Воронова Елизавета Петровна
Роман моей матери

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

РАЗСКАЗЫ

Е. Вороновой.

СОБСТВЕННОЕ ИЗДАНІЕ.

САНКТПЕТЕРБУРГЪ.
Въ типографіи П. Захваева, и Ко.
1860.

   

ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВУ
Павлу Петровичу
КИНОВИЧУ,
посвящаетъ
съ искреннею признательностію
АВТОРЪ.

   

РОМАНЪ МОЕЙ МАТЕРИ.

РАЗСКАЗЪ.

   .... Зимніе вечера соединяли наше семейство въ большую, голубую гостиную нашего стараго, деревенскаго дома; въ моей памяти живо рисуется эта мрачная, холодная комната съ старинными зеркалами во всѣхъ простѣнкахъ, съ симетрически разстановленною старомодною мебелью и двумя портретами большаго размѣра, придававшими ей еще болѣе мрачности.
   Первый изъ нихъ, бросающійся въ глаза прямо при входѣ въ голубую гостиную и отражающійся во всѣхъ ея зеркалахъ, изображалъ моего дѣда, отца моей матери, храбраго генерала Суворовскихъ временъ; очень рѣдкіе волосы нигдѣ не закрывали его высокаго, смуглаго лба; подъ густыми бровями блестящіе, голубые глаза; носъ большой, съ двумя горбами, загнутый къ низу, какъ у орла, соединялъ по нему больше неправильности, чѣмъ всѣ остальныя черты лица дѣда, не говоря естественно о ртѣ, измѣнившемъ, съ потерею зубовъ, первобытную форму и нижняя губа котораго, немного выдавшаяся впередъ, придавала физіономіи дѣда выраженіе надменности чуждой ему.
   Другой портретъ въ круглой, позолоченной рамкѣ, старинной работы, изображалъ мою бабку, мать моей матери и былъ одинъ вѣрный изъ всѣхъ ея портретовъ, неудававшихся Богъ вѣсть почему: потому ли, что выраженіе лица оригинала быстро мѣнялось и ускользало изъ-подъ кисти художниковъ, или художники были плохи и, кисть но хотѣла слушаться ихъ. Бабка моя славилась своею наружностью, но къ сожалѣнію одинъ ея вѣрный портретъ перешедшій къ потомству, засталъ её далеко за предѣлами цвѣтущей поры ея красоты и представлялъ ее ужъ почтенною старушкою въ темно-гранатовой бархатной шубкѣ, подъ которой виднѣлись ея сухія, прозрачныя руки поразительной формы и бѣлизны и въ ночномъ, батистовомъ, вышитомъ чепчикѣ съ густыми оборками, совсѣмъ закрывавшими ея лобъ и виски. Лицо моей бабки могло бы служить богатымъ источникомъ назидательныхъ размышленій тому, кто ихъ любитъ, такъ разрушительно прошла рука времени по его нѣкогда тонкимъ и правильнымъ чертамъ, оставивши нетронутыми только носъ продолговатый и правильный и большіе, какъ уголь черные, блестящіе глаза, -- странные глаза потому, что они являлись совершенною неожиданностью въ этомъ блѣдномъ лицѣ, исхудаломъ и покрытомъ морщинами и -- потому, что выраженіе ихъ непокорялось никакому опредѣленію,-- такъ много противорѣчій заключало въ себѣ оно.
   Къ этимъ двумъ портретамъ обращались нерѣдко съ тихою грустью, глаза моей матери, во время нашихъ вечернихъ бесѣдъ и подъ ихъ вліяніемъ былъ разсказанъ намъ ею небольшой романъ прошедшей жизни. Романъ этотъ передъ вами, взятый изъ жизни совершенно вамъ чуждой, разсказывающій вамъ о понятіяхъ и нравахъ отставшихъ отъ васъ почти-что на столѣтіе. Небраните-жъ его за то, что гость непрошенный, онъ не кстати является вспоминать между вами:
   
   Дѣла давно-минувшихъ дней
   Преданье старины глубокой.

-----

   Съ тѣхъ поръ, какъ я стала знать самое себя, мы все жили въ деревнѣ; говорили, мнѣ помнится, что я и родилась въ этомъ огромномъ домѣ, гдѣ прожили безвыѣздно почти вплоть до замужества. Не знаю, кѣмъ изъ предковъ моихъ возведено это странное, мрачное, причудливое зданіе, напоминавшее своими башнями, готическими окнами, темными переходами неприступные замки, рыцарскихъ временъ. Уцѣлевшій фундаментъ еще напоминаетъ огромные размѣры этой постройки, сдѣланной вѣка за два назадъ и вмѣщавшей въ себѣ три огромныхъ этажа, изъ которыхъ каждый могъ ужъ составить помѣстительный домъ; въ верхнемъ жила мать моей матери, моя добрая бабка, слабая, дряхлая, слѣпая старушка съ своей любимою карлицею Фенею; нижній этажъ занимала прислуга: въ немъ помѣщались прикащикъ Лаврентьичъ съ супругою своею Ариною Кузминичпою, довѣренною ключницею покойницы матушки, камердинеръ отца, старшій поваръ Ѳома и картавая собесѣдница бабушки, сплетница Власьевна, сокращавшая своею болтовнею длинныя, безсонныя ночи старушки; тутъ помѣщались контора, писарь и множество швей работало въ пяльцахъ, подъ руководствомъ бѣдной дворянки, проживавшей у насъ въ качествѣ компаньонки и помощницы матушки. Средній этажъ былъ исключительно занятъ нашимъ семействомъ: оно состояло изъ отца, матери, трехъ моихъ братьевъ, меня и сестры постарѣе меня. Впрочемъ, братья мои вступили очень рано въ военную службу и были у насъ очень рѣдкіе гости, являясь налётомъ и рѣдко всѣ вдругъ.
   Всё, что я знаю объ исторіи жизни отца и матери моей, такъ несложно и просто, что безъ труда разскажется въ немногихъ словахъ: Отецъ мой былъ сынъ заслуженнаго воина, сложившаго голову на бранномъ полѣ; онъ оставилъ сыну славное имя и обремененное долгами имѣніе, которое было, какъ водится, продано съ публичнаго торга. Не вѣдаю рѣшительно дальнѣйшихъ событій изъ жизни отца: вообще не разговорчивый, онъ не любилъ особенно вспоминать это время изъ собственнаго прошлаго, быть можетъ потому, что вспоминать дурное, по моему, что вновь его переживать. Лѣтъ въ 17-ть -- 18-ть, онъ былъ ужъ въ Петербургѣ и поступилъ на службу подъ начальство Суворова.
   Служилъ, пока служилось, дрался храбро въ сраженіяхъ, пока, утомленный трудами и годами, не вышелъ въ отставку съ грудью пробитой пулей на вылетъ и украшенной генеральскою звѣздою. Мать моя была дочь богатаго помѣщика. Романъ ея знакомства, ея брака съ отцомъ, мнѣ вовсе неизвѣстенъ; а впрочемъ едва ли и крылся тутъ романъ. О влеченіи сердецъ, о любви, да о страсти не гадали, не думали въ то блаженное время; тогда души роднились посредствомъ привычки,-- любовь неизбѣжно являлась за бракомъ, а гдѣ ее не было, тамъ долгъ прехладнокровно замѣнялъ ея мѣсто.
   Не знаю, какъ прошла весна ихъ брачной жизни: я еще была совершеннымъ ребенкомъ, когда ужь мой отецъ былъ почти также старъ, какимъ онъ изображенъ на этомъ портретѣ и когда моя мать облеклась въ эту теплую, широкую шубку и скрыла морщины подъ густыми оборками неуклюжаго чепчика; но ежели судить по концу о началѣ, то эта жизнь прошла мирно и ровно, безъ особенныхъ печалей, безъ слишкомъ яркихъ радостей. Очень понятно, что въ жизни отца, исключительно отданной служебнымъ дѣламъ, жена не могла занять большаго мѣста, но это обстоятельство, на которомъ воображеніе жены нашаго времени, непремѣнно построило бы цѣлый романъ, прошло не замѣченнымъ въ глазахъ моей матери во всё время ея 30-ти лѣтней супружеской жизни; мужъ ея былъ честенъ, не пилъ, не моталъ, не стѣснялъ ея воли, въ ея распоряженіи собою и домомъ, сносилъ терпѣливо неравности нрава ея, подъ-часъ-таки задорнаго: чего-жъ больше для счастія положительной женщины, какою была мать и вообще всякой женщины съ такимъ складомъ ума?
   По отставкѣ отца и по вступленіи моихъ братьевъ на службу, родители мои поселились въ деревню, гдѣ, взростивъ и пристроивъ меня и сестру, легли мирно въ могилу подъ кровъ ими же воздвигнутой и отстроенной церкви. Пошли Господь всѣмъ намъ подобную жизнь и подобный конецъ!
   Ну, да нѣтъ, намъ не жить такъ, какъ жилось въ то время; стало больше ума, да счастье какъ-то вовсе повывелось на свѣтѣ! Хоть бы мои покойники, о чемъ было имъ думать, чего было желать? Домъ -- полная чаша, всѣхъ сдѣланныхъ запасовъ, въ полвѣка не прожить; владѣнія тянулись на нѣсколько уѣздовъ, гумны ломились подъ тяжестью скирдовъ; луга, лѣса, заводы, все въ цвѣтущемъ порядкѣ, все въ широкихъ размѣрахъ! И какъ просто жилось среди всего довольства, проще насъ мелкихъ сошекъ, прожившихся дворянъ въ нашихъ полу-чужихъ, полу-своихъ имѣніяхъ? Прислуги было много: душъ подъ двѣсти съ излишкомъ въ различныхъ должностяхъ, при господской усадьбѣ, но вся эта прислуга жила и изживала свою праздную жизнь въ одеждѣ и обуви домашняго издѣлія; чисто-кровныя лошади впрягались въ рыдваны прадѣдовскихъ временъ; въ домѣ мебель простой и топорной работы еще помнила свадьбу моей столѣтней бабки; въ сервировкѣ стола, въ пріемахъ и въ выѣздахъ всё тоже отсутствіе щегольства и изящества, все та же простота; по прежнему обычаю всё видное и цѣнное хранилось въ сундукахъ: одно хлѣбосольство гуляло вольною волюшкою, покуда несложило буйную голову, на развалинахъ нравовъ радушной старины!
   И въ другихъ отношеніяхъ, жизнь тоже шла иначе: вставали съ пѣтухами, послѣ сытнаго завтрака, обѣдали въ 12-ть, часовъ же въ 9-ть-10-ть всё въ домѣ крѣпко спало, только лампады теплились вездѣ передъ иконами, да огонекъ горѣлъ тамъ на верху у бабушки всю ночку на пролетъ. Въ воскресные дни вставали еще раньше, чай пили вмѣстѣ съ завтракомъ, отстоявши обѣдню, и вообще каждый праздникъ старались проводить чинно, скромно и набожно. Въ посты постились тоже безъ всякихъ послабленій: строже были къ себѣ, и силъ-то было больше. Взглянули-бъ вы на матушку, какъ, несмотря на годы, управлялась она со всѣмъ своимъ огромнымъ и сложнымъ хозяйствомъ. И то, правду сказать,-- жила жила на свѣтѣ и во всю свою жизнь одинъ лишай сносила, да и тотъ золотушный. Отецъ? Ну, разумѣется, штыкъ и пуля не шутятъ, однако-жъ, несмотря на все пережитое, отецъ мой былъ еще очень бодрый старикъ, онъ держалъ камердинера только такъ, для приславія, но, до глубокой старости, самъ брился, умывался, самъ стлалъ себѣ постель; всегда съ утра одѣтый въ походномъ сюртукѣ, онъ, несмотря на непогодь, отправлялся гулять, потомъ, по возвращеніи, пилъ привычную порцію березовой настойки и тогда ужъ садился на любимое мѣсто у средняго окна нашей длинной гостиной, гдѣ проводилъ дни, читая газету и пуская дымокъ изъ коротенькой трубочки съ янтарнымъ мундштучкомъ. Въ домашнее хозяйство онъ вовсе не мѣшался и даже иногда былъ не прочь покутить на матушкинъ счётъ и подразнить старуху, отзываясь презрительно обо всѣхъ мелочахъ, столь важныхъ въ ея мнѣніи, и въ самомъ дѣлѣ важныхъ, что-тамъ ни говорите. Подобныя сцены были очень забавны, и вспыльчивый нравъ матушки выступалъ очень ярко въ сравненіи съ насмѣшливымъ хладнокровіемъ отца.
   -- Что это ты, бабушка, смотришь совою? обращался онъ къ матушкѣ, аттакуя по русски врасплохъ, безъ предисловія.
   -- Сова? у васъ всѣ совы: сердиться-то не стоитъ.
   -- Ну, само собой разумѣется, что не стоитъ заправду.
   -- Это правда по вашему, равнять жену съ совою, и со всякою дрянью? Да, впрочемъ, какъ подумаешь, вѣдь вамъ только и дѣла!
   -- Ну, а тебѣ, бабушка, куда бы, какъ хотѣлось, чтобъ и я какъ и ты суетился вѣкъ цѣлый и все изъ алтына?
   -- Алтынъ! изъ-за алтына! Вы Бога не боитесь! Къ прошедшему празднику одной ветчины на три тысячи продано....
   -- Знаю, бабушка, знаю: весь третьегодичный ячмень въ неё всадила; ужъ нечего сказать, набралась барышей!
   -- Ну, я дура конечно, отдаю безъ разбора рублевое за грошъ. Спорить только не хочется, а вывесть вашу ложь на чистую воду, куда бы какъ не трудно: стоитъ только сослаться на Арину Кузминичну, Степаниду Петровну....
   -- Короче на всю сволочь! перебивалъ отецъ, давая гнѣву матушки другое направленіе.
   -- Ну, сволочь, пусть и сволочь. Вы одни хороши, умны, совершенны: почему-жъ не порочить дѣвушку бѣдную, притомъ же сироту, которая мнѣ служитъ съ особеннымъ усердіемъ и по силѣ возможности бережетъ мой покой?
   -- Ужъ бережетъ, я думаю! Такая корова!
   -- И выходитъ по моему, что для васъ нѣтъ людей,-- всѣ совы, да коровы.
   -- Что станешь дѣлать, бабушка, если точно похожа.
   -- Эхъ, сказала-бъ я вамъ, продолжала она, качая головою, да словъ терять не стоитъ!
   -- Ну, само собой разумѣется, не стоитъ на глупости; я и слушать не стану, а ступай лучше съ Богомъ куда ты тамъ хотѣла, да только поскорѣе.
   Мать моя удалялась и черезъ пять минутъ всё шло уже по прежнему: крикливый ея голосъ звенѣлъ, какъ колокольчикъ, во всѣхъ этажахъ мрачнаго и огромнаго дома, отецъ опять сидѣлъ, углубившись въ газету и дымъ изъ его трубки потихонько коптилъ, да коптилъ потолки.
   Между тѣмъ, какъ родители жили, мирясь и ссорясь на своей половинѣ, мы съ сестрою поживали, какъ птички въ тѣсной клѣткѣ, подъ строгимъ руководствомъ нашей брюзгливой няни, крутой и своенравной, но стоявшей въ значительномъ фаворѣ у матушки, за что?-- не знаю, право: вѣрнѣе всего за прежнюю, за бывалую службу, потому, что съ тѣхъ поръ, какъ я живу на свѣтѣ, она уже по знала ни царскаго, ни барскаго, отдыхая на лаврахъ своихъ прежнихъ заслугъ, говоря, то-есть по-просту, на широкой лежанкѣ, гдѣ проводила дни, всё ворча и бранясь на меня и сестру. Но власть надъ нами няни не всегда проявлялась только въ крикѣ да брани; она очень нерѣдко прибѣгала и къ болѣе дѣйствительнымъ мѣрамъ; теребила насъ за уши, и въ экстренныхъ случаяхъ, къ стыду прежней небрежности въ воспитаніи дѣтей, заводила насъ въ тѣсную и темную каморку, гдѣ хранилось у ней худое и доброе, и тамъ расправлялась съ нами по своему и какъ душѣ хотѣлось; а душа моей няни была прененасытная!
   Замѣчу, впрочемъ, къ слову, что всѣ эти взысканія заключались въ предѣлахъ первыхъ лѣтъ моей жизни и относились ко времени, когда я была такъ мала и глупа, что сидя за обѣдомъ, не могла совладѣть еще съ ножемъ и вилкою, и няня, стоя съ боку, брала за меня кушанье и рѣзала всё то, что приходилось рѣзать. Подобная обязанность волновала въ ней желчь сильнѣе, чѣмъ все другое и, когда блюдо съ кушаньемъ, подобнаго разбора, обойдя моихъ старшихъ, приближалось ко мнѣ, она шептала мнѣ, толкая меня въ спину своимъ костлявымъ пальцемъ: "слышь, пострѣлъ, не бери..."
   Въ послѣдствіи времени, когда я и сестра стали обѣ по старше, мы своевольно свергли иго няниной власти, но тогда мы суда на неё не искали, да по правдѣ сказать, гдѣ и было искать! У покойницы матушки? До того-ли ей было! Все утро проходило въ совѣщаніяхъ съ Ѳомою, потомъ шла толковня съ Ариною Кузминичною, интимныя бесѣды съ Степанидою Петровною. А сколько еще было второстепенныхъ лицъ, сколько другихъ заботъ, какъ дня-то доставало? Да притомъ же вообще, мать была холодна ко мнѣ и къ сестрѣ и неразъ говорила во всеобщее услышаніе:
   "Терпѣть не могу всѣхъ этихъ Николаевенъ, Михайловенъ, Петровенъ, всѣ эти дѣвченки -- все страшная дрянь; заботишься объ нихъ, а награды не жди, чуть подымется на ноги, объ томъ только и думаютъ, какъ бы выскочить замужъ; завѣется куда нибудь за тридевять земель, вотъ вамъ и утѣшеніе! а въ дѣвкахъ засидитъ, такъ тоже толку мало. Нѣтъ, сынъ какая разница? И сравнивать грѣшно".
   На основаніи подобныхъ убѣжденій, мы съ сестрою оставались всегда на заднемъ планѣ ея думъ и заботъ, не исключая мелочныхъ; всю любовь, всю заботливость, она безраздѣльно отдала сыновьямъ; для нихъ наживала, сберегала, копила, хлопотала безъ-устали, тянулась изъ жилъ. Ея рѣдкимъ и страннымъ вниманіемъ къ намъ, мы бывали обязаны исключительно радостнымъ домашнимъ событіямъ; эфектно-ли удавшійся хозяйственной афсрѣ, извѣстію объ отличіи кого-нибудь изъ братьевъ, тамъ чему бы то нибыло, но при всѣхъ такихъ случаяхъ, она обращалась къ Аринѣ Кузминичнѣ:
   "Арина Кузминична! Дай-ка ныньче дѣтишкамъ рябиннаго варенья!"
   Эта вѣсть разносилась по всей обширной дворцѣ: въ ней крылась nec plus ultra благосклонности матушки.
   Во всегдашнемъ же будничнемъ обращеніи съ нами, она была строга, даже больше, чѣмъ надобно и чинила расправы, по жалобамъ на насъ, безъ всякихъ разбирательствъ и оправданій.
   Судите же послѣ этого, какъ мы боялись матушку и какъ старались скрыть отъ свѣденія ея и шалости наши и случайности шедшія объ руку съ ними.
   Разъ, теперь еще помню, я бѣгала въ саду и круто повернувши въ боковую алею, наскочила съ разбѣга на тонкую веревку натянутую поперегъ двухъ куртинъ: я перехватила себѣ горло до кости, но мысль о гнѣвѣ матушки дала мнѣ силу снесть съ стоическимъ терпѣніемъ страданія этой раны. Дѣло, впрочемъ, уладилось безъ всякихъ затрудненій: мнѣ надѣли на шею широкую бархотку и покойница матушка неузнала причины порядочнаго шрама, охватившаго мою шею почти вплоть до затылка и перешедшаго уже долго спустя въ едва только замѣтный, бѣленькій рубчикъ.
   Отецъ мой, не смотря на всю свою суровость, любилъ насъ очень искренно, хотя любилъ по своему, какъ будто бы невидя, не замѣчая насъ. Ласкалъ онъ насъ рѣдко изъ года въ годъ щелчкомъ, ласково сказаннымъ названіемъ дура, или тамъ чѣмъ прійдется, въ томъ же тонѣ и родѣ; но во всѣхъ нужныхъ случаяхъ, защита его не измѣняла намъ; я сознавала это и, всякій разъ, какъ шалость по отчаянѣе прочихъ дѣлалась гласною въ кругу нашихъ домашнихъ, я отправлялась тогда прямо къ отцу.
   Когда я входила вся блѣдная отъ страха, онъ мнѣ молча указывалъ на мѣсто за собою и продолжая читать свою газету, посматривалъ на дверь, въ которую скоро входила моя мать съ хворостиною въ рукахъ.
   -- Пожалуйте, пожалуйте! говорила она, обращаясь ко мнѣ съ саркастическою миною, предвѣстницею бури.
   -- Скажи намъ прежде, бабушка, на что она тебѣ? возражалъ мой отецъ, грозно сдвинувши брови.
   -- На что? Вы точно маленькій! Какъ будто и не знаете, что отъ этой дѣвчонки нѣтъ никому житья?
   -- Ничего, перебѣсится, выйдетъ славная дѣвка.
   -- Да вы вѣрно не знаете ея новой продѣлки, вы вѣрно не слыхали, что проснувшись поутру Степанида Петровна, была плотно пришита одѣяломъ къ постели и въ огромномъ вѣнкѣ изъ пуху и перьевъ, которымъ негодяйка убрала ея голову....
   -- Сама же виновата! Зачѣмъ спитъ, какъ сурокъ?
   -- Да рѣчь-то не объ ней, а объ этой дрянной, безпутной дѣвченкѣ, которую вы сгубите, вашимъ вѣчнымъ потворствомъ. Ну, вы, какъ хотите, а я ей не спущу, да набавлю еще, чтобъ отучить её уходить отъ меня, подъ ваше покровительство.
   -- Стой, бабушка, не взыщешь, если я не позволю. Ну, Маша, перестань, ступай, цалуй проворнѣе у матери руку, а я ужъ, такъ и быть, продлю недѣли на двѣ срокъ отпуска Михаилы и одинъ расплачусь за чужіе грѣхи!
   Разговоръ продолжался въ миролюбивомъ тонѣ и о старой размолвкѣ забывалось до новой, въ силу умной пословицы: кто старое помянетъ, тому глазъ вонъ!
   Въ подобные дни, въ домѣ вѣяло запахомъ рябиннаго варенья, только въ сердцѣ безстрастнаго, плѣшиваго Ѳомы, возникалъ грѣшный ропотъ на судьбу и на матушку, при видѣ страшныхъ грудъ кулебякъ, растегайчиковъ и другихъ разныхъ хитростей, на мукѣ и на маслѣ, которыми, она на радостяхъ чинила сокровище свое, ненагляднаго сына, оставленнаго ей еще на двѣ недѣли, по милости моей.
   Замѣчу, впрочемъ, кстати, что защита отца, выступила такъ рѣзко за мою только личность: въ отношеніи сестры, она была обдуманнѣе и какъ-то холоднѣе; да и сама сестра прибѣгала къ ней рѣдко, подъ силою самолюбія, при помощи котораго, она прямо смотрѣла въ глаза взысканіямъ матушки: она не искала ни какихъ укрывательствъ, никогда не просила участія и пощады.
   Бѣдная дѣвочка! когда случится вспомнить ея умное личико, ея темно-каріе, оживленные глазки и прекрасные волосы, такіе густые, такіе шелковистые, да какъ взбредетъ на умъ и ея положеніе въ нашемъ семействѣ и всѣ тѣ страданія, которыя жизнь принесла ей въ послѣдствіи, тогда душа моя остается надолго, подъ вліяніемъ горькаго, томительнаго чувства!
   Средь страннаго разлада, въ привязанностяхъ къ намъ, родителей нашихъ, одно только сердце билось равною любовью и кроткимъ снисхожденіемъ къ намъ, и сестрамъ и братьямъ и это было сердце доброй бабушки нашей. Она была всего лѣтъ на 13 старше моей покойной матери, но ужъ пятнадцать лѣтъ жила, не зная выхода изъ своихъ верхнихъ комнатъ и другихъ развлеченій, кромѣ бесѣды карлицы и прибаутокъ Власьевны. Случай, лишившій мою бабушку зрѣнія, лишилъ её вмѣстѣ возможности участія въ жизни, шумно кипѣвшей у насъ въ нижнихъ этажахъ и долетавшей къ ней только неяснымъ гуломъ шаговъ и голосовъ. Подробности его я слышала неразъ отъ той же карлицы Ѳени, обладавшей способностью людей полу-отжившихъ разсудокъ и память разсказывать разъ по сто одну и туже исторію и тѣми же словами и съ тѣмъ же выраженіемъ.
   По словамъ ее, бабушка была еще веселая и бодрая старушка, когда вдругъ, отъ простуды или тамъ отъ другой, невѣдомой причины, у нее заболѣли очень сильно глаза; домашнія лекарства и заговоры Власьевны необлегчали боли: воспаленіе противилось и мучило старушку. Рѣшились, скрѣпя сердце, искать другихъ средствъ помощи; привезенный изъ города невѣжда-лекаришка, далъ бабушкѣ примочку и приставилъ ей піявки не туда, куда слѣдуетъ; боль начала стихать и старушка уснула, покойнымъ, сладкимъ сномъ, но, проснувшись поутру, она была слѣпа и съ той страшной минуты зоря, полдень и сумерки слились для нея на вѣки, въ одну темную, долгую, безразсвѣтную ночь!
   При этомъ разсказѣ, голосъ Ѳени звучалъ, не поддѣльнымъ участіемъ и все ея широкое, угрюмое лице, принимало, въ то время, выраженіе покорной, но безпредѣльной грусти.
   Подъ грубою, не красивою оболочкою карлицы, скрывалось сердце, полное теплоты и добра; со дня несчастія бабушки и Ѳеня отчуждалась отъ всей нашей прислуги и стерегла старушку, какъ вѣрная собака, поила, кормила, покоила ее, что не мѣшало ей фамиліарничить съ барынею гораздо пуще прежняго и подъ сердитый часъ, нерѣдко отвѣчать ей отрывисто и грубо. Но, бабушка прощала всѣ ея недостатки, хорошо понимая, что жизнь ея безъ Ѳени, была бы, по возможности, еще уединеннѣе, еще того печальнѣе. Хоть мать моя была и почтительною дочерью и усердно заботилась о всѣхъ ея удобствахъ, хоть и мы тоже дѣти любили очень бабушку и взбѣгали къ ней на верхъ, по нѣсколько разъ въ день, все же старушка знала, что минуя ея, у дочери ее много другихъ заботъ, у любви ея много другихъ близкихъ предметовъ, а мы, хоть и вертѣлись нерѣдко подлѣ неё, то все же ласки наши не столько относились къ самой личности бабушки, сколько къ запасу лакомствъ, которые она всегда сберегала для нашихъ посѣщеній. Бывало, еще дремлетъ старушка на зарѣ, а мы уже заглянемъ во всѣ шкапчики и выдвижные ящики, понаѣдимся вдоволь вчерашняго пирожнаго и убѣжимъ на цыпочкахъ, да съ половины лѣстницы уже вихремъ снесемся.
   -- Что, Ѳеня, были дѣти? спроситъ проснувшись, бабушка.
   -- А то бы еще не были? Чѣмъ свѣтъ вездѣ обшарили и слѣдъ давно простылъ.
   -- Небось! ворчала Ѳеня, кусая отъ кромы усѣянной крупно-истолченной солью, ходить-то всѣ ходятъ, а походить за вами, видно, акромѣ Ѳеньки всякъ рыло отворотитъ!
   -- Что ты, Ѳеня, ворчишь? доспрашивалась бабушка.
   -- Что ворчу? Ничего. Я только говорю, что жалѣльщиковъ много, а торчать-то при васъ, все я одна торчу.
   -- Что-жъ, Ѳеня, потерпи, авось-то Господь милостивъ приберетъ меня грѣшную!
   -- Не къ тому говорится, а изъ жалости къ вамъ.
   -- Ну, дѣти, что съ нихъ взять? А вотъ, какъ эта нюня, Степанида Петровна, какъ вамъ ономеднясъ-то къ ночи притруднѣло, я и стала просить, чтобъ ночку посидѣла; послушаешь ее: "и съ моимъ удовольствіемъ, и долгъ-то христіанскій, присмотрѣть за старушкой." А тутъ опять послушаю: "не могу, другъ мой, Ѳелинька, и голова болитъ, и всю то вишь ломаетъ!" А на низу до полночи прогоготала съ дѣвками. Видно съ тяжкой-то болѣсти, не растреснитъ ее!
   -- Грѣшно, Ѳеня, судить! Степанида Петровна еще во всей порѣ; никому не весело, а ей подавно скучно сидѣть съ слѣпой старухою.
   -- Ужъ точно что въ порѣ: вся какъ лунь посѣдѣла! Фрабрится только больно. Какъ за будни посмотримъ, такъ все разтрепою ходитъ, и изъ лица-то брюзглая; а какъ кто ни на есть изъ чужихъ навернется, такъ Маврушка весь день нейдетъ отъ утюга: платокъ то не платокъ и платье то не платье.
   -- Мелешь, мелешь ты, Ѳеня, слушать даже не хочется.
   -- Мелю, что мнѣ молоть? Она ни енеральша, ни госпожа какая, весь свой вѣкъ свѣковала на барскія подачки...
   И долго еще тороторила Ѳеня, а бабушка дремала, молчала или думала подъ шумокъ ея рѣчи, кончавшейся всегда за послѣднимъ глоткомъ ея сытнаго завтрака: тогда Ѳеня вставала и молча клала въ землю три усердныхъ поклона: потомъ ужъ принималась за чистку и приборку бабушкиной спальни и маленькой прихожей, гдѣ лежали въ сторонкѣ ея коровій войлокъ, засаленный псалтирь и разныя разности, по рукодѣльной части. Весь день она пряла или быстро вязала коротенькими пальцами свой крошечный чулокъ. Съ наступленіемъ сумерекъ, Ѳеня клала работу, зажигала лампаду и, усѣвшись на коврикѣ, подлѣ постѣли бабушки, принималась за чтеніе псалмовъ царя Давида.
   Это чтеніе было пробнымъ камнемъ терпѣнія и бабушки и Ѳени: грамота окончательно не далась бѣдной карлицѣ; какъ ни билась съ всю бабушка и какъ ни старалась и сама ученица постичь ея премудрость. Несмотря на многолѣтніе труды и толкованіе, Ѳеня читала дурно, всегда въ слухъ по складамъ, да и на тѣхъ-то путалась: трехсложные рѣшительно сбивали ее съ толку.
   -- Ну, Ѳенюшка, читай, да уже только, пожалуйста, старайся по разборчивѣе? Говорила ей бабушка каждый разъ съ одинаково-одобряющею ласкою.
   И Ѳеня начинала читать скороговоркою:
   -- Буки люди азъ-бла, глаголь онъ-го, благло....
   -- Ты читаешь одно, а говоришь другое: сложика еще разъ.
   -- Буки люди азъ-бла, глаголь онъ-го, благро...
   -- Что ты, дурища, мелешь, прочти-ка еще разъ! Говорила ей бабушка съ невольною досадою.
   -- Буки люди азъ-ба, глаголь онъ-го
   -- Людей опять украла, перебивала бабушка.
   -- Было бы что еще красть! Ихъ, видно, тутъ и не было, мнѣ бы равно читать, оправдывалась Ѳеня.
   -- Ну, да, видно, что не было. И у, вотъ, столкуйтесь съ нею? Ну, читай же, читай! Авось-то, Господь милостивъ, дальше лучше пойдетъ!
   И Ѳеня продолжала съ усиленнымъ вниманіемъ:
   -- Буки люди азъ-бла, глаголь онъ-го, слово люди онъ-сопъ....
   -- Ты Бога не боишься: ну, какой же тутъ сонъ? Въ грѣхъ, право, вводишь, Ѳеня: ужъ больно безтолкова!
   -- А грѣшно, такъ не слушайте! Ишь вы, право, какіе! Небось, сама бы рада, чтобъ выходило ладно, да ишь ихъ тутъ насложено: кто авось и пограмотнѣе и тотъ пойметъ не съ разу.
   -- И правда твоя, Ѳеня! Ну, читай же, читай, я ужъ мѣшать не стану.
   Старушка обернется потихонько къ стѣнѣ и лежитъ притаившись, какъ и нѣтъ ее въ комнатѣ, а Ѳеня продолжаетъ на просторѣ уродовать и слоги и слова.
   -- Что тамъ такое, бабушка, ты никакъ тамъ гудешь? обращался отецъ въ диванную, гдѣ матушка сидѣла въ тиши сумерокъ, въ раздумья надъ сдѣланнымъ и предстоящимъ дѣломъ.
   -- Я еще, слава Богу, не спятила съ ума, хоть и пора бы, кажется. Вы не вчера родились: пора бы примѣниться, что это безмозглое чучело Ѳенька гудетъ опять свое. И видно, что охота сильнѣе всякой неволи: а въ гробъ пойдетъ такою же безграмотною дурындою!
   Вечеркомъ, келья бабушки замѣтно оживлялась, а насъ бывало внизъ и пряникомъ не сманишь: сначала прибѣжитъ разкосая Лаврушка, принесетъ самоваръ и при удобномъ случаѣ, разскажетъ теткѣ Ѳенѣ каждый