# И.Ф.Анненский - лирик

Максимилиан Александрович Волошин

## Максимилиан Волошин. И.Ф.Анненский - лирик


____________________________________________________________________________

Источник: Максимилиан Волошин. Лики творчества. М.: Наука, 1988,

серия: Литературные памятники. Сост. В.А.Мануйлов, В.П.Купченко,

А.В.Лавров. С. 520-528, 760-763.

OCR: В.Есаулов.

____________________________________________________________________________


## И. Ф. АННЕНСКИЙ - ЛИРИК


"Все мы умираем неизвестными"...

Слова Бальзака оказались правдой и для Иннокентия Федоровича

Анненского. {1}

Но "жизнь равняет всех людей, смерть выдвигает выдающихся". Надо

надеяться, что так случится и теперь.

И. Ф. Анненский был удивительно мало известен при жизни не только

публике, но даже литературным кругам. На это существовали свои причины:

литературная деятельность И. Ф. была разностороння и разнообразна. Этого

достаточно для того, чтобы остаться неизвестным. Слава прижизненная - удел

специалистов. Оттого ли, что жизнь стала сложнее и пестрее, оттого ли, что

мозг пресыщен яркостью рекламных впечатлений, память читателя может

запомнить в наши дни о каждом отдельном человеке только одну черту, одно

пятно, один штрих; публика инстинктивно протестует против энциклопедистов,

против всякого многообразия в индивидуальности. Она требует одной

определенной маски с неподвижными чертами. Тогда и запомнит, и привыкнет, и

полюбит.

Быть многогранным, интересоваться разнообразным, проявлять себя во

многом - лучшее средство охранить свою неизвестность. Это именно случай

Иннокентия Федоровича Анненского; и лишь теперь для него начнется

синтетизирующая работа смерти.

И. Ф. был звездой с переменным светом. Ее лучи достигали неожиданно,

снопами разных цветов, то разгораясь, то совсем погасая, путая наблюдателя,

который не отдавал себе отчета в том, что они идут от одного и того же

источника. И надо отдать справедливость, что у Иннокентия Федоровича были

данные для того, чтобы сбить с толку и окончательно запутать каждого, кто не

знал его лично.

Вспоминаю хронологическую непоследовательность моих собственных

впечатлений о нем и о его деятельности.

В начале девятисотых годов в беседе о прискорбных статьях Н. К.

Михайловского о французских символистах: "Михайловский совсем не знал

французской литературы - все сведения, которые он имел, он получал от

Анненского". Тогда я подумал о Николае Федоровиче Анненском и только гораздо

позже понял, что речь шла об Иннокентии Федоровиче.

Года два спустя, еще до возникновения "Весов", Вал. Брюсов показывал

мне книгу со статьей о ритмах Бальмонта. {2} На книге было неизвестное имя -

И. Анненский. "Вот уже находятся, значит, молодые критики, которые

интересуются теми вопросами стиха, над которыми мы работаем", - говорил

Брюсов.

Потом я читал в "Весах" рецензию о книге стихов "Никто" (псевдоним

хитроумного Улисса, {3} который избрал себе Иннокентий Федорович). К нему

относились тоже как к молодому, начинающему поэту; он был сопоставлен с

Иваном Рукавишниковым. {4}

В редакции "Перевала" я видел стихи И. Анненского (его считали тогда

Иваном Анненским). "Новый декадентский поэт. Кое-что мы выбрали. Остальное

пришлось вернуть".

Когда в 1907 году Ф. Сологуб читал свою трагедию "Лаодамия", он

упоминал о том, что на эту же тему написана трагедия И. Анненским. {5} Затем

мне попался на глаза толстый том Эврипида в переводе с примечаниями и со

статьями И. Анненского; {6} помнились какие-то заметки, подписанные членом

ученого комитета этого же имени,- то в "Гермесе", то в "Журнале Министерства

народного просвещения", доходили смутные слухи о директоре Царскосельской

гимназии и об окружном инспекторе Петербургского учебного округа...

Но можно ли было догадаться о том, что этот окружной инспектор и

директор гимназии, этот поэт-модернист, этот критик, заинтересованный

ритмами Бальмонта, этот знаток французской литературы, к которому

Михайловский обращался за сведениями, этот переводчик Эврипида - все одно и

то же лицо? {7}

Для меня здесь было около десятка различных лиц, друг с другом не

схожих ни своими интересами, ни возрастом, ни характером деятельности, ни

общественным положением. Они слились только в тот мартовский день 1909 года,

когда я в первый раз вошел в кабинет Иннокентия Федоровича и увидал гипсовые

бюсты Гомера и Эврипида, стену, увешанную густо, по-старинному,

фотографиями, литографиями и дагерротипами, шкафы с книгами - филология

рядом с поэтами, толстые томы научных изданий рядом с тоненькими

"plaquettes" [брошюрами (франц.)] новейших французских авторов, еще не

проникших в большую публику. Наружность Иннокентия Федоровича гармонировала

с этим кабинетом, заставленным старомодными, уютными, но неудобными

креслами, вынуждавшими сидеть прямо. Прямизна его головы и его плечей

поражала. Нельзя было угадать, что скрывалось за этой напряженной прямизной

- юношеская бодрость или преодоленная дряхлость. У него не было смиренной

спины библиотечного работника; в этой напряженной и неподвижной

приподнятости скорее угадывались торжественность и начальственность. Голова,

вставленная между двумя подпиравшими щеки старомодными воротничками,

перетянутыми широким черным пластроном, не двигалась и не поворачивалась.

Нос стоял тоже как-то особенно прямо. Чтобы обернуться, Иннокентий Федорович

поворачивался всем туловищем. Молодые глаза, висячие усы над пухлыми слегка

выдвинутыми губами, прямые по-английски волосы надо лбом и весь барственный

тон речи, под шутливостью и парадоксальностью которой чувствовалась

авторитетность, не противоречили этому впечатлению. Внешняя маска была

маской директора гимназии, действительного статского советника, члена

ученого комитета, но смягченная природным барством и обходительностью.

Все, что было юношеского, - было в неутомленном книгами мозгу; все, что

было старческого, было в юношески стройной фигуре. Хотелось сказать: "Как он

моложав и бодр для своих 65 лет!", а ему было на самом деле около

пятидесяти. {8}

Его торжественность скрывала детское легкомыслие; за гибкой

подвижностью его идей таилась окоченелость души, которая не решалась

переступить известные грани познания и страшилась известных понятий; за его

литературною скромностью пряталось громадное самолюбие; его скептицизмом

прикрывалась открытая доверчивость и тайная склонность к мистике,

свойственная умам, мыслящим образами и ассоциациями; то, что он называл

своим "цинизмом", было одной из форм нежности его души; его убежденный

модернизм застыл и остановился на определенной точке начала девяностых

годов.

Он был филолог, потому что любил произрастания человеческого слова:

нового настолько же, как старого. Он наслаждался построением фразы

современного поэта, как старым вином классиков; он взвешивал ее, пробовал на

вкус, прислушивался к перезвону звуков и к интонациям ударений, точно это

был тысячелетний текст, тайну которого надо было разгадать. Он любил идею,

потому что она говорит о человеке. Но в механизме фразы таились для него еще

более внятные откровения об ее авторе. Ничто не могло укрыться в этой

области от его изощренного уха, от его ясно видящей наблюдательности. И в то

же время он совсем не умел видеть людей и никогда не понял ни одного автора

как человека. В каждом произведении, в каждом созвучии он понимал только

самого себя. Поэтому он был идеальным читателем.

Перелистывая немногие и случайные письма, полученные мною за эти

несколько месяцев знакомства от Иннокентия Федоровича, я нахожу такие фразы,

глубоко характерные для его отношения к слову:

"Да, Вы будете один... Вам суждена, быть может, по крайней мере на

ближайшие годы, роль, мало благодарная". Пишет он мне после первого нашего

свидания: "Ведь у вас - школа. . . у Вас не только светила, но всякое бурое

пятно не проснувшихся, еще сумеречных трав, ночью скосмаченных... знает, что

они СЛОВО и что ничем, КРОМЕ СЛОВА, ИМ - светилам - не быть, что отсюда и их

красота, и алмазность, и тревога, и уныние.

... Мысль ...Мысль? ...Вздор все это. Мысль не есть плохо понятое

слово; в поэзии у мысли страшная ответственность ...И согбенные, часто

недоумевающие, очарованные, а иногда - и нередко - одураченные словом, мы-то

понимаем, какая это святыня, сила и красота. . .

... А разве многие понимают, что такое СЛОВО у нас? Но знаете, за

последнее время и у нас, ух! как много этих, которые няньчатся со словом и,

пожалуй, готовы говорить об его культе. Но они не понимают, что самое

СТРАШНОЕ и ВЛАСТНОЕ слово, т. е. самое ЗАГАДОЧНОЕ, может быть, именно слово

БУДНИЧНОЕ. {9}

Я не стесняюсь приводить эти слова только потому, что это "ВЫ" - здесь

лишь форма выражения, а читать следует "я". Это самого себя Иннокентий

Федорович под впечатлением нескольких моих стихотворений почувствовал

одиноким, себя понял осужденным на роль мало благодарную в течение ближайших

лет, себя знал носителем школы, сам сознавал, что для него внешний мир

ничего, КРОМЕ СЛОВА, не представляет, сам трепетал красотой и алмазностью,

тревогой и унынием страшных, властных, загадочных - БУДНИЧНЫХ слов.

Каким поэтом мог быть тот сложный и цельный человек, намеренная

парадоксальность речей которого была лишь бледным отражением парадоксальных

сочетаний, составлявших гармоническую сущность его природы? Это был

нерадостный поэт. Поэт БУДНИЧНЫХ слов. В свою лирику он вкладывал не

творчество, не волю, не синтез, а жесткий самоанализ...


Я завожусь на тридцать лет,

Чтоб жить мучительно дробя

Лучи от призрачных планет

На "да" и "нет", на "ах" и "бя".


... И был бы верно я поэт,

Когда бы выдумал себя. . . ...

И был бы мой свободный дух

Теперь не "я", он был бы "Бог". . . {10}


Он не хотел "выдумывать себя" и свое земное "я" противопоставлял сурово

и свободно божественной своей сущности, становясь на диаметрально

противоположную точку самоутверждения, чем требования: "Твори самого себя в

возможном", "Верой уходи в несозданное". Для него слово оставалось сурово

БУДНИЧНЫМ, потому что он не хотел сделать его именем, т. е. одухотворить его

призывной, заклинающей силой. Его поэзия оставалась бескрылой, как

Акропольская Победа, а любовь - "безлюбой". Он сам захотел и этой

"бескрылости" и этой "безлюбости", и они дались ему большим трудом, потому

что он был рожден и крылатым и любящим.

Когда перелистываешь страницы "Кипарисового ларца", {11} то

убеждаешься, что все это написано не в моменты бодрого и творческого подъема

воли, которая ушла целиком в другие работы и труды И. Ф. Анненского, а в

минуты горестного замедления жизни, в минуты бессонниц, невралгических

болей, сердечных припадков, хандры, усталости и упадка сил. Лирика отразила

только одну - эту сторону его души.

Разве, охватив взглядом всю разнообразную и богатую деятельность

Иннокентия Федоровича, можно назвать его человеком бездейственным? Между тем

в стихах - это человек, который только смотрит и мучительно-пассивно

переживает.


Лишь шарманку старую знобит,

И она в закатном мленье мая

Все никак не смелет злых обид,

Цепкий вал кружа и нажимая.


И никак, цепляясь, не поймет

Этот вал, к чему его работа,

Что обида к старости растет

На шипах от муки поворота.


Но когда бы понял старый вал,

Что такая им с шарманкой участь,

Разве петь кружась он перестал?

Оттого что петь нельзя не мучась... {12}


То, что было юношеского, гибкого, переменчивого и наивного в характере

Иннокентия Федоровича, не нашло отражения в его стихах. Но разве напряженной

прямизне его стана, за которой чувствовалась и скрываемая боль, и дряхлость,

и его негибкой голове, не поворачивавшейся в высоких воротничках,

подпиравших щеки, не соответствуют эти мучительные слова о том, что "обида

к старости растет на шипах от муки поворота"?


Там все, что прожито - желанье и тоска,

Там все, что близится - унылость и забвенье. {13}


Для выражения мучительного упадка духа он находил тысячи оттенков. Он

всячески изназвал изгибы своей неврастении. "Только не желать бы, да еще не

помнить, да еще не думать". Сердце-это "счетчик муки, машинка для чудес".

"В сердце, как после пожара, ходит удушливый дым".


"О, как я чувствую накопленное бремя

Отравленных ночей и грязно-белых дней"....

... "И было мукою для них (для струн),

Что людям музыкой казалось"...


Воспоминанья "надо выстрадать и дать им отойти".

Ничто не удавалось в стихах Иннокентия Федоровича так ярко, так полно,

так убедительно законченно, как описание кошмаров и бессонниц.

Вот он не спит в вагоне железной дороги -


... Пока с разбитым фонарем,

Наполовину притушенным,

Среди кошмарных дум и дрем

Проходит полночь по вагонам.


... И чем ее дозоры глуше,

Тем больше чада в черных снах

И задыханий и удуший,

Тем больше слов, как бы не слов,

Тем отвратительней дыханье

И запрокинутых голов

В подушках красных колыханье. . . {14}


Вот он лежит больной с ледяным мешком на голове. Опять бессонница:


Ночь не тает.

Ночь как камень,

Плача тает только лед,

И струит по телу пламень

Свой причудливый полет.


Но лопочут, даром тая,

Ледышки на голове!

Не запомнить им, считая,

Что подушек только две,


И что надо лечь в угарный

В голубой туман костра,

Если тошен луч фонарный

На скользоте топора... {15}


Вот кошмар дневной. Тоже железнодорожный кошмар импрессиониста:


... В темном зное полудней

Гул и краски вокзала...

Полумертвые мухи

На разбитом киоске,

На пролитой известке

Слепы, жадны и глухи...

Уничтожиться, канув

В этот омут безликий,

Прямо в одурь диванов -

В полосатые тики. {16}


Вот еще бессонница, комната, дождь...


Мне тоскливо, мне не вмочь,

Я шаги слепого слышу:

Надо мною он всю ночь

Оступается о крышу. {17}


Вот стук часов не дает ему спать:


Разве тем и виноват,

Что на белый циферблат

Пышный розан намалеван? {18}


Вагон, вокзал железной дороги, болезнь - все мучительные антракты

жизни, все вынужденные состояния безволия, неизбежные упадки духа между

двумя периодами работы, неврастения городского человека, заваленного делами,

который на минуту отрывается от напряжения текущего мига и чувствует

горестную пустоту, и бесцельность, и разорванность своей жизни...

Увы! Таковы были те минуты ОТДЫХА, которые он отдавал своей собственной

душе, ритму своего "я".

Страшно редки в его лирике слова, выводящие из этого круга обыденности,

слова о "тоске осужденных планет", {19} о том, что он любит все, "чему в

этом мире ни созвучья, ни отклика нет", о том, что существует "не наша связь

и лучезарное Слияние", и какие это все бескрылые, безвольные слова,

сравнительно с тою сосредоточенной, будничной силой, которая говорит в его

кошмарах. Только один Случевский ("После казни в Женеве") находил такие

реальные, такие мучительные сравнения, как Анненский.

У него острый взгляд импрессиониста на природу. Но импрессионист не

внутри природы - он вне ее и смотрит на нее. И. Ф. Анненский смотрит на

природу сквозь переплет окна из комнаты.


Ты опять со мной, подруга-осень,

Но сквозь сеть нагих твоих ветвей

Никогда бледней не стыла просинь,

И снегов не видел я мертвей.


Я твоих печальнее отребий

И черней твоих не видел вод.

На твоем линяло-ветхом небе

Желтых туч томителен развод. {20}


Но весна еще больше, чем осень, надрывает его душу. "Эта резанность

линий, этот грузный полет, этот нищенский синий и заплаканный лед". Не

воскресение, а истлевший труп Лазаря видит он в ликах весны.


Уплывала Вербная Неделя

На последней, на погиблой льдине.

Уплывала в дымах благовоний,

В замираньи звонов похоронных,

От икон с глубокими глазами

И от Лазарей, забытых в черной яме. {21}


Даже в ясные летние вечера, среди тонких эстетических эмоций, колет

сердце все та же тоска:


Бесследно канул день. Желтея, на балкон

Глядит туманный диск луны, еще бестенной.

И в бесконечности распахнутых окон

Уже не зрячие тоскливо-белы стены. {22}


С весной у Иннокентия Федоровича были какие-то старые счеты и целый ряд

мучительных ассоциаций; главным образом с нею была связана идея смерти.

В лирике, основанной на такого рода душевных состояниях, как лирика И.

Ф., представление о смерти не может не занимать громадного места. И она

занимает его, и притом в самых скорбных и мучительных и безобразных своих

ликах: в лике трупа, панихиды, смертельной тоски, гроба, скелета. . . Он

знает тысячу интимных примет ее. У нее "узкий след", она в "кисейной тонкой

чадре с мальвовыми полосами", об ней говорит "шелест крови", от нее "в

удушливом дыму вянут космы хризантем", "Ужас в бледных зеркалах и молит и

поет, и с поясным поклоном страх нам свечи раздает!". "Ночь напоминает

Смерть всем - даже выцветшим покровом". Она "так страстно не разгадана в

чадре живой, как дым, она на волнах ладана над куколем твоим".

Она - Смерть всюду, всегда с ним в эти тусклые, томительные,

нестерпимые минуты, которые были для него так несправедливо минутами

лирических вдохновений. Иногда с жуткой настойчивостью он начинал кликать

Смерть:


Все еще он тянет нитку

И никак не кончит пытку

Этот сумеречный день...

Хоть бы ночь скорее, ночь!

Самому бы изнемочь,

Да забыться примиренным,

И уйти бы одуренным

В одуряющую ночь! {23}


И она пришла совсем такая, какой он видел ее, какой страшился, какой

ждал, какую, верно, втайне против воли, хотел; пришла в "желтых парах

петербургской зимы", "на желтом снегу, облипающем плиты", подошла на улице в

один из антрактов деловой жизни, неожиданно и сразу сжала сердце одним

нажимом пальцев. И он в шубе, с портфелем в котором лежала приготовленная

лекция, что он ехал в этот день читать, мертвый опустился на ступени

подъезда Царскосельского вокзала. Полиция отвезла труп неизвестного

человека, скончавшегося на улице, в Обуховскую больницу; там его раздели и

положили его обнаженное тело, облагороженное мыслью, ритмами и неврастенией,

на голые доски в грязной мертвецкой...

... Из церкви Царскосельской гимназии, где совершалось отпевание, белый

катафалк с гробом, с венками лавров и хризантем медленно и тяжело двигался

по вязкому и мокрому снегу; дорогу развезло; ноябрьская оттепель обнажила

суровые загородные дали; день был тихий, строгий, дымчатый; земля кругом

была та страшная "весенняя", с которой у него соединялся образ смерти. И

мне, следовавшему за гробом в самом конце процессии, {24} вспоминались, как

кощунственная эпитафия, как загробная клоунада, трагически-циничные стихи

покойного - "Черная весна":


Под гулы меди гробовой

Творился перенос,

И жутко задран, восковой

Глядел из гроба нос.

Дыханья, что ли, он хотел -

Туда, в пустую грудь?

Последний снег был темно-бел,

И тяжек рыхлый путь.

И только изморозь мутна

На тление лилась,

Да тупо черная весна

Глядела в студень глаз -

С облезлых крыш, из бурых ям,

С позеленелых лип...

А там - по мертвенным полям

С разбухших крыльев птиц...

О люди! Тяжек жизни след

По рытвинам путей,

Но ничего печальней нет,

Как встреча двух смертей...


## ПРИМЕЧАНИЯ К СТАТЬЕ "И. Ф. АННЕНСКИЙ - ЛИРИК"


Опубликовано в журнале "Аполлон" (1910, янв., Э 4, отд. 2, с. 11-16).

Печатается по тексту этого издания с раскрытием сокращенных написаний имени

и отчества Анненского ("Ин. Фед.", "Ин. Федор.").

Иннокентий Федорович Анненский (1855-1909) - выдающийся поэт,

драматург, критик, переводчик Еврипида и современной французской поэзии,

филолог, педагог. Волошин познакомился с Анненским в первых числах марта

1909 г. и регулярно встречался с ним в последующие месяцы, вплоть до

скоропостижной кончины Анненского, последовавшей. 30 ноября. Встречи поэтов,

наиболее частые в сентябре-ноябре 1909 г., были связаны с подготовкой и

выпуском в свет первых номеров литературно-художественного журнала

"Аполлон", но, помимо общих литературных дел и интересов текущего дня,

Волошина и Анненского особенно сближала любовь к античной культуре и к

творчеству новейших французских поэтов, наследниками которых в деле

обновления поэтического слова они оба себя считали. "Мне радостно, что

теперь, после десятилетия в Париже, возвращаясь окончательно в Россию, я

встретил Вас, потому что увидел в Вас (а это так редко!) человека, с которым

можно не только говорить, а у которого можно учиться", - писал Волошин

Анненскому 5 марта, на следующий день после их первой встречи (ЦГАЛИ, ф. 6,

oп. 1, ед. хр. 307). В статье "О современном лиризме" Анненский анализировал

стихотворение "Лиловые лучи" и на его примере пытался показать характерные

черты поэтического облика Волошина - "нашего молодого и восторженного

эстетика" (Аполлон, 1909, ноябрь, Э 2, отд. 1, с. 9-10). Статья "И. Ф.

Анненский - лирик" была написана Волошиным в декабре 1909 г. по заказу

редакции "Аполлона" и помещена в подборке статей памяти Анненского наряду со

статьями Ф. Ф. Зелинского, Г. И. Чулкова и Вяч. И. Иванова. При работе над

ней Волошин пользовался рукописью еще не вышедшей в свет книги стихов

Анненского "Кипарисовый ларец" (1910). "Я очень прошу Вас дать мне на

несколько дней "Кипарис<овый> ларец", - писал он сыну покойного поэта В.

И. Анненскому-Кривичу, - т<ак> к<ак> иначе я не смогу написать той статьи,

что обещал для январского Э "Аполлона". Что касается "трагедий", то в этой

статье я не думаю касаться, т<ак> к<ак> думаю написать отдельно. Они мне

необходимы - но на срок более продолжительный. Мне точно так же был бы

необходим "Эврипид". Но это не спешно, хотя бы очень хотелось иметь все

вместе, но с возможностью держать долго. Стихи же мне надо на 2-3 дня. Я

сделаю выписки" (ЦГАЛИ, ф. 5, оп. I, ед. хр. 66). Своего намерения написать

впоследствии также о трагедиях Анненского и о его переводах Еврипида Волошин

не реализовал.

Подробнее о взаимоотношениях Волошина и Анненского см. в записи устного

рассказа Волошина об Анненском, сделанной Л. В. Горнунгом и Д. С. Усовым

(1924), и в комментариях к ней (Лавров А. В., Тименчик Р. Д. Иннокентий

Анненский в неизданных воспоминаниях. - В кн.: Памятники культуры. Новые

открытия. Ежегодник 1981. Л., 1983, с. 69-71, 123-126). См. также: Анненский

И. Ф. Письма к М. А. Волошину/Публикация А. В. Лаврова п В. П. Купченко.- В

кн.: Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1976 год. Л., 1978, с.

242-252.


{1}... оказались правдой и для Иннокентия Федоровича Анненского. - Ср.

рассказ Волошина об Анненском: "Когда я вспоминаю теперь его фигуру - у меня

всегда возникает чувство какой-то обиды; вспоминаются слова Бальзака: "La

gloire c'est le soleil des morts, nous mourrons tous inconnus" <"Слава -

солнце мертвых, все мы умираем неизвестными">) (Памятники культуры. Новые

открытия. Ежегодник, 1981, с. 69). Эти слова, по всей вероятности,

воспроизводят в сильно измененном виде фразу из романа Бальзака "Поиски

Абсолюта" ("La recherche de l'Absolu", 1834): "La gloire est le soleil des

morts; de ton vivant, tu seras malheureux comrne tout ce qui fut grand, et

tu ruineras tes enfants". В переводе Б. А. Грифцова: "Слава - солнце

мертвых; при жизни ты будешь несчастен, как все великие люди, и разоришь

детей" (Бальзак, Опоре де. Неведомый шедевр; Поиски Абсолюта. М., 1966, с.

114).

{2}....книгу со статьей о ритмах Бальмонта. - "Книга отражений" И. Ф.

Анненского, включавшая статью "Бальмонт - лирик" (СПб., 1906, с. 169-213).

Брюсов поместил в журнале "Весы" (Волошин ошибается, говоря, что "Книга

отражений" увидела свет до возникновения журнала) рецензию К. И. Чуковского

на эту книгу - "Об эстетическом нигилизме" (Весы, 1906, Э 3-4, с. 79-81).

{3}....псевдоним хитроумного Улисса... - Никто - имя, которым Одиссей

па звался циклопу Полифему (Одиссея, IX, 364-367).

{4}... сопоставлен с Иваном Рукавишниковым. - В рецензии В. Я. Брюсова:

"Иван Рукавишников. Книга третья. Стихотворения. СПб., 1904; Ник. Т-о <И. Ф.

Анненский>. Тихие песни. С приложением сборника стихотворных переводов

"Парнасцы и проклятые". СПб., 1904" (Весы, 1904, Э4, с. 62-63; подпись:

Аврелий).

{5}....на эту же тему написана трагедия И. Анненским. - Трагедии И. Ф.

Анненского "Лаодамия" (1902), опубликованная в сборнике "Северная речь"

(СПб., 1906, с. 137-208), и Ф.Сологуба "Дар мудрых пчел" (1906) представляют

собой обработку античного мифа о Протесилае и Лаодамии. 22 декабря 1906 г.

Сологуб писал Анненскому: "Раньше, чем я узнал, что Вы написали трагедию о

Лаодамии, я взялся за ту же тему. С моей стороны это было большою смелостью,

потому что я никогда не занимался изучением античной древности. <...>

Когда я прочел Вашу превосходную трагедию, было уже поздно бросать мою

работу: первые 2 листа были написаны совсем, а остальные - вчерне. Теперь я

беру на себя смелость послать Вам рукопись трагедии, которую я назвал "Дар

мудрых пчел". Буду очень рад, если Вы пожелаете хотя бегло просмотреть эту

пьесу, и буду очень польщен, если Вы когда-нибудь, при случае, скажете или

напишете мне что-нибудь о моей работе" (ЦГАЛИ, ф. 6, oп. I, ед. хр. 365).

Ср. с. 731 наст. изд.

{6}....том Эврипида со со статьями И. Анненского... - Театр Еврипида.

Полный стихотворный перевод с греческого всех пьес и отрывков, дошедших до

нас под этим именем. В трех томах, с двумя введениями, статьями об отдельных

пьесах <...> И. Ф. Анненского. СПб., 1906, т. 1. Тома 2 и 3 "Театра

Еврипида" вышли после смерти Анненского (1917, 1921).

{7}....одно и то же лицо? - О множестве "ликов", которые объединял в

себе Анненский, Волошин признавался в письме к нему, написанном 7 или 8

марта 1909 г. - несколько дней спустя после знакомства: "Вы существовали для

меня до самого последнего времени не как один, а как много писателей. Я знал

переводчика Эврипида, но вовсе не соединял его с тем, кто писал о ритмах

Бальмонта и Брюсова. Я помнил, как однажды Алекс<андра> Вас<ильевна>

Гольштейн (Вебер), говоря о Михайловском, прибавила: "Михайловский

образованный человек? Все, что он знал о литературе, он знал из разговоров

И. Ф. Анненского". И конечно, этого И. ф. Ан<ненского> я не мог соединить с

И. Анненским, "молодым" поэтом, которого Гриф со "строгим выбором" печатал в

"Перевале". И только теперь, в мой последний приезд из Парижа, все эти

отрывочные впечатления начали соединяться, и, наконец, три дня тому назад,

они слились окончательно в конкретную личность и в цельный характер, к

которому я не мог не почувствовать глубочайшего уважения и удивления"

(ЦГАЛИ, ф. 6, он. 1, ед. хр. 307). Ср. слова Волошина об Анненском в записи

Л. В. Горнунга и Д. С. Усова: "В моем сознании соединилось много

"Анненских", которых я раньше не соединял в одном лице. Тут был и участник

странного журнала "Белый камень" (редактировавшегося Анатолием Бурнакиным) и

других журналов того времени. <...> Все соединялось в этом чопорном

человеке, в котором чувствовался чиновник Министерства народного

просвещения. До чего было в нем все раздергано на разные лоскуты" (Памятники

культуры. Новые открытия. Ежегодник 1981, с. 70).

{8}....ему было на самом деле около пятидесяти. - Излагаемые Волошиным

впечатления от первого визита к Анненскому (4 марта 1909 г.) дополняются его

рассказом о том, как Анненский в первый раз при нем читал стихи: "Выслушав

нашу просьбу - прочесть стихи, Иннокентий Федорович прежде всего обратился к

Валентину Иннокентиевичу <В. И. Анненский-Кривич - поэт, сын Анненского и

велел ему принести кипарисовый ларец. "Кипарисовый ларец", как теперь все

знают, действительно существует - это шкатулка, в которой Анненский хранил

свои рукописи. Иннокентий Федорович достал большие листы бумаги, на которых

были написаны его стихи Затем он торжественно, очень чопорно поднялся с

места (стихи он всегда читал стоя) При такой позе надо было бы читать

скандируя и нараспев. Но манера чтения стихов оказалась неожиданно жизненной

и реалистической. Иннокентий Федорович не пел стихи и не скандировал их. Он

читал их очень логично, делая логические остановки даже иногда посередине

строки, но делал иногда и неожиданные ударения (например как-то

по-особенному тянул союз "и"). Голос у Иннокентия Федоровича был густой и не

очень гибкий, но громкий и всегда торжественный. При чтении сохранялась

полная неподвижность шеи и всего стана. Чтение Иннокентия Федоровича

приближалось к типу актерского чтения. Манера чтения была старинная и очень

субъективная (говорил Иннокентий Федорович всегда как бы от своего имени);

вместе с тем его чтение воспринималось в порядке ИГРЫ, во не в порядке

отрешенного чтения, как у Блока. Чтение сохраняло бытовой характер;

Иннокентий Федорович, например, всегда звукоподражал там, где это было нужно

(крики торговцев в стихотворении "Шарики детские"). Окончив стихотворение,

Иннокентий Федорович всякий раз выпускал листы из рук на воздух (не ронял, а

именно выпускал), и они падали на пол у его ног, образуя целую кучу" (там

же).

{9} "Да, Вы будете один ее слово будничное". - Контаминация цитат из

писем Анненского к Волошину от 6 марта и 13 августа 1909 г. Полный текст

писем см.: Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1976 год, с.

247-250.

{10} Я завожусь ~ Теперь не "я", он был бы "Бог"... - Цитаты из

сонета "Человек" ("Я завожусь на тридцать лет..."). Последние две строки в

основном варианте:


Но был бы мой свободный дух -

Теперь не дух, я был бы Бог. . .

(Анненский Иннокентий. Стихотворения и трагедии. Л., 1959. с. 146)

Все приводимые Волошиным цитаты - из стихотворений, включенных в

"Кипарисовый ларец".


{11} Когда перелистываешь страницы "Кипарисового ларцам... - Во время

работы над статьей (в декабре 1909 г.) Волошин пользовался рукописью

подготовленной к печати книги: "Кипарисовый ларец" вышел в свет 6 апреля

1910 г.

{12} Лишь шарманку старую ~ Оттого, что петь нельзя, не мучась... -

Неточная цитата из стихотворения "Старая шарманка" ("Небо нас совсем свело с

ума...") (Анненский Иннокентий. Стихотворения и трагедии, с. 102-103).

{13} Там все, что прожито ~ унылость и забвенье. - Из стихотворения

"Тоска мимолетности" ("Бесследно канул день. Желтея, на балкон...") (там же.

с. 98).

{14}....Пока с разбитым фонарем ~ В подушках красных колыханье... -

Неточные цитаты из стихотворения "Зимний поезд" ("Снегов немую

черноту...") (там же, с. 130).

{15} Ночь не тает ~ На скользоте топора... - Из стихотворения "То и

Это" (там же, с. 113-114).

{16}....В темном зное ~ В полосатые тики. - Неточные цитаты из

стихотворения "Тоска вокзала" ("О, канун вечных будней...") (там же, с.

128).

{17} Мне тоскливо ~ Оступается, о крышу. - Из стихотворения

"Октябрьский миф" (там же с. 122).

{18} Разве тем я виноват ~ Пышный розан намалеван? - Неточная цитата из

стихотворения "Тоска маятника" ("Неразгаданным надрывом...") (там же, с.

135).

{19}....слова о ".тоске осужденных планет"... - Эти слова восходят к

последней строфе рукописной редакции стихотворения "Дальние руки"; строфа

впервые опубликовала в кн.: Памятники культуры. Новые открытия. Ежегодник

1981 (с. 125). Среди выписок из рукописей "Кипарисового ларца" и набросков,

сделанных Волошиным для статьи об Анненском зафиксировано - "В тоске

осужденных планет. . ." (ИРЛИ, ф. 562, оп. 1, ед. хр. 256. л. 3).

{20} Ты опять со мной ~ Желтых туч томителен развод. - Неточная цитата

из стихотворения "Ты опять со мной" (там же, с. 103-104).

{21} Уплывала Вербная Неделя ~ И от Лазарей, забытых в черной яме. -

Неточная цитата из стихотворения "Вербная неделя" ("В желтый сумрак мертвого

апреля...") (там же, с. 103).

{22} Бесследно канул день ~ Уже не зрячие тоскливо-белы стены. -

Неточная цитата из стихотворения "Тоска мимолетности" (там же, с. 98).

{23} Все еще он ~ В одуряющую ночь! - Неточная цитата из стихотворения

"Умирание" ("Слава Богу, снова тень!..") (там же, с. 142).

{24} ...следовавшему за гробом, в самом конце процессии... - Похороны

Анненского состоялись 4 декабря 1909 г. на Царскосельском казанском

кладбище. "За гробом следовали <...> члены редакции художественного журнала

"Аполлон" - С. К. Маковский, М. А. Волошин, М. Кузмин, Е. А.

Зноско-Боровский, гр. А. Н. Толстой, С. Ауслендер и др." (Речь, 1909, 5

дек., Э 334). Из ближайшего круга "Аполлона" на похоронах отсутствовали Вяч.

Иванов, который был болен, и Н. Гумилев, находившийся тогда на пути в

Африку.


А.В.Лавров