# Базаров и Санин

Вацлав Вацлавович Воровский

Тургенев в русской критике. Сборник статей

М., ГИХЛ, 1953


## В. В. Воровский


## БАЗАРОВ И САНИН


## ДВА НИГИЛИЗМА1


Около 50 лет тому назад И. С. Тургенев подметил поднимавшийся на поверхность русского общества из неведомых глубин новый тип -- Базарова -- и занес его на страницы художественной летописи под ярлыком "нигилиста". Слово пришлось ко двору, ибо самый тип не замедлил занять видное и влиятельное место в жизни русского, так называемого интеллигентного общества. С тех пор нигилист стал популярной кличкой -- почтенной в глазах сторонников Базарова, позорной в устах охранителей2.

Появление "Отцов и детей"3 вызвало целую бурю. Давно уже литературные характеристики не удостаивались такого внимания. И причина этого была та, что чуткая рука художника нащупала больное место общества, обнажила явление, бессознательно волновавшее всех, но еще никем не формулированное ясно. Пусть Тургенев неверно изобразил Базарова в тех или других деталях, пусть он -- в силу психической чуждости этому типу -- утрировал в нем как раз отрицательные черты,-- одно несомненно: в основу характеристики нигилиста он положил действительные черты реального общественного типа, развернувшегося вскоре пышным цветом и заполнившего своей проповедью рационализма и индивидуализма целое десятилетие.

Тургенев лично принадлежал к поколению "отцов-Кирсановых", хотя и понимал все их недостатки4. Эти-то недостатки он изобразил в своем романе, противопоставив им соответственные добродетели, которыми он снабдил Базарова. В этом смысле прав проф. Овсянико-Куликовский, говоря, что Базаров построен по "способу от противного", как носитель черт, противоположных отрицательным чертам Кирсановых5. В этом смысле прав и сам Тургенев, когда уверяет, что "за исключением воззрений на художества" разделяет "почти все убеждения" Базарова6.

Базаров был списан с живого лица, д-ра Д., "поразившей" Тургенева личности. "В этом замечательном человеке,-- пишет он,-- воплотилось, на моих глазах, то едва народившееся, еще бродившее начало, которое потом получило название нигилизма". В д-ре Д. Тургенева поразили не только те положительные черты, которые он придал Базарову, но и ряд отрицательных, особенно неприятных баричу-эстету, каким был Тургенев. "Я придал ему (Базарову) резкость и бесцеремонность тона... вследствие наблюдений над моим знакомцем, д-ром Д., и подобными ему лицами". Однако благодаря неизбежному субъективизму чувствований Тургенев должен был особенно неприятно-остро воспринимать как раз эту "резкость и бесцеремонность тона" д-ра Д., в силу чего в изображении Базарова "резкость и бесцеремонность" занимают преувеличенно много места. Это побочное обстоятельство немало способствовало ложному пониманию самого типа и затемнению вопроса о природе нигилизма.

"Если Базаров карикатура,-- говорит Писарев, становясь в положение публики,-- то объясните и представьте нам в настоящем свете то явление жизни, которое вызвало эту карикатуру, и покажите нам еще раз ту идею, которая породила это явление"7. И он сам взялся за эту задачу, стараясь нарисовать "реалиста" Базарова, как положительный тип. Но если ему, в силу психического сродства, удалось очистить тип нигилиста от шаржа, привнесенного Тургеневым, и если ему удалось дать догматическое изложение базаровского мировоззрения, то он все же оказался бессилен объяснить исторически происхождение, роль и задачи этого типа.

Кем был Базаров? Что породило его и создало его своеобразную психологию? Что дало ему ту непоколебимую силу воли и самоуверенность, столь поразившие Тургенева? Какую, наконец, роль сыграл коллективный Базаров в развитии русского общества?-- вот вопросы, ждущие до сих пор исчерпывающего ответа. Не претендуя на такой ответ, мы постараемся в дальнейшем коснуться этих вопросов в рамках поставленной настоящей статьей задачи.

Мы упомянули вскользь, что базаровский нигилизм заполнил собою целое десятилетие. Действительно, с начала 70-х годов Базаровы исчезают из жизни русского общества, их заменяют новые люди, и самому же Тургеневу пришлось впоследствии дать характеристику (правда, далеко не удачную) такого нового человека в романе "Новь" (Нежданов). Нигилизм надолго сходит со сцены, пока, наконец, не возрождается через полстолетия в совершенно другой обстановке и на совершенно другой социально-психологической подпочве. Этот новый нигилизм ярче всего сказался в романе "Санин" {Санина и его автора много -- и вполне заслуженно -- ругали. Однако, полагая, что ему уже отпущена вся причитающаяся порция негодования, я рассматриваю в своей статье этот роман совершенно объективно, допуская, что автор -- в рамках указываемых мною ограничений -- использовал реальные черты происходящего на наших глазах движения.} Арцыбашева8.

По поводу этого романа тоже необходимо сделать ряд оговорок. Г-н Арцыбашев как художник не может итти в сравнение с Тургеневым и, конечно, не претендует на это. Различие талантов, несомненно, сказывается на яркости н художественности образов. Но это же различие отразилось и на силе творческого обобщения. Тургенев писал портрет поразившего его человека с возможной объективностью; Базаров заинтересовал его, побудил к творчеству, по не вызвал в нем родственных, сочувственных отзвуков. "Вот образ молодого поколения с его плюсами и минусами",-- говорил Тургенев читателю. Не так относится к Санину г. Арцыбашев. Его симпатия к герою романа несомненна, он идеализирует его. Он не просто изображает существующий тип, он еще наделяет его желательными для него, автора, чертами. "Вот каким должно быть молодое поколение",-- хочет сказать он. Вследствие этого Санин "сочинен", тогда как Базаров списан с натуры; Санин едва выдерживает свою роль и то лишь благодаря доброте автора, позаботившегося о наиболее благоприятной для героя обстановке (физическая сила героя, тупость и пошлость контрагентов), Базаров же движется свободно и остается последовательным в силу внутренней логики; Санин социально иррационален и относится к типу ненужных, лишних людей, Базаров же необходим и понятен в экономии общественного развития.

И все-таки в основу санинского типа автором положено то же реальное явление -- черты, проявившиеся в последние годы в среде интеллигенции и успевшие сказаться в целом ряде литературных и общественных фактов. Шум, поднятый вокруг Санина, его редкий успех, заинтересовавший даже целомудренную цензуру, имеют свои достаточные основания. Если противники санинизма правы, упрекая автора в идеализации этого отрицательного типа, то сторонники его, хотя и не правы, но имеют веские данные усматривать в Санине обобщение своих тайных желаний, чувств и стремлений. Санин является выразителем современного нигилизма как реакции против политических и этических норм, властвовавших над интеллигенцией в предыдущий период,-- точно так же, как нигилизм Базарова был реакцией против мышления, чувствований и действовании общества Кирсановых. Но ценность нигилизма не абсолютна, она определяется только путем сопоставления с конкретными условиями времени и места; и то, что в один исторический момент может быть полезным, прогрессивным, желательным, может в другой момент оказаться нежелательным, реакционным, вредным. Сопоставить нигилизмы Базарова и Сшита с этой исторической точки зрения, посмотреть, не соединяет ли их внутренняя связь, вскрыть эту связь, а вместе с тем дать оценку каждому из этих явлений -- вот задача, которая интересует нас в этой статье. А так как наиболее подходящим мы считаем метод социально-психологического анализа общественных формаций в их последовательной исторической смене, то нам придется остановиться на следующих трех вопросах:

1) Кем был Базаров?

2) Как развивалась интеллигенция от Базарова до Санина?

3) Кто такой Санин?

Это сопоставление Санина с Базаровым тем более интересно, что у них наблюдаются многие тождественные привычки, навыки, вкусы и взгляды, чего, конечно, нельзя объяснить простым подражанием. Очевидно, имеются какие-то общие, вернее сходные причины, вызвавшие к жизни тогда -- Базарова, теперь -- Санина. Посмотрим.


## 1. КЕМ БЫЛ БАЗАРОВ


"Мой дед землю пахал",-- не без гордости заявляет Базаров. Его дед был дьячком, его отец -- уездный лекарь,-- а последние в то барское время не пользовались уважением со стороны родовитых господ. "Лекарский сын",-- фыркает на него Кирсанов-дядя. Когда он знакомится с отцом Аркадия, он протягивает "обнаженную, красную руку",-- перчатки, повидимому, не принадлежали к обычным атрибутам его туалета. Лицо его было "длинное и худое, с широким лбом, кверху плоским, к низу заостренным носом, большими зеленоватыми глазами и висячими бакенбардами песочного цвета, оно оживлялось спокойной улыбкой и выражало самоуверенность и ум". "Тонкие губы". "Ленивый, мужественный голос". "Белокурые волосы, длинные и густые, не скрывали крупных выпуклостей просторного черепа". Из этих штрихов перед вами обрисовывается вдумчивое лицо человека умного, одаренного энергией и волей. Но вы напрасно искали бы хоть одной черточки, свойственной человеку холеной расы, аристократу или просто детищу сытой, обеспеченной жизни.

Базаров -- парвеню {Парвеню -- человек из средних классов, добившийся независимого положения.-- Ред.}, Базаров -- человек из низших, "податных" сословий, Базаров -- разночинец.

Это сразу почувствовали родственные ему по происхождению люди: "слуги привязались к нему, хотя он над ними подтрунивал; они чувствовали, что он все-таки свой брат, не барин". Лакей Петр "ухмылялся и светлел, как только Базаров обращал на него свое внимание", дворовые мальчики бегали за "дохтуром", как собачонки. Только старый вышколенный дворовый, "аристократ" Прокофьич -- более крепостник, чем вес бары вместе,-- не выносил его.

Таким образом, Базаров не только был демократом по происхождению, но и демократом по навыкам, вкусам, замашкам. Это сказывалось даже в его манере говорить, столь раздражавшей Павла Петровича. "Он отвечал отрывисто и неохотно, и в звуке его голоса было что-то грубое, почти дерзкое".

"Личность человека, беспощадно и с полным убеждением отрицающего все, что другие признают высоким и прекрасным,-- говорит но поводу "грубости" Базарова Писарев,-- всего чаще вырабатывается при серой обстановке трудовой жизни; от сурового труда грубеют руки, грубеют манеры, грубеют чувства; человек крепнет и прогоняет юношескую мечтательность, избавляется от слезливой чувствительности"9. Базарову и вообще лицам этого типа приходилось проходить тяжелую школу жизни. Они выходили из непривилегированных классов -- из мещанской, духовной, нередко крестьянской среды, вообще из малоимущей бесправной мелкой буржуазии. Они росли в обстановке труда и лишений, где некому и некогда было воспитывать их и обучать манерам. Благодаря отсутствию этих воспитательных влияний Базаровым приходилось воспитываться на сыром материале жизни, и эта тяжелая школа самовоспитания развивала в них самостоятельность, веру в свои силы, энергию и волю. "Всякий человек сам себя воспитать должен,-- горделиво заявляет Базаров,-- ну, хоть, как я, например".

В воспитании человека обыкновенно скрещиваются два фактора или влияния: с одной стороны, традиция, передаваемая непосредственными воспитателями в виде готовых понятий и суждений, с другой -- прямое "эмпирическое" влияние окружающей среды, "улицы". Первый фактор, естественно, является охранительным, ибо он старается передать и увековечить миропонимание прошлых поколений; второй же фактор, в противоположность первому, можно назвать разрушительным, ибо непосредственное воздействие самой жизни неизбежно ведет к гибели всякой традиции. Оба фактора связаны обратной зависимостью: там, где искусственное воспитание (то есть планомерное и целесообразное) преобладает, обыкновенно (хотя это логически и не обязательно) фактически устраняется влияние "улицы"; напротив, где это влияние сильно, там по большей части о воспитании в указанном выше смысле и говорить не приходится.

Два поколения, сопоставленные Тургеневым в его романе, расходились не столько потому, что одни были "отцами", другие -- "детьми", сколько потому, что были представителями двух различных социальных положений, столкнувшихся впервые; роль "отцов" или "детей" только обостряла их антагонизм. Кирсановы выросли в такой среде, где охранительные факторы -- воспитание, традиции, сословные привилегии и предрассудки -- играли громадную роль в жизни молодого поколения. Сословные перегородки отделяли эту среду от действительной жизни народных масс, и все изменения, происходящие в этой жизни, оставались незаметны, чужды и непонятны Кирсановым.

Совсем иначе росли Базаровы. В их среде тоже было много предрассудков, завешанных бедностью, невежеством, некультурностью, но эти предрассудки легко рассеивались при первом столкновении со знанием, а для Базаровых характерно было бегство из своей среды в погоне за знанием. Зато у них не было никакой традиции, передаваемой путем воспитания, у них не было вообще никакого воспитания. Их психика представляла почти tabula rasa {Чистый лист.-- Ред.}, на которой жизнь записывала последние свои истины. Вот почему Базаровы были более восприимчивы к требованиям времени, вот почему на их психике не тяготели призраки прошлого. "Что касается до времени,-- гордо заявляет Базаров,-- отчего я от него зависеть буду? Пускай же лучше оно зависит от меня". И оно действительно зависело от них, ибо они знали только настоящее время, а требования настоящего времени и их потребности были понятия равнозначащие: текущая жизнь говорила их устами, они прокладывали пути этой текущей жизни. И в споре с Кирсановым-дядей Базаров был прав, когда говорил: "Вы порицаете мое направление, а кто вам сказал, что оно во мне случайно, что оно не вызвано тем самым народным духом, во имя которого вы так ратуете?" Если Кирсановы были продуктом веков, то Базаровы были порождением последних десятилетий, а потому вернее и тоньше отмечали те перемены, которые произошли за эти десятилетия в народных низах.

То обстоятельство, что Базаров был homo novus {Новый человек.-- Ред.}, человек без прошлого, без "биографии", обусловливало еще одну характерную психическую черту, легшую в основу базаровской этики. Кирсановы, всасывавшие путем воспитания известные традиции, получали уже готовыми от своих "отцов" некоторые моральные положения, общепринятые, освященные временем, обязательные. Это -- пресловутые принципы или "принсипы" Павла Петровича. Этические положения обладают одним неудобством: рождаясь из определенной общественной потребности, в определенной обстановке времени и места, они быстро превращаются в правила нормы, "принсипы"; утрачивается представление об их генезисе, нередко теряется понимание их смысла и цели, но они продолжают передаваться по традиции из поколения в поколение.

Базаров избежал этой традиции. Правда, и он, вероятно, слыхивал и детстве, что честность есть почтенная добродетель, которая... и проч., по суть в том, что он уже в юношеские годы должен был отряхнуть прах родной среды от ног своих и воспитывать сам себя. Вместе с невежеством, мещанством, предрассудками этой среды он сбросил и ее мораль, ее "принсипы". Ему пришлось самостоятельно вырабатывать для себя руководящие положения, и он начал с того, что стал критически проверять все и всякие принципы. Но принципы не выдерживают объективной критики, ибо они претендуют на абсолютную обязательность, а критика вскрывает их относительную ценность. И вот Базаров стал нигилистом, то есть человеком, "который не склоняется ни перед какими авторитетами, который не принимает ни одного принципа на веру, каким бы уважением ни был окружен этот принцип".

"Из этой школы труда и лишений Базаров вышел человеком сильным и суровым,-- говорит Писарев,-- прослушанный им курс естественных и медицинских наук развил его природный ум и отучил его принимать на веру какие бы то ни было понятия и убеждения: он сделался чистым эмпириком; опыт сделался для него единственным и последним убедительным доказательством"10. Базаров находился в стадии образования этических понятий; они у него не могли еще расходиться с его потребностями, с его ощущениями; они еще ие могли вылиться в форму принципов, отделявшихся от живого человека с его живыми нуждами и тяготеющих над ним, как неумолимый и властный долг. В этом отношении весьма поучителен диалог между Базаровым и Аркадием Кирсановым, показывающий, насколько недалеко ушел последний от традиционных воззрений "отцов".

"-- Ты говоришь, как твой дядя,-- сказал Базаров.-- Принципов вообще нет -- ты об этом не догадался до сих пор! А есть ощущения. Все от них зависит.

-- Как так?-- спросил Аркадий.

-- Да так же. Например я: придерживаюсь отрицательного направления -- в силу ощущения. Мне приятно отрицать, мой мозг так устроен -- и баста! Отчего мне нравится химия? Отчего ты любишь яблоки?-- тоже в силу ощущения. Это все едино. Глубже этого люди никогда не проникнут. Не всякий тебе это скажет, да и в другой раз я тебе этого не скажу.

-- Что ж и честность -- ощущение?

-- Еще бы"11.

Базаров забыл только прибавить в пояснение Аркадию, что сами эти ощущения, в силу которых он любит химию и вообще является тем, что он есть, сложились в нем под давлением жизни, что они этичны именно потому и постольку, поскольку не расходятся с направлениями и запросами времени. Эта психическая черта обусловливает ту цельность Базарова, которая не могла не поражать людей другою типа. Базаров -- прирожденный монист, ибо единственным руководящим началом его мышления и деятельности являются его ощущения. И в этой борьбе за право следовать за своими ощущениями закалилась его воля и создался тип борца.

Естественно, что этот сильный, умный и деловой человек должен был с глубочайшим презрением взирать на мир Кирсановых -- безвольных, изнеженных трутней, питавшихся в силу привилегий трудом тех самых масс, из которых вышел он, Базаров.

"Пролетарий-труженик,-- комментирует это отношение Писарев,-- самым процессом своей жизни, независимо от процесса размышления, доходил до практического реализма, он за недосугом отучается мечтать, гоняться за идеалом, стремиться в идее к недостижимо высокой пели. Развивая в труженике энергию, труд приучает его сближать дело с мыслью, акт воли с актом ума. Человек, привыкший надеяться на себя и на свои собственные силы, привыкший осуществлять сегодня то, что задумано было вчера, начинает смотреть с более или менее явным пренебрежением на тех людей, которые, мечтая о любви, о полезной деятельности, о счастье всего человеческого рода, не умеют шевельнуть пальцем, чтобы хоть сколько-нибудь улучшить свое собственное в высшей степени неудобное положение" 12.

Эта черта, совершенно правильно указанная Писаревым, по крайней мере относительно поколения Базаровых, объясняет весьма многое в истории нашей общественности, между прочим тот разрыв между разночинцами 60-х годов и либералами 40-х годов, жертвой которого сделался и сам Тургенев.

Мелко-мещанская среда, из которой выходили Базаровы, отличалась одним, весьма характерным свойством: она была неживучей, разлагающейся, обреченной на гибель средой. Ютясь сначала между землевладельческим дворянством и крестьянством, сжатая впоследствии, с третьей стороны, народившейся крупной буржуазией, она не имена никаких перспектив, не имела простора для роста. В ней систематически образовывалось "избыточное население", которое должно было искать приложения для своих сил и пропитания на стороне. Но долгое время для идущего разночинца были открыты лишь священство да невысокие должности на государственной службе. Крепостническая, дореформенная Россия пропускала его только в эти щели. Лишь отдельные талантливые личности пробивали себе путь в литературу или общественную деятельность.

Но к середине прошлого века, накануне пережитого русской общественностью кризиса, в среде разночинцев проявилось повое течение: "избыточное население" потянуло к знанию, к образованию, в университеты. Предчувствие грядущего перелома подсказало разночинцу, что только на этом пути он может подняться выше стоячего болота мещанства, что только в этой области он может с успехом проявить свои силы. Экономия общественной жизни настоятельно требовала притока интеллигентских сил, а личное положение бездомного разночинца толкало его на путь интеллигентного труда. Разночинец обручился со знанием. Он стал интеллигентом par excellence {По преимуществу.-- Ред.}. Но, выйдя из суровой школы бедности и труда, воспитав себя на отрицании господствовавших в обществе гуманитарных наук и эстетики, он выдвинул в противовес им пользу, полезное знание, понимая под последним естественно-исторические пауки. Он стал реалистом. Вот как определяет этот тип Писарев:

"Реалист -- мыслящий работник, с любовью занимающийся трудом. Из этого определения читатель видит ясно, что реалистами могут быть в настоящее время только представители умственного труда" 13.

Таким образом, в лице разночинцев-реалистов впервые выступила на общественную арену интеллигенция как массовое явление. Она принесла с собой тс характерные психические черты, которые неизменно сопутствовали ей, пока она выступала в роли самостоятельной общественной силы. Образовавшись путем отщепенства, отречения от родной среды, она принесла с собой иллюзию внеклассового и надклассового бытия. Выйдя из среды, из которой она не могла вынести никаких традиций, предоставленная своим собственным силам, обязанная всем своим положением только своим дарованиям и своему труду, она неизбежно должна была придать своей психике ярко-индивидуалистическую окраску. Мысль, благодаря которой разночинская интеллигенция только и могла проложить себе путь на поверхность общественной жизни и держаться на этой поверхности, естественно, стала ей казаться какой-то абсолютной, всеразрешающей силой. Разночинец-интеллигент стал ярым индивидуалистом и рационалистом. Сильнее всего сказались эти черты в первый период его деятельности, в 60-е годы, к которым и относится господство базаровского типа.

Базаров появился на общественной арене еще до отмены крепостного права (у Тургенева он действует в 1859 году). Что же застал он? С одной стороны, он видел "дрянь, аристократишек", с другой -- он убеждался, что "грубейшее суеверие нас душит", что "все наши акционерные общества лопаются единственно от того, что оказывается недостаток в честных людях", что "самая свобода, о которой хлопочет правительство, едва ли пойдет нам впрок, потому что мужик наш рад самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке". Базаров, как видите, мало расположен идеализировать мужика; этому препятствуют основные черты его психики -- его эмпиризм, который не заглядывает в будущее, а живет только ближайшим днем, и его преклонение перед силой мысли, которое мешает ему учесть стихийную силу материальных интересов.

"-- Ты сегодня сказал,-- говорит он Аркадию,-- проходя мимо избы нашего старосты Филиппа,-- она такая славная, белая -- вот, сказал ты, Россия тогда достигнет совершенства, когда у последнего мужика будет такое же помещение, и всякий из нас должен этому способствовать... А я и возненавидел этого последнего мужика, Филиппа или Сидора, для которого я должен из кожи лезть и который мне даже спасибо не скажет... да и на что мне его спасибо? Ну, будет он жить в белой избе, а из меня лопух расти будет; ну, а дальше?"14

Базаров хочет жить за свой счет, а не за счет Филиппа или Сидора, либеральная маниловщина Аркадия во вкусе Генриха IV15 его ничуть не соблазняет. Его рационалистическая голова воспринимает образ мужика лишь в виде забитого, невежественного пьяного существа. Какую рать можно предоставить этому мужику там, где речь идет о вершинах знания? Мужику, рядом с Базаровым, приходится только "годить". Вот как смотрит на массы alter ego {"Другой я". Человек, настолько близкий к кому-нибудь, что может его заменить.-- Ред.} Базарова -- Писарев:

"При теперешнем устройстве материального труда, при теперешнем положении чернорабочего класса во всем образованном мире эти люди не что иное, как машины, отличающиеся от деревянных или железных машин невыгодными способностями чувствовать утомление, голод, боль. В настоящее время эти люди совершенно справедливо ненавидят свой труд и совсем не занимаются размышлениями. Они составляют пассивный материал, над которым друзьям человечества приходится много работать, но который сам помогает им очень мало и не принимает до сих пор никакой определенной формы. Это туманное пятно, из которого выработаются новые миры, но о котором до сих пор решительно нечего говорить... Самый реальный труд, приносящий самую осязательную и неоспоримую пользу, остается вне области реализма, вне области практического разума в тех подвалах общественного здания, куда не проникает ни один луч общечеловеческой мысли. Что же нам делать с этими подвалами? Покуда приходится оставить их в покое и обратиться к явлениям умственного труда, который только в том случае может считаться позволительным и полезным, когда прямо или косвенно уклонится к созданию новых миров из первобытного тумана, наполняющего грязные подвалы"16.

А сам Базаров прибавляет к этому своим лениво-небрежным тоном:

"-- Странное существо человек. Как посмотреть этак сбоку да издали на глухую жизнь, какую ведут здесь "отцы", кажется: чего лучше? Ешь, пей и знай, что поступаешь самым правильным, самым разумным манером. Ан нет; тоска одолевает. Хочется с людьми возиться, хоть ругать их, да возиться с ними".

Если вдуматься в эти цитаты, в них можно прочесть скрытые зачатки всего того грандиозного движения русской интеллигенции, которое, развиваясь и растя, ушло, казалось, так далеко от нигилизма. И все же оно находится в органической связи с базаровщиной, хотя некоторые черты этой последней прямо противоположны характерным чертам позднейшего "народолгобия". Базаровский индивидуализм, как видно из приведенных цитат, не был эгоистичным, он был пропитан общественными интересами ("общая польза" Писарева). Но в обстановке конца 50-х и начала 60-х годов Базаровы, как мы видим, были отрезаны от массы и обречены на деятельность среди интеллигенции. К этому поощряла их безграничная вера в силу интеллекта и в спасающее значение знания. Они, по необходимости, стали просветителями.

"-- Мы действуем в силу того, что мы признаем полезным,-- промолвил Базаров.-- В теперешнее время полезнее всего отрицание -- мы отрицаем...

-- Всё?

-- Всё.

-- Как? Не только искусство, поэзию... но и... страшно вымолвить...

-- Всё,-- с невыразимым спокойствием повторил Базаров...

-- Однако, позвольте,-- заговорил Павел Петрович,-- Вы всё отрицаете или, выражаясь точнее, вы всё разрушаете... Да ведь надобно же и строить.

-- Это уж не наше дело... Сперва нужно место расчистить"17.

-- Мы ничего не проповедуем, это не в наших привычках,-- говорит в другом месте тот же Базаров.

Как же проявляют себя нигилисты? Какими путями воздействуют они на окружающее общество? На это дает ответ Писарев: "Пусть каждый человек, способный мыслить и желающий служить обществу, действует собственным примером и своим непосредственным влиянием в том самом кружке, в котором он живет постоянно, и на тех самых людей, с которыми он находится в ежедневных сношениях"18. Дальше этого базаровщина не пошла. В конституционной, свободной стране она создала бы радикальное мелкобуржуазное течение; у нас же она была отброшена в сторону социализма, и мирное, просветительное направление быстро вытеснено новым направлением, родственным ему в смысле социального генезиса, но скоро покончившим с его только просветительством. Тургенев уверял в письме к Случевскому, что Базаров -- революционер. Это верно лишь in polentia {В возможности.-- Ред.}, лишь постольку, поскольку русская действительность заставила Базарова превратиться в революционера.

Подводя итог, мы можем сказать, что Базаров был ранним представителем разночинской (мелкобуржуазной) интеллигенции того периода, когда она во всеоружии мысли и воли готова была силой знания создать новые миры из туманности народной массы.


## 2. ОТ БАЗАРОВА ДО САНИНА.


Итак Базаров -- просветитель; но Базаров и -- революционер. Это противоречие разрешается диалектически, ходом развития жизни. Возможность развития просветителя в общественного деятеля была намечена еще Писаревым в его известной статье о Базарове:

"Из Базаровых,-- пишет он здесь,-- при известных обстоятельствах вырабатываются великие исторические деятели; такие люди долго остаются молодыми, сильными и годными на всякую работу... Когда жизнь серьезно шевельнет их мозговые нервы, тогда они бросят микроскоп и скальпель, тогда они оставят недописанным какое-нибудь ученейшее исследование о костях или перепонках... Базаров -- человек жизни, человек дела, но возьмется он за дело только тогда, когда увидит возможность действовать не машинально. Его не подкупят обманчивые формы, внешние усовершенствование не победят его упорного скептицизма; он не примет случайной оттепели за наступление весны и проведет всю жизнь в своей лаборатории, если в сознании нашего общества не произойдет существенных изменений. Если же в сознании, а следовательно, и в жизни общества произойдут желаемые изменение, тогда люди, подобные Базарову, окажутся готовыми, потому что постоянный труд мысли не даст им залениться, залежаться и заржаветь, а постоянно бодрствующий скептицизм не позволит им сделаться фанатиками специальности или вялыми последователями посторонней доктрины".

"Кто решится отгадывать будущее и бросать на ветер гипотезы?-- спрашивает Писарев.-- Кто решится дорисовать такой тип, который только что начинает складываться и обозначаться и который может быть дорисован только временем и событиями?"

Писарев, как и Базаров, был рационалистом. Ему казалось, что излюбленный им базаровский тип представляет

собою прочное общественное явление и что ближайшему будущему останется только закончить, "дорисовать" его образ. На самом же деле Базаров была, лишь ранней, преходящей фазой в развитии разночинской интеллигенции. После короткого периода чистой базаровщины, разночинская интеллигенция вынуждена была эволюционировать. Исходным пунктом этой эволюции явились два "ощущения", чтобы не сказать принципа, Базарова: "общая польза" и потребность "возиться с людьми". Эти два момента, в приложении к русской действительности" очень скоро заставили разночинца бросить лягушек и заняться политикой. Мы не можем здесь подробно останавливаться в длинной смене поколений и настроений от Базарова до Санина -- это нас завело бы слишком далеко. Ограничимся лишь краткой схемой этого развития.

Базаровы могли утверждать, что они "ничего не проповедуют", лишь до тех пор, пока их было "всего четыре человека с половиною", по словам Павла Петровича. Сам Базаров мог на это ядовитое замечание лишь скромно ответить: "нас не так мало, как вы полагаете". Но когда интеллигент-разночинец хлынул большой массой на общественную арену" когда он заполнил собою университеты, литературу, журналистику, когда он стал, благодаря своей молодости, честности и искренности, самой крупной интеллектуальной силой в обществе, наконец, когда он почувствовал, что на него с надеждою взирают тысячи и тысячи подрастающих разночинцев,-- тогда ему трудно уже было замыкаться в своем личном "я".

"Хочется с людьми возиться, хоть ругать их, да возиться" -- еще сильнее, чем Базаров, почувствовал теперь разночинец. И он начал "возиться", хотя, верный заветам Писарева, сначала не выходил за пределы "представителей умственного труда". Но тут ему тотчас же пришлось наткнуться на внешние препоны, "тащившие" его назад и "не пущавшие" к знанию. Каждая попытка выбиться самому и помочь другому выбиться из невежества, создать себе миропонимание не на установленным прописям, подойти с критической мыслью к существующим установлениям -- вызывала бешеный вопль со стороны реакционных элементов и "меры предупреждение и пресечения" со стороны власти. Интеллигент-разночинец скора убедился, что ему и шагу не ступить, не сломив стесняющей его преграды.

Но -- индивидуалист по самочувствию и рационалист помышлению -- он не мог, разумеется, объективно исследовать скрытые пружины развития общества, наметить направление этого развития, учесть двигающие его силы и опереть на них свою борьбу. Да и сама жизнь не помогала в этом разночинцу. Ему оставалось чисто рационалистическим путем составить алгебраическое уравнение, в которое он подставил, по мере своего разумение, пригодные для его цели величины. А такими величинами были: забитость и бедность крестьянских масс" торжество имущих классов, общее политическое бесправие" Неудивительно, что решение этого уравнение приводило к анархическим формам протеста и борьбы (нечаевщина, бунтарство и т. д.). Оторванная от народных масс, самодовлеющая разночинская интеллигенция, берущаяся на свой страх перестроить общество, только и могла придти к такому решению.

Крушение этих приемов борьбы привело интеллигенцию к сознанию своего бессилия и своей беспомощности. Она поняла, что своими силами ей не перестроить общества, что для этой цели необходимо пробудить и просветить громадную массу крестьянства, которую главным образом и должен был осчастливить переворот. Не малую роль играла здесь реакция против предыдущего периода, толкнувшая интеллигенцию от непосредственной политической борьбы к мирной пропаганде среди масс.

История этого "хождение в народ" достаточно известна. После доброго десятилетия она закончилась полным разочарованием: более последовательная и революционно мыслящая часть интеллигенции бросилась в рискованную террористическую борьбу, возвратясь таким образом к прежним приемам, значительная же часть успевшей обесцветиться интеллигентской массы отреклась от политики, ушла в "культурную" работу, приведшую ее к полному опошлению (восьмидесятые годы, толстовщина, чеховщина).

Мы не будем останавливаться на частностях этого развития; отметим только некоторые социально-психологические черты, имеющие важное значение. Разночинская (мелкобуржуазная) интеллигенция встретилась в своем развитии с другим течением, шедшим с ней по пути и к той же цели, но из другого источника. Это было -- так называемое "кающееся дворянство". Это течение, шедшее нередко, особенно в первое время, на поводу у разночинства (напр., Арк. Кирсанов у Базарова), привнесло в среду революционной интеллигенции некоторые своеобразные психические черты, которыми оно было обязано своему происхождению. Освободившись логически от воззрений и понятий дворянства, "кающиеся" не могли психологически освободиться от некоторых отрицательных черт родной среды. Слабость воли, склонность к идеализации и иллюзиям, расплывчатое, альтруистическое "прекраснодушие"" тяготение к морали, к императиву долга, наконец, несколько барская мягкость и жалостливость чувств -- вот тот отрицательный багаж, который внесли "кающиеся" в интеллигентское движение. И хотя разночинец противопоставил им сильную волю, холодный реализм, жесткую, беспощадную критику и суровую деловитость, все же они не замедлили подкрасить все течение и своими тонами.

Борьба этих двух союзных психологий красной нитью проходит через всю историю русской интеллигенции. В моменты особенного подъема и обострение борьбы разночинская психология брала верх и легко подчиняла себе неустойчивую психологию "кающихся". Но стоило только понизиться напряженности борьбы, стоило только наступить моменту затишья или хотя бы заминки -- и дряблая психология "кающихся" отчетливо выступала вперед, как проступает в осеннее время сырость на стенах дома.

К началу восьмидесятых годов -- времени крушение революционного разночинства -- различие между обоими указанными течениями значительно сгладилось. Наиболее яркие представители разночинства систематически выхватывались из рядов борцов, неудачи и поражение разочаровывали многих, заражая их пессимизмом и апатией, свойственными другому течению. По мере упадка движение разночинная и "кающаяся" интеллигенция уходили от тех угнетенных масс, с именем которых они связывали свою деятельность, и замыкались в личную жизнь, служа этим косвенно буржуазии. В этот период стал наглядно сказываться мелко-буржуазный характер этого течение. Нечего прибавлять, что все растущие кадры интеллигенции шли открыто на службу к господствующим классам.

С другой стороны, и сама мелкобуржуазная среда перестала уже вырабатывать цельных, несгибаемых Базаровых. С течением времени русское общество волей-неволей демократизировалось. Различие между общественными классами в правовом отношении стали меньше, интеллигенция, в ряды которой шло "избыточное население" мелкой буржуазии, уже не представляла того чудища, о котором Кирсановы пренебрежительно спрашивали: "кто сей?", а напротив занимала почетное положение в обществе. Теперь уменьшились в значительной степени те противоречие, которые обусловливали резкость и цельность базаровских черт. Разночинцу нечем было питать своей непримиримости и социальной ненависти. У нас еще не создалось перепроизводства интеллигентов, как на Западе; перед интеллигентом была открыта широкая дорога. Чтобы всосать в свою психику элемент непримиримости и социальной ненависти, разночинец-интеллигент должен был брать их из другой среды,-- из среды угнетенных и обездоленных классов. Он должен был любить и ненавидеть, страдать и радоваться, бороться и торжествовать не за свой счет, не за счет породившей его среды, а за счет совершенно постороннего ему класса.

Из этого условия логически вытекало два положение: во 1-ых, сколько-нибудь широкое участие интеллигенции в жизни, страданиях и борьбе такого постороннего класса зависело от того, в какой мере ее личные интересы -- например, политические -- совпадали с аналогичными интересами этого класса; во 2-ых, полный переход интеллигентов на сторону такого класса, независимо от такого совпадение интересов, предполагал полное отречение их от идеологии, психологии и интересов той среды, из которой они выходили. А это, разумеется, могло быть количественно лишь ограниченным явлением.

Когда в начале девяностых годов на общественную арену выступил новый класс -- пролетариат, выдвинувший наряду со своими социальными требованиями и требование политической свободы, он встретил в среде интеллигенции самый сочувственный прием. Увлечение идеологией пролетариата -- марксизмом,-- быстро росло, побеждая старые интеллигентские кумиры, и могло казаться, что марксизм выражает интересы не рабочего класса, а как раз этой интеллигенции. Только систематическое отпадение от марксизма отдельных влиятельных лиц или групп (ревизионизм, идеализм) указывало на то, что под флагом марксизма провозится и контрабандный товар.

Наиболее ярким подтверждением нашего первого вывода было повальное увлечение социал-демократией (на этот раз даже не марксизмом, а прямо социал-демократией) нашей радикальной интеллигенции в первый год революционного движение. Политическая борьба, шедшая под знаком пролетариата, жажда политической свободы и кажущаяся близость ее осуществление ощущались так интенсивно, что интеллигенция готова была пойти за кем угодно, хоть за босяками (ведь был же период увлечение интеллигенции босячеством!), если бы только они подавали надежду на победу. Практическое совпадение интересов (политических) интеллигенции и пролетариата казалось ей настолько полным, что она охотно рядилась в тогу социал-демократизма.

Но пролетариат не оправдал ее надежд. Он не дал ей политической свободы. Этим он потерял в ее глазах весь свой ореол, и она с негодованьем и презреньем отвернулась от него. И чем неудержимее было увлечение в момент подъема, тем беззастенчивее стало отречение в момент упадка. Опамятовавшись после революционного угара, интеллигенция предала анафеме не только социал-демократию, не только революцию, но и политику вообще, ту самую политику, которая составляет один из существеннейших ее интересов. Вместе с водой выплеснула она из ванны и ребенка.

Этот период политической реакции в среде интеллигенции мы еще переживаем и в настоящее время. Он весьма ярко и характерно сказался в любимой области интеллигенции -- в литературе. И одним из наиболее ярких и характерных выразителей его явился г. Арцыбашев в своем романе "Санин" -- и это потому, что в образе своего героя он дал квинт-эссенцию этих реакционных настроений среди интеллигенции, нарисовал этот образ гораздо более сгущенными красками, чем дает действительность. Роман от этого потерял в художественном отношении, но зато он дал публицисту богатую пищу. После полувековых скитаний разночинец-интеллигент, говорят нам, стал Саниным. "Как дошел он до жизни такой",-- это мы видели. Посмотрим же теперь, что это за "такая" жизнь.


## 3. КТО ТАКОЙ САНИН?


Что за тип представляет собою Санин? В нашем разборе мы постараемся по возможности проводить параллель между Саниным и Базаровым, так как эта параллель после всего сказанного нами крайне поучительна.

Подобно Базарову Санин не знал никаких воспитательных влияний; он тоже "воспитывал сам себя".

"То, самое важное в жизни, время,-- говорится в романе г. Арцыбашева,-- когда под влиянием первых столкновений с людьми и природой слагается характер, Владимир Санин прожил вне семьи. Никто не следил за ним, ничья рука не гнула его, и душа этого человека сложилась свободно и своеобразно, как дерево в поле" {Курсив, как и в дальнейшем, мой.-- П. О.}.

Мы видим таким образом, что г. Арцыбашев ставит себе ту же психологическую и эстетическую задачу, что и Тургенев: нарисовать тип человека, свободного от традиций, от предрассудков, от установленной морали, вообще, от "принсипов" существующего общества -- тип отрицателя, вошедшего в это общество как бы извне. Но сразу же обнаруживается разница в постановке вопроса у обоих авторов. Оторванность Базарова, его "внешнее" происхождение было несомненным историческим фактом. В лице Базарова в существующее общество вступил действительно "извне", из совершенно другой среды новый тип -- разночинец-интеллигент. В то же время этот тип вырос в такой обстановке, где действительно о воспитании не могло быть и речи, где он на самом деле сам себя воспитывал.

Не то Санин. За спиною героя арцыбашевского романа не стоит никакой новый общественный слой с своеобразными, чуждыми господствующим классам общества условиями жизни {Предшествовавшая эпоха, напротив, уравняла образованные классы, увеличив пропасть между ними и трудящейся массой.}. Из романа мы видим, что Санин происходит из интеллигентной семьи и, если в этой семье небрежно или плохо воспитывали детей, то это индивидуальный факт, а не сколько-нибудь широкое общественное явление. Самовоспитание Санина -- простая случайность, привнесенная автором для более легкого доказательства своих мыслей.

Базаров -- живая историческая личность; Санин -- плод художественной фантазии автора. Вот первое сходство и первое различие между двумя героями.

Подобно Базарову Санину пришлось тоже немало биться в годы юности, перед тем, как мы встречаемся с ним в романе. Он рассказывает матери и сестре, "как жизнь бросала его из стороны в сторону, как много приходилось ему голодать, бродить"... "Жил он, где придется, делал, что придется, то работал, то слонялся без цели, по-видимому, любил пить и много знал женщин...-- узнаем мы в другом месте.-- Общей идеи в его жизни не было, никого он не ненавидел и ни за кого не страдал".

И здесь, несмотря на сходную внешность скитальческой жизни, проскальзывает коренное различие между ним и Базаровым. Вся жизнь Базарова проникнута потребностью труда и жаждой знание. Мы уже отметили выше, что Базаров, как и его защитник Писарев, были фанатиками знание. Знание давало им лично наивысшее наслаждение, знание же было той панацеей, которая должна возродить и перестроить человеческое общество. Напротив, для Санина весьма характерно, что на протяжении всего романа автор только один раз заставляет его взять в руки книгу -- и что бы вы думали?-- "рассказ о том, как трагически одиноко умирал старый архиерей, окруженный людьми, поклонением и кадильным дымом, облаченный в золотые ризы, бриллиантовые кресты и всеобщее уважение". Правда, наряду с Саниным г-н Арцыбашев выводит дополнительный тип нигилиста-начетчика, Иванова, который якобы прочел "массу книг",-- но и этот начитанный санинист пришел только к отрицанию знание. На всякую ссылку на новую теорию у него есть только один презрительно-пессимистический ответ: "слыхали!". Базаров некогда посоветовал Аркадию дать старику Кирсанову для чтение "Силу и Материю" Бюхнера; Писарев признавал популяризацию научных знаний главной задачей молодого поколение. Сравните с этим следующий диалог между Саниным и Юрием Сварожичем:

Неужели вы думаете серьезно, что по каким бы то ни было книгам можно выработать себе какое-то миросозерцание?

-- Конечно,-- удивленно посмотрел на него Юрий.

-- Напрасно,-- возразил Санин: -- если бы это было так, то можно было бы все человечество преобразовать по одному типу, давая ему читать книги только одного направление.

Эта полная противоположность во взглядах Базарова и Санина весьма характерна, как начало и конец известного процесса, пережитого на протяжении полустолетия разночинской интеллигенцией. Вступая на поприще общественной деятельности, эта интеллигенция принесла с собою неограниченную веру в силу мысли, и эта вера в течение долгих лет питала ее жизнь и борьбу. Но изверившись со временем во всеразрешающей силе мысли, она с той же прямолинейностью рационализма развенчала свой кумир, бросившись из одной крайности в другую.

Санин отрицает влияние книг, он отвергает всякие гипотезы, считая, что "глупо" на основании их строить свою жизнь, он живет без "общей цели". Мало того, он вообще отрицает всякие "конечные цели" и всякие средства к их достижению. "Золотого века никогда не может быть,-- говорит он.-- Если бы жизнь и люди могли улучшиться мгновенно, это было бы золотое счастье, но этого быть не может!". Так же пессимистично смотрит он и на попытки перестроить человеческие отношение. Его мнение по этому вопросу весьма недвусмысленно и безапеляционно:

-- Человек стоит на вечном пути,-- доказывает он,-- и мостить путь к счастью все равно, что к бесконечному числу присчитывать новые единицы.

-- Значит, все пустота? Значит, "ничего" нету?

-- Я думаю: ничего.

При таком мировоззрении Санин естественно не может обладать социальными инстинктами. Он индивидуалист pur sang. Базаров тоже был индивидуалистом, но мы уже отметили, что его индивидуализм опирался на признание и преследовании "общей пользы". Напротив, индивидуализм Санина чисто эгоистического характера. Оба они высказывают сходные слова по поводу мотивов своей деятельности и критерия своих жизненных оценок; но за этими сходными словами кроется неизмеримое различие. Базаров действовал "в силу ощущений", отвергая "принципы". Санин тоже пренебрежительно относится к принципам. "Моя жизнь,-- говорит он,-- это мои ощущение приятного и неприятного, а что за пределами -- черт с ним!"

Вся сущность различие между обоими типами и заключается как раз в реальном содержании и в направлении их ощущений. И Тургенев, и Арцыбашев стремились дать типы людей безусловно искренних, а потому их поступки, равные их ощущениям, являются лучшим показателем того, какова психика обоих героев, а следовательно, и каковы те социальные условия, которые создали эту психику. Санин в одном месте делает довольно характерное замечание: "Миросозерцание не теория жизни, а только настроение отдельной человеческой личности, и притом до тех пор изменяющееся, пока у человека еще жива душа... А следовательно,-- умозаключает он,-- и вообще не может быть того определенного миросозерцание, о котором вы так хлопочете... "

Эта софистическая фраза весьма интересна в смысле выяснение санинской психологии. Что в основу миросозерцание, т. е. логического объяснение мирового процесса, ложится настроение, понимая под последним психику, это несомненно. Но соль в том, что у известных общественных образований (а также у отдельных личностей, входящих в них) данное настроение является длительным, постоянным. У других же, и особенно в известные исторические моменты, настроение весьма неустойчиво, быстро меняется под влиянием внешних фактов, а потому и приводит к быстрой и легкой перемене миросозерцание. Причины устойчивости или неустойчивости настроений и миросозерцании кроются в глубоких основах человеческого общежития. Психика лиц и групп определяется всем складом их жизни и быта, а в составе последних доминирующую роль играют в большинстве случаев материальные интересы, способы приобретение благ жизни. Прочность и устойчивость этих интересов определяет прочность и устойчивость психики, а тем самым прочность и устойчивость миросозерцание.

Поэтому вполне естественно, что наименьшей устойчивостью настроений и миросозерцание отличаются те общественные группы, которые не связаны непосредственными, прочными интересами с процессом общественного производства, которые работают в области "надстроек", не создают материальных благ жизни, кормятся от доходов других классов. Такими качествами отличается как раз та группа, которая известна под собирательным названием интеллигенции.

Мы проследили выше развитие нашей разночинской интеллигенции от Базарова до революционного периода; эта интеллигенция была бессильна сложиться в самостоятельный класс со своими определенными интересами, она последовательно переходила от защиты интересов одного класса к защите интересов другого, от одного миросозерцание к другому. Накануне революции мы видели ее апатичной, пессимистичной, проникнутой чеховским настроением. Оживившееся общественное движение снова как будто бодрит ее. Она начинает принимать деятельное участие в политической борьбе, организуется, горячится, шумит. Наступает бурный 1905 г. Разночинская интеллигенция с нервозностью, свойственной группам, не связанным прочными производственными интересами, бросилась, очертя голову, в водоворот борьбы вплоть до политических забастовок, вплоть до участия подчас в баррикадной борьбе... и это лишь для того, чтобы после первых же неудач бежать с поля брани, отречься от собственных увлечений, предать анафеме те самые "эксцессы", о которых она кричала прежде с наибольшим жаром {Похождение нашей интеллигенции в период 1904--1907 гг., ее расслоение, ее крайности, весьма поучительны для социологического знакомства с характером этого слоя. "Doch steht's in einem andren Buch und ist ein sonderbar Kapitel". Здесь наше внимание сосредоточено на другой теме.}.

Началась реакция против "крайностей", против "революционизма", против партийности вообще, против политики. Растерявши за эти годы весь свой поношенный багаж, интеллигенция вдруг захотела зажить полной жизнью, вкусить от наслаждений мира сего. Обязательному альтруизму предшествовавших поколений противопоставили "естественный" эгоизм; их социализму -- индивидуализм; их понятию долга -- свободу личности; их идее общественного блага -- личное счастье. В этой атмосфере реакции против служение обездоленным классам возникли те взгляды, запросы, понятия, которые положены в основу санинского типа.

Из отрывочных сведений относительно биографии Санина мы узнаем, что и он пережил не мало превращений. "Было время,-- рассказывает он,-- когда я сам серьезно мечтал об идеале христианского жития". Это был период увлечение толстовцем Ланде (в истории русской интеллигенции тоже есть такой период). Однако Санин, по его словам, вскоре "стал яснее смотреть на его жизнь и увидел, что она страшно несчастна и бедна!". В другом месте мы узнаем, что он "принимал рискованное участие в политической борьбе"; но и это увлечение миновало, и он "бросил это дело, когда оно ему надоело". И тогда Санин стал тем "естественным" человеком, каким он себе кажется.

Как бы ни были "естественны" в смысле самобытности и самовоспитание Базаров и Санин, их ощущение далеко не произвольны, а зависят от вполне определенных причин, а потому и сами вполне определенного порядка. Подобно тому, как музыкальный человек особенно восприимчив к звуковым ощущениям, а человек с притупленным слухом, напр. гаршинский "Глухарь", почти совсем лишен возможности воспринимать эти ощущение, так и каждый из рассматриваемых нами типов легче всего воспринимает и фиксирует те ощущение, к которым он предрасположен или по отношению к которым не притуплены его чувства. Другими словами, в самую основу наших восприятий положено все то же "настроение", психика, а следовательно, и вся та социальная подоплека психики, о которой мы говорили. Субъективно человек сознает свои ощущение свободными и произвольными, объективно же они определяются всей его жизненной обстановкой.

Базаров воспитал себя на противопоставлении труда и знание барскому безделью и эстетике. Его психика сложилась так, что в нем не возникало ощущений, характерных для "отцов"; его ощущение были нового порядка -- они, как мы видели, подсказывались потребностями нового демократического общества. Таковым было его ощущение, вызывавшее характерное для Базарова действенное отрицание, таковым же было и то ощущение, в силу которого ему хотелось "с людьми возиться". Базаров представлял молодость разночинской интеллигенции, его задор происходил от полноты и избытка сил, перед ним открывалась бесконечная перспектива плодотворного труда. Он был родоначальником самостоятельного интеллигентского движение.

Иначе складывалась психика Санина, и другим ощущениям открывала она простор. Санин, в противоположность Базарову, появился на свет после целого ряда интеллигентских поколений, как продукт длинной истории интеллигенции, появился в момент разочарование этой интеллигенции во всей ее полувековой деятельности, в момент бегства от общественного служение в личную жизнь. В основу его настроение легло это отрицание прошлого, сделав его душу способной переживать только эгоистические ощущение, сузив ее отзывчивости и ёмкость до тесных пределов личного довольства.

-- Я знаю одно,-- говорит он: -- я вижу и хочу, чтобы жизнь не была для меня мучением. Для этого надо прежде всего удовлетворять свои естественные желание... Желание это все: когда в человеке умирают желание -- умирает и его жизнь, а когда он убивает желание -- убивает себя!

-- Но желание могут быть злыми?

-- Может быть.

-- Тогда как?

-- Так же,-- ласково ответил Санин и посмотрел в лицо Юрия светлыми, немигающими глазами.

И в этом ответе, сопровождаемом "немигающим" взглядом, опять сказывается неизмеримое различие между Саниным и Базаровым. "И честность -- ощущение?" -- спрашивал Аркадий Базарова. "Еще бы!" -- ответил Базаров. То же самое ответил бы и Санин, но дело в том, что Базаров в силу своих ощущений мог быть только честным, санннские же ощущение не различают честности и бесчестья. Честность в общественных отношениях -- это соображение "общей пользы", а мы знаем, что оно играло решающую роль в утилитарной морали Базарова. Мораль же Санина основывается на личной пользе (вернее наслаждении), а перед этим критерием различие между честностью и бесчестием утрачивает всякий смысл. Поэтому Санин вполне последовательно приходит к тому выводу, что "естественным", т. е. свободным от предрассудков человеком может быть только нравственно или физически невменяемая личность.

-- "По моему,-- говорит он в одном месте,-- только пьяный человек и живет, как следует... пьяный делает только то, что ему хочется... хочется ему петь -- поет, хочется танцевать -- танцует, и не стыдится своей радости и веселья". В другом месте Санин так же сочувственно высказывается про мерзавцев.

"Он (мерзавец) делает то, что для человека совершенно естественно. Он видит вещь, которая ему не принадлежит, но которая хороша,-- он ее берет; видит прекрасную женщину, которая ему не отдается, он ее возьмет силой или обманом. И это вполне естественно, потому что потребность и понимание наслаждений и есть одна из немногих черт, которыми естественный человек отличается от животного. Животные, чем больше они -- животные, не понимают наслаждений и не способны их добиваться. Они только отправляют потребности. Мы все согласны с тем, что человек не создан для страданий, и не страдание же идеал человеческих стремлений... Человеку от природы не свойственно воздержание, и самые искренние люди, это -- люди, не скрывающие своих вожделений, т. е. те, которых в общежитии называют мерзавцами".

Если бы Базаров выслушал эту тираду, он, вероятнее всего, повернулся бы спиной к говорящему и пошел бы резать лягушек. А если бы и снизошел до беседы с Саниным, то объяснил бы ему, во 1-х, что он невежда, ибо животные не хуже его "понимают наслаждение", а он не лучше животных "отправляет потребности", а во 2-х, что интеллектуальная деятельность способна давать не менее высокое наслаждение, чем прикарманивание чужих вещей или насилование красавиц. Кроме того Базаров мог бы указать Санину, что можно отстаивать свою свободу и беречь святость своей личности, вовсе не сводя своей деятельности к одним элементарным физиологическим отправлениям и не базируя этой индивидуальности на таком случайном факторе, как физическая сила.

В самом деле, если вы внимательно прочитаете роман г. Арцыбашева, вы увидите, что Санин много ест, еще больше пьет, говорит не мало по большей части совершенно ненужных грубостей, больно дерется и артистически соблазняет красивых женщин. Дальше этих запросов он не идет, и даже те радужные перспективы, которые ему грезятся в будущем (Санин достаточно непоследователен, чтобы, вопреки своим же словам, рисовать себе "золотой век"), не ведут к расширению его потребностей.

"Мне все грезится счастливое время,-- говорит он,-- когда между человеком и счастьем не будет ничего, когда человек свободно и бесстрашно будет отдаваться всем доступным ему наслажденьям... Та эпоха, когда люди жили только животом, была варварски грубой и бедной,-- наша, когда тело подчинено духу и сведено на задний двор, бессмысленно слаба. Но человечество жило не даром: оно выработает новые условия жизни, в которых не будет места ни зверству, ни аскетизму".

Психология и этика Санина, думается, достаточно ясна из приведенных цитат. Теперь посмотрим, чем является Санин, как общественный тип и какова его роль в процессе превращений общества?

Мы уже указывали вскользь, что Санин не есть живой, реальный тип, он, так сказать, тип конструктивный, какими изобилует тенденциозная литература. Автор собрал воедино ряд черт, характерных для происходящего в среде интеллигенции поворота, и, суммируя их, создал тип, который в таком виде в действительности не встречается. Сумма же санинских черт означает отказ от полувековой традиции разночинской интеллигенции и прежде всего отказ от служение угнетенным классам -- в общественной жизни, отказ от императива долга -- в личной. У массы этой интеллигенции давно уже "принципы" разошлись с "ощущениями", ее давно тяготила традиционная общественная и личная мораль. На короткий миг эти противоречие, казалось, стерлись под влиянием общественного подъема, но лишь с тем, чтобы потом снова вспыхнуть еще резче, на этот раз, по-видимому, бесповоротно -- и привести к окончательной ликвидации. Открещиваясь от своего прошлого, эта интеллигенция окончательно уходит от трудящихся масс, с которыми она -- фактически или формально -- была связана в течение десятилетий. Но в капиталистическом обществе, каковым уже стало и с каждым днем все больше становится русское общество, уход от трудящихся классов неизбежно приводит в объятия классов господствующих, буржуазии. И как бы радикальными ни казались Саниным их воззрение, сколько бы ни рядились они в тогу анархизма, какие бы крепкие словечки ни метали по адресу того, что "жило чужой кровью", их появление в конце концов означает лишь новый шаг разночинской интеллигенции в сторону буржуазии. Сейчас это кое-кому может показаться парадоксальным, но пусть уляжется волнующаяся стихия переживаемого момента, и сегодняшний парадокс станет очевидным для всех фактом.


## ПРИМЕЧАНИЯ


1 Из статьи "Базаров и Санин"; впервые напечатана в сборнике "Литературный распад", ч. II, 1909, за подписью "П. Орловский". Печатается по изданию: В. В. Воровский, Сочинения, т. II, Госуд. соц.-эконом. изд., 1931, стр. 74--100; цитируемый отрывок -- на стр. 71--81.

В. В. Воровский проявлял глубокий интерес к литературному наследию И. С. Тургенева. Помимо комментируемой статьи. Боровский посвятил Тургеневу специальную статью "И. С. Тургенев как общественный деятель" (1908), в которой охарактеризовал эволюцию политических взглядов Тургенева. "Классовая психология Тургенева,-- писал в этой статье Боровский,-- описывала достаточно широкий круг, чтобы охватить не только дворянскую Россию, но и буржуазную".

В ряде статей Воровского мы находим ценные замечания об отдельных произведениях и мировоззрении Тургенева. Так. и статье "Памяти "Неистового Виссариона" (1908) Боровский вскрыл классовые корни разрыва "Современника" с Тургеневым. "Известный разрыв Тургенева с редакцией "Современника",-- указывал Боровский,-- ознаменовал разрыв радикального разночинства с либеральным барством". Вместе с тем Боровский ценил реализм Тургенева и видел большую заслугу писателя в постановке им ряда важнейших общественных тем. В статье "Б кругу и вне круга" (1912) Боровский обратил внимание на женские образы Тургенева как отражение писателем процессов общественной жизни России 50--60-х годов прошлого века: "В эпохи глубоких общественных переломов душа женщины способна проснуться и от ярких событий социальной жизни. Вспомните тургеневских женщин, живших в годы переворота 50--60-х гг. и сумевших подняться так высока над своим кругом".

2 Слово "нигилист" впервые употреблено передовым русским критиком Н. И. Надеждиным в 1827 г. "Выпушенным мною словом "нигилист",-- писал в 1869 г. Тургенев,-- воспользовались тогда многие, которые ждали только случая, предлога, чтобы остановить движение, овладевшее русским обществом. Не в виде укоризны, не с целью оскорбления было употреблено мною ато слово, но как точное и уместное выражение проявившегося исторического факта; оно было превращено в орудие доноса, бесповоротного осуждения, почти в клеймо позора".

3 Роман "Отцы и дети" впервые напечатан в февральской книжке журнала "Русский вестник" за 1862 г.

4 Кирсановы -- семья помещиков в романе "Отцы и дети".

5 Овсянико-Куликовский Д. Н.-- буржуазный историк литературы, автор ряда работ о Тургеневе. Боровский имеет в виду критический этюд Овсянико-Куликовского о Базарове (1904).

6 Здесь и далее Боровский приводит выдержки из статьи Тургенева 1668--1809 гг. "По поводу "Отцов и детей".

7 Боровский цитирует из статьи Д. И. Писарева "Базаров".

8 "Санин", написанный в 1907 г. порнографический роман реакционного писателя-декадента М. Н. Арцыбашева.

9 Боровский цитирует статью Писарева "Базаров" (1862).

10 Там же.

11 "Отцы и дети", глава XXI.

12 Из статьи Писарева "Базаров".

13 Из XVII главы статьи Писарева "Реалисты" (1864).

14 "Отцы и дети", глава XXI.

15 Генрих IV -- французский король, проведший в конце XVI -- начале XVII века с целью ущемления прав феодалов некоторые мероприятия, в частности -- снижение крестьянских налогов.

16 Из статьи Писарева "Реалисты".

17 "Отцы и дети", глава X.