Забытый О.
Как Иван Прокопьич прославился

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

КАКЪ ИВАНЪ ПРОКОПЬИЧЪ ПРОСЛАВИЛСЯ.

I.

   Долгое время никто не зналъ, богатъ Иванъ Прокопьичъ или нѣтъ. Поговаривали, что у него, въ чужой губерніи, какія-то мельницы, которыя будто бы приносятъ ему весьма большой доходъ. Но точно ли эти мельницы существовали, какъ онѣ ему достались и какой именно доходъ получалъ отъ нихъ владѣлецъ -- никто изъ односельцевъ Ивана Прокопьича съ увѣренностью сказать не могъ. Самъ Иванъ Прокопьичъ былъ человѣкъ чрезвычайно скрытный, нелюдимый и молчаливый; нетолько стороннимъ людямъ, но и супругѣ своей, Василисѣ, не любилъ открывать свои думы и замыслы. По внѣшности своей и по образу жизни, онъ походилъ скорѣе на бѣдняка, чѣмъ на богача. Онъ ходилъ въ коневыхъ заплатанныхъ сапогахъ, въ коротенькомъ карявомъ полушубкѣ и высокой, свернувшейся на бокъ шапкѣ, изъ которой во многихъ мѣстахъ назойливо лѣзли хлопья. Домъ его состоялъ, правда, изъ двухъ "связей", но зато бревна въ стѣнахъ прогнили и по мѣстамъ выпятились впередъ; углы сопрѣли и отвалились; почернѣвшая и оземленившаяся соломенная крыша осѣла и прогнулась внутрь, свидѣтельствуя о неблагонадежности стропилъ и слегъ. Въ домѣ -- никакихъ признаковъ соблазнительной новѣйшей культуры; даже скромное изобрѣтеніе богоспасаемой Тулы не украшало сего домостроевски-суроваго жилища. Самоваръ и другія принадлежности чаепитія Иванъ Прокопьичъ называлъ "инструментами" и былъ о нихъ того мнѣнія, что "эти прихоти къ нашему положенію не подходятъ". Вообще, къ плодамъ новѣйшей цивилизаціи онъ относился скептически. Шоссе, желѣзныя дороги и телеграфы онъ изъяснялъ, какъ исполненіе ему одному извѣстнаго пророчества о дѣйствіяхъ злого духа и видѣлъ въ нихъ знаменія приближенія послѣднихъ временъ.
   -- Вѣрно сказано, говорилъ онъ:-- что "окаменѣютъ дороги, понесутся огненные кони и весь свѣтъ будетъ обведенъ проволокой". Это ужь послѣднее дѣло.
   Въ силу этихъ убѣжденій, Иванъ Прокопьичъ считалъ за грѣхъ поѣхать куда-нибудь по желѣзной дорогѣ.
   -- Пущай ѣздятъ, говорилъ онъ:-- а я свою душу губить не согласенъ. Вѣдь сотворилъ намъ Богъ коней, ну, и ѣзди на нихъ. Нѣтъ, имъ этого мало: давай еще чорта запрягёмъ. И запрягли. Что-жь, пущай...
   На сходкахъ Иванъ Прокопьичъ всегда почти молчалъ. Когда требуютъ у него мнѣнія о рѣшаемыхъ вопросахъ, онъ только пробормочетъ: какъ хотятъ... мнѣ что? Только бы по совѣсти... главное, чтобъ по совѣсти.
   Въ церковь онъ ходилъ весьма аккуратно и всегда ставилъ свѣчи Спасителю и Божьей Матери. Свѣчи эти онъ не покупалъ у ктитора, а пріобрѣталъ другимъ болѣе экономическимъ способомъ.
   За нелюдимость, за нѣкоторую оригинальность въ воззрѣніяхъ и образъ жизни, въ особенности же за уклоненіе отъ выпивокъ, міръ прозвалъ Ивана Прокопьича идоломъ. Когда Иванъ Прокопьичъ бывалъ дома, то онъ рѣдко сиживалъ въ избѣ. Облечется въ свой вѣчный костюмъ и похаживаетъ возлѣ дома. Увидитъ щепку -- отброситъ ее къ тому мѣсту, гдѣ у него сложены дрова; найдетъ прутикъ -- отправитъ и его туда же. Нѣсколько разъ подойдетъ къ каждой стѣнѣ дома, поковыряетъ пальцемъ гнилыя бревна, обведетъ глазами крышу, потрясетъ головой и вновь зашагаетъ вдоль фасада своихъ убогихъ хоромъ, что-то мыча и бормоча себѣ подъ носъ. И не было ни одного человѣка въ селѣ, кто бы, увидавъ его въ этотъ моментъ, не подумалъ или не сказалъ: "Ишь, идолъ-то нашъ... все топчется, все топчется... И чего топчется?"
   

II.

   Однажды, односельцы Ивана Прокопьича съ удивленіемъ узрѣли надъ его домомъ облако пыли. То была пыль разрушенія. Послѣ многократнаго, внимательнаго обозрѣнія своихъ хоромъ, послѣ продолжительныхъ тяжелыхъ размышленій и тщательнаго составленія сметы, Иванъ Прокопьичъ рѣшилъ строиться. И драгоцѣнный памятникъ зодчества мудрыхъ предковъ его рушился подъ дерзновенными, безжалостными руками плотниковъ. Впрочемъ, въ душѣ Ивана Прокопьича, какъ видно, тлѣла рѣдкая искра любви къ археологическому наслѣдію старины, и идея полнѣйшаго уничтоженія такого наслѣдія была ему совершенно чужда. Вмѣсто того, чтобы поставить новые срубы, онъ ограничился тѣмъ, что, но его собственному выраженію, "перетряхнулъ старые". И вотъ у него воздвиглось зданіе, въ стѣны котораго, наряду съ новыми бревнами, втиснуты были и старыя, хотя и урѣзанныя на половину, на треть, а по мѣстамъ и на четверть своей первоначальной длины, причемъ прежній стиль постройки удержанъ былъ со всею точностью. Всю эту "связь" Иванъ Прокопьичъ покрылъ желѣзомъ и тѣмъ рѣзко выдѣлилъ свой "перетряхнутый" домъ изъ всей многочисленнѣйшей семьи домовъ своего родного села Тюрина.
   Тюринцы пришли въ изумленіе. Поднялись между ними оживленные толки и пересуды.
   -- И что это такое значитъ? недоумѣвали они.-- Сперва шло все какъ слѣдуетъ: рубили, напримѣръ, избу, рубили другую... старье это, напримѣръ... все какъ быть. Вдругъ желѣзомъ! Вотъ тебѣ и на!
   -- Ну, кто-жь таки старье... Желѣзомъ? Вѣдь вотъ идолъ!
   -- Это ничего, что старье, а главное -- желѣзомъ. Желѣзо-то... вѣдь оно не то, что солома, либо тесъ. Вѣдь это чего стоитъ-то? Страсть! Поди-ка, покройся желѣзомъ-то! Деньги, значитъ, вольныя -- вотъ что главное. Значитъ, не даромъ говорятъ! А вѣдь посмотрѣть -- лохматъ. Вотъ тебѣ и лохматъ!
   Вслѣдъ за перестройкой дома, Иванъ Прокопьичъ нанялъ себѣ работника, котораго прежде не имѣлъ. Это обстоятельство тоже послужило предметомъ сельскихъ толковъ.
   -- Какъ это такъ, говорили мужики: -- все безъ работника, да безъ работника, и вдругъ съ работникомъ! Вотъ такъ "идолъ"! это не спроста.
   Разъ Иванъ Прокопьичъ послалъ своеге работника въ ближайшій городъ по "своимъ надобностямъ". Работникъ поѣхалъ -- и пропалъ. Проходятъ дни, проходятъ недѣли, и ни о работникѣ, ни о лошади Ивана Прокопьича ни слуху, ни духу. Иванъ Прокопьичъ хмурился, ворчалъ, но никакихъ "мѣръ къ розыску" не принималъ. Наконецъ, въ одинъ базарный день онъ самъ отправился въ городъ.
   Дождь, слякоть. Иванъ Прокопьичъ флегматично шлепаетъ по глубокой грязи, въ пестрой толпѣ своихъ собратій. Вдругъ откуда-то вывертывается пропавшій его работникъ и выстраивается передъ самымъ его носомъ. Иванъ Прокопьичъ только успѣлъ проговорить: "Ты чего же...", какъ работникъ грянулся передъ нимъ на колѣни и въ мигъ распростерся въ топкой грязи.
   Иванъ Прокопьичъ въ смущеніи отступилъ нѣсколько шаговъ назадъ. Картина эта тотчасъ привлекла зрителей, которые стѣной обступили хозяина и работника.
   -- Милостивецъ ты мой! вопилъ работникъ, приподнявъ скорбную физіономію и упершись обѣими пятернями о зомлю.-- Послѣдній я человѣкъ, пропащій. Промоталъ я коня твоего добраго. Воленъ ты за свое добро расказнить меня всячески. Если не простишь, бери и вяжи меня. Я--вотъ онъ. Осѣтилъ меня врагъ... пущай ужь!
   Во время этой тирады Иванъ Прокопьичъ безпокойно поглядывалъ то на толпу, то на кающагося грѣшника. Наконецъ, поднявъ руки надъ головой, онъ взволнованно и торжественно воскликнулъ:
   -- Православные! видали ли вы настоящаго человѣка? Вотъ онъ, смотрите!
   И онъ энергически ткнулъ пальцемъ внизъ, гдѣ все еще валялся грѣшникъ.
   -- Вставай, малый! продолжалъ Иванъ Прокопьичъ:-- за твою совѣсть и уваженіе ничего съ тебя не взыскиваю. Чистъ ты теперича. Вставай.
   Чистый человѣкъ, быстро вскочивъ на ноги, бросился благодѣтелю на шею и началъ цѣловать его, а Иванъ Прокопьичъ бормоталъ:
   -- Вотъ вѣдь что дорого-то! Не лошадь, а совѣсть дорога... честь -- вотъ что!
   Совершивъ актъ примиренія, работникъ суетливо поправилъ себѣ растрепанные волосы и принялся отыскивать въ грязи свою шапку.
   -- Э-э, старикъ, какъ онъ тебя выпачкалъ-то! загалдѣли зрители.-- Полушубокъ-то, полушубокъ-то... а борода-то, бородато... о-о-о!
   -- Ничего, люди добрые, ничего, возражалъ благодѣтель, счищая ладонями грязь съ полушубка и бороды.-- Дѣло не въ грязи... дѣло въ чистотѣ. Такъ-то. На человѣка смотрѣть надо, на честь, а не на полушубокъ. Полушубокъ -- что!..
   -- Теперь, старина, на чай ему за этакое дѣло?! подтрунивала толпа.
   -- А что-жь! и на чай дамъ, говорилъ Иванъ Прокопьичъ.-- А вы думаете какъ? Не дамъ, что-ль? Стоящему человѣку не грѣхъ. Пойдемъ, малый... не кручинься! обратился онъ къ работнику.
   Запустивъ руки въ карманы, Иванъ Прокопьичъ съ важностью зашагалъ впередъ. Малый подобострастно засѣменилъ за нимъ, комкая въ рукахъ грязную шапку.
   -- Вотъ это ловко! Нѣтъ ли у тебя, старина, еще лошадки? острила толпа, вновь заколебавшаяся по окончаніи спектакля.
   Вѣсть о необычномъ дѣяніи Ивана Прокопьича скоро прилетѣла въ Тюрино и быстро въ немъ распространилась. И снова толки, снова пересуды.
   -- Нѣтъ, братцы, идолъ непремѣнно съ ума сошелъ. Этакого проходимца прощать да еще цѣловать! Да я-бъ его...
   -- Какое тамъ... Еще угостилъ, говорятъ, послѣ этого.
   -- Ну?
   -- Ей-Богу. Свихнулся старый въ отдѣлку.
   -- Свихнулся... А, можетъ, не свихнулся. Можетъ, такъ... по добротѣ. Развѣ не бываетъ? Съ человѣкомъ все можетъ случиться. Крѣпится, крѣпится, и вдругъ придетъ въ чувство. А ужь коли пришелъ въ чувство, такъ тутъ ужь валяй. Такъ и "идолъ". Развѣ онъ не человѣкъ тоже?
   -- Доброта добротой... Но тутъ одной доброты мало. Положимъ, со всякимъ можетъ быть... и чувство, и все... Но какъ не за что взяться, такъ тутъ приходи въ какое хочешь чувство, а лошадей не будешь раздаривать. Иной разъ даже родные пристаютъ, да вѣдь какъ пристаютъ-то? слезно: "дай, ради Бога, двугривенный". Коли у тебя его нѣтъ, такъ что-жь тутъ подѣлаешь? И жалко бѣдныхъ, и далъ бы, а откажешь... Нѣтъ, тутъ одной доброты мало. Тутъ нужны деньги. Богатъ идолъ -- вотъ причина. Теперь дѣло видимое. Натко -- лошадь простилъ! Это не маковое зерно. Сколько-жь теперь у него денегъ -- вотъ любопытно. Должно быть -- страсть!..
   

III.

   Есть ли на бѣломъ свѣтѣ какой-либо видъ матеріи, который бы не испытывалъ на себѣ разрушительнаго вліянія времени? Нѣтъ! Даже металлы -- и тѣ претерпѣваютъ это вліяніе. И вотъ... Боже мой, Боже мой!.. большой колоколъ въ селѣ Тюринѣ, предметъ гордости и источникъ высокихъ чувствованій цѣлаго поколѣнія дьячковъ и пономарей -- треснулъ! Да, треснулъ. И вмѣсто торжественныхъ, густыхъ, волнистыхъ звуковъ, сталъ издавать жалостное, отрывистое дребезжаніе; вмѣсто "звона смиряюющаго" сталъ слышаться звонъ смиренный. Событіе глубоко печальное и плача достойное! Между тѣмъ, нечестивые тюринцы нетолько не выражали чувствъ соболѣзнованія по этому случаю, но даже (доставало же духу) еще острили.
   -- Пора, малый, пойдемъ: старуха давно уже въ сковороду бьетъ, приглашали они другъ друга къ обѣднѣ, слушая призывное дребезжанье уничиженннаго, но когда-то славнаго колокола.
   Скорбь по поводу этого несчастія, во всей ея глубинѣ, чувствовалъ только одинъ отецъ Виталій. При каждомъ ударѣ пострадавшаго колокола, сердце батюшки болѣзненно сжималось и обливалось кровью. Онъ нѣсколько разъ лично навѣщалъ безчувственнаго страдальца, внимательно осматривалъ его рану, осторожно ощупывалъ его и, качая головой, испускалъ глубокіе, скорбные вздохи. Чтобы излишне не надрывать своихъ нервовъ, о. Виталій даже приказалъ своему дьячку сократить, противъ прежняго, время благовѣста.
   -- Все равно, пояснилъ онъ при этомъ: -- не услышатъ съ надлежащей ясностію; только душа лишній разъ будетъ тревожиться.
   Загрустилъ о. Виталій. Средствъ въ церкви нѣтъ; какія и были когда-то, и тѣ ушли -- частію на возобновленіе иконостаса, частію на разные "взносы по указамъ". Онъ думалъ, что прихожане помогутъ; но прихожане упорно молчали и вообще показывали такое равнодушіе къ "бѣдствію", какъ будто бы оно вовсе и не касалось ихъ. Батюшка ждалъ-ждалъ, крѣпился-крѣпился... и, наконецъ, "принялъ мѣры".
   -- Православные! взывалъ онъ передъ сельскимъ сходомъ:-- докуда же это у насъ будетъ?
   -- Что?
   -- Развѣ вы не чувствуете?
   -- Чего?
   -- Чего... Вѣдь вы не глухіе аспиды, не безчувственные язычники, которые... Неужели вашъ слухъ не поражается плачевными звуками, исходящими отъ матери нашей -- церкви?
   -- Это ты про колоколъ, что-ль?
   -- Я думаю, давно бы пора догадаться, продолжалъ о. Виталій:-- а не дожидаться, пока... Давно бы пора подумать, какъ бы отнять поношеніе отъ святого храма своего. Вѣдь это -- храмъ. Это безчестіе! это грѣхъ тяжкій! Какіе вы христіане? Какіе вы прихожане послѣ этого?
   -- Да вѣдь мы, батюшка, тутъ не причиной. Самъ вѣдь раскололся; видно ужь вѣкъ его прошелъ.
   -- Вѣкъ-то вѣкъ, возражалъ батюшка: -- да вѣдь нельзя же такъ оставить.
   -- Что же навъ теперича дѣлать?
   -- Что другіе дѣлаютъ? Нужно общими силами пожертвовать... отъ избытка. Вотъ и будетъ у насъ опять звонъ настоящій и благолѣпіе надлежащее.
   -- Да вѣдь это не то, что подъ дугу колоколецъ купить. Это дѣло большое. Не осилишь!
   -- Не осилишь... Какъ же предки-то ваши осиливали? Что онъ, колоколъ-то, самъ по себѣ, что-ль, влетѣлъ на колокольню? Небось тоже вотъ такъ-то собрались ваши предки, посудили-посудили да и собрали на колоколъ. А то какъ же дѣлается? "Не осилишь"... Небось осилишь! Было бы только усердіе, была бы только любовь къ церкви Христовой. Мало вы, должно быть, о Богѣ-то помышляете -- вотъ что! Забыли вы, я вижу, ту высочайшую, неизрѣченную награду, которая уготована всѣмъ возлюбившимъ благолѣпіе дома Божія! Какъ я на страшномъ праведномъ судѣ скажу о васъ: се азъ и дѣти мои? Какія вы дѣти? Вы овцы заблудшія, которымъ грозитъ страшная участь въ гееннѣ. И никто, кромѣ васъ, тутъ не виноватъ. Сами себя пріуготовляете къ вѣчному осужденію.
   -- Батюшка, мы бы и рады, да вѣдь... что-жь теперь? Вы вотъ говорите: "прадѣды"... Оно точно, можетъ они и пожертвовали; да время-то теперь не то: жить-то даже тяжко. Ничего не подѣлаешь... Развѣ вотъ "по сбору" кого нарядить. Тогда, пожалуй, и наберется помаленьку.
   -- Что эти сборы? возразилъ о. Виталій.-- Когда-то что будетъ? А ужь у меня вся душа изныла. Да и соберется ли что-нибудь? Я вотъ теперь самъ васъ убѣждаю -- вы и то калянитесь, не даете. Что же можетъ выпросить вашъ братъ-мужикъ? Народъ нынче сталъ скупой и къ церкви холодный. Эти сборы только время затянутъ, а пользы никакой не принесутъ. Давайте-ка лучше сами... Ну-те-ка благословясь... съ Богомъ! Міръ -- великъ человѣкъ. Съ міру по ниткѣ, съ носу по грошу! Въ добрый часъ -- чего тамъ? На прихоти находите же деньги, а вѣдь это Господу Богу... вѣчный поминъ душѣ. Ну?
   Мужики молча почесывались и переглядывались.
   -- Господи, хоть бы ужь перелить-то его, куда ужь тамъ новый! трагически воскликнулъ батюшка и поднялъ глаза къ небу.
   Иванъ Нрокопьичъ, стоявшій въ заднихъ рядахъ "обчества" и безпокойно переминавшійся съ ноги на ногу, вдругъ рѣзко кашлянулъ и громко произнесъ:
   -- Батюшка!
   О. Виталій молча взглянулъ въ то мѣсто, откуда послышался голосъ.
   -- Батюшка! повторилъ Иванъ Проконьичъ.
   -- Что? отозвался батюшка, остановивъ унылый взоръ на Иванѣ Прокопьичѣ.
   -- Я... продолжалъ было старикъ, но голосъ его оборвался.
   -- Что ты?
   -- Я хочу...
   -- Что ты хочешь?
   -- Колоколъ...
   -- То-есть какъ же это... ты одинъ? недоумѣвалъ батюшка.-- Ты слышалъ, вѣдь большой колоколъ намъ нужно. А ты что...
   -- Слышалъ, перебилъ Иванъ Проконьичъ: -- вотъ я и предоставлю.
   -- Колоколъ? съ изумленіемъ спросилъ о. Виталій.
   -- Колоколъ, отвѣтилъ Иванъ Проконьичъ и кашлянулъ въ горсть.
   -- Большой?!
   -- Большой.
   -- Новый?!
   -- Новый.
   Батюшка, расширивъ глаза и растопыривъ руки, нѣсколько секундъ стоялъ, какъ ошеломленный.
   Мужики уставились, на Ивана Прокопьича, какъ на чудо, а Иванъ Проконьичъ, ни на кого не глядя, потрогивалъ пальцами свои сѣдыя косицы и сильно дышалъ въ носъ, такъ что ноздри раздымались.
   -- Послушай, Иванъ, возобновилъ батюшка, прійдя въ себя:-- развѣ ты можешь?
   -- Стало быть, могу.
   -- Да гдѣ-жь ты возьмешь?
   -- Поищемъ.
   -- Батюшка, да вѣдь и мы малымъ дѣломъ пособимъ, заявилъ кто-то изъ толпы.
   -- Не надоть... я одинъ, ограничилъ Иванъ Прокопьичъ, бросивъ косвенный взглядъ на доброхота.
   -- Ахъ, голубчикъ ты мой! умилился батюшка.-- Вотъ что значитъ доброе дѣло-то! Пока не думаешь о немъ, такъ тебѣ кажется, что и сдѣлать его не можешь. А вотъ какъ подумалъ... какъ подумали вотъ вмѣстѣ, такъ и вышло, что можешь... Ну, слава тебѣ Господи! (О. Виталій широко перекрестился). Помоги тебѣ Богъ! Теперь ты стяжалъ себѣ безсмертіе... Ну, что, признайся, небось на душѣ-то вѣдь совсѣмъ иное стало? Пріятно небось -- а?
   -- Это такъ, батюшка, это вѣрно, признался жертвователь.
   -- Ну, поди, сынъ мой, я тебя благословлю, заключилъ батюшка.
   Иванъ Прокопьичъ, торжествующій и сіяющій, тяжелымъ, во бодрымъ шагомъ приблизился къ батюшкѣ. О. Виталій три раза медленно перекрестилъ его и вмѣсто того, чтобы дать ему поцѣловать руку, схватилъ его голову и крѣпко поцѣловалъ его въ лобъ. Иванъ Прокопьичъ засѣменилъ передъ нимъ ногами и съ волненіемъ произнесъ:
   -- Батюшка, я хочу два!
   -- Чего?
   -- Два колокола.
   -- Да ужь будетъ... что ты? Благодареніе Господу, что и одинъ-то пріобрѣтемъ.
   -- Нѣтъ, два, два! Я такъ положилъ. Сдѣлай милость, не мѣшай.
   -- Ну, Господь съ тобой, Господь съ тобой, успокоительно произнесъ о. Виталій, и снова благословилъ тароватаго старика.
   -- Батюшка, три! ей-Богу, три! набавилъ жертвователь, ловя руку о. Виталія.
   -- Да что это ты, Иванъ? Ты, право... Ты совсѣмъ смутилъ меня. Я ужь и не знаю, право... бормоталъ батюшка, пряча десницу за спину.
   -- Нѣтъ, сдѣлай милость -- три! Такое ужь мое желаніе. Не перечь, ради Бога! упрашивалъ Иванъ Прокопьичъ.
   Батюшка сдѣлалъ нерѣшительный жестъ. Изъ толпы послышались замѣчанія:
   -- Разшелся дюжо!
   -- На словахъ-то широкъ, а поди-ка...
   -- Да гдѣ ему? Вѣдь это однѣ прибаутки. Ну, какъ-таки такъ... три колокола? Вѣдь это страсть!
   -- Брехня, чего тамъ...
   -- Развѣ три маленькихъ? Такъ на кой ихъ? Ихъ и такъ много на колокольнѣ-то.
   -- А въ самомъ дѣлѣ, Иванъ: если ты -- маленькіе, такъ зачѣмъ же безъ нужды? возразилъ, въ свою очередь, батюшка.
   -- Да что ты ихъ слушаешь! Ты меня слушай, съ недовольствомъ произнесъ Иванъ Прокопьичъ.
   -- Ну, ну?
   Иванъ Прокопьичъ пожевалъ губами и, какъ будто собравшись объявить самую рѣшительную цѣну на товаръ, энергично махнулъ рукой и воскликнулъ:
   -- Большіе! Да... Всѣ три большіе! Да... Вотъ увидишь. Я Бога еще не учился обманывать, внушительно добавилъ онъ, окинувъ суровымъ взглядомъ толпу.
   Но и тутъ послышалось возраженіе.
   -- А куда-жь старый-то, надтреснутый-то? Иванъ его себѣ, что-ль, возьметъ? Такъ это что-жь? Это онъ его перельетъ да и поставитъ за новый, и выдетъ новыхъ-то только два, а Иванъ будетъ хвастать, что три... Это какъ?
   -- Что-жь, пусть возьметъ, вступился батюшка: -- мы отдадимъ. Тутъ ужь не жалко, коли отъ него такое благодѣяніе.
   -- Не нужно, батюшка, не хочу отъ божьей церкви корысти, одинъ все одолѣю, отозвался Иванъ Проконьичъ.
   -- А куда-жь, въ самомъ дѣлѣ, старый-то? возразилъ о. Виталій.
   -- А продашь... рѣшилъ Иванъ Прокопьичъ.-- Выручите деньги и положите въ церковь. Ей, матушкѣ, годится. А мнѣ не нужно: я, Богъ дастъ, и одинъ справлюсь,
   -- Это дѣло... Это умно... Это по-христіански, хвалилъ батюшка.-- Вотъ, православные, обратился онъ къ толпѣ:-- что значитъ усердіе-то! Тридцать лѣтъ у васъ служу -- такого не видывалъ. Вотъ вамъ примѣръ! Старайтесь и вы также.
   -- Да, поди-ка постарайся, возразилъ кто-то: -- развѣ бы не постарался? Коли живота не надышешь, такъ ужь тутъ нечего.
   -- Такъ вы, по крайней мѣрѣ, поблагодарите Ивана за его благодѣяніе: вѣдь онъ васъ всѣхъ выручилъ, всѣхъ скрасилъ и прославилъ, внушалъ о. Виталій.
   Мужики молчали.
   -- Ну, что же вы? Благодарите его! настаивалъ батюшка и при этомъ повернулъ Ивана Прокопьича за плечи лицомъ къ "обчеству".
   -- Да что-жь благодарить... Ежели-бъ онъ намъ что пожертвовалъ... возразили мужики.
   При этихъ словахъ Иванъ Проконьичъ снова повернулся къ тюринцамъ спиной.
   -- Ахъ, грубые-грубые! ахъ, безчувственные-безчувственные! разразился батюшка.-- Да церковь-то чья? Вы-то чьи? Иванъ-то чей? А? мы-то всѣ чьи? А? вѣдь все это божіе, невѣжды вы этакіе! Такъ неужели вы...
   И долго батюшка пробиралъ "грубыхъ" прихожанъ. Но они такъ-таки и не поблагодарили Ивана Прокопьича.
   

IV.

   Однажды (это было въ концѣ ноября) къ о. Виталію явился верхомъ на конѣ посланный.
   -- Вотъ, батюшка, вамъ записочка.
   -- Отъ кого это?
   -- Отъ барыни... отъ нашей.
   Батюшка взялъ письмо. Оно было написано на простой сѣрой бумагѣ, безъ конверта, свернуто клинушкомъ и запечатано желтоватымъ сургучемъ.
   -- Да ты чей? освѣдомился батюшка, вскрывая письмо.
   -- Болтуховскій... верстъ тридцать отселѣ... Кучеромъ я у нихъ... у старушки-то, у барыни-то, объяснялъ посланный.
   -- Гм... произнесъ о. Виталій и, подойдя къ окну, съ величайшимъ трудомъ прочелъ написанныя старческой рукой и водянистыми чернилами слѣдующія строки:
   "Ваше благословеніе! Наслышана я о великой къ вамъ милости божіей. На вашей усадьбѣ распустился и разцвѣлъ кустъ, который въ зимнюю пору безъ особенной силы божіей никакъ невозможно, то покорнѣйше прошу васъ принять меня участницей сего благоволенія божія, такъ что, сорвавши съ него хоть одинъ листокъ, а если возможно и цвѣтокъ, препроводить мнѣ съ симъ подателемъ, завернувъ его въ бумажку, чѣмъ премного обяжете. Почитающая васъ и ваши молитвы помѣщица Чурилова".
   -- Ч-то та-ко-е! съ удивленіемъ произнесъ о. Виталій, прочитавъ письмо, и опустилъ руки.-- Что это твоя барыня?.. обратился онъ къ посланному.
   -- Она ничего. Приказала кланяться и чтобъ безпремѣнно отвѣтъ...
   -- Да что-жь тутъ отвѣтъ? Что это она, право... Богъ ее знаетъ... пробормоталъ онъ и пошелъ изготовлять отвѣтъ.
   Черезъ часъ требуемый отвѣтъ выраженъ былъ въ слѣдующей формѣ:
   "Сударыня! просимость вашу удовлетворить я не могу, ибо, какъ въ моей усадьбѣ, такъ и во всей здѣшней мѣстности все совершается по естеству, какъ то обычно бываетъ зимою, а именно: все въ снѣгу и въ мертвенномъ состояніи. Дѣйствительно, для вѣрующихъ совершаются многообразныя чудеса, но такого, какъ вы пишете, еще не послѣдовало и послѣдуетъ ли когда -- неизвѣстно. Хоть я милостію божіею взысканъ и предовольно, но усадьба моя, можетъ быть, по грѣхамъ моимъ, доселѣ ничего еще не удостоилась. Буде что впредь таковое окажется, тогда я вамъ не откажу. Вашъ слуга и богомолецъ свящ. Виталій Солеинъ".
   -- Ну... такъ вотъ твоей барынѣ, протяжно проговорилъ батюшка, подходя къ кучеру и протягивая къ нему руку съ письмомъ.
   -- Та-акъ, произнесъ кучеръ и бережно запряталъ посланіе за пазуху.
   -- Съ Богомъ. Кланяйся, добавилъ о. Виталій, и повернулся было къ послу спиной.
   -- Батюшка, а что я хотѣлъ у васъ спросить... началъ посолъ.
   -- Что? спросилъ въ свою очередь батюшка, сдѣлавъ къ нему полуоборотъ.
   -- Правда-ль, что у васъ чудо объявилось?
   -- Ничего не объявилось. Я тамъ прописалъ. Съ Богомъ!
   Посолъ удалился, а батюшка, наклонивъ голову, зашагалъ по залу и предался размышленіямъ по поводу необычайной цѣли посольства.
   -- И съ чего это она взяла, Господи Боже мой! Кустъ разцвѣлъ... зимою! Гм! Меня-то удивила... А какъ рѣдки чудеса-то стали, Господи Боже мой! Развѣ иной разъ отъ иконы, либо отъ мощей... а чтобы этакъ въ природѣ или подобное тому -- совсѣмъ не слыхать. Сказали вотъ этакую вещь -- ты ужь и удивляешься. А чему удивляться? Развѣ этого не можетъ быть? Богъ всемогущъ. Вонъ въ писаніи... Жезлъ Аароновъ... ужь на что жезлъ?-- и то прозябъ. Что же дивнаго, еслибы теперь кустъ?.. А ты вотъ удивляешься... Положимъ, тамъ -- народъ божій, избранный... домостроительство совершалось... А мы -- окаянные, больше ничего... Ну, а все-таки... Какъ жить? Хоть я и грѣшенъ, но вѣдь не тать же я какой, либо тамъ... еще хуже? Служу Богу, стараюсь, чтобы все къ лучшему... Развѣ сходить посмотрѣть? Кто его знаетъ? Написалъ, а тамъ глядишь и въ правду... Охъ, Господи, помилуй меня недостойнаго!.. Пойду...
   На о. Виталія напалъ непонятный страхъ. Разыскивая шапку, онъ раза три прошелъ мимо нея и не замѣтилъ.
   -- За тридцать верстъ разблаговѣстили, прошепталъ онъ, подходя къ окну, на которомъ ложно предполагалось присутствіе шапки-невидимки.
   При словѣ "разблаговѣстили" и при случайномъ взглядѣ на церковь, виднѣвшуюся изъ окна, въ головѣ батюшки электрическимъ токомъ пробѣжала внезапная ассоціація.
   -- Да-да-да! Вотъ что! воскликнулъ онъ, схватившись за голову.-- Вѣдь у насъ колокола льютъ. Тьфу! Ахъ ты, Господи! Этакое искушеніе -- а? Вотъ онъ кустъ-то что значитъ. Эка глупая привычка! Распустили молву... чтобъ колокола были звончѣй. А я и забылъ... Эка народъ! Думаютъ, и въ правду звончѣй... Ну-ну-ну! Вотъ было попалъ-то! Чистое искушеніе! Тьфу! Господи, прости меня грѣшнаго. Возмнилъ... Долго ли вотъ такъ-то... Да и народъ глупъ! Звончѣй... выдумаютъ!..
   

V.

   -- Иванъ, какъ же ты теперь, эти самые колокола? обратилась разъ супруга къ Ивану Прокопьичу.
   -- А что?
   -- Да вѣдь ты говоришь, они большущіе?
   -- Ну да, большіе.
   -- Куда же ты ихъ повѣсишь?
   -- Знамо, не на дворъ. Куда вѣшаютъ-то? на колокольню.
   -- На нашу?!
   -- А то на чью-жь? На чужую что-дь?
   -- Да вѣдь наша-то не сдержитъ. Вишь она какая узенькая. Тамъ и теперь-то повернуться негдѣ: какъ же ты потащишь на нее этакую страсть?
   -- Гм-гм! промычалъ Иванъ Прокопьичъ. Онъ почесалъ въ затылкѣ и задумался.
   Въ короткое время, по поводу замѣчаній супруги, у него созрѣла счастливая мысль, за осуществленіе которой онъ немедленно и принялся. Въ нѣсколько дней онъ успѣлъ воздвигнуть подлѣ колокольни четыре огромныхъ столба, связать ихъ толстыми балками и брусьями, покрыть все это тесовою крышею, внутри этого "зданія" устроить высокій полъ, а для восхожденія на него -- лѣстницу и дверь съ за