Воронов Михаил Алексеевич
Передряга в Перетыкиной улице

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

ПЕРЕДРЯГА ВЪ ПЕРЕТЫКИНОЙ УЛИЦѢ.

ОЧЕРКЪ.

(Посвящается А. Ф. Пахомовой.)

   Велика и разнообразна матушка-Москва: много въ ней всякихъ площадей и пустырей широкихъ, домовъ едва примѣтныхъ глазу и до страшенности громадныхъ, церквей и соборовъ старинныхъ, благолѣпныхъ; много въ ней разныхъ улицъ и переулковъ, разныхъ проѣздовъ, разъѣздовъ, переходовъ, перелазовъ и закоулковѣ, какъ птенцы подъ крыло кормилицы-матери на перебой жмутся со всѣхъ сторонъ къ бѣлокаменной цѣлыя слободы -- и Лефортовская, и Сущевская, и Огородная, и Ямская, и Бутырская, и Даниловская, и Рогожская,-- а вотъ нѣтъ-же ничего въ ней, матушкѣ, краше и милѣе нашей Перетыкиной улицы! Тихо, смирно, богобоязненно,-- рай земной, да и только! Клянусь Богомъ!.. Встанетъ-ли утренняя заря и властной рукой разгонитъ ночную тьму,-- безъ крика и гама проснется Перетыкина улица, безъ крика и гама встрѣтитъ она божій день, безъ крика и гама проводитъ его; охватитъ-ли землю темная ночь... ахъ, да гдѣ-же люди спятъ спокойнѣе и гдѣ сонъ можетъ быть крѣпче и безмятежнѣе, какъ не въ нашей Перетыкиной улицѣ! Ужь на что, кажется, великъ праздникъ -- свѣтлое Христово воскресеніе: тутъ-то ли не радость и гульба православнымъ христіанамъ, тутъ-то-ли веселье да бѣснованье идутъ по всей матушкѣ-Москвѣ! Одна только наша Перетыкина улица проводитъ великіе дни, какъ подобаетъ: въ тишинѣ и мирѣ снуютъ изъ дома въ домъ обыватели, любовно отвѣдывая другъ у друга куличи и пасхи и съ умиленіемъ глядя на вороха крашеныхъ яицъ; наскучитъ сновать -- лягутъ спать, а не-то выйдутъ къ воротамъ и, сидя на лавочкахъ, лакомятся орѣхами, подсолнечными сѣменами, рожками и проч. У насъ даже дѣти... и тѣ не то, что въ другихъ мѣстахъ -- ни визга, ни крика ихняго не слышно на нашей улицѣ; ни бабокъ, ни змѣевъ, ни игры въ лошадки не увидите вы на ней: развѣ когда-когда прорѣжетъ ея мирную дремоту невольно рвущійся изъ повинной груди вопль: "Ой, тятенька, сейчасъ умереть, не буду никогда! Ой-ой-ой-ой!" -- прорѣжетъ и замретъ, и опять на-долго и долго закутается улица въ свой молчаливый саванъ. Просто, восторгъ! Ну, гдѣ есть другое такое Эльдорадо?!
   Такъ вѣдь зато посмотрѣли бы вы, что за обыватель населяетъ нашу Перетыкину улицу. О, вы-бы пришли въ немалое умиленіе! Человѣкъ къ человѣку, какъ на подборъ... Не купецъ, такъ чиновникъ,-- не чиновникъ, такъ купецъ; а ужь если и попадется мѣщанинъ или разночинецъ какой, такъ такой мѣщанинъ или разночинецъ попадется, который даже самому наилучшему купцу или чиновнику не позволитъ себѣ на ногу наступить. Какъ передъ Богомъ! Этимъ-то подборомъ въ населеніи главнѣйше и обусловливаются указанныя выше тишина и благочиніе нашей улицы, потому-что купецъ, примѣрно, доложитъ чиновнику: "пожалуйте табачку, ваше высокбродіе", а чиновникъ на это купцу: "съ удовольствіемъ, говоритъ, ваше степенство"; мѣщанинъ спроситъ разночинца: "почемъ рубецъ, почтеннѣйшій?" а разночинецъ мѣщанину: "по копейкѣ серебра, ваше здоровье"; кавалеръ дѣвицѣ: "команъ, мамзель", а дѣвица кавалеру: "мерси, мусью", -- словомъ, такая политика повсюду идетъ, право, точно гдѣ-нибудь на Сивцевомъ Вражкѣ промежду большими господами! Съ другой стороны, тишинѣ и благочинію нашей улицы не мало способствуетъ и то обстоятельство, что купцы наши цѣлый день проводятъ вдалекѣ, въ городѣ, въ Кремлѣ, торгуя и волнуясь въ своихъ лавкахъ, а больше того въ трактирахъ, за чаемъ или селянкой, и являются домой для того лишь, чтобы мирно переспать ночь, а на утро опять въ городъ... волноваться за чаемъ; чиновники же, тоже съ ранняго утра, уходятъ на службу въ разные свои суды, присутствія, конторы и канцеляріи, "докладывать", "относиться", "сноситься", "предписывать", "рапортовать" и проч. и, утомленные письменной трепкой, возвращаются на квартиры всегда къ вечеру "пропустить", "перекусить", "завалиться"... опять до слѣдующей трепки. Если же кромѣ чиновничества служилаго и купечества торговаго существуютъ еще въ Перетыкиной купцы "не у дѣлъ", и чиновники въ отставкѣ, то эти, право, и въ счетъ у насъ не полагаются. Потому не полагаются, что чиновникъ въ отставкѣ, понашему, то-же, что рыба, вынутая изъ воды; какъ напряженно ни дѣйствуй жабрами, сколько ни бейся, а ужь конецъ-отъ твой вотъ онъ, ибо рубль тридцать и одна треть пенсіи да геморой, сорокъ лѣтъ сидящій въ поясницѣ,-- тоже вѣдь не свои братья! Купцы "не у дѣлъ" и того меньше могутъ идти въ счетъ, по тому соображенію, что если не легко нажить капиталы, то еще труднѣе уберечь ихъ, почему подобный отставной купецъ на склонѣ дней своихъ о томъ только и думаетъ, какъ бы своего Сеньку или Ганьку уставить на ту точку, чтобы онъ, пришедши въ трактиръ, по примѣру родителя, спрашивалъ "пару" чая съ "постнымъ" сахаромъ, а не полудюжину клико съ сотней устрицъ, чтобы онъ, Ганька, каждую копейку въ зубахъ держалъ, а не сотенными депозитами трубки раскуривалъ или цыганскихъ дѣвокъ, разныхъ Машекъ да Дашекъ обдаривалъ. Угнетенный этими неотступными мыслями о сбереженіи капиталовъ, купецъ "не у дѣлъ" сначала мало-по-малу, а потомъ и совершенно исчезаетъ изъ жизни Перетыкиной улицы, такъ-что только выносъ его разбитаго параличомъ тѣла да скачка опечаленныхъ наслѣдниковъ на лихихъ тройкахъ, съ бубенцами и мамзелями еще и напомнятъ улицѣ, что скончался, молъ, купецъ такой-то, житія его было лѣтъ столько-то, наслѣдство принялъ и оное съ благодарностью въ оборотъ пустилъ такой-то.
   Итакъ основной элементъ Перетыкиной -- купечество торговое и чиновничество служилое, съ небольшой примѣсью солиднаго мѣщанства и степенныхъ разночинцевъ. Если при этомъ принять въ соображеніе, что служилые и торговые люди всѣхъ указанныхъ категорій отправляютъ свои службы и торги на сторонѣ, въ городѣ или иныхъ мѣстахъ, то окажется, что вся жизнедѣятельность нашей улицы находится въ рукахъ купеческихъ и чиновничьихъ женъ и дочерей; отправляясь же въ изысканіяхъ дальше и раздѣляя жизнь общественную отъ жизни семейной, частной, найдемъ, что отягощенныя хозяйствомъ жены за недосугомъ не могутъ принимать почти никакого участія и оказывать почти никакого вліянія на нашу общественную жизнь; слѣдовательно, изъявъ изъ обращенія женъ, увидимъ, что для общественной жизни остаются однѣ дочери, слабыя, невинныя дѣвицы, кои уже потому неспособны руководить сказанной жизнью, что онѣ дѣвицы, общественный же зубъ выростаетъ, какъ дознано, лишь послѣ замужества. Изъ всего изложеннаго слѣдуетъ заключить, что общественной жизни въ Перетыкиной улицѣ -- нѣтъ, такъ-какъ некому заправлять ею, каковымъ отсутствіемъ очень просто и объясняется тишина и благочиніе, составляющія исконную гордость и прелесть нашей улицы.

-----

   Былъ апрѣль мѣсяцъ во второй половинѣ. Всего, можетъ быть, день какой, два осталось до Егорья; ужь и бычій тріумфъ давно отпраздновался всею Москвою {Бычій тріумфъ происходитъ за нѣсколько дней до такъ-называемаго егорьева дня, въ который стадо въ первый разъ выгоняется въ поле, на траву. Тріумфъ этотъ есть учрежденіе вѣковое и состоитъ въ слѣдующемъ: разукрашеннаго лентами быка водятъ по улицамъ двое пастуховъ, причемъ двое другихъ пастуховъ, шествуя впереди виновника торжества, искусно розыгрываютъ на дудкахъ разныя увлекательныя пасторали, на которыя запертыя въ хлѣвахъ коровы отвѣчаютъ страстнымъ ревомъ. За быкомъ идетъ его хозяинъ -- будущій руководитель стада, а хвостъ шествія составляютъ толпы дѣтей и взрослыхъ, словомъ, всякихъ праздныхъ людей, охочихъ до всевозможныхъ торжественныхъ процессій. Прим. автора.}. Добрые люди уже давно набрали березовыхъ почекъ и настояли, кто четвертную, кто полведра, а кто и цѣлое ведро; нетерпѣливые такъ, признаться, ужь и попробовали свѣжей настойки,-- "закутали", какъ говорятъ у насъ въ Москвѣ, и нѣкоторые, не въ осужденіе будь сказано, ловко-таки "закутали"! Появились мухи, весело закудахтали куры и дерма-задралъ свое громкое "кукареку" воевода-пѣтухъ. Стала пріубираться, принаряжаться наша улица: время такое пришло, что и безъ уборки вездѣ все дѣлается прибраннымъ. Помои, напримѣръ, или другую какую нечисть выкинутъ на улицу, -- глядь, черезъ минуту уже и нѣтъ ничего, потому-что жидкое-то -- солнце высушитъ, а твердое -- откуда ни возьмутся, птички господніи на доброе свое здоровье растаскаютъ, собачки пробѣглыя раскушаютъ, а-то такъ и свои-же куры да утки расклюютъ; яма гдѣ откроется -- сейчасъ ее вѣтеръ пылью занесетъ и заровняетъ; заборъ завалится -- палочкой подперъ его, онъ и стоитъ себѣ, никого не трогаетъ...
   Въ такое-то, по истинѣ безмятежное и благопотребное время вдругъ случилось въ Перетыкиной слѣдующее обстоятельство,-- какъ увидимъ ниже,-- надолго нарушившее ея вѣковую тишину.
   Въ одинъ прекрасный день, рано утромъ, одна изъ домовладѣлицъ, вдова чиновника, нѣкая Аграфена Лукьяновна Пыряева, собственноручно приклеила къ своимъ воротамъ билетъ, кратко извѣщавшій, что "одаеца упокой съ небелью". Приклеила билетъ Аграфена Лукьяновна, разумѣется, въ томъ простомъ соображеніи, что упокой, молъ, у меня почти лишній, такъ-какъ лѣтомъ самимъ-то хоть въ чуланѣ, хоть въ сараѣ, хоть на погребѣ жить можно, -- отчегоже, стало быть, и не отдать упокой хорошему человѣку, если такой навернется? Да не въ добрый часъ должно быть бумажку-то налѣпила Аграфена Лукьяновна... Потому не въ добрый, что не успѣла еще путемъ обсохнуть бумажка, не успѣла даже сама хозяйка хорошенько развести въ мысляхъ, сколько запрашивать и за сколько затѣмъ отдавать квартиру, какъ вдругъ заскрипѣла калитка, раздался ожесточенный собачій лай, а за нимъ по всему двору прокатился мужской голосъ, громко возглашавшій:
   -- Эй, упокой! Кто тутъ упокой?
   -- Мы -- упокой, торопливо высунувшись въ окно, отвѣтила пришельцу Аграфена Лукьяновна.-- Цыцъ, Шарка! Я васъ, подлыя! Пожалуйте на крыльцо... Я сейчасъ,-- скороговоркой пробормотала хозяйка и, стрѣлой сбѣжавъ съ лѣстницы, отперла дверь и впустила незнакомца въ комнаты.
   Незнакомецъ былъ молодой человѣкъ, въ синихъ очкахъ, въ полувоенной формѣ, брюнетъ, съ довольно жиденькими усами и бакенбардами.
   -- Вотъ-съ, отворяя дверь въ комнату, жестомъ пригласила Аграфена Лукьяновна.
   Молодой человѣкъ граціозно поклонился и вошелъ, окинулъ бѣглымъ взглядомъ потолокъ, полъ и стѣны, пощелкалъ, неизвѣстно для чего, пальцами въ тонкую перегородку, отдѣлявшую упокой отъ остальныхъ комнатъ, ткнулъ кулакомъ въ сидѣнье стула, вѣроятно пробуя, достаточно-ли таковое твердо, и коротко проговорилъ: "у--ух"
   -- Ужь упокой -- одно слово... Такой упокой, который даже передъ генераломъ самимъ, передъ какимъ-нибудь свѣтлѣющимъ, и передъ тѣмъ не уронитъ себя... выстоитъ, расхваливала Аграфена Лукьяновна. Небель... клоповъ нѣтъ... окна веселенькія... опять-же -- полы, обои, церковь подъ бокомъ, -- ужь, однимъ словомъ, королевскій упокой!
   -- А какъ цѣна?
   -- Вы одни? уклоняясь отъ прямого отвѣта, въ свою очередь задала вопросъ хозяйка.
   -- Одинъ, но со многими, самыми радужными надеждами, развязно отвѣтилъ будущій квартирантъ.
   -- Служить изволите гдѣ?
   -- Нѣтъ; я недавно выпущенъ въ отставку. Прапорщикъ въ отставкѣ, Вячеславъ Александровичъ Штыковъ, добавилъ прапорщикъ въ отставкѣ, ловко щелкнувъ каблукъ о каблукъ и проводя рукой по своимъ жидкимъ усамъ.
   -- Здѣсь изволили служить прежде? снова спросила Аграфена Лукьяновна.
   -- Нѣтъ, я пріѣзжій.
   При словѣ "пріѣзжій" Аграфену Лукьяновну слегка бросило въ дрожь. "Какъ это, думала она, незнакомаго человѣка пустить къ себѣ въ домъ? Еще если-бы хоть какой-нибудь, жившій прежде гдѣ-нибудь по сосѣдству съ Перетыкиной улицей, гдѣ-нибудь въ Рыловоротовѣ, на Собачьемъ Хвостѣ, во Рву, въ Клоповникахъ или Свиномъ городищѣ, наконецъ, просто, гдѣ-нибудь вообще въ Москвѣ, -- а-то пріѣзжій... Богъ его знаетъ, какой онъ. Другой, сохрани владычица, и домъ-то тебѣ спалитъ; а не спалитъ, такъ любовницъ середь бѣла дня по веревкамъ черезъ окошки таскать станетъ, въ жаръ до-гола раздѣваться придумаетъ. Срамъ!" И много, много разныхъ пакостей, какія можно ожидать отъ незнакомаго да еще пріѣзжаго человѣка, ворохнулось въ умѣ Аграфены Лукьяновны. Но не успѣла она, что называется, "войти во вкусъ" всѣхъ такихъ соображеній, раскинуть умомъ въ ширь и глубь, какъ прапорщикъ въ отставкѣ, снова ловко щелкнувъ каблукъ о каблукъ, скороговоркой произнесъ:
   -- Такъ, какъ цѣна?
   -- Но какіе-же ваши виды? спросила хозяйка, опять уклоняясь отъ прямого отвѣта и все еще находясь подъ гнетомъ разныхъ непріятностей, могущихъ произойти отъ незнакомаго да еще, легко сказать, "пріѣзжаго" жильца.
   -- Какъ -- виды?
   -- То-есть, родъ занятій какой вашъ будетъ? пояснила Аграфена Лукьяновна.
   -- О, на этотъ счетъ, сударыня, я счастливѣйшій изъ смертныхъ! У меня есть такая "рука", при помощи которой я могу въ самомъ непродолжительномъ времени получить мѣсто помощника смотрителя острога, или какого-нибудь досмотрщика на скотопригонномъ дворѣ,-- словомъ, захочу только, и заживу аристократомъ!
   Вдова недовѣрчиво посмотрѣла на будущаго аристократа, досмотрщика скотопригоннаго двора, и подумала: "охъ, врешь ты, мозглякъ! Ну, гдѣ тебѣ такое важное мѣсто?"
   -- Такъ, какъ цѣна? стоялъ на своемъ отставной прапорщикъ.
   Аграфена Лукьяновна подумала минуту: "эхъ, чтобы отвязаться, махну самую несообразную цѣну, разсудила она:-- потому -- какой онъ мнѣ жилецъ? Совсѣмъ не рука!
   -- Меньше шести рублей я ни копейки взять не могу, сухо доложила вдова.
   Но кто можетъ представить себѣ смущеніе бѣдной вдовы, когда будущій досмотрщикъ скотопригоннаго двора, вмѣсто всякихъ пререканій о несообразности цѣны, быстро сунулъ въ руку Аграфены Лукьяновны рубль серебромъ, въ видѣ задатка, и, коротко пробормотавъ: "черезъ часъ я вашъ жилецъ", стремительно вышелъ изъ комнаты. Точно громомъ пораженная, съ рублемъ въ рукахъ стояла посрединѣ упокоя злополучная вдова, и сколько всякаго нехорошаго пришло ей на умъ въ эту минуту.
   -- Господи! опомнившись, воскликнула Аграфена Лукьяновна, хватая себя за голову, и стремглавъ бросилась на кухню, гдѣ тѣмъ временемъ кухарка уже успѣла "недосмотрѣть" кашу и вмѣсто того, чтобы вовремя "отставить", сунула ее въ самое пекло, отчего горшокъ тотчасъ-же и разворотило на нѣсколько частей.
   Небольшіе счеты съ виновницей погибели каши и горшка,-- бабой деревенской, грубой и потому долгое время заливавшейся самыми горючими слезами и во всю пасть кричавшей: "Нѣтъ, ты драться не смѣешь! Пойдемъ къ мировому!" -- эти небольшіе счеты, говорю, на нѣкоторое время разогнали черныя мысли Аграфены Лукьяновны; она даже чуть-было и совсѣмъ не забыла объ ужасномъ жильцѣ и хлопотала, суетилась около печи, то задвигая, то выдвигая разные чугуны, чугунки и чугуночки, разные горшки и горшечики, -- какъ вдругъ миръ, снизошедшій-было въ ея больную душу, былъ снова нарушенъ, и на этотъ разъ сильно и надолго. Раздался на дворѣ ожесточенный собачій лай, заскрипѣла калитка, завизжали на ржавыхъ петляхъ и затѣмъ лѣниво отворились ворота,-- глянула въ окно Аграфена Лукьяновна,-- руки, ноги такъ и отнялись сразу: жилецъ, съ подушкой и еще какимъ-то узелочкомъ, подъѣзжалъ прямо къ крыльцу.
   -- Владычица! взмолилась одинокая, беззащитная вдова:-- Не оставь меня твоимъ заступленіемъ при моемъ горегорькомъ вдовствѣ! зарыдала она и, какъ стояла, такъ и грянулась передъ образомъ на колѣни.

-----

   День клонился къ вечеру. Въ Перетыкиной уже многія христіанскія души отошли ко сну; многія готовились отойти и очень ограниченное число душъ еще бодрствовали, впрочемъ, потягиваясь и широко розѣвая и крестя рты. Тишь стояла такая, что изъ конца улицы въ конецъ было слышно, какъ сморкался и кашлялъ кто-нибудь, изъ перетыкинцевъ, какъ ревѣла корова, тявкала отъ скуки собака, или тренькала гдѣ-нибудь гитара, подъ унылый звонъ которой тоскующая чиновничья душа жиденькимъ фальцетикомъ докладывала, какъ
   
   Подъ вечеръ осенью ненастной
   Пустыннымъ дѣва шла мѣстамъ
   И тайный плодъ любве несчастной
   Держала трепетнымъ рукамъ.
   
   Прапорщикъ Штыковъ къ этому времени только-что успѣлъ разобраться въ своей новой квартирѣ... и, говоря безъ шутокъ, комнатка вышла хоть куда. Во-первыхъ, украшенію такъ-называемаго "упокоя" много способствовало то обстоятельство, что прапорщикъ нашъ былъ большой знатокъ и любитель картинъ, почему стѣны тотчасъ-же воспріяли на себя бездну разныхъ литографій и фотографій, большихъ, среднихъ и малыхъ размѣровъ, раскрашенныхъ, просто черныхъ, съ объяснительными подписями, безъ всякихъ подписей, и т. д. Особенно выдавалась, напримѣръ, литографія съ подписью по-нѣмецки: "Die schöne Sascha", гдѣ Прекрасная Саша была изображена лежащею au naturel, впрочемъ, въ ожерельи, серьгахъ, браслетахъ и съ часами, гдѣ-то на лугу, должно быть, въ какомъ-нибудь восточномъ гаремѣ, какъ слѣдовало заключить по фигурѣ стоявшаго невдалекѣ евнуха, тоже au naturel, но съ саблей на-голо, -- больше, разумѣется, походившаго на кочегара или угольщика, чѣмъ на заправскаго евнуха. Картина эта, надо думать, принадлежала къ наиболѣе любимымъ прапорщикомъ, потому-что была повѣшена надъ самой кроватью нашего героя. Не менѣе Прекрасной Саши обращала на себя вниманіе другая литографія, носившая названіе "Девичи времяпровожденія", представлявшая группу дѣвицъ на берегу рѣки, дѣвицъ совсѣмъ раздѣтыхъ, но какъ-бы боящихся броситься въ прохладныя струи:-- эта висѣла по правую сторону зеркала. Третья литографія, висѣвшая отъ зеркала влѣво, представляла то-же самое, что и Девичи времяпревожденія, но такъ-какъ изъ-за кустовъ выглядывалъ охотникъ, во французскомъ кафтанѣ и трехъугольной шляпѣ съ наушниками, съ. ружьемъ и свиноподобной собакой, то картина и носила соотвѣтствующее ей названіе -- "Любопытный Андрюша". Кромѣ этихъ трехъ литографій, составлявшихъ, такъ сказать, ядро галлереи, по стѣнамъ было разбросано еще множество другихъ литографій и фотографій, хотя большею частью и извѣстныхъ подъ общимъ именемъ "соблазнительныхъ" ("тьфу-картинъ", какъ выражаются перетыкинскія дамы), но зато всегда выполненныхъ, если и не вполнѣ художественно, такъ, по крайней мѣрѣ, совершенно откровенно и во всякомъ случаѣ дѣйствующихъ на молодую натуру самымъ ободряющимъ образомъ. Тутъ были всевозможныя Паши, Маши, Саши, Даши, Серафимы, Матильды, Маргариты, Амаліи, Нормы, и проч. и проч.; тутъ были положенія стыдливыя, стыдливо-откровенныя, просто-откровенныя, усиленно-откровенныя, откровенныя "на ура!" и т. д. и т. д., -- словомъ, гуляй-душа!-- Съ другой стороны, украшенію упокоя не мало послужило также оружіе и иная воинская сбруя, которыхъ у нашего отставнаго прапорщика оказалось въ достаточномъ количествѣ. Такъ, по бокамъ зеркала помѣстились сабля будничная и сабля праздничная, надъ зеркаломъ одноствольное ружье безъ замка, надъ кроватью, немного повыше Прекрасной Саши, патронташъ и папаха, въ углу шомполъ, тесакъ безъ ноженъ и сломанный штыкъ, на столѣ солдатская манерка, вязанка старыхъ пуговицъ, фуражка съ кокардой постарше, фуражка съ кокардой помоложе -- праздничная, и т. п. и т. п. Короче: комната совершенно преобразилась и приняла характеръ, такъ-сказать, веперо-марсовскій.
   Ставши на средину своей новой квартиры и осмотрѣвъ пристальнымъ окомъ комнату со всѣхъ сторонъ, Штыковъ остался совершенно доволенъ и упокоемъ, и собственнымъ изящнымъ вкусомъ, почему даже позволилъ самъ себя громогласно похвалить, сказавши: "Молодецъ, братъ, Вячеславъ!" и затѣмъ, подумавши немного, разсудилъ, что послѣ уборки недурно было-бы и прогуляться, ибо прогуливаться въ пріятномъ расположеніи духа похвально. Послѣ такого умозаключенія, отставной прапорщикъ накинулъ на плечи пальто и, взявши въ руку вмѣсто трости шомполъ, быстро вышелъ на улицу.
   Лишь только Штыковъ перешагнулъ за калитку, лишь только стали глохнуть въ уличной тишинѣ его шаги и смолкли собаки, провожавшія лаемъ новаго жильца -- отворилась дверь въ упокой и на цыпочкахъ, крадучись, вошла въ него Аграфена Лукьяновна и за ней, крадучись и такъ-же скромно, еще двѣ какія-то старушки; кухарка осталась въ наблюдательномъ положеніи за дверью и то появлялась на порогѣ упокоя, то стремительно бросалась въ прихожую, къ окну, посмотрѣть, не вернулся-бы на грѣхъ самъ-то. Аграфена Лукьяновна была совершенно разстроена; въ эти нѣсколько часовъ она постарѣла на цѣлый десятокъ лѣтъ: такого горя съ ней не бывало съ самой смерти мужа, т. е. ровно пятнадцать лѣтъ тому назадъ.
   -- Вся улица, матушка Аграфена Лукьяновна, вся улица, просто, сдивудается, бормотала одна изъ сопровождавшихъ хозяйку старушекъ.-- Разсказываю я давеча Марьѣ Никаноровнѣ, какъ, молъ, наша бѣдная Аграфена Лукьяновна на жильцѣ прошиблась, такъ, вѣрите ли, у ней слезы такъ градомъ, градомъ и сыплются изъ глазъ. Сейчасъ умереть, если вру!
   Аграфена Лукьяновна болѣзненно вздохнула на такія рѣчи.
   -- Сынокъ у нихъ, Никифорушка, блаженненькій-то, -- ужь, кажется, чего спрашивать съ него, божьяго человѣка,-- такъ и тотъ, можете себѣ представить, только-что услышалъ, что офицеръ переѣхалъ къ вамъ, руками, знаете, этакъ дѣлаетъ, точно отпихиваетъ кого отъ себя, а самъ все: "пафъ! пафъ!" то-есть какъ-будто говоритъ, что изъ ружья, молъ, застрѣлитъ. Чугункины, Потатуйкины, Швабрина Дарья Устиновна -- да, всѣ, всѣ... Вотъ провалиться на семъ мѣстѣ!-- Ахъ! ахъ! вдругъ, нежданно вскрикнула разсказчица.
   -- Ахъ! ахъ! Ахъ! ахъ! ахъ! разомъ вскрикнули за ней удрученная горемъ, безпомощная вдова, другая старушка и кухарка въ прихожей, рѣшившаяся даже по этому случаю переступить порогъ и выдвинуться на средину упокоя: всѣ онѣ почему-то вообразили, что старушка въ самомъ дѣлѣ проваливается сквозь землю, согласно только-что выраженному ею желанію.
   Но разсжаэщица вовсе и не думала проваливаться. Ставъ въ позу прекраснаго Іосифа, убѣгающаго отъ соблазнительницы, жены Пентефрія, старушка такъ и закаменѣла на мѣстѣ. Хозяйка, гостья и кухарка бросились къ ней и по направленію ея рукъ, простертыхъ къ Прекрасной Сашѣ, красовавшейся надъ кроватью жильца, тотчасъ сообразили, въ чемъ дѣло, и тоже закаменѣли.
   -- Ну, не безстыжія-ли твои бѣльма? обращаясь къ Прекрасной Сашѣ, первая перешла изъ каменнаго состоянія въ состояніе безсознательной ярости кухарка.-- Ну, не моганка-ли ты опосля всего эфтого, тахто обохалимши барынину комнату? допрашивала безмолвную картину все та-же кухарка.
   -- Господи! что-же это такое? неутѣшно рыдала вдова, закрывъ руками лице.-- Вѣдь у меня всѣ упокой, всѣ стѣны, всѣ уголки, щелочки -- все святой водой окроплено...
   Ока готова была лишиться чувствъ и упасть въ обморокъ, почему сострадательныя гостьи тотчасъ поспѣшили на помощь и, не разсматривая далѣе соблазновъ, въ видѣ разныхъ Дащъ, Серафимъ и Амалій, лѣзшихъ на нихъ со всѣхъ стѣнъ, вывели несчастную Аграфену Лукьяновну изъ упокоя.
   -- Что мнѣ дѣлать? что мнѣ дѣлать? ломая руки, горевала вдова.
   Но не меньше ея растерялись и тоже не знали, что нужно дѣлать въ подобномъ положеніи, и обѣ старушки и даже кухарка, болѣе ихъ сообразительная и находчивая.
   -- А по моему, послѣ долгаго молчанія, наконецъ, опять первой заговорила все та-же кухарка; -- такъ, перекрестившись, да любехонько его въ три-шеи и махнуть со двора!
   -- А задатокъ-то? горько вопросила вдова.
   -- Песъ съ нимъ и съ задаткомъ: выкинуть ему -- жри!
   -- Зачѣмъ вы задатокъ-то съ него взяли? вмѣшалась въ разговоръ одна старуха.
   -- Именно, не слѣдовало брать, подтвердила другая.
   -- Голубчики вы мои! возопила Аграфена Лукьяновна, у которой разрывалось сердце:-- вѣдь вы сами знаете, какое мое дѣло горькое, вдовье: ни мнѣ посовѣтоваться съ кѣмъ, ни мнѣ увспросить у кого -- одна, какъ перстъ, мотаюсь. И думки у меня не было, чтобы все это такъ скоро сдѣлалось. Ужь тогда только, вѣрите-ли, и опомнилась я, какъ выскочилъ онъ изъ горницы да пошелъ по двору -- вижу Шарка на него такъ и наскакиваетъ, такъ и наскакиваетъ, такъ за икры и ловитъ.
   -- Песъ, песъ, а вотъ, видите-ли, и тотъ понимаетъ, отозвалась одна старушка.
   -- Песъ, матушка, умнѣе человѣка, вставила слово другая.
   -- Вѣдь я какая, продолжала разсуждать неутѣшная вдова:-- это какъ-то, скажу вамъ, покупала я на рынкѣ яйца. Только, вижу, мужикъ попался пьяненькій: "выбирай, говоритъ, сама". Вотъ к отдала ему деньги, выбрала десятокъ покрупнѣе да потомъ еще парочку прихватила: все равно, думаю, пропьетъ. Такъ, что-жь вы думаете -- вдругъ какъ окрысится на меня мужичишко-то: ты, говоритъ, не только-что самыхъ крупныхъ выбрала, а еще пару спахала, такая, говоритъ, ты, сякая... такъ, знаете, чернотою и пустилъ. Ну, и что-же? Мало того, что вернула я ему, такъ я-же еще и осталась, какъ оплеванная какая. Вотъ какой мой характеръ.
   -- А я, знаете, что придумала? вдругъ, словно осѣненная свыше, изрекла одна изъ старухъ, та, которая первая окаменѣла при видѣ Прекрасной Саши.
   -- Матушка, что такое? исполнившись надеждъ, вопросила безнадежная вдова.
   Всѣ притаили дыханіе.
   -- Какъ хотите, а безъ Николая Викулыча тутъ дѣло не обойдется, коротко и ясно провозгласила старуха.
   -- Но вѣдь вы знаете... Вѣдь онъ тогда у меня кочета-то на смерть зашибъ...
   -- Знаю, знаю, голубчикъ Аграфена Лукьяновна, перебила старушка: -- но что-же дѣлать, нужно помириться.
   -- Вѣдь четыре года... Вѣдь и до сего времени своихъ курочекъ подъ чужого кочета подпускаю...
   -- И, матушка! По сорока лѣтъ люди ссорятся, да и тѣ мирятся; а четыре года не велико время.
   -- Но вѣдь какъ онъ меня поносилъ, вы то вспомните.
   -- Что-же дѣлать, милая Аграфена Лукьяновна, что-же дѣлать, когда такой узелъ вышелъ, что безъ него не развяжешь?-- А ужь Николай Викулычъ, сами знаете, по пальцамъ вамъ все разведетъ... У Дарьи-то Семеновны, помните, дочь-отъ отъ рукъ отбивалась, ужь, кажется, сколько ума тутъ нужно было,-- анъ скрутилъ такъ, что только любо-два: и года послѣ того не прожила...
   Вообще, послѣ привлеченія къ дѣлу Николая Викулыча, вдова нѣсколько ожила, надѣясь найти добрый совѣтъ и вѣрное успокоеніе въ жтомъ привлеченіи. Рѣшено было, впрочемъ; поступить возможно политичнѣе, дабы не уронить себя, а вмѣстѣ и заручиться такимъ сильнымъ человѣкомъ, именно: завтра-же, пораньше, заслать къ нему кухарку съ извѣщеніемъ, что барыня, молъ, приказали кланяться и доложить, что въ писаніи говорится: "другъ друга обнимемъ", а еще, молъ, барыня оченно просятъ къ себѣ сейчасъ-же чай кушать, такъ-какъ имъ оченно и оченно даже васъ нужно. Если-же Николай Викулычъ будетъ упираться, то идти барынѣ самой съ хлѣбомъ-солью и, напомнивъ, что всѣ мы въ семъ мірѣ лишь гости, потому что земля въ землю и отыдетъ -- плюнуть на все и убѣдительно просить примириться. Словомъ, были тщательно обдуманы всѣ варіанты примиренія и Аграфена Лукьяновна какъ-будто вздохнула нѣсколько свободнѣе. Успокоивъ страдалицу, какъ могли и какъ умѣли, старушки-гостьи крѣпко разцѣловались съ ней и, пожелавъ ей всякихъ благъ, разбрелись по домамъ, не переставая восклицать во время пути: "Ахъ, какой соблазнъ, какой соблазнъ на нашу улицу въѣхалъ!"
   По уходѣ старушекъ скоро вернулся жилецъ и, должно быть, тотчасъ-же легъ спать, потому что сколько ни наблюдали за нимъ барыня и кухарка, ничего онѣ не могли замѣтить похожаго на ужасное раздѣванье до-нага или не менѣе ужасное втаскиванье черезъ окна по канатамъ безстыжихъ женщинъ. Тѣмъ не меньше Аграфена Лукьяновна положила въ сердцѣ своемъ -- продолжать наблюдать и для этого пожертвовать даже сномъ.
   -- Матренушка, искательно обр