въ большіе праздники приходили къ ней въ домъ съ иконами и служили молебенъ, она во все время молебна рыдала; а когда ее вели прикладываться къ кресту, она сильно упиралась, и лицо ея въ это время выражало страданіе и ужасъ. Не малыхъ хлопотъ стоило ея дочери и о. Порфирію добиться того, чтобы она исповѣдовалась и причастилась, хоть дома, однажды въ годъ.
   Что довело ее до такого состоянія?
   Когда она была лѣтъ тридцати, мужъ ея, здоровый и красивый, но сильно выпивавшій мужикъ, скоропостижно умеръ ночью на супружескомъ ложѣ. Фактъ этотъ, благодаря стараніямъ и предусмотрительности о. Порфирія, не вызвалъ никакого "суда и слѣдствія". Но на селѣ кто-то болтнулъ, что "Ѳекла приспала мужа". Затѣмъ одинъ пьяный сосѣдъ, за что-то обидѣвшись на нее, долго горланилъ на улицѣ, что Ѳеклуха задушила мужа. Нѣкоторыя злонравныя и злоязычныя бабы подхватили эти слова,-- и пустые намеки скоро получили въ сельскомъ обществѣ силу достовѣрнаго свидѣтельства. Ѳекла, и безъ того измученная горемъ, была окончательно поражена такими обидными и страшными толками. Изъ здоровой, веселой бабы она скоро сдѣлалась худой, сосредоточенной, угрюмой. "Общественное мнѣніе" о Ѳеклѣ заразило и о. Порфирія. Встрѣчая ее гдѣ-нибудь одну, онъ не разъ заводилъ съ ней приблизительно такую рѣчь:
   -- Ты вотъ что, Ѳекла: ежели у тебя въ самомъ дѣлѣ на душѣ этакой грѣхъ, ты лучше покайся, чѣмъ погибать въ этакомъ уныніи и терзаніи. Посмотри на себя: вѣдь ты вся извелась и взоръ твой -- нечистый, каинскій взоръ. Я вѣдь это провижу. Покайся -- говорю.
   -- Ты, батюшка, самъ-то не грѣши,-- возражала Ѳекла:-- ничуть я тутъ неповинна, а убита я -- и больше ничего.
   -- Докуда-жъ ты будешь убиваться? Положимъ, что горе, но вѣдь печалью горю не поможешь. Потужила, да и будетъ. Ты баба еще молодая, опять замужъ выйдешь.
   -- Нѣтъ, ужъ гдѣ теперь "замужъ"?..
   -- Что же, обѣтъ дала вдовствовать?.. Загладить хочешь? Совѣсть, значитъ, нечиста? То-то и дѣло-то. Говорю: покайся. Ты знаешь, я, по священству, никому не... не долженъ сказывать.
   -- Да нѣту же этого во мнѣ, батюшка, ничего этого во мнѣ нѣту,-- увѣряла Ѳекла.
   Но батюшка оставался при своемъ подозрѣніи.
   Однажды присватался было къ Ѳеклѣ женихъ; но "добрые" люди "разбили" его, напугавши, что она и его такъ же "приголубитъ", какъ перваго мужа. И несчастная женщина должна была примириться съ мыслію о своемъ вѣчномъ вдовствѣ. Горько, больно было ей, но выхода изъ этого положенія не представлялось никакого. "Жаловаться? Но какъ жаловаться на "міръ"? Кому жаловаться? Кто вникнетъ, коли ужъ батюшка и тотъ на меня?"
   А батюшка, какъ ни встрѣтится съ ней, такъ опять за свое:
   -- Вижу, вижу, Ѳекла, что гнететъ тебя грѣхъ. Очистись. Поспѣши. Не таись больше и не стыдись: я, да Богъ будемъ знать.
   -- Сейчасъ умереть, батюшка, я неповинна.
   -- Ну, смотри, ожесточитъ врагъ сердце твое, и пожелала бы покаяться, да онъ не дастъ. Можетъ, и ожесточилъ уже...
   Мало-по-малу дошло до того, что на Ѳеклу стали подозрительно смотрѣть даже и свои родные. Ѳекла замѣчала это и еще болѣе мучилась. Пока она была еще молода, она старалась ободрять себя, заискивала расположеніе къ себѣ другихъ, не отчаявалась очистить свое честное имя отъ страшной клеветы; но когда убѣдилась, что это не помогаетъ, то почувствовала отчужденіе отъ всѣхъ, замкнулась въ себя и замолкла. А тамъ старость, точно съ какимъ-то злорадствомъ, поспѣшила обезобразить это красивое тѣло, въ которомъ безпомощно ныла, страдала уязвленная, отравленная душа. На Ѳеклу-старуху стало уже страшно смотрѣть. Сперва этотъ страхъ испытывали дѣти, а потомъ -- и взрослые. Изрѣдка она выходила посидѣть на камнѣ своего крыльца. Сидитъ, бывало, съ раскрытой головой. Сѣдые короткіе волосы всклокочены. Глубокіе темные глаза смотрятъ изъ-подъ густыхъ бровей безпокойно, словно отыскиваютъ кого. Лобъ и впалыя щеки изрѣзаны многочисленными морщинами. Тонкія безжизненныя губы постоянно шевелятся, словно шепчутъ что-то. Дышитъ она въ носъ, съ необыкновеннымъ усиліемъ, протяжно и шумно. Если уличнымъ ребятишкамъ приходилось случайно увидѣть ее близко, то они бросались прочь безъ оглядки, и потомъ, уже вдалекѣ отъ нея, говорили о ней не иначе, какъ только шепотомъ.
   -- О, чтобъ ее... Энта сидитъ...-- говорила обыкновенно баба, завидѣвъ издали страшную Ѳеклу, и возвращалась домой, или направлялась къ своей цѣли инымъ путемъ.
   "Вѣдьма",-- пустилъ кто-то изъ сосѣдей.-- "И смотритъ идоломъ, и шипитъ, какъ змѣя подколодная". И пошла Ѳекла въ вѣдьмахъ! Не замедлили создаться и распространиться разсказы о похожденіяхъ старушки въ этой новой, навязанной ей роли.
   Дома стали, наконецъ, положительно стѣсняться ею. Ее побаивались, за нее конфузились предъ "обчествомъ". Зять ея, хозяинъ дома, Кожухинъ, не выдержалъ такого неловкаго положенія, закатился въ Москву и въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ лишь изрѣдка давалъ о себѣ знать письмомъ, состоящимъ изъ однихъ поклоновъ, съ приложеніемъ какой-нибудь пятшиницы. И домъ сдѣлался "бабьимъ", какъ потому, что въ немъ жили лица только женскаго пола, такъ и потому, что хозяйство въ немъ шло плохо.
   А всему причиной "вѣдьма",-- рѣшили въ селѣ.
   Но вотъ "вѣдьма" умираетъ. Напутствовать ее "на тотъ свѣтъ" пришлось уже не отцу Порфирію, который такъ усердно выпытывалъ у нея несуществующую тайну, а "молодику" о. Никандру, который нашелъ возможнымъ удовольствоваться тѣмъ, что умирающая открыла ему "на духу" добровольно.
   Со смертью этой невинной, никого не трогавшей страдалицы, всѣ въ Брусовѣ почувствовали себя свободнѣе. Словно село покинулъ страшный непріятель, грозившій его обитателямъ поголовною смертью. Даже дочь Ѳеклы, къ собственному удивленію и стыду, почувствовала нѣкоторую радость, вмѣсто печали. Во время похоронной процессіи она но старинному обычаю завыла было: "Родимая ты моя матушка, на кого ты меня поки"... Остановившись на полусловѣ, она больше уже не продолжала, а изъ сопровождавшей ее толпы послышались громкіе голоса:
   -- Туда-же причитаетъ!.. Гдѣ ужъ тамъ?..
   -- Благодарила-бы Бога, что прибралъ.
   -- Обѣими руками-бы крестилась.
   -- Развѣ она не понимаетъ? Это она такъ, по человѣчеству... Тоже, вѣдь, дочь...
   -- А я-то какъ-же говорю? Я тоже по человѣчеству. Держи въ умѣ: "царство, молъ, ей небесное", а голосомъ выводить... по этакому человѣку... не полагается... не подходитъ...
   О. Никандръ, нѣсколько разъ хмуро озиравшійся назадъ, наконецъ, воскликнулъ:
   -- Молчать! Что за невѣжество? Не время и не мѣсто галдѣть. Молиться нужно... Дураки!..
  

II.

   Прошло мѣсяца два со времени похоронъ Ѳеклы. Стоялъ, глухой октябрь. Народъ попрятался въ избы. Случаи общенія между сельчанами стали рѣже. Массовая болтовня смолкла. О Ѳеклѣ перестали вспоминать и упоминать. По просьбѣ Арины, Кирилычъ написалъ ея мужу письмо, въ которомъ сообщалъ, что "по матушкѣ справили сорочины честно" и что "теперь все -- слава Богу". По сему -- говорилось далѣе въ письмѣ -- любовно умоляю тебя, дрожайшаго супруга моего, покинь ты чужую дальнюю сторону и возвратися въ домъ свой, подъ кровъ родины своей и войди въ союзъ съ нижайшей супругой своей, которая аки горлица ждетъ и желаетъ проводить житіе вкупѣ. А у насъ теперь послѣ покойницы матушки и въ домѣ и по селу все -- слава Богу. Опять-же и деньжонокъ нужно, хоть малость, а ты ужъ не обезсудь"... Отправила Арина это письмо и размечталась, что вотъ-вотъ возвратится къ ней ея "блудный" мужъ, привезетъ ей обновокъ,-- и заживетъ она съ нимъ уже неразлучно "въ совѣтѣ, да въ любви, да въ довольствѣ".
   Но мужъ скоро отвѣтилъ, что ему возвратиться невозможно, прислалъ "три серебра" и обѣщался еще прибавить къ "Оржеству".
   Между тѣмъ дома у Арины произошло нѣчто "неладное", и ей стало не до мечтаній.
   Было часовъ одиннадцать темной ночи. Прасковья съ своей Настей давно спала на полатяхъ. Подъ ними на широкихъ нарахъ лежала Арина. Съ начала вечера она вздремнула, но потомъ проснулась, и ей не спалось. Въ избѣ стояла необыкновенная темнота и тишина. Ровное, спокойное дыханіе спящихъ слышалось совершенно отчетливо.
   -- Либо скоро утро, либо нѣтъ,-- подумала Арина и повернулась на другой бокъ, при чемъ подъ ней захрустѣла крупная, свѣжая ржаная солома, не успѣвшая еще утратить своего специфическаго запаха.-- Охъ, Господи Іисусе... Видно, сколько ни думай, все къ тому-же придешь... Такъ, видно, одна и жизнь кончишь на этихъ самыхъ нарахъ... Лѣшій непутевый!.. "Три серебра"... къ Оржеству... либо пришлетъ, либо нѣтъ. А чего самъ не вертается? Прежде матушка, вишь, мѣшала, а теперь кто мѣшаетъ? Должно мамашка какая-нибудь... Пострѣлъ этакой! грѣховодникъ!.. О-охъ, спаси и помилуй!.. А, вѣдь, должно быть, до утра-то еще далеко... Никакого тебѣ пѣтуха, ни свѣту, и ничего этакого... А на печкѣ все словно матушка лежитъ... не къ ночи будь помянута!.. Видно не скоро отвыкнешь. Грѣхи!.. Дѣло темное... Чего только не говорили? Ужъ надъ мертвой и то собирались надруганіе сдѣлать. И мнѣ его все грозили: о погоди, она тебѣ покою не даетъ". Но вотъ и сорокъ дней давно минуло, и все обошлось -- слава Богу... Матушка, матушка, взвели на тебя незнамо что... И я туда-же, грѣшная, окаянная... Вѣрно, дадимъ мы за тебя отвѣтъ... тяжкій отвѣтъ. Родителей велѣно вонъ какъ, а мы вонъ что... О, Господи, что это она у меня на умѣ, какъ живая?.. Царство тебѣ небесное, мѣсто упокойное!.. Не буду думать... Вѣдь, вотъ днемъ отчего-то не бываетъ такъ. Опять! О, Господи...
   Арина крѣпко зажмурилась и накрыла глаза ладонью.
   -- Стану думать о другомъ... Завтра у насъ не то четвергъ, не то пятница...
   На дворѣ, за стѣной, къ которой примыкало изголовье Арининой постели, вдругъ чего-то всполошились и тревожно захрюкали свиньи. Она обрадовалась этимъ нежданнымъ звукамъ изъ міра живой безопасной дѣйствительности.
   -- Ишь, глупыя! чего повскакали? Словно страшный сонъ увидѣли, ровно-бы человѣки какіе... Изъ пестрой-то къ Оржеству туша знатная выйдетъ... Но, должно быть, придется продать ее раньше. Э-эхъ, Господи милостивый! Стало насъ однимъ человѣкомъ меньше, а нужды все столько-же, даже больше. Какъ ни изворачивалась, а вѣдь сколько ушло на похороны да на поминки!.. А что наши нищенскія поминки? Какое отъ нихъ душѣ спасенье? Моленья за упокойницу всего чуть-чуть, изрѣдка и изъ пятаго въ десятое. Будь у меня тысячи, я-бы сейчасъ заказала годовую заупокойную службу въ своей церкви и вѣчный поминъ въ монастыряхъ. Тогда-бы матушкѣ вышло полное прощеніе и очищеніе, и мнѣ было-бы успокоеніе. А теперь она небось... О Господи, опять!.. Какъ это я?.. хоть-бы заснуть поскорѣй... Завтра какъ-бы хлѣбы не пришлось ставить, аль еще обойдемся,-- шептала она, чтобы только отвлечь мысль отъ навязчиваго образа.
   Вдругъ съ лицевой стороны печки послышался шорохъ, потомъ сильное треніе и шмыганье чего-то мягкаго обо что-то твердое. Арина встрепенулась, отняла ладонь отъ глазъ и проглянула. Попрежнему было очень темно. Единственное окно въ противоположной стѣнѣ обозначалось мутно.
   -- Прасковья!-- тихонько позвала Арина.-- Кс-кс!.. Наська!.. А -- Прасковья!..
   Ни Прасковья, ни Наська не отозвались, да не могли отозваться: спали онѣ крѣпко, а кликали очень слабо.
   По тѣлу Арины пробѣжала легкая дрожь. Зрѣніе и слухъ ея пришли въ необыкновенное напряженіе.
   Вотъ она совершенно отчетливо слышитъ перемежающееся торопливое и легкое ступаніе по полу босыхъ ногъ. На судней лавкѣ, примыкающей къ печкѣ, загремѣли деревянныя ложки.
   "Брысь!" нерѣшительно прошипѣла Арина. Но ложки продолжали гремѣть, и къ этому звуку прибавилось еще рѣзкое сопѣнье.
   -- Батюшки мои, да вѣдь это... Такъ и есть! Ея дыханье...-- мелькнуло въ головѣ Арины.
   Вотъ таинственное сопящее существо, тихо пошлепывая по полу босыми ногами, промелькнуло въ просвѣтѣ окна неопредѣленною бѣлою массою.
   "Въ саванѣ!!" съ ужасомъ рѣшила Арина. Она хотѣла закричать, что есть мочи, чтобъ разбудить спящихъ, но голосъ ея сорвался на первомъ-же звукѣ, словно кто сдавилъ ей горло. Она схватила первую попавшуюся подъ руку одежу и покрылась ею съ головой. Сердце ея крѣпко стучало; чувствовалось страшное изнеможеніе и смертельно гнетущее состояніе. Чтобы утѣшить себя и въ то же время заглушить тихіе, но страшные звуки, производимые пришельцемъ, она твердила рѣзкимъ шепотомъ: "Боже мой! Боже мой! Ой, Господи-Господи-Господи-Господи! Пресвятая Богородица!.. иже еси на небеси... Охъ, батюшки! Святые мои угоднички! Ой-ой-ой-ой!" и т. п. Когда ей становилось нечѣмъ дышать, она на нѣсколько секундъ осторожно и чуть-чуть открывала голову съ боку, затѣмъ опять поспѣшно и плотно укутывалась и продолжала свои причитыванія съ различными варіаціями. Наконецъ, она и шептать уже не могла; усиленно дыша она лишь въ умѣ повторяла тѣ междометія и молитвенныя слова, которыя доселѣ выговаривала. Долго-ли Арина пролежала въ такомъ положеніи и состояніи, она и сама не знала, но когда, изнемогшая, облитая потомъ и ошалѣвшая, она совсѣмъ открыла голову, въ избѣ было уже свѣтло, и никого и ничего посторонняго не видѣлось.
   -- И какъ вамъ только не стыдно!-- упрекала Арина своихъ сожительницъ, когда тѣ встали.-- Лежатъ себѣ, какъ колоды какія, а тутъ хоть издыхай!
   -- А что такое? Развѣ съ тобой что случилось?-- спросила Прасковья, всматриваясь въ блѣдную и страдальческую физіономію Арины.-- Взяла-бы да разбудила, коли что...
   -- Да, разбудишь васъ, особливо при этакой страсти...
   И Арина подробно разсказала про страсть минувшей ночи. Прасковья слушала разсказъ съ возрастающимъ страхомъ и качая головой, все повторяя: "о-о! о-о-о!"
   -- Слава Богу, что я въ это время спала,-- сказала Настя,-- а то, кажись, сразу-бы обмерла.
   -- Да... по всему видать, что это она,-- съ тяжелымъ раздумьемъ проговорила Прасковья.
   -- Кто, мамушка, кто?-- допытывалась Настя, но отвѣта не получила.
   -- Что она-то, это ужъ и говорить нечего. Вѣдь, я видѣла-то, словно-бы вотъ тебя сейчасъ вижу,-- твердо произнесла Арина.-- Не знаю, какъ жива осталась.
   -- Начала... значитъ, теперь каждую ночь будетъ ходить,-- увѣренно сказала Прасковья.
   -- Мамушка, да кто это? ну-же скажи: кто?-- приставала Настя.
   -- Э, да бабка твоя!-- съ досадой отвѣтила Прасковья.
   -- Мертвая-то?
   -- Ну, да.
   -- У-у! мамушка, я боюсь...
   -- Еще что? Ты-то ей нужна дюжо! Онѣ маленькихъ не трогаютъ.
   -- А какъ-же...
   -- Э, молчи, ну тебя!. Такъ какъ-же теперь, Арина? Тебѣ нынчеже нужно сходить... Вѣдь, вотъ попъ-то у насъ какой-то... Сходи ты къ Кирилычу и все разскажи ему по порядку. Онъ человѣкъ старинный, опытный. Что онъ посовѣтуетъ, то мы и сдѣлаемъ; чтобъ ночью мы были ужъ наготовѣ. А другимъ, никому не болтай, и ему вели держать въ тайнѣ.
  

III.

   Когда Арина пришла къ Кирилычу, онъ находился при исполненіи учительскихъ обязанностей. Онъ былъ въ бѣлой холстинной рубахѣ, высоко схваченой узкимъ цвѣтнымъ пояскомъ. Изъ разрѣза прямого ворота высматривалъ крупный мѣдный крестъ. Человѣкъ семь ребятишекъ звонко твердили свои уроки, кто по азбукѣ, кто по часослову. Стоя среди избы, учитель привычнымъ ухомъ быстро схватывалъ ошибки учениковъ въ чтеніи и немедленно поправлялъ то того, то другого.
   -- Что скажешь?-- обратился старикъ къ Аринѣ, когда та, помолившись на иконы, отвѣсила ему низкій поклонъ.
   -- Я къ тебѣ, Кирилычъ.
   -- Вижу, да зачѣмъ пришла-то?
   -- Посовѣтоваться.
   Ребятишки смолкли и съ любопытствомъ уставились на посѣтительницу.
   -- Чего рты-то поразинули? Знайте свое дѣло!-- строго прокричалъ Кирилычъ.
   Мальчишки снова загалдѣли. Кирилычъ отодвинулся къ окну, за нимъ подвинулась и Арина.
   -- Ну такъ о чемъ ты хочешь посовѣтоваться.
   -- Бѣда у насъ, большая бѣда!..-- тихо сообщила баба.
   -- А?-- переспросилъ Кирилычъ, наклоняя къ ней ухо.
   -- Бѣда, молъ, у насъ большая,-- повторила Арина, не усиливая голоса.
   -- Чего вы такъ разорались? Тише!-- обратился Кирилычъ къ ребятамъ. Когда тѣ стихли, онъ опять переспросилъ: -- такъ говори-же, безтолковая, въ чемъ дѣло.
   Арина покосилась на ребятъ.
   -- Мнѣ надо по секрету... Дюжо важное дѣло.
   -- Ну, вотъ что, ребята, ступайте домой, все равно до обѣда недалеко!-- объявилъ учитель.
   Школа въ минуту опустѣла.
   Кирилычъ усѣлся и усадилъ возлѣ себѣ Арину.
   -- Теперь сколько хочешь секретничай, изба совсѣмъ пустая, мои всѣ на рѣчку съ бѣльемъ ушли,-- ободрилъ старикъ, кивнувъ на сосѣднюю комнатку.
   -- Что, Кирилычъ... страсти страшущія! Вѣдь ходитъ... матушка-то!..
   -- Ну-у?!
   -- Право слово. Нынче ночью сама увѣрилась. Тряслась ни жива, ни мертва до бѣла утра.
   Арина разсказала обстоятельства страшнаго дѣла, съ несознаваемыми прибавками и съ живостью, далеко превосходящею дѣйствительность наблюденій.
   -- Гм... Дѣло для меня немного удивительное,-- важно проговорилъ Кирилычъ,
   -- Ужъ какъ удивительно-то, и говорить нечего, ума рехнешься!-- сказала Арина, вновь переживая долю испытаннаго ночью страха.
   -- Не то, не то... Я вотъ что... Я... Видишь-ли... Вѣдь душа человѣческая... она... Когда люди умрутъ, тамъ... Какъ тебѣ объяснить-то? Ты вѣдь не поймешь...
   -- Что дѣлать-то... Извѣстно -- мы... Такъ ты ужъ и не хлопочи. Ты вотъ лучше посовѣтуй, какъ намъ теперича...
   -- Не спѣши, егоза, не спѣши! По твоему коли ты чего не понимаешь, такъ этому и надлежитъ оставаться попрежнему?
   -- Чего я тамъ думаю? Ничего я не думаю. А посовѣтовались мы съ Прасковьей...
   -- Погоди, погоди... А по-моему такъ: ежели ты чего не понимаешь, значитъ, тебя нужно вразумить.
   Кирилычъ началъ нюхать табакъ. Арина нетерпѣливо завозилась на мѣстѣ.
   -- Такъ вотъ я и хотѣлъ тебя вразумить,-- продолжалъ Кирилычъ трескучимъ голосомъ, косясь на кліентку прищуренными глазами.-- А поелику ты не понимаешь, такъ ты должна слушать внимательнѣе. Это я и хотѣлъ тебѣ сказать, а ты сейчасъ: тра-тата, тра-тата!.. Ээ... Души... Слышишь?
   -- Слышу.
   -- Души усопшихъ... умершихъ... Понимаешь?
   -- Понимаю.
   -- Эти души... витаютъ... Э-э... находятся близъ земли, близъ своихъ присныхъ... сродниковъ... только шесть недѣль, до сорочинъ. Разумѣешь?
   -- Гм-гм.
   -- А послѣ этого душамъ этимъ строго воспрещено... э-э... привитать около земли, и уносятся они туда... и оттуда ужъ ни-ни! Вотъ какъ полагается по Божьему велѣнію. Теперь постигла? А?
   -- Гм-гм.
   -- По твоей матери сорочины вонъ еще когда были, а ходить она только теперь начала. Ей-бы раньше подобало... Вотъ это мнѣ удивительно. Видимо, это дѣло совсѣмъ не Божье, это врагъ чрезъ нее пакоститъ. Да и до сорочинъ души усопшихъ витаютъ по своимъ домамъ безъ всякой видимости, либо сообщаются съ присными въ сонномъ видѣніи. Вотъ какъ обыкновенно поступаютъ настоящія души. А это что-же такое? Несомнѣнно, она въ союзѣ съ бѣсомъ является.
   Кирилычъ такъ увлекся своими умствованіями, что уже пересталъ обращаться къ слушательницѣ съ провѣрочными вопросами.
   -- Значитъ, говорили-то тогда не даромъ. Хоть она тебѣ и мать, а на повѣрку-то выходитъ -- истинная вѣдьма.
   -- Охъ, Кирилычъ, не говори ты этакого слова. И безъ того вся душа изныла.
   -- Не я выдумалъ это слово и не я одинъ говорю его. Кабы по этому слову-то въ свое время сдѣлали, что нужно, такъ все обошлось-бы какъ слѣдуетъ. Разумные старики совѣтовали тогда осиновый колъ вбить, какъ встарину полагалось, и нужно было послушаться. Я тогда сталъ было объ этомъ попу говорить, такъ куда тебѣ! Накинулся -- чуть было не съѣлъ! Всѣ свои любимыя ругательства выпалилъ: "дуракъ, невѣжа, дикарь", да и новыхъ прибавилъ. А чья вотъ теперь правда? Кирилычъ не невѣжа, Кирилычъ не дуракъ, молокососъ ты этакой! Кирилыча-то самъ святѣйшій правительствующій синодъ усмотрѣлъ, за тридевять земель разыскалъ и ниспослалъ благословеніе за пятьдесятъ лѣтъ. Да! А что я святѣйшему правительствующему синоду? Родня что-ли? Или у меня рука въ Петербургѣ? Не родня и не рука, а однѣ заслуги усмотрѣны -- и больше ничего. А тебя, мальчика, либо усмотрятъ, либо нѣтъ.
   Разгорячившійся Кирилычъ вскочилъ съ мѣста и, заложивъ руки за спину, зашагалъ по избѣ.
   -- Вѣстимо, тебя Господь наградитъ, но ты, милый, мнѣ-то что-нибудь скажи, мнѣ-то,-- напомнила Арина.
   -- Всѣмъ скажу, всѣмъ, кажется, никому не отказывалъ.
   -- Такъ ужъ пожалуйста! Затѣмъ и пришла. Тамъ, вѣдь, у меня въ страхѣ сидятъ.
   Успокоившись, Кирилычъ подсѣлъ къ Аринѣ и наставительнымъ тономъ заговорилъ:
   -- Если-бы это была настоящая душа, то самое полезное дѣло было-бы отслужить нанихидку. а то и обѣденку заупокойную. Но тутъ надо поступать, какъ съ нечистымъ духомъ... да... какъ съ демономъ, или, иначе сказать, съ дьяволомъ. Я забылъ, откуда она показалась-то...
   -- Отъ печки, стало быть черезъ трубу,
   -- Гм. Такъ ты вотъ что: прежде чѣмъ потушить огонь, сдѣлай углемъ крестъ на загнѣткѣ, потомъ подѣлай такіе-жъ кресты надъ дверьми, надъ окнами, надъ постелями, по стѣнамъ, вездѣ-вездѣ, даже на полу. (Поутру, чтобъ не осквернить это знаменіе ногами, нужно полъ вытереть). И это средство должно-бы подѣйствовать Но если, паче чаянія, она все-таки ухитрится какъ-нибудь пробраться въ избу, тогда нужно приняться за молитвы, какъ при изгнаніи бѣса.
   -- Гдѣ-же намъ?.. Какія у насъ молитвы?.. самъ знаешь...
   -- Тутъ не цѣлыя молитвы важны, а такъ... подходящія слова, какихъ бѣсы больше трепещутъ.
   -- Да вѣдь мы тоже не знаемъ.
   -- А вотъ я тебѣ скажу. Слушай.
   -- Ну?
   -- Какъ ты замѣтишь, что она ужъ тутъ, ты сейчасъ: "Да воскреснетъ Богъ и расточатся врази его".
   -- Это-то я знаю маленько.
   -- Ну, вотъ!-- ободрительно произнесъ Кирилычъ.
   -- Ежели это надо вслухъ, такъ языкъ не поворотится, я ужъ испытала.
   -- Можно и не вслухъ, дѣйствіе будетъ то же самое. Ну... потомъ: "Избави насъ отъ лукаваго"... "Отжени отъ насъ всякаго врага и супостата"... "Изыди, душе нѣмый и глухій!" "Исчезни, яко исчезаетъ дымъ!.." "Иди въ стадо свиное"... "Дуни и плюни на него"... Я могу и еще подобрать, но если будешь произносить съ вѣрою, то и этого довольно.
   -- О, я и этого-то не запомню, спутаюсь.
   Кирилычъ проэкзаменовалъ Арину, заставилъ ее вытвердить заклинательныя слова и потомъ прибавилъ:
   -- Ты не спѣши выговаривать все сразу... Произнеси частичку и обожди. Не уходитъ, тогда еще подбавишь. Опять не уходитъ -- можно сначала повторить. А главное -- съ вѣрою!
   -- Ну, спасибо тебѣ. Дай-то Богъ... Пойти... Охъ, перезабуду я къ ночи-то.
   -- А ты почаще тверди,-- наставлялъ Кирилычъ, провожая Арину въ сѣни.-- Да, вотъ что еще забылъ сказать: зажги лампадку, и противъ лампадки поставь крестъ.
   -- О, ни за что, ни за что! Я впотьмахъ ее увидала, и то обомлѣла, а какъ при огнѣ-то она объявится, тогда прямо духъ испустишь. Нѣтъ, нѣтъ...
   -- Ну, какъ знаешь, а я-бы такъ сдp