# Силы обновления жизни

Иван Иванович Восторгов

К новому году и к новому XX веку.

Источник: Полное собрание сочинений протоиерея Иоанна Восторгова : В 5-ти том. -- Репр. изд. -- Санкт-Петербург: Изд. "Царское Дело", 1995-1998. / Т. 1: Проповеди и поучительные статьи на религиозно-нравственные темы (1889-1900 гг.). -- 1995. -- 890, IV с. -- (Серия "Духовное возрождение Отечества").


## Силы обновления жизни


## К новому году и к новому XX веку220


Христианство не напрасно именуется новым заветом (2Кор. 3:16), новою заповедью (Ин. 13:34), путем новым и живым (Евр. 10:19); не напрасно оно называет каждого своего последователя новою тварью (2Кор. 5:17; ср. Гал. 6:15), новым человеком (Еф. 2:15, 4:24; ср. Кол. 3:10); не напрасно требует от нас не только единичного, но постоянного, непрерывного, повседневного обновления (Рим. 6:4; 2Кор. 4:16; 1Пет. 2:9; 1Кор. 5:7), и в нем полагает задачу нашей нравственной деятельности на земле дотоле, пока, в завершение жизни мира, мы не увидим нового неба и новой земли (2Пет. 3:13), нового города -- скинии Бога с человеками (Откр. 21:1--4), и пока не услышим вечного слова Бога, полагающего конец видимому порядку вещей: се творю все новое (Откр. 21:5)... Итак, если всегда ко времени и всегда полезно и необходимо размышлять нам о нашем непрерывном обновлении, то Новолетие жизни по преимуществу обращает нашу мысль к этому предмету.

Христианство увенчало собою пять с половиною тысяч лет пламенных ожиданий возрождения и обновления; о нем, как о новом завете, лучшем и совершеннейшем, как о величайшей радости и грядущей замене ветхого завета, говорили древние пророки еврейскому народу (Иер. 31:31--34); о нем, как о новом порядке вещей, мечтали философы и поэты древнего языческого мира, который был объят процессом нравственного разложения и стоял на краю гибели (Сократ, Платон, Виргилий, Тацит, Сенека); о нем же говорили и древние языческие религии, научившие народы Востока и Запада ожидать пришествия нового Учителя, нового Царя мира и Искупителя, имеющего сообщить людям волю небес, избавить от грехов и дать основы новой, блаженной жизни. Но причины, вызвавши грех и заблуждение в древнем мире и заставлявшие человечество ждать обновленной жизни, не умерли в злой и греховной воле человека, и в истории христианского мира время от времени мы замечаем периоды упадка духа, отчаяния, сомнения и слабости, -- периоды, когда нравственные начала как бы теряют силу в жизни человечества, и лучшие его представители начинают с тоскою озираться вокруг, ища средств вдохнуть в людей упавшую бодрость, поднять принизившееся нравственное состояние общества.

Едва ли мы ошибемся, если назовем и наше время ищущим этого обновления: оно стоит пред многими вопросами, пред многими язвами, требующими разрешения и врачевания. Не в наше ли время учащенные случаи самоубийства показывают общее недовольство жизнью и даже какое-то притулившееся чувство жизни? Не наше ли время характеризуется особым разливом преступлений, иногда диких и совершенно необъяснимых, падением основ жизни семейной, общественной, государственной? Не в наше ли время раздалась эта проповедь философии смерти, -- это апатичное отношение к деятельности, это учение о "неделании", о "непротивлении злу", отрицающее и брак, и общество, и государство, и науку, и искусство, и свидетельствующее тем самым о глубоком отчаянии, к которому пришел современный человек? И, вместе с тем, не в наше ли время наблюдаются эти отчаянные поиски за смыслом жизни, свидетельствующие о том, что старые позитивные и материалистические воззрения, и основанные на них и вера в силу и спасительность "правового строя", и социалистические попытки заново переделать жизнь людей в ее глубочайших основах, и прошумевшее увлечение реформами и "обновленным строем", -- все это принесло только тяжелые разочарования и не дало человеку ни радости, ни покоя? Кто хочет убедиться в этом, пусть вспомнит облетевшие весь мир и повторенные во всех литературах воззрения на науку Карпентера, Брюнетьера или нашего Толстого, пусть прислушается к откровенным признаниям государственных людей Европы и Америки, к пессимистическим выводам современной философской мысли, к невольным вздохам руководителей социализма. Всего несколько лет назад социал-демократическая "Народная Газета", пред праздником Рождества Христова, завидуя вере верующих, их радости и полноте жизни, с редкою добросовестностью сделала характерное признание: "Нет загробной жизни, нет воскресения, нет никакой сверхъестественной божественной силы... Какой же смысл жить и мучиться?!"

Но, может быть, скажут, что это люди крайностей. Пусть так; но вот авторитеты, неоспоримые в науке: Бунге, Дюбуа-Реймон, фон-Бер, Вирхов, Вольф, Гельмгольц и Пастер... Один из них, Дюбуа-Реймон, выразительно сравнивает современного человека, гордого научными приобретениями, с жалким нищим, стоящим пред неизмеримым полем мироздания со своею котомкою знаний; этот нищий о многом должен оказать ignoramus, а о многом -- ignorabimus... Литре, известнейшей позитивист, наперсник и преемник Конта, несмотря на все свое преклонение пред силою знания, говорит: "Беспредельность тесно связана с нашим знанием, и, однако же, недоступна для знания. Это океан, волны которого вечно бьют о наши берега, но пуститься в который мы не можем, так как у нас нет для этого ни лодки, ни паруса"...

Между тем, и доныне, в поисках за средствами исцеления общепризнанной язвы, фанатики веры во всеисцеляющую силу научного знания и основанных на нем государственно-общественных реформ обращают взоры человечества туда, где оно не раз уже потерпело крушение. Не христианство, конечно, и не нашу православную Церковь винить в отрицательном отношении к науке и к улучшениям общественной жизни. "Вопреки этому ложному воззрению, мы, -- говорит известный ученый датский богослов Мартенсен, -- должны с особенным ударением заявить, что культура, искусства и науки сами по себе не составляют зла, а, напротив, составляют неизбежное условие полного и совершенного бытия человека; даже нужно сказать, что культура, образование есть одно из условий для полного развития нравственности и религиозности, которые при варварском, некультурном состоянии могут развиваться только весьма несовершенно, почему христианство в странах, где не существовало культуры, всегда само насаждало начатки ее". Ведь не вопреки, а благодаря христианству, христианская Европа -- в то же время и цивилизованная Европа.

Что касается, в частности, православной нашей Церкви, то даже такой исследователь, как Дрэпер, которого меньше всего можно заподозрить в пристрастном преувеличении заслуг христианства или православия, в своем известном труде об отношениях между религией (собственно -- католицизмом) и наукой, отдает полную дань уважения и благодарности восточной православной Церкви и ее образ действий в этой области признает выше похвал. Но при всем уважении к культуре и образованию нельзя ожидать и требовать от них того, чего они дать не в состоянии; нельзя думать, что люди и мир могут сделаться лучшими только и исключительно чрез знание и прогрессивную культуру. Есть культура -- и культура; если под нею не лежит здоровой духовной основы, если знание наклоняет человека только к жизненным удобствам, а не ведет его к истине, Верховной Истине -- Богу, то это еще мало говорит о человеческой, в истинном смысле слова, стороне жизни; здесь, применяясь к выражениям Священного Писания, человек душевный, а не духовный, здесь только усовершенствованная жизнь животного. Прекрасно говорит древний пророк о таком знании: "Мудрость твоя и знания твои -- они сбили тебя с пути, и ты говорил в сердце своем: я и никто, кроме меня" (Ис. 47:10).

Но если знание обращено и к вопросам нравственным, и тогда еще не в нем одном спасение. Как наивно и горячо верили и верят, что простое знание добра есть надлежащее и верное средство сделаться добродетельным, что борьба, неизбежный спутник наш в нравственном восхождении, есть только борьба против заблуждений и предрассудков! Знание, может быть, спасет от глупости, хотя и здесь на всякого мудреца довольно простоты, но не может оно спасти от безнравственности. Кто из нас не испытывал моментов искушения ко злу, когда страсть пользуется правом сильного, когда грех манит обещанием наслаждения и счастия, обещает уплатить наличною монетою -- непосредственным и немедленным удовлетворением нашего ли гнева, гордости или чувственности, и мы, тысячи раз обманутые, снова и снова легкомысленно верили обещанию? Неужели здесь были моменты только неведения? Нет, здесь было при знании какое-то бессилие, -- та греховность, о которой учит нас Священное Писание, возводя нас ко временам первого грехопадения и к глубокомысленному мировому учению о грехе первородном, то зло, "неистребимо живущее в нас", о котором говорили древние философы от Гераклита до Сократа и Платона, и которое новый философ Кант так выразительно называет злом радикальным. По мнению Канта, в своем умозрении проникшего необыкновенно глубоко, стоявшего у врат христианства и совпадающего в этом пункте с классическим местом VII-й главы послания апостола Павла к Римлянам, это зло радикальное "требует не частичного улучшения или преобразования, а целостного переворота в нас, который можно сравнить только с новым творением". Здесь и припоминаются слова апостола Павла, что христианин -- "новая тварь" (2Кор. 5:17; Гал. 6:15). Таким образом, в виду этой греховности, и при совершенном знании человек часто "не в силах бороться в исполинской битве долга", потому что одно знание не может сделать слабые силы крепкими, нездоровые -- здоровыми. Стоит прочитать знаменитую "Исповедь" блаженного Августина, чтобы убедиться в этой истине. По словам апостола Павла, "закон свят, и заповедь свята, и праведна, и добра... а я плотян, продан греху. Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю. Если же делаю то, что не хочу, то соглашаюсь с законом, что он добр. А потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Ибо знаю, что не живет во мне, т.е. в плоти моей, доброе; потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу... Итак, я нахожу закон, что, когда хочу делать доброе, прилежит мне злое. Ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием; но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих. Бедный я человек! Кто избавить меня от сего тела смерти?" (Рим. 7:12, 14--18, 21--24).

И вот, тяжкий житейский опыт разве не свидетельствует, что, находясь в среде образованных людей, деятели, которым вверена судьба обществ и государств, не находят себе надежных в смысле нравственном сотрудников, и разве не раздаются их горькие жалобы: "нет людей"?.. И разве редко люди пользуются изощренностью своего ума и обширными сведениями для совершения и сокрытия преступления? Всегда ли многоученость ведет за собою с необходимостью честность и любовь? "Даже в самых интеллигентных средах нередко обнаруживаются со всей отталкивающей нас силою крайнее своекорыстие, грубая заносчивость, беспокойная зависть, черная неблагодарность, даже открытое издевательство над правами и заслугою ближнего, адская мстительность, интриганство, способность к самой гнусной лжи и клевете из-за эгоистических целей и тому подобные отвратительные пороки. Обращаясь к народной среде, подвергающейся влиянию научного знания, не близорукие и честные люди не могли же не замечать аналогичных указанных явлений. Крайнее себялюбие, бессердечное отношение к ближнему, страсть к неразборчивой на средства наживе, половая распущенность, пренебрежительное отношение к родителям и вообще старшим, склонность к обману и плутовству, способность к вопиющим злодеяниям и вообще нравственная уродливость нередко отмечают собою преимущественно тех лиц из народа, которые получили сравнительно выдающуюся умственную дрессировку и нахватались тех или других знаний"221. Посмотрим на древний мир в лучших его представителях, в мыслителях, честно говоривших и мысливших, и услышим то же разочарование в силе знания. Каким восторгом звучит речь Цицерона о философии: "О, философия, руководительница жизни и открывательница добродетели и гонительница пороков! Мы находим убежище в тебе, от тебя мы ожидаем помощи. Мы предаемся тебе всем нашим сердцем, всецело! К чьей помощи скорее обратиться мне, как не к твоей?!" Послушаем, однако, тех, кого считают образцами этой философской праведности. Марк Аврелий в своем сочинены "К самому себе" говорит: "О, душа моя! можешь ли ты когда-либо сделаться настолько доброй, правдивой, неизменной, чтобы хватило у тебя смелости показаться нагою (т.е. без притворства и маски)?" "Ты скоро умрешь, -- говорит он дальше себе самому, -- и доселе ты не сделался ни праведным, ни свободным от беспокойств и опасения, чтобы тебе не повредило то, что стоит вне тебя". Этот разлад между тем, что есть и что должно быть, у другого известного стоика -- Эпиктета вызывает горькую жалобу: "Ах, покажите мне стоика! Клянусь богами, я жажду видеть его! Но ведь совершенно вне вашей власти показать мне человека, который бы действительно был отчеканен (т.е. закончен). Покажите мне, по крайней мере, человека, который лежит в плавильне, чтобы быть вылитым и отчеканенным. Окажите мне хотя эту милость. Не откажите же в этом благорасположении к старцу -- показать мне зрелище, которого я еще не видел доселе"222. Впрочем, довольно здесь сказать одно: ведь Сенека, а не иной кто, мудрый и благородный Сенека воспитал Нерона... К этому стоит присоединить слова Гете, этого оптимиста, "счастливца и избранника судьбы", как его называли, этого поэта гармонии. "Стоит, -- говорит он, -- вдуматься в угнетенное состояние, в бедственность нашего времени, и иному часто может представиться, насколько мир мало-помалу подготовляется к страшному суду. И зло это все более накопляется от поколения к поколению. Мало того, что мы должны страдать за грехи наших отцов, мы и сами передаем эти унаследованные прегрешения потомкам, подкрепляя их своими собственными. Человечество, конечно, становится умнее и проницательнее, но отнюдь не лучше, не счастливее и не деятельнее, или если и становится таковым, то только на время. Я предвижу наступление времени, когда Бог более уже не будет иметь никакой радости от человеческого рода и все творение разобьет в прах, чтобы всецело возобновить его". Таковы выводы и заключения тех, кого идолопоклонники знания, во всяком случае, не могут признать ни невеждами, ни гонителями просвещения. Все это показывает, что, кроме знания, которое, несомненно, необходимо, несомненно же требуется и другая сила, чрез которую знание могло бы становиться деятельным.

Эту силу и думают найти в государственно-общественных преобразованиях; думают, что они, взятые сами по себе, независимо от другой какой-либо силы, независимо, между прочим, и от какой бы то ни было религии, способны дать верную основу внутреннего благоденствия царств и народов. Еще и доселе глубоко верят в то, что в смене одних реформ на другие, более жизненные и плодотворные, в широком развитии и правильной постановке законодательства и устройства общественной жизни можно почерпнуть силу обновления и возрождения и спасения человечества. Мы знаем в прошлом много энтузиастов этой веры. Светлые картины рисовались воображению таких верующих: улучшаются законы, предусматриваются взаимные отношения; под влиянием законов и реформ воспитываются люди; хорошее законодательство, в конце концов, поставит человека в невозможность быть худым и порочным, в невозможность совершить преступление... Социология даст для этого помощь; изучена будет психология масс и управление людьми; урегулирование их жизни станет просто механическим, от того легким и в то же время верным и достигающим цели. Как химик, зная сродство веществ и их взаимное влияние друг на друга, может достигнуть путем соединения их того или другого желаемого результата, так правитель народов, блюститель законов, а лучше сказать -- само человечество будет безошибочно управлять своею внутреннею жизнью по тем или другим найденным и подмеченным законам... Преступлений не станет, взаимные отношения урегулируются, жизнь человечества потечет ровно и спокойно... Правда, при ближайшем рассмотрении предполагаемых мер, в воззрениях на характер и сущность нужных преобразований расходились и расходятся до полной противоположности; одни мечтают об усилении власти, другие о широкой общественной инициативе, считая власть только стеснением личности и свободы; иные все упования возлагают и всех благ ждут от введения так называемого "правового" порядка, или общения имуществ, господства или ниспровержения "капитализма"; находятся и такие, которые словом и делом хотели бы насильственно и вообще во что бы то ни стало уничтожить теперешний строй жизни, как зло, и на месте его создать другой, а то и никакого -- анархию; при этом и анархия одна -- в воззрениях западноевропейских, до убийства "так себе" никому не мешавшей и жившей благотворительностью престарелой императрицы, другая -- в воззрениях русской толстовщины и т.п. Тем не менее, при всем этом разнообразии стремлений и предполагаемых мер, остается вера в то, что стоит только дать тот или другой желанный строй жизни человечеству, и оно исцелеет от своих язв и заживет счастливою жизнью.

Так говорили и говорят восторженные теоретики и мечтатели, но совершенно обратному учит жизнь и история всякого, имеющего глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать.

Увы, летописи мира громко проповедуют ту истину, что в то время, как все отрасли человеческой деятельности, в том числе законодательство и правление, достигли высшего развития, в то же время и зло, живущее в природе человека, развивалось со свойственною ему силою и обнаруживалось разложением нравов, потрясая и сокрушая самые внутренние основания общественного благоденствия и счастья, -- все, что было созидаемо в течение веков напряженною деятельностью целого ряда поколений. Положение Сократа: "Знание есть добродетель", как известно, Аристотель дополнил тем, что к силе знания считал нужным прибавить и силу привычки, которая удерживала бы в людях как бы накопившееся добро. Вслед за этим мнением древности то же повторяли многочисленные голоса и нового времени. Опыт, однако, показывал иное. Действительно, под влиянием долговременного воздействия законов и общественного строя силою привычки и внедренного обычая удерживалось добро; но тою же силою привычки удерживалось и зло, также делаясь "второю природою" и обращая в органы служения себе и ум, и волю человека. Оттого и случалось не раз, что эпохи высшего научного и государственного развитая народов совпадали с эпохою высшего развращения их нравов и часто служили началом их гибели и падения. А ведь, по-видимому, должно было случиться как раз наоборот... Между тем, вот факты. Царство Соломона, блиставшее славою, мудростью и богатством, вследствие нравственного разложения, привело народ к разделению, потом к гибели. Вавилон, этот млат всея земли, по выражение пророка (Иер. 50:22), погиб в грубой чувственности и пороках непосредственно после всемирного могущества. Та же судьба постигла в свое время и Египет и Ассирию. Древняя Персия, достигши мирового господства, изменила вошедшей в свое время в пословицу чистоте своих нравов -- и пала. Спарта, Афины и древнегреческая республики после расцвета сил стали клониться к упадку, -- а у них ли не испробованы были все способы управления? Между тем, известен жалкий конец развратившейся и продажной Спарты, некогда неподкупной, славной своими нравами, известно свидетельство ученого грека Полибия о том, что в его время не было среди его соотечественников человека, которому бы при всех клятвах и расписках можно было поверить хоть два обола... Царствование Александра Македонского, это совмещение всего блистательного, могущественного, ученого, было вместе с тем совмещением всего безумно-роскошного, сладострастного, грубо-деспотического, и едва пережило себя. Блистательный век Людовика ХIV, век всего изящного, утонченного, век расцвета поэзии и философии, как известно, был вместе с тем временем самого глубокого и сильного развращения, заражавшего всю Европу, и предварил ужасы революции223. Древний Рим, без сомнения, по словам своего национального поэта, отличался особым умением "править народами" (Виргилий); Рим служил и доселе служит образцом законодательства, он и сам пережил самые разнообразные виды управления. Однако, тяжело смотреть на картину его нравов, которую рисует не Гораций, Ювенал или Персий, способные, быть может, сгущать краски в своих сатирах, а трезвый Сенека: "Все полно разврата и преступления, ежедневно теряется стыд, порок не скрывается более, а явно выступает пред глазами всех. Разврат сделался до того открытым и так исполнил сердца всех, что невинность не только редка, но ее совсем нет". Брут с восклицанием: "Добродетель, я думал, что ты значишь что-нибудь, но теперь вижу, что ты -- одна тень", бросился на свой меч и убил себя. Тацит говорит, наконец, что в Риме "добродетель стала пороком". По словам Марка Аврелия, "верность и честность, справедливость и истина отлетели на небо". Эти женщины, считавшие мужей по консулам; эти знатные матроны, во избежание наказания, налагаемого за прелюбодеяние, записывавшиеся в официальные списки падших женщин, которым разврат был позволен; эти времена, при которых возможны были Тиверии, Калигулы, Клавдии, Агриппины, Мессалины, Нероны, "изобретатели преступлений", -- все это составляет яркую иллюстрацию к огненно-обличительными словами апостола Павла, рисующего картину древнего мира в послании к Римлянам. И все это было при славном законодательстве... Тяжело, значит, жилось, когда философы восклицают: "Лучшее счастье -- никогда не родиться"; когда Плиний говорит: "Прекраснейший исход из жизни -- лишить себя жизни"; когда Сенека, первый министр, славный именем, обладатель состояния в 16 миллионов рублей на наши деньги, поучает: "Цель всякой философии -- научить презирать жизнь". "Видишь ли ты, -- говорит он, -- те крутые высоты? Оттуда вниз -- дорога к свободе... Видишь ли ты то море, ту реку, тот колодезь? Там, в их глубине, живет свобода. Видишь ли ты то низкое сухое дерево? Там, на нем висит свобода. Видишь ли ты свое горло, свое сердце? Это место для кинжала, место спасения против рабства". У Плутарха читаем: "Приди, смерть, приди, смерть, верный врач наших зол; ты -- пристань всех людей от бури страданий". Оттуда, из Рима, перенеситесь в современность: говорить ли о подкупах, подлогах, изменах, шпионстве, о страшной путанице нравственных понятий, о полной невозможности, за множеством лжи и взаимных изветов, узнать правого и виноватого, что мы ныне видим в Европе и у себя дома при всех "правовых" порядках, при всем господстве "великих идей", "великих реформ" и т.д. Так, при самом лучшем, гуманнейшем и справедливейшем законодательстве всегда найдутся люди, которые, пользуясь этим же законодательством, делают его средством нечистой наживы, оправдания преступления в судах, и чрез это -- орудием народного развращения. Это, кажется, так понятно и так бросается в глаза, что излишне называть и явления жизни и учреждения законодательные... Всякий, кто хоть сколько-нибудь следил за жизнью, знает, что такие слова, как: закон, любовь, милость, правда, свобода, братство, гуманность, великодушие и т.п., -- все, за что человечество полагало душу, нередко обращается в прикрытие зла, опошляется в устах людей и не заключает в себе ничего, кроме красивого слова и весьма некрасивого намерения...

Нет, никакое законодательство внешнее, если оно не опирается на законодательство внутреннее, нравственное, если оно не освящено высшим Божественным авторитетом, никогда не приведет человека к счастью, не упорядочит его жизнь, не даст ему веры в будущее торжество добра над злом, -- а без этой веры жизнь человека и жалка, и бессмысленна... Есть отношения, есть стороны жизни, где внешнее законодательство бессильно. Поступки человека -- плод его мысли, его сердечного настроения и направления; праведность, к которой мы стремимся, не есть только праведность мысли, но и чувства, которое является душою всего внешнего разнообразия действий. Нужно получить доступ в эту сокровенную внутреннюю область, чтобы из нее, как из исходного пункта, управлять внешними деяниями. Но эта область закрыта для внешнего закона. Юридически нельзя упорядочить отношений мужа и жены, отцов и детей, братьев и сестер, старших и младших в семье и в жизни; внешним законом нельзя внушить любви, уважения и повиновения по совести, а не по страху; под статью закона нельзя подвести нечистой мысли, грязного желания, завистливого намерения, зложелательства и корня зла -- себялюбия. Внешнему закону всегда суждено будет иметь дело только с внешними же обнаружениями деятельности человека. Только нравственно-религиозное Божественное законодательство имеет полноту власти войти в дух, в сердце, оно властно сказать повелительное "не помысли", "не пожелай"; оно уполномочено потребовать: "Сын мой, -- дай мне твое сердце, и всяким хранением храни свое сердце, ибо в нем исходище жизни" (Притч. 23:26, 4:23). Только оно, вместо того, чтобы сразу пересозидать общество и человечество, пересозидает сначала каждое отдельное сердце каждого отдельного человека, и тем безошибочно может улучшить и общество. Это законодательство, действительно, может уничтожить не одни листья дурных растений, но самый их корень: и это потому, что в своей созидательной деятельности оно пользуется не одними только человеческими, ненадежными средствами.

Человек внутренне поврежден грехом, этим "радикальным злом", как называет его философия; таким образом, причина зла лежит глубоко в самом человеке, и причина не внешняя, не случайная и преходящая, а глубочайшая внутренняя, заключающаяся в ненормальном состоянии самой нашей природы. Зло действует уже в ребенке... Очевидно, сам человек избавить себя от такого зла не может, потому что и в науке и в законодательстве не уйдет он от себя, не уйдет от греховности, своего постоянного спутника. Нужна сила Божественная, чрезвычайная, нужно возрождение греховного духа и омовение его в очистительных водах благодати, -- а все это дает и дает христианство. В естественном своем состоянии и в отдельности от религии христианской человечество никогда не достигнет прочного и твердого нравственного улучшения, сколько бы ни напрягало к тому естественных сил ума и искусства; таков вывод всей истории древнего мира, голос всего дохристианского человечества. "Нужно, -- говорил Сократ, -- ожидать того, кто, -- Бог ли он, или одушевленный Богом человек, -- научит нас религиозным обязанностям, взаимным добрым отношениям и прогонит мрак от очей наших". По словам Платона, "не быть на земле порядку, разве придет Бог под образом человека и разъяснит нам наши отношения к Нему и наши взаимный обязанности"224. Даже индейцы веровали, что в конце греховного века Бог явится на земле во плоти, растерзает великого змия, врага людей, устроит великое царство, истребит все зло на земле и восстановит то счастливое время, которое было на земле, когда люди еще не согрешали225. В Риме поэт Виргилий воспевал имеющего родиться Младенца: "Он будет жить жизнью бессмертных, Он будет вселенною править; мир вечный устроит Божественный Отрок". "Под твоим покровом, -- обращается к Нему поэт, -- изгладится всякий след нашего преступления, и земля освободится от вечных тревог"226.

Так общечеловеческое сознание говорило, что своими собственными силами люди не могут сделаться чистыми сердцем. Человечество ждало искупления. Для достижения нравственного совершенства нам нужно стоять на совершенно независимой от врожденной греховности почве, вне нашего естественного я. Архимед сказал: "Дайте мне опорный пункта вне земли, и я поверну всю землю". Вот этого-то опорного пункта, этого рычага для того, чтобы повернуть, изменить, возродить себя, человек, поврежденный глубоко и внутренне грехом, не находит в себе, но находит его в чистой и могучей религии Христа, искупившего людей и даровавшего им чрез веру силы высшие, благодатные, -- все потребные Божественные силы, яже к животу и благочестию (2Пет. 1:3). По словам поэта (Шиллера),

"Божество вы в вашу воспримите волю,

И оно сойдет к вам с мирового трона".

И когда Оно было воспринято, совершилось то, чего не мог сделать древний мир со своею философией и государственною жизнью: человечество процвело великим сонмом праведных, преподобных, самоотверженных, чистых и святых... Воистину, новая сила сошла к людям и во всех возрастах, полах, званиях и состояниях дала величайших представителей и героев нравственности. В христианстве почерпнуло силы обновления и возрождения древнее человечество: в христианстве же оно найдет их и теперь; этих сил не изжить, не исчерпать. Оно ведь и теперь то же, чем было при первом своем появлении в мире: "Христос Иисус вчера и днесь, той же и во веки (Евр. 13:8); Я с вами, сказал Христос, во все дни до скончания века" (Mф. 28:20).

Не в углу (Деян. 26:26), не в скрытом месте совершилось спасение мира: его видели и испытали все народы. Не на небе, не за морем это слово спасения: оно "в устах наших, оно в сердце нашем, чтобы исполнить его" (Втор. 30:11--14). Даже древний язычник Софокл в своей "Антигоне" говорит о каком-то "неписанном и неразрушимом" законе религии и нравственности: "он ни от сегодня, он ни вчера, он живет во веки, и никто не знает, откуда он". Выразительнее же всех об этом сказал древний христианский учитель -- Тертуллиан: "Душа -- по природе христианка", и рано или поздно она к нему обратится, как блудный Сын к отцу после скитаний по распутьям мира. Блаженный Августин, опытно познавший и грех, и благодать возрождения, обращается к Богу с такою молитвою: "Ты сотворил нас для Тебя Самого: посему и мятется наше сердце, пока не обретет Тебя". Святитель Василий Великий говорит, что любовь и стремление к Богу так глубоко вкоренены в нас, что отказаться от них даже при всем желании человечество не может, ибо "вместе с устроением живого существа, разумею человека, вложено в нас прирожденное стремление, в себе самом заключающее побуждение к общению с Богом".

И если современное образованное человечество желает свой век сделать веком врачевания старых ран и исправления старых ошибок, то залогом исправления старых немощей и залогом будущего обновления жизни оно должно избрать обращение к Богу, ко Христу и к Церкви. И снова повторится тогда великое чудо исцеления расслабленного... Ибо в христианстве и теперь тот же дух, та же жизнь, что дарована ему на вечные веки. Своим небесным светом оно и науке поможет в ее исследованиях и предохранит ее от опрометчивых выводов; своим духом оно согреет и воодушевит государственное и общественное законодательство и даст ему величайшее достоинство авторитетности и силу внутренней обязательности; своею жизнью оно обновит нашу жизнь земную, осветит и облаженствует загробную. Слишком уж много боролся новый Прометей против Божества, и слишком много накопилось у него и горечи, и разочарования: исцеление будет в самой болезни, которая надежнее всего научит смирению, научит искать высшей помощи и принять ее не духом гордыни и отрицания, свойственным научному самомнению или сектантскому христианству, а духом любви и смирения, свойственным истинной Христовой Церкви. И только в этой помощи, предлагаемой в христианстве, усталая мысль и потомленная жизнь человечества найдет возрождение; только при ней мы, по словам апостола, "в обновлении жизни ходити начнем" (Рим. 6:4), и среди несовершенств мира будем почерпать силы жизни и утешения в том отрадном веровании, что, по неложному обетованию христианства, мы увидим в грядущем новое небо и новую землю (2Пет. 3:13), где будет жить вечная правда. Истина -- в Иисусе, -- говорит апостол (Еф. 4:21). Во Христе "сокрыты все сокровища премудрости и ведения" (Кол. 2:3). Он и доныне стоит пред миром и глаголет: "Я есмь путь и истина и жизнь" (Ин. 14:6); "Приидите ко Мне все" (Mф. 11:28).

<1900>


------


220 Статья представляет подробное раскрытие новогодней проповеди.

221 Проф. Гусев: "Религиозность как опора нравственности".

222 Мартенсен, II, 31, 37.

223 Пятницкий: "Нравственное богословие", стр. 37

224 Шикопп: "Апологет. беседы", стр. 46.

225 Геттингер: "Аполог. Христова", I, 236.

226 Рождественский: "Апологетика", II, 374