Вовчок Марко
Катерина

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 7.33*5  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Из сборника "Рассказы из русского народного быта".


Марко Вовчок

Катерина

I

   Не нажить уж нам такой знахарки, как покойная Даниловна! Сколько людей за нее бога молят! Кто ее знал -- благословляет, и кто только слыхал про нее -- и тот благословляет. Так уж из рода в род ей почет идет.
   А я-то ведь взросла вместе с нею. Она была из чужой стороны к нам завезена. Досталась нашему барину где-то далеко вотчина, вот и поехали они с барыней, пробыли там месяца два и привезли с собой оттуда девочку Катю, сиротку, так лет десяти. Чудна показалась нам та девочка: не то чтобы приласкаться, ступить она не умеет, в платье путается, а говорит как-то мудрено, не по-нашему.
   Нас у барыни целая орда девчонок была: мы, бывало, и смеемся между собой: какую это диковину нам привезли! Расспрашиваем у ней о том, о сем,-- она только пугливо осматривается; рассказать ничего не хочет. А уж как окружим ее да пристанем крепко,-- она вырвется от нас, или станет да руки себе ломает.
   Бывало, барыня в гости поедет,-- мы ее кличем погулять, побегать с собою; не идет с нами, а бежит одна к курганчику, что под лесом; там сядет и сидит. И звала она тот курганчик могилою; мы ее заверяем: "Не могила это: тут никто не хоронен". А она нам: "Могила!" -- и рукою поведет по тому курганчику, и опять -- могила, да и все тут. Смеялись мы, смеялись, да после и сами прозвали курган могилою.
   А нас все дичится; мы ее и ласкали, и голубили, а там и досадно нам стало, что за наш привет нет от нее никакой ласки,-- и стали мы ее гнать да гнать. Глупые были мы дети, нежалостливые!
  

II

   Приметили мы, что она каждый вечер ускользнет в барынину спальню и сидит там, еще и дверь притворит; а чуть заслышит, что господа из гостиной идут, выбежит. "Что она там делает?"-- думаем. И сговорились мы: подкрадемся да посмотрим. Так и сделали.
   И видим мы -- горит в спальне лампадка перед образами и светит в окно полный месяц, а Катя сидит на полу, спустила с одной руки платье и рассматривает рукав на рубашке (а у нее были такие рубашки со своей стороны привезены, что рукава вышиты и расстрочены не по-нашему), рассматривает да так задумалась-задумалась... только изредка слезинка скатится по щеке. И лампада на нее светит, и полный месяц, а она перебирает пальчиками свой рукавчик шитый... Мы ухнули на нее -- и не дослышала; а как с хохотом вбежали, испугалась, заплакала и сказала по-своему нам:
   -- Не трогайте вы меня!
   Жалко мне ее тогда стало; я обнимаю ее, а она меня тихонько отталкивает.
   На ту пору пришла барыня: "Кто смеет в спальне сидеть?" Пригрозила, накричала и узнала, что было. Досталось нам, а еще пуще Кате.
   С тех пор мы и проходу ей не даем: все тем рукавом смеемся. Она молчит. Только после того не видали мы у ней рубашки. Не знаю, куда она ее дела; мы думали, не сожгла ли.
  

III

   Прожила она у нас зиму. Учила ее ключница работам разным. Она слушалась, да толку-то что-то мало выходило -- плохо понимала. Стала она что-то занемогать. Мы долго не примечали; а она все слабей, бессильней становилась. Уж не вырывается от нас, не борется с нами, а как схватим, то она только глаза закроет. А мы все-таки ее донимаем. Где же детям рассуждать?
   Слегла Катя больна. Узнали мы, прибежали к ней. Лежала она в чуланчике под лестницею, и присматривала за ней ключница. Посмотришь на нее -- словно восковая, прозрачная стала такая. Возьмешь за руку, пустишь,-- рука падает. Когда б не глаза ее горящие, подумали бы: мертвая. Остались от прежней красы только брови черные, такие как шнурочек.
   Мы молчим, и она молчит. Посидели так и ушли, и что-то нам скучно без Кати стало.
  

IV

   Утихла непогода, перешли дождики весенние, потеплело, зазеленело, зацвело. Легче стало Кате немножко, и просится она у ключницы погулять. Выпросилась и прямо к тому курганчику, что могилою звала, прямо туда... А как она выздоровела, мы опять на нее напустились, опять ссориться с нею стали, насмехаться.
   Мы и вздумали опять ее подстеречь да испугать; и как она пошла, мы другою дорогою туда же побежали. Курганчик тот густою зеленою травою зарос, да высокою такою! а тут кругом лес -- дуб и береза. Вот мы ползком поближе подобрались, смотрим -- лежит Катя, покачивается тихонько и какую-то песенку поет, да так тихо, так жалобно, словно слезы горькие выливает. Покачивается, будто в люльке, и поет:
   Ой ти, коте, коточок,
   Не йди рано в садочок...
   Мы слушаем. Пела она и про голубку, и про пташку-зозулю, и про сестер, и про братьев. Пела -- мы заслушались; стоим, как завороженные, а Катя все поет да поет. А как подошли мы к ней, голос ее замолк, испугалась, побледнела. Мы ее целовать стали и просим:
   -- Скажи нам,-- просим,-- где твоя сторона далекая? И какая она? Расскажи?
   Она только вздрогнула.
   -- Ну, скажи нам,-- просим,-- все там на твоей стороне говорят, как ты? У всех рукава вышитые? Все эту песенку знают? И нас выучи этой песенке!
   Она взглянула на нас да как заплачет! Опять взглянула и на нас, и вокруг на лес, на поля, махнула рукой и вниз лицом упала, рыдаючи.
  

V

   А на утро уж не встала она; горит вся и несвязные речи лепечет. То вдруг поднимется, как здоровая, сядет, склонит голову на руку и запоет песню. И песня поется, и слезы у ней рекой льются. То весело и тихо поет, а вдруг воскликнет, словно от боли жгучей, поднимется и глядит на нас ясным-ясным взглядом; ажно жутко нам станет.
   Велела барыня перевести ее в людскую, и шесть недель она проболела. Приходила в память, да все как-то не в полную память: смотрит кругом и никого будто не знает. И с год вот так-то она промучилась. И полегчает, кажется, а там опять бредит и опять томится.
  

VI

   А как уж пришла она к нам после недуга, мы ее и не узнали: высокая-высокая стала, да тонкая, да худенькая. Румянец пропал, и глаза как-то потухли. Тише она стала н суровее. Один раз мы попробовали ее по-прежнему подразнить и больше уж никогда не пробовали. Она уж не рвалась и не кипела, как прежде, а сказала нам только:
   -- Что вам надо? Я вас не трогаю, не трогайте же меня!.
   И спокойно так сказала, и поглядела на нас спокойно.
   Целый, бывало, день она работает и слова не проронит.
   Барыня ее любить стала: "Вот у меня работница,-- бывало, гостям хвалится,-- прилежная такая и умная!"
   Ее песенки мы уж не слыхали. Просили ее сколько раз,-- понапрасну!
   -- Спой ты нам ту песенку, что ты ходила на могилу петь!
   -- Я не помню,-- отвечает,-- не знаю.
   А сама любила слушать, как поют. Молчаливая была и неприветливая, а, бывало, нет-нет, да и скажет: "Пойте, девушки, пойте!" Сами мы не знали, как это мы ее слушались так безотговорочно. Просит "пойте" -- мы и петь станем.
   А она уж чисто говорит и по-своему, кажись, отвыкла, забыла.
  

VII

   Мы ее словно бояться стали. Припомнили все прежнее, что за чудная она была изначала. А еще больше страха она навела на нас, как стала бродить по полям, по лесам, да травы, да цветки сбирать. Дождется праздника, пошлют нас по ягоды или по грибы господам, а она только слава, что ходит с нами. Горсточки и той не наберет, а трав да цветов полны руки. Мы, бывало, замечаем втихомолку за нею: то стоит на небо смотрит, то в воду глядит. Подойдет к дереву -- каждый листочек, кажется, мил ей; по полю, по лесу ли ходит -- ко всему приглядывается, прислушивается и, кажется, оживает она. Вот будто ей и весело, и грусть берет, и будто ей чего-то плакать хочется.
  

VIII

   Еще два года жила она с нами, все такая же; потом барыня отдала дочь замуж, поехала гостить к молодым и Катю с собой взяла. Мы, как прощались с нею, сильно плакали, а она не плакала, только печальна была и целую ночь где-то проходила; до свету пришла и много цветов, много трав принесла.
   Вот уехала она с барыней, и долго потом я ее не видала. Барыня наша заболела, прохворала целые два года и умерла там. Во все это время мы лишь изредка, бывало, что послышим об Кате. Приказчик туда ездил, так вот он и рассказывает: слышал -- замуж ее отдали там, да говорили еще, что отдали-то силою. "А она осталась такая ж, как и прежде была, и от мужа в лес бегает",-- смеется.
   И мы посмеялись.
   Вот это одним летним вечером сидим мы да говорим себе, и тихо так везде. Вдруг колокольчик! Все ближе да ближе. Видим--летит карета прямо к крыльцу. "Господа! Молодые господа!"
   Выходят они, а за ними женщина,-- Катя! Мы обрадовались, целуем ее, обнимаем, осматриваем, что из нее за человек стал. Она ласково нам отвечает. Но все чудное что-то в ней. Смотришь на нее, и кажется тебе, что только она и выросла, и разуму дошла, а что ты-то дитей осталась перед ней, что не ровня ты ей.
  

IX

   И муж ее приехал.
   С мужем она жила не очень согласно, а он ее крепко любил и часто, бывало, плачется на нее, что вот жена меня не любит. А она хоть бы слово ему какое утешное сказала,-- опустит только глаза и неподвижная такая, строгая и суровая. Он глянет, вздохнет и усмирится сейчас же. А как только ее нет, то он рассказывает да горюет: "И за что я люблю ее? За что? Не стоит она! И уж как я молил ее: люби! Чего же дождался? "Ты,-- говорит,-- меня силою взял; у тебя правды божьей нет; ты меня,-- говорит,-- словно товар какой присвоил". А я ее взял оттого, что я жить-то без нее не мог!" И жалко его, бывало, как слушаешь; а как ее увидишь, то отчего-то вдруг охолодеешь к нему. "Бедный человек",-- скажешь только.
   А она никогда не жаловалась никому, и никто не посмел ее спросить, пожалеть в глаза; только разве песню подслушаем. Как уж она певала! Господи, как певала! Душа твоя томится и рвется, бывало, слушаючи. Тяжело тебе, а все слушал бы. Вот расскажу вам, были мы на одной свадьбе с нею, и жених и невеста -- круглые сироты. Там и пели и величали, а Катерина только глядела на молодую, и словно ей жаль ее стало,-- и вдруг запела, опустивши голову на руки; запела она, затужила. Все утихло; все смолкли. Разряженные гости, что и стояли, и сидели, смеялись да шутили, словно окаменели: у всех голова склонилась, и слезы в три ручья потекли. И этак тихо стало; только ее голос разливается, да рыдают молодые. А она закрыла лицо свое белыми руками да все поет, и, кажется, перестать было не в ее силе: пелось ей! А уж как она вымолвила:
  
   Снарядить-то меня есть кому,
   Благословить-то меня некому! --
  
   и жених и невеста без памяти упали. Было в ее песне что-то нечеловеческое. А песня-то вся так пелась:
  
   Ах ты, речка, речка быстрая,
   Что течешь ты, не колыхнешься,
   На крутой берег не взольешься?
   Ах ты, девица-красавица!
   Что сидишь ты, все кручинишься.
   Говоришь ты, не усмехнешься?
   "Отчего же мне веселой быть,
   На что глядя, мне утешиться?
   Как и все-то гости съехались,
   Только нет-то мого батюшки,
   Государыни моей матушки.
   Вы, сестрицы, вы, подруженьки,
   Вы подите в церковь божию,
   Вы ударьте трижды в колокол,
   Разбудите мого батюшку,
   Государыню мою матушку;
   Разбудите и скажите им --
   Что теперь-то мне их надобно:
   Снарядить-то меня есть кому,
   Благословить-то меня некому!"
  
   С той поры ее, бывало, первую на свадьбу просят: "Запой ты, Катерина, дай нам поплакать!" Так, бывало, говорят. И она без отговорки стала ходить. Бывало, рада так, что еще за день у ней глаза блестеть станут, и голос все дрожит.
   На свадьбе, уж известно, вино пьют; вот и она привыкать к нему стала. А в первый раз вот как это было.
   Был у нас в деревне один горемычный человек; звали его Михайла. У него жена умерла, дети умерли, обеднел он и с горя пить стал. Вот был он на свадьбе вместе с нами и слушал, как Катерина пела, и очень он плакал горько. Налил вина, подошел к ней. "Выпей,-- говорит,-- выпей, сердечная,-- полегчает!" Она подняла глаза, посмотрела на него, а он все плачет, все просит: "Выпей!" Взяла она и выпила.
   Недаром ведь говорят, что в вине горе топится, оттого-то и пьется вино, оттого-то и жаждется горемыкам. Втянулась в него Катерина... Сначала мы не замечали, а потом как-то разом глаза у всех открылись. Она, бывало, прежде напоется, а там уж и пить станет.
   Я раз и говорю ей тихонько на пиру:
   -- Катерина, голубушка! Не пей ты много: Тут чужие люди есть -- осудят тебя; лучше ты спой нам!
   -- Ах, вы люди безжалостные!-- ответила горько.-- Все вам пой да пой,-- отдохнуть не дадите! Дайте отдохнуть, дайте выпить вина забывчивого!
   И, бывало, уж как выпьет, не поет больше, а так, словно дремлет. Жалко и смотреть на нее.
  

X

   Детей она любила. Бывало, сама придет и сидит между ними, и все будто ей жаль их. Смотрит-смотрит, и по головке погладит, другого за подбородок возьмет или за ушко.
   И дети ее любили. Сказки им, бывало, сказывает, и чудно станет, глянувши на них. Дети и веселы, и боятся, ушки насторожили, слушают, жмутся к ней, а она рассказывает, рассказывает. Мы, бывало, и сами подберемся, слушаем. Случается, что она нас и не заметит, глаза горят, а речь-то, речь-то льется! Слово из души вылетает и в душу просится.
   И никогда она одинаково не расскажет, бывало, никогда. Дети и говорят ей:
   -- Нет, нет,-- кричат,-- забыли, тетушка: тогда вот так рассказали (часто она все об Иване Безродном рассказывала), а теперь, видно, забыли!
   -- Детки! -- молвит, а сама глядит своими яркими и проникающими очами.-- Тот Иван Безродный умер; у меня другой народился!
   Дети смеются, бывало, а нам взгрустнется по ней: в полном ли уме-разуме она?
  

XI

   Жила у нас в соседнем селе одна старушка дряхлая, одинокая, и была она знахарка превеликая. Вот и расскажи кто-то Катерине, какие та старушка чудеса делает, как болящие исцеляются у ней, и как все за советом к ней бегут. Катерина задумалась, а на другой день пошла к знахарке и пробыла там долго.
   Приходит -- барыня гневается: "Как смела без спросу уйти!" -- грозит и кричит. А Катерина слушает и все о чем-то думает-думает.
   И с того дня стала она такая ласковая, такая приветливая. Бывало, как одна сидит да глянет -- суровая и строгая, словно осуждает кого; а чуть услыхала чей голос, увидала кого -- сейчас усмехнется и глянет ласково.
   И пигь бросила. Мы думаем: "Слава богу! Слава знахарке,-- вылечила!"
  

XII

   Заболела у нас девочка. Катерина и говорит ее матери:
   -- Полечу я вашу дочку!
   Та молчит,-- боится соглашаться.
   А Катерина:
   -- Не бойся, не бойся! Я знаю, чем ее лечить, и вылечу.
   "И вдруг я ей поверила,-- говорила потом та женщина,-- отдала дочку,-- она и вылечила. Ночи над нею просиживала вместе со мною, да еще, бывало, я истомлюсь, забудусь, а проснусь -- она все не спит, все на мою дочку глядит..."
   Вылечила она другого, третьего и стала уж всех лечить в деревне. И по чужим ее селам даже брали -- везде она помогала.
   Взяли ее раз куда-то далеко к болящей. Барыня всегда ее отпускала и любила, когда ей, бывало, Катерина гостинчик какой привезет, хоть калачик, что ли. Ну, еще и то, что все ей кланялись за Катерину и ублажали ее. А она может и пустить, может и не пустить,-- в ее воле... Вот была Катерина в отлучке, а я тогда и заболей: грудь у меня ноет, знобит меня, горю -- тяжело приходится. Ну, думала матушка: "Повезу я тебя к старухе; она еще лучше Катерины лечит".
  

XIII

   Приехали мы туда. Избушка стоит; крыша взъерошенная, двери скрипливые. Вошли -- крошечная старушоночка лежит да охает. Я гляжу на нее пристально -- дряхлая, чуть живая.
   -- Бабушка, помогите! -- говорю.
   -- Помоги мне, господи, да прибери скорей! -- простонала.-- Я давно уж из ума выжила, дитятко!
   -- А вот,-- говорю,-- вы нашу Катерину-то вылечили,-- как рукой сняли.
   -- Чудна ваша Катерина! -- отвечает.-- Приходит ко мне, спрашивает: "Как мне на свете жить?" А сама во все глаза глядит на меня,-- перепугала. Живи, касатка, как люди, говорю, да перекрестись, да молитву прочитай: на тебя напущено. Она села, перекрестилась и заплакала. А тут у меня травы висят по стенам, и на окне на солнушке сушились. "На что тебе трав столько?" -- спрашивает. "Людям помогаю".-- "Помоги же и мне, родная!" -- "Да что у тебя болит-то? Скажи!" -- "Душа моя болит!" -- проговорила тихо, а у самой слезы потекли. "А голова не болит?" -- "И голова болит, и вся я больна!" Вот я ей травку даю; она поклонилась и пошла. Я было вздремнула, слышу -- опять стучатся, опять она.-- "Что тебе?" -- "Научи меня, родная, какими ты зельями лечишь?" Я рассердилась и гоню ее, а она уж так-то плачет, разливается: "Не научишь, то убей меня тут! Все равно я пропаду... я вот,-- говорит,-- уж сколько маялась на свете -- все пусто да пусто, никого не радую, и никто меня не веселит, и дела у меня нет душевного никакого". Я думаю -- дуреет она, а жалко мне ее. Я там и показала ей кое-что, больше для утехи ей. Где ж, думаю, где ей запомнить! А она ведь запомнила все. Начала, слышу, уж сама лечить. Досадно мне и обидно было, что она у меня кусок хлеба отбивает. Раз она пришла, и полны руки трав. Я ее неласково встречаю, а она словно не видит. "Знаешь эти травы, бабушка?" -- "Не знаю,-- говорю,-- да и знать-то не хочу".-- "Нет,-- говорит,-- ты возьми. Я тебе это принесла. Полезные травы, целющие!" -- "Ты на чем их испробовала-то, что ручаешься?" -- "Да на себе, бабушка".-- "Как на себе?" -- "А так,-- говорит,-- ведь я прежде-то всегда сама попью: не свалит,-- тогда и людям даю". Удивила она меня, ей-богу! А говорит-то ведь так, что сердце ей верит. И вот с той поры она мне травы-то всякие носит. Спасибо ей, не обидела меня за мою науку.
  

XIV

   Мало помогла мне старушка. Катерина приехала -- вылечила. Она, бывало, только за голову возьмет, тихо да нежно, бережно так, и то уж полегчает тебе.
   И всегда она прежде, бывало, спросит:
   -- Нет ли печали у тебя на сердце? Расскажи мне.
   Я и говорю ей раз:
   -- Что рассказывать-то? Чужая печаль никому не горька, чужая беда никому не разумна!
   -- Уж мне ли не разумна? -- ответила.-- Мне ли не горька? Нету на свете белом мне чужой печали,-- все моя печаль. Пожила бы ты с мое -- узнала бы!.
   Удивилась я, слыша такую речь, и промолвила:
   -- А муж-то твой?
   Она не рассердилась, нет! Только подумала немного и сказала:
   -- И его печаль-- моя печаль, да не мое дело помочь ему! Не своей волей за беду я ему стала; а у него воля была неразумная.
  

XV

   Кажись, спокойна она стала, довольна стала, а не по дням, по часам разрушало ее. Поседела вся, и глубокие морщины такие по высокому челу легли. А все сказки сказывала, все пела по-прежнему,-- еще лучше, кажись! Бывало, плачешь-плачешь, и еще плакать хочется, слушаючи.
   А как она захворала, сколько людей собралось к ней! Плач-то какой! Горя-то сколько! Муж любил ее сильно; сам на человека не похож стал; плакал над ней, бывало, по целым часам, убивался страх как!
   Она все молчала и смотрела на всех, словно задумавшись. Раз только, перед смертью уж, проговорила, будто себя не помня:
   -- Люди вы бедные! Люди вы горемычные!.
  
  
  
  

Оценка: 7.33*5  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru