Войтоловский Лев Наумович
Сумерки искусства

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

ЛИТЕРАТУРНЫЙ РАСПАДЪ

КРИТИЧЕСКІЙ СБОРНИКЪ

Книга вторая

С.-Петербургъ
Книгоиздательство "EOS"
1909

   

Л. Войтоловскій.

Сумерки искусства.

1.

   Искусство есть выраженіе жизни, а содержаніе жизни всегда открывается въ движеніи. Гдѣ бьется жизнь, тамъ струится живой чудесный потокъ неукротимой энергіи. Лучъ зари и шумъ морского прибоя, бѣгъ безстрастныхъ свѣтилъ и тайна великой грусти, струящаяся съ неба, порывъ любви и геройства, мысль, стремящаяся къ тайнѣ, ропотъ скорби и вопль духа, рвущагося къ далекому идеалу,-- все объято этимъ вѣчнымъ, простымъ, и. великимъ принципомъ жизни. Гдѣ бьется жизнь, тамъ шумъ борьбы и усилій, тамъ зрѣютъ страсти и растутъ столкновенія событій и силъ.
   Искусство -- своеобразный, блестящій способъ классификаціи этихъ силъ и дѣяній живой дѣйствительности. Это -- сама дѣйствительность, очищенная отъ всего тривіальнаго, отъ застывшаго безразличія и халатной безропотности будней, отъ склизкихъ тумановъ обыденщины, застилающихъ живую рать событій, мыслей и чувствъ.
   Движеніе -- это искра подъ пепломъ будничной прозы, и искусство участвуетъ въ движеніи жизни, раздувая чуть тлѣющія искры въ яркое пламя красоты.
   Въ этомъ смыслѣ искусство есть видъ духовной энергіи. Оно возбуждаетъ рядъ новыхъ и неизвѣданныхъ ощущеній. Оно есть волшебство, какъ говоритъ М. Гюйо, которое въ одну минуту и за однимъ словомъ можетъ заставить явиться цѣлый міръ. Здѣсь на помощь искусству приходитъ красота.
   Красота преображаетъ дѣйствительность.
   Подобно лунному свѣту, дивно мѣняющему всѣ очертанія ландшафта, красота искусства примѣшиваетъ къ дѣйствительности опьяняющую прелесть мечты и восторга, какъ-бы ложится отблескомъ творческой радости, вдохновлявшей сердце художника. Даже ужасъ, печаль и горе теряютъ жало страданія, преображенныя красотой, и волнуютъ сдержанной и чарующей грустью, какъ тихій трепетъ звѣзды, обрамленной темнымъ кругомъ глухой, исполинской ночи.
   Красота освѣщаетъ, даже больше: она, какъ пламя, сжигаетъ всѣ нечистоты жизни. Это -- духъ, носящійся надъ безформеннымъ хаосомъ обыденщины и вдохнувшій въ него въ творческихъ образцахъ художника стихію мысли и страсти.
   Очарованіе красоты заключается въ томъ, что она заражаетъ настроеніемъ и чувствомъ художника. Она пробуждаетъ въ насъ отвѣтное эхо его печалямъ и радостямъ, окрыляетъ каждое слово той щемящею дрожью, которая стрѣлой впивается въ сердце читателя и зажигаетъ его страстнымъ участіемъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ красота искусства стремится сдѣлать дѣйствительность болѣе понятной; стремится, чтобы произведенія творческаго вымысла являлись не простымъ воспроизведеніемъ, а художественными картинами, т. е. глубоко осознанными событіями жизни.
   Искусство, такимъ образомъ, есть формула движенія жизни, источникъ живого общенія человѣка съ окружающимъ міромъ, а красота есть сущность искусства. Ибо, вопреки утвержденію Канта, красота -- всегда побужденіе, всегда порывъ чувства и сердца. Или, какъ выражается Генріетта Роландъ-Гольстъ, наслажденіе, доставляемое красотой, всегда смѣшано съ движеніемъ души, со склонностью воли.
   Но при этомъ характеръ душевнаго движенія, или сила одушевленія, пробужденнаго воспріятіемъ красоты, постоянно колеблется, постоянно мѣняетъ свои формы. Живой огонь красоты то вспыхиваетъ робкимъ мерцаніемъ, то разгорается пламенемъ и горитъ привольно и долго; то струится ласковой радостью тихо баюкающаго счастья, то безумно обдастъ экзальтаціей мужества и побѣдныхъ восторговъ.
   Говоря точнѣе, темпъ литературнаго творчества, его активный и дѣйственный характеръ всецѣло диктуется характеромъ эпохи, высотою общественнаго энтузіазма.
   Отсюда та глубокая разница, которая существуетъ между художникомъ и поэтомъ. Разница обусловленная не столько характеромъ творческихъ элементовъ, изъ которыхъ слагаются эти два дарованія, сколько общественнымъ содержаніемъ эпохи, выдвигающей ту, а не иную категорію служителей красоты.
   Художникъ -- это созданіе эпилога, тогда какъ поэту отводится дѣйствіе въ прологѣ эпохи.
   Первый обладаетъ высокимъ эстетическимъ вкусомъ, являющимся, какъ опытъ всей предшествующей гармонической жизни, какъ живое наслѣдіе традиціонныхъ пріемовъ и идеаловъ. Искренній и правдивый свидѣтель -- онъ резюмируетъ эпоху. Его стиль логиченъ и строгъ. Его образы цѣльны, закончены и обыкновенно рисуются подъ яснымъ угломъ исторической перспективы. И изъ мастерской его мысли они выходятъ, какъ стройныя статуи, одаренныя точностью замысла и гармоніей формы.
   Но въ эпохи бурныхъ подъемовъ, когда свѣжія силы стихійно рвутся наружу изъ тѣснаго русла, а общественная почва густо пропитана людьми энергіи и почина, спокойный и обдуманный анализъ художника уступаетъ мѣсто яркому вымыслу поэта. Кровь поэта всегда перемѣшана съ кровью трибуна и проповѣдника. Истинному поэту, говоритъ Маркъ Гюйо, свойственно воображать себя немного пророкомъ. Подобно сердцу Данко, его сердце горитъ, какъ пламенный факелъ въ предразсвѣтномъ туманѣ и волнуетъ смѣлымъ призывомъ. Это -- предтеча первыхъ неясныхъ вдохновеній, которыя только долго спустя предстанутъ передъ нами во всеоружіи ясной художественной мысли. Онъ можетъ по праву повторить про себя слова Гераклита; "я точно сивиллы, говорящія, но вѣщія сивиллы, голосъ которыхъ цѣлые вѣка твердитъ человѣчеству о божественныхъ истинахъ".
   И поэтъ, и художникъ ищутъ проникнуть въ сутолоку жизни и озарить ее красотой устремленія и мечты.
   Но красота художественная -- это красота гармоніи, красота, рожденная въ тихой грусти воспоминаній, въ потокахъ невыплаканныхъ слезъ, въ блескѣ вечерняго заката.
   Это -- Диккенсъ, Тургеневъ, Гейне. Это произведенія Чехова, встающія передъ нами, какъ прекрасныя изваянія-символы на дивно-чарующемъ пьедесталѣ элегической грусти.
   Ихъ красота безсмертна въ искусствѣ.
   Но есть нѣчто, что дѣлаетъ безсмертнымъ самое искусство, что насыщаетъ дѣйственной страстью каждое его слово, порождаетъ движеніе и смѣлость, какъ поэзія Шиллера и Гейне. Это -- сама жизнь. Это -- подъемъ нарождающихся силъ. Яркая полоса пробужденія. Страстный и порывистый выходъ на историческую арену юной, кипучей и смѣлой демократіи.
   Въ идеяхъ, зачатыхъ потребностями новаго класса, она пролагаетъ себѣ дорогу къ произведеніямъ новаго искусства. Въ славныхъ задачахъ демократіи, въ ея героическомъ подъемѣ развертываются передъ юнымъ искусствомъ буйныя страсти и трагическое величіе подвига. Яркимъ пророческимъ ударомъ отзывается оно въ сердцѣ поэзіи. Отсюда -- и проповѣдническое рвеніе, и отважный энтузіазмъ поэта.
   "Истинный поэтъ, говоритъ Гейне, есть вмѣстѣ и истинный герой. Подобно своему вѣчно-юному отцу Аполлону онъ носитъ не только лиру, но и лукъ съ колчаномъ, наполненнымъ звучными стрѣлами".
   Полоса пробужденія -- расцвѣтъ героической красоты. Являются истинные поэты, увлекающіе за собою все свое поколѣніе.
   Таковы поэты-романтики. Такова поэзія Шелли, Бальзака, Ибсена, Горькаго, всей "молодой Германіи" -- съ Генрихомъ Гейне и Карломъ Гуцковымъ во главѣ.
   И назовемъ-ли мы это романтизмомъ, или нее-романтизмомъ, или еще какъ-нибудь иначе, но это въ сущности не школа, не литературное направленіе, а законъ необходимости.
   Духъ поэзіи -- по преимуществу прагматическій, дѣйственный. Но и въ произведеніяхъ чисто художественныхъ дѣйственный характеръ искусства не исчезаетъ. Онъ только преображается. За бурной ломкой революціоннаго шквала вступаетъ въ права полоса углубленнаго строительства. Спокойно и методично, день за днемъ идетъ буржуазная трагедія -- безъ яда, меча и крови,-- но болѣе жестокая, по выраженію Бальзака, чѣмъ любая драма въ знаменитой семьѣ Атридовъ. Она диктуетъ искусству свои законы.
   Отъ художника, отъ бытописателя подобной эпохи требуется сосредоточенное отраженіе жизни во всей полнотѣ, проникновеніе въ ея стихійныя глуби. Романъ Теккерея и Диккенса, Шпильгагена, Ауэрбаха и Гейзе, Флобера и Зола, Достоевскаго и Тургенева, т. е. соціальный романъ, съ его глубокой общественной интригой и сложнымъ учетомъ настроеній и думъ, становится самой точной -- живой и разносторонней -- формулой движенія жизни.
   Таковы два этапа въ развитіи искусства, два пути, на которыхъ послѣднее остается идентичнымъ до извѣстной степени равнымъ дѣйствительности.
   

2.

   Но бываютъ скудные и безплодные годы, когда искусство стоитъ какъ-бы на распутьи. Когда періодъ страстнаго утвержденія жизни неожиданно глохнетъ, злые вихри реакціи обрываютъ творческій бѣгъ нарождающихся силъ, и въ жизни народа наступаетъ періодъ смятенія и упадка. То, что Зомбартъ такъ мѣтко называетъ "пустыней душевнаго оскудѣнія".
   По самой природѣ искусства, по роли его въ духовной экономіи силъ значеніе его въ такія эпохи должно быть особенно велико. Какъ будильникъ чувства и страсти, искусство тѣмъ сильнѣе влечетъ къ себѣ своей потрясающей, задушевной и отзывчивой правдой, чѣмъ ужаснѣе пораженіе, чѣмъ глубже всеобщая растерянность. Въ погонѣ за оживляющимъ эликсиромъ устремляется общество къ родникамъ своего собственнаго чувства. Въ произведеніяхъ художественной и поэтической мысли оно ищетъ возрождающаго источника своей утраченной чуткости къ явленіямъ соціальной и политической жизни.
   Такъ было всюду. Такъ было и у насъ: въ суровую николаевскую эпоху русская литература достигла всемірнаго значенія.
   Но новое слово, новый творческій синтезъ не сразу находитъ воплощеніе. Переходъ изъ одного эстетическаго міра въ другой, какъ и породившая его смѣна одного соціальнаго уклада другимъ, знаетъ періоды долгаго затишья, глухой, подземной работы. Юныя силы копятъ живую энергію, а одряхлѣвшій хозяинъ жизни творитъ суррогаты культурныхъ и эстетическихъ цѣнностей. Въ сферѣ искусства наступаютъ хмурыя сумерки, царство безвкусія, вычурности и техническаго шаблона. Литературное творчество или вѣрнѣе сказать, литературное производство принимаетъ характеръ чисто декоративный и первымъ признакомъ подобнаго декоративнаго искусства является исчезновеніе дѣйствія.
   Изучая литературу расшатанныхъ и декадентовъ во Франціи, Маркъ Гюйо замѣчаетъ:
   
   "Литература ихъ вообще выражаетъ болѣзненный анализъ и лишь крайне рѣдко дѣйствіе (курсивъ Гюйо)... Дѣйствіе, замѣчаетъ онъ далѣе, по крайней мѣрѣ здоровое и нравственное дѣйствіе, въ самомъ дѣлѣ трудно для расшатанныхъ и именно оно было-бы великимъ лекарствомъ для ихъ. внутренняго разлада, потому что дѣйствіе есть уравновѣшенье всего организма вокругъ подвижнаго центра тяжести, какимъ всегда бываютъ центры тяжести жизни" {М. Гюйо, "Искусство съ точки зрѣнія соціологіи".}.
   
   Откинемъ на время всѣ дальнѣйшіе выводы. Не будемъ касаться условій нравственнаго оздоровленія декаданса, рекомендуемыхъ талантливымъ соціологомъ. Съ моей точки зрѣнія литература упадочниковъ не нуждается въ исцѣленіи, какъ и вообще не нуждается она въ дѣйствіи, которое враждебно самой природѣ ея. Но дѣло не въ этомъ. Съ насъ покамѣстъ достаточно установленія самаго факта. Замѣтимъ только, что отсутствіе дѣйствія ничуть не противорѣчитъ, конечно, болѣзненному вниманію, направленному на самого себя, и обратимся къ разсмотрѣнію аналогичныхъ состояній -- въ литературѣ другихъ народовъ.
   Юстинъ разсказываетъ въ своей исторіи, что Киръ, подавивъ возстаніе лидійцевъ, сумѣлъ обуздать безпокойный, свободолюбивый духъ этого народа только тѣмъ, что принудилъ его заняться изящными искусствами и другими веселыми вещами. Съ тѣхъ поръ уже не было рѣчи о возстаніи у лидійцевъ. Эстетика, ставшая забавой, умертвила въ корнѣ движеніе. Зато тѣмъ сильнѣе, добавляетъ поэтъ, у котораго я заимствую это сказаніе о лидійцахъ, зато тѣмъ сильнѣе прославились лидійскіе рестораторы, сводники и артисты.
   Поэтъ этотъ -- Генрихъ Гейне, глава "Молодой Германіи", и эти строки написаны имъ сейчасъ послѣ Франкфуртскаго сейма, послѣ первыхъ жестокихъ ударовъ, нанесенныхъ революціонной Германіи.
   Когда въ Германіи вспыхнула революція, характеръ нѣмецкой литературы измѣнился какъ по волшебству. Свободное слово вымело старый эстетическій мусоръ, которымъ были завалены нѣмецкія газеты и книжные прилавки. Въ искусствѣ и литературѣ загремѣли смѣлые отголоски политической бури. Рядъ беллетристовъ и поэтовъ ринулись безъ оглядки въ вихрь величественныхъ страданій. Политика и искусство сплелись въ ихъ рукахъ въ одинъ прекрасный, гордый вѣнокъ, увѣнчавшій "Молодую Германію", откуда вышли такіе пламенные трибуны поэзіи.
   Это были истинные поэты, пѣвцы героическаго подъема: Генрихъ Лаубе, цѣликомъ посвятившій свое великое сердце дѣлу освобожденія родины; Людвигъ Винбаргъ, обладавшій такимъ неизмѣримымъ художественнымъ чутьемъ и могучей страстностью проповѣдника; Генрихъ Гейне -- этотъ величайшій поэтъ современнаго буржуазнаго міра, весь бурлившій и искрившійся гордымъ блескомъ и мощью молодыхъ общественныхъ силъ. Идеалъ свободы еще носился передъ нимъ во всей незапятнанной красотѣ и надежда на близкую побѣду вздувала паруса его мыслей, когда онъ писалъ: "какъ послѣ бури цвѣты сильнѣе пахнутъ, такъ и поэзія всегда расцвѣтаетъ самымъ великолѣпнымъ образомъ въ бурные годы междоусобицъ"...
   Но вскорѣ отъ злополучныхъ постановленій Франкфуртскаго сейма пахнуло вѣтромъ мертвой реакціи въ странѣ. Цвѣты революціонной поэзіи смялись и облетѣли. Тучи мелкихъ писакъ -- литературные балалаечники, сказочники и комедіанты, не перестававшіе хныкать исподтишка, что "искусство падаетъ",-- сразу воспрянули духомъ и съ обычнымъ усердіемъ принялись убаюкивать сказками нѣмецкую публику.
   Вотъ въ какихъ выраженіяхъ рисуетъ Гейне эту знакомую, слишкомъ знакомую намъ картину:
   
   "Страшная катастрофа, грозившая нашему отечеству, была счастливо отвращена благоразуміемъ и силой Франкфуртскаго сейма. Революція, какъ надо надѣяться, не разгорится въ Германіи. Отъ гильотины и отъ всѣхъ ужасовъ свободы мы навсегда избавлены. Даже палаты депутатовъ, конкуренція которыхъ надѣлала столько вреда театрамъ, закрыты -- и искусство спасено. Въ настоящую минуту въ Германіи, а въ особенности въ Пруссіи, для искусства дѣлается все, что только можно дѣлать. Музы блещутъ всѣми цвѣтами радуги, оркестры звучатъ, танцовщицы выдѣлываютъ свои милѣйшіе антраша, публика забавляется тысячью и одной сказкой, а взглянувъ на наши періодическія изданія, можно подумать, что вся германская нація состоитъ только изъ нянюшекъ-болтушекъ да театральныхъ критиковъ" {Г. Гейне, "О Германіи".}.
   
   Итакъ, обрывается шествіе новыхъ производительныхъ силъ, сходятъ со сцены "свободолюбивые лидійцы", и искусство принимаетъ характеръ пустой забавы.
   Дѣйствіе исчезаетъ въ пользу празднаго созерцанія.
   Въ нашемъ дорогомъ отечествѣ событія пребываютъ еще in statu nascendi -- въ состояніи варки, такъ сказать. Г. Вячеславъ Ивановъ въ погонѣ за миѳомъ и мнеотворчествомъ еще копается въ пыльныхъ архивахъ древне-русской словесности, слагая плиты своей ученности, свои "еимелы и орхестры", въ тяжко-бряцающія александрійскія вирши по образцу Тредьяковскаго. Г. Городецкій -- по рецепту Вячеслава Иванова и старыхъ романтиковъ -- "варитъ еще въ смятку энергическій тонъ народныхъ сказаній" и языкомъ, которымъ говорятъ только подвыпившіе семинаристы или въ кабачкахъ декадентовъ, воспѣваетъ
   
   Ярь непочатую,
   Дщерь неизмѣнности
   Щедрыхъ страстей...
   
   Тѣмъ не менѣе война за "освобожденіе искусства" уже въ полномъ разгарѣ. И полководцы, и армія, и "обозная сволочь" -- всѣ одинъ къ одному. Угрюмый Сологубъ -- это allegro furioso декадентской поэзіи. Брюсовъ -- "ласковый старикъ". Бальмонтъ -- этотъ поэтъ по ремеслу и двухнедѣльный соціалистъ по страсти. Нѣжная музыка съ акомпаниментомъ "флейты Ваѳила". Подкрашенныя чувства и стилизованная невинность. Маски, румяна и поэзія тѣлеснаго цвѣта. Нильскіе, Ауслендеры, Кузмины. Рестораторы, сводники и артисты... Cognosco stylum curiae romanae! Декоративный сценарій балагановъ и балаганчиковъ -- весь на лицо.
   Сотремъ однако румяна и заглянемъ ближе подъ маски господъ стилизаторовъ и чудодѣевъ.
   

3.

   Декадентовъ называютъ романтиками. Это жестокое заблужденіе. Отъ французскихъ романтиковъ, вродѣ Альфреда Мюссе, или отъ романтизма Людвига Тика, полнаго огня, увлеченія и великолѣпной ироніи, ихъ отдѣляетъ цѣлая пропасть. Если въ увлеченіяхъ "мнеотворцевъ" и есть извѣстная доля романтики, то лишь той, которая была безпощадно осмѣяна у нѣмцевъ подъ именемъ швабской школы. Это романтика тупая, холодная, безъ энтузіазма и безъ романтическаго темперамента, вся состоящая изъ лохмотьевъ, добытыхъ со старыхъ нѣмецкихъ чердаковъ и кладовыхъ, изъ привидѣній и труповъ и еще болѣе изъ трупнаго запаха.
   И здѣсь дороги ихъ дѣйствительно перекрещиваются. И романтики, и декаденты любятъ заглядывать въ гробницы минувшаго. И тѣ, и другіе воскрешаютъ традиціи рыцарскаго романа. И тутъ, и тамъ гремятъ въ романахъ турниры, мелькаютъ старинные обороты, толпятся карлики, паладины, монахи.
   Но романтики стараго покроя искали въ прошедшемъ защиты отъ настоящаго. Ихъ согбенное тѣло, ихъ придавленный духъ выпрямлялся въ ратныхъ подвигахъ рыцарей. Въ героическомъ эпосѣ, въ гулкихъ звукахъ среднихъ вѣковъ они искали исхода движенію, только смутно бродившему въ душѣ.
   
   Впередъ! постоянно впередъ!...
   Вставай, могущественная Австрія! Впередъ! Дѣлай,
   Какъ другіе: Впередъ!
   Вставай, старая Саксонія.
   Постоянно впередъ, подавая другъ другу руки! Впередъ!
   Баварія, Гессенъ! Подымите мечъ свободной рукой! Впередъ!
   
   Ничего, что слова романса слагались не трубадуромъ въ высокомъ шлемѣ, какъ пѣлось въ пѣснѣ, а Людвигомъ Уландомъ, прикрытымъ плоскою шапочкой тюбингенскаго доктора правъ. Ничего. Передъ бюргеромъ Мюнхена и Берлина въ ратной сбруѣ на статномъ конѣ проносились его юныя чувства и гордыя надежды...
   У декадентовъ совсѣмъ иное. Они ни на мигъ не забываютъ безсмыслицы прошлаго, и послѣднее какъ-бы служитъ лишь способомъ возвысить наслажденіе настоящимъ. Ихъ плѣняетъ не форма, а какъ бы самая сущность, ушедшая изъ жизни.
   Звонъ серебряныхъ шпоръ смѣнился звономъ рубля. Странствующій гидальго -- беззаботно фланирующимъ жуиромъ изъ породы Штрумпфовъ и Саниныхъ; а храбрый и преданный оруженосецъ -- не менѣе преданнымъ неразлучникомъ-другомъ, современнымъ "слугой Личардой-вѣрнымъ". Правда, не особенно храбрымъ, но съ дерзкой рѣшимостью на любой оргіастическій подвигъ -- вплоть до готовности самому перейти на роли пылкой Дульцинеи Тобозской.
   Попытка эта -- выпустить новымъ изданіемъ старое средневѣковье -- чревата глубокимъ значеніемъ у декадентовъ, гораздо болѣе глубокимъ, чѣмъ это можетъ показаться на первый взглядъ.
   Духъ феодальной эпохи -- духъ суевѣрія и господской заносчивости -- еще упрямо кружится надъ нашей курной избой, надъ дворянскимъ старымъ гнѣздовьемъ. Тяжкія латы упали съ ослабѣвшей груди, и грозный нѣкогда голосъ превратился въ злобный шопотъ жрецовъ-изувѣровъ. Но злая радость насилія еще не угасла въ сердцѣ. И если на одномъ концѣ нашей жизни старый духъ суевѣрій -- въ припадкѣ рабовладѣльческой эпилепсіи -- разжигаетъ мозгъ народа своимъ отравленнымъ жаломъ, на другомъ -- сытая челядь, занявшая барскія хоромы, рабы, облачившіеся въ награбленныя одежды, пытаются продолжить хронику средневѣковья иными путями.
   Декадентскіе художники, сказалъ я, воскрешаютъ духъ рыцарскаго романа. Это прежде всего сказалось изгнаніемъ демократическаго элемента. Подобно тому, какъ старый феодальный романъ былъ исключительно романомъ дворянскимъ, такъ точно потребность строго обособленнаго, чисто сословнаго изображенія жизни -- безъ слѣда простого народа -- весьма даетъ себя чувствовать въ произведеніяхъ декадентовъ. Возьмите романы Брюсова или хотя-бы этотъ послѣдній продуктъ тріединаго творчества Мережковскаго въ соучастіи съ Гиппіусъ и Философовымъ: "Маковъ цвѣтъ". Драма эта, какъ извѣстно, должна выражать собой голосъ души національнаго типа, духъ и геній русской національности. "У народа и душа своя, и плоть своя", твердитъ тамъ на каждомъ шагу Соня Мотовилова. И тѣмъ подчеркиваетъ, что люди одной національности -- всѣ близкіе по духу, всѣ такъ сказать прирожденные Мотовиловы. Мотивы и побужденія различны, а способъ дѣйствія и характеръ -- единый. Та же душа раскрывается въ поступкахъ поэта, охранника, октябриста, ка-дета, штатскаго, воина, героя и труса. Душа національнаго типа. И въ этомъ вся сила.
   И что-же? Авторы драмы,-- цѣликомъ построенной на событіяхъ революціонной эпохи,-- не показали ни разу ни клочка народной души. Гдѣ-то идутъ крестьянскіе безпорядки, гдѣ-то строятся баррикады, гдѣ-то что-то творится со всѣмъ народомъ, а намъ на фонѣ трагическихъ событіи рисуютъ повѣсть о горестной любви между Борисомъ и Соней, и хотятъ насъ увѣрить, что въ этомъ возмездіи за пролитую кровь (Борисъ -- офицеръ, застрѣлившій на баррикадѣ брата Сони, Андрея) и заключается весь смыслъ національной трагедіи, созданной революціей, трагедіи, одинаковой для Андреевъ и Борисовъ всего народа -- безъ различія сословій, классовъ и званій.
   
   Краснымъ полымемъ всходитъ любовь.
   Цвѣтъ любви на землѣ одинаковъ...
   Да прольется невинная кровь
   Лепестками разбрызганныхъ маковъ.
   
   Разверните Блока, Ауслендера, Кузмина,-- всѣхъ наиболѣе типичныхъ представителей модернизма,-- всюду либо вопли объ одиночествѣ, либо жантильничающіе пастушки, одержимые нѣжной меланхоліей, либо видѣнія, привидѣнія, незнакомки и прочая подмалеванная ветошь въ духѣ Ламотъ-Фуке.
   Въ ихъ поэзіи подвизаются рыцари (у Брюсова, у Ауслендера), мистики (у Блока, у Сологуба), двойники (у всѣхъ безъ исключенія декадентовъ; двойники -- это спеціальная привилегія декадентскаго цеха), путешественники и вообще герои, хорошо обезпеченные въ обоихъ мірахъ. Не ищите тутъ ни прозаическаго земледѣльца, ни покрытаго копотью заводскаго рабочаго или ремесленника. Люди простого званія на страницахъ декадентскихъ произведеній -- исключительно проститутки. А у Блока даже проститутки родомъ знатныя незнакомки. Впрочемъ, гдѣ-то у Блока въ числѣ его дѣйствующихъ лицъ встрѣчаются два безгласныхъ "дворника" и два пьяныхъ "собутыльника", изъ которыхъ одинъ выражаетъ свою принадлежность къ демократіи словомъ "мичтатель" вмѣсто "мечтатель", а второй -- постояннымъ возгласомъ: "ай-да!"
   И это все. Если кое-гдѣ и встрѣчаются лица изъ народа, то лишь въ качествѣ "подлаго сословія". Конечно, только средніе вѣка могли завѣщать искусству такую ненависть и презрѣніе къ "сѣрому", ко всему, что отзывается массой.
   Любопытно, что декаденты сами нерѣдко прекрасно сознаютъ и въ теоретическихъ разсужденіяхъ открыто высказываютъ свое отношеніе къ такому искусству. Вѣдь именно Блоку принадлежитъ эта мѣткая и правдивая фраза: "Ройтесь на кладбищахъ, ставьте на ноги мертвецовъ, все равно они упадутъ, какъ безпомощныя куклы, едва забѣлѣетъ разсвѣтъ, едва вы отнимете ваши старательныя руки, заслышавъ близкій рогъ живого героя" {"Золотое Руно", 1908, V.}, но какъ ѣдко иронизируетъ Андрей Бѣлый, г. Блокъ умѣетъ только "творить свои строчки, а не свою жизнь. Безъ связи, безъ цѣли, безъ драматическаго смысла мягко струитъ на насъ его гибнущая душа рядъ своихъ образовъ"... Портретъ недуренъ, но только-ли Блоку пристало званіе "гибнущей души"? Впрочемъ, спѣшитъ оправдаться проговорившійся критикъ, "пусть читатель не приметъ мои слова за осужденіе. У Блока есть особая красота: красота "оторопи", красота мертвенности" {"Вѣсы", 1908, V.}.
   Красота, конечно, не совсѣмъ обыкновенная. Но господа декаденты вообще возстаютъ противъ всего обыкновеннаго: обыкновенной жизни, обыкновенныхъ людей. Это тоже одно изъ наслѣдій стараго рыцарскаго романа. Какъ и въ романѣ феодальной эпохи, декадентскій разсказъ обыкновенно является сцѣпленіемъ фантастическихъ образовъ и баснословныхъ событій, недоступныхъ пониманію черни. Правда, они не воспроизводятъ причудливыхъ образовъ временъ "Амадиса Гальскаго", но культъ рѣдкаго, экзотическаго составляетъ одно изъ обычныхъ условій декадентскаго стиля.
   Въ поискахъ экзотической красоты мчится Бальмонтъ въ Техасъ, въ Ниневію и куда-то тамъ еще, откуда вывозитъ въ поученіе публикѣ свои безграмотныя и бездарныя "океанскія пѣсни":
   
   Коль теперь дать себя,
             Ты вкусна,
   Будетъ ѣсть, ты на вкусъ такъ нѣжна...
             А себя
   Не отдашь ты теперь,
             Жить скорбя
   Будешь тускло, о, вѣрь!..
   
   Въ погонѣ за той-же вычурностью пишетъ свои мудреныя "Повечерія" г. Вячеславъ Ивановъ, по сравненію съ которыми даже латинскія исключенія по Кюнеру должны быть признаны шедевромъ ритма и благозвучія:
   
   Надъ дверьми -- сквозныхъ узорочій
   Завѣсы,-- что рыбарей Господнихъ
   Неводы, раздранные ловомъ,--
   Что твои священные лохмотья
   У преддверій бѣлаго храма,
   Золотая нищая пѣсня! *)
   *) "Вѣсы", 1908, IV.
   
   Справедливость требуетъ отмѣтить одно великое преимущество этого "повечерія": оно сохраняетъ свой первоначальный смыслъ при чтеніи рѣшительно во всѣхъ направленіяхъ -- вплоть до діагональнаго. Вотъ ужъ воистину поэзія безъ направленія!
   Г. Ауслендеръ безъ счета забрасываетъ читателей своими безвкусными поддѣлками подъ французскія, итальянскія, португальскія новеллы, неизмѣнно украшенныя сладкими мадригалами Кузмина. Пошленькіе разсказы о пошленькихъ похожденіяхъ, которыя однажды печатаются, какъ "Месть Джероламо Маркезе", въ другой разъ идутъ подъ титломъ "флейта Ваеила" или "Литанія Маріи Дѣвственницы изъ Каенны" и проч. А въ общемъ и въ первый, и во второй, и въ сотый разъ -- скучно, напыщенна и бездарно.
   На декадентскомъ жаргонѣ это носитъ названіе стилизаціи. Тоже своего рода "арунюпъ", придуманный для приманки скучающей публики. Стилизуютъ Брюсовъ, Бальмонтъ, Кузминъ. Даже г-жа Щепкина-Куперникъ сочла вполнѣ своевременнымъ поднести благонамѣреннымъ читателямъ "Русской Мысли" длинную, утомительную и прилизанную исторію одной стилизованной любви.
   Для чего? Для того-же, для чего, напр., Сомовъ покрываетъ свои полотна черными куклами въ напудренныхъ парикахъ съ филистерскими косичками сзади и въ фижмахъ съ ажурными, чулками на тощихъ ножкахъ.
   И всюду въ сущности тѣ-же куклы на пружинахъ, съ мишурными фразами и тщательно, иногда даже великолѣпно разрисованной внѣшностью, но безъ искры внутренней правды. Мертвые узоры искусства, оторваннаго отъ жизни и лишеннаго живой красоты. Скучныя декоративныя аллеи на подобіе аккуратно расписанныхъ деревьевъ, на которыхъ болтаются тѣ-же сусальныя издѣлія -- "золотыя яблоки" г-на Ауслендера -- и среди которыхъ преважно расхаживаютъ загриммированные испанскими грандами и провансальскими трубадурами Кузмины, Ауслендеры" Кречетовы, Дымовы, Гумилевы и прочая братія. Ахъ, не въ обиду будь сказано нашимъ трубадурамъ, ихъ стилизованная муза чрезвычайно напоминаетъ мнѣ родную бабку Ѳедора Лаврецкаго -- эту развратную и распущенную старушенку, которая 70 лѣтъ отъ роду вышла замужъ за "финьфлера" француз