Вяземский Петр Андреевич
Записные книжки (1813-1848)

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 5.62*4  Ваша оценка:

  

П. А. Вяземский

Записные книжки (1813-1848)

  
   Издание подготовила В. С. Нечаева
   М., Издательство Академии Наук СССР, 1963
   Серия "Литературные памятники"
   Scan - http://imwerden.de
   OCR Бычков М. Н.
  
   "Будет другой век, когда протухлый наш век сгниет; вопли моего сердца, быть может, не заглушатся под усилиями невежества, и я отзовусь у добрых и счастливейших людей. Я мало означил шагов на пути своего незначительного бытия, но шаг-другой останется впечатленным".
   (Из письма П. А. Вяземского
   А. И. Тургеневу от 3 сентября 1820 г.)
  

КНИЖКА ПЕРВАЯ1

(1813--1823)

   Милостивый государь,
   Я давно был терзаем желанием играть какую-нибудь ролю в обласности словесности и тысячу ночей просиживал, не закрывая глаз, с пером в руках, с желанием писать и в ожидании мыслей. Утро заставало меня с пером в руках, с желанием писать. Я ложился на кровать, чтобы успокоить кровь, волнуемую во мне от бессоницы, и начиная засыпать мерещились мне мысли. Я кидался с постели, в просонках бросался на перо и, говоря пиитическим языком, отрясая сон с своих ресниц, отрясал с ним и мысли свои и опять оставался с прежним недостатком. В унынии я уже прощался с надеждою сказать о себе некогда хотя пару слов типографиям, прощался с надеждою получить некогда право гражданства в сей желанной области и говорил: Журналы! Вестники! Мне навсегда закрыты к вам пути! Я умру, и мое имя останется напечатанным на одних визитных билетах, которые я развозил всегда прилежно, потому что с молодости моей я был палим благородною страстию напоминать о себе вселенной! Наконец, последняя книжка "Вестника Европы" под No 22-м оживила меня и озарила мрак моего сердца. Напечатанный в сей книжке приказ графа Пушкина в свои вотчины был для меня зарею надежды и удовольствия. Мне открылась возможность приносить иногда жертвы на олтаре журналов; ибо я имею маленькую деревеньку в Оренбургской губернии и на каждой неделе посылаю по два приказа к моему старосте, над которым, признаюсь вам чистосердечно, я мстил упрямым мыслям и удовлетворял необоримому желанию чернить белую бумагу. Я смею надеяться, милостивый государь, что приказ, писанный простым дворянином к скромному старосте, управляющему 150 душами, не потеряет цены в ваших беспристрастных глазах и будет вами принят наравне с повелением вельможи к тучному управителю, повелевающему несколькими тысячами душ. Кто-то сказал, что, когда афиняне строили флоты, Диоген ворочал своею бочкою. Не отриньте моего приношения, дайте мне место в своем Вестнике, и я тогда с восторгом благодарности, счастливее самого Диогена, воскликну: я нашел человека2.
  

ПРИКАЗ СЕМЕНУ ГАВРИЛОВУ 3

  
   Я получил твою отписку и ведомости о доходах и расходах на август и сентябрь. Радуюсь, что твой слог становится яснее и приятнее и что ты начинаешь знать, где ставится ять и е. Это не безделица; я здесь знаю одного сенатора и стихотворца, которого последнюю оду прислал я к тебе с тем, чтобы ты прочел ее пред миром, и который с удивительным своим дарованием погрешает всегда против сих букв. Но зато недоволен я твоими расходами; они всегда велики, а доходы по соразмерности всегда малы. Семен Гаврилов! Это стоит ять. Пекись о нем, но пекись и о доходах, помни мое наставление: соединяй полезное с приятным. Притом же буква ять гораздо на глаза милее в доходе, чем в расходе. Еще одно слово: твой слог всегда шероховат, а сколько раз сказывал я тебе не брать себе в пример Шихматова. Вели мелом написать на дверях приказной избы:
  
   Смотри, чтоб гласная, спеша не спотыкнулась,
   И с гласного другой в дороге не столкнулась!
   Ты мягкие слова искусно выбирай,
   А от сияния злых как можно убегай 4.
  
   И всякой раз, что возмешь перо в пальцы, прочитывай три раза сии прекрасные стихи, находящиеся в "Науке о Стихотворце", сочиненную Буало Депрео, и которую по дружбе своей к нему граф Дмитрий Хвостов сделал одолжение перевести с французского. Впрочем, я здоров, но только немного простудился на днях в "Беседе"; надеюсь скоро что-нибудь сочинить, и вы своего барина увидите печатанного, и тогда обещаюсь вам снять с вас оброк на два месяца, и если напишется много, то и на три. Молитесь богу о том; вы верно неусердные воссылаете молитвы, потому что вот уже шестой год, как я сбираюсь сочинять и ничего еще не насочинил. Но я не теряю надежды и жду помощи от бога: сенатор Захаров до старости не писывал стихов, а теперь вдруг написал оду, из которой можно сделать по крайней мере шесть. Высылай скорее денег: я должен книгопродавцу 200 рублей, и он мне отдыха не дает. Ты знаешь, как я люблю и уважаю книгопродавцев: страшись моей к ним любви5.
  

ПОСВЯЩЕНИЕ {*} ПРИ СЛЕДУЮЩИХ БАСНЯХ

{* Мои подражания Хвостову 6. -- Прим,. Вяземского.}

  
   Непринужденный баснослов,
   Люблю я твой язык скотов,
   Он прост, щеголеват и сладок.
   Парнаса нашего ты приподнял упадок,
   И с Елисейских нив
   К тебе, наш Лафонтен, твой мастер,
   Друг Сумароков Муз кричит: "не будь ленив,
   От ран словесности ты будь надежный пластырь.
   Очисти вкус,
   Скажи невеждам ты и школьникам Парнаса,
   Что тыква, что арбуз,
   И чтоб за нектар нам не выдавали кваса".
   Услышь и ты мою мольбу:
   Не дую я в трубу,
   Не посажен я Музой в славной шайке,
   И так бренчу
   На балалайке,
   И сам себе я только по плечу.
   Но ты, мой Меценат, взгляни на эти притчи,
   В них, может быть, найдешь ты много дичи,
   Но на себя пеняй, я б их не написал,
   Когда тебя бы не читал 7.
  

БАСНИ

1

  
   В стране, где пенится Иртыш,
   Жила и проживала мышь,
   А может быть и крыса,
   Она, как баба Василиса,
   Все веселилася, не думая о том,
   Что, может быть, придет ей встретиться с котом.
   А кот, зверок известный,
   И с рыла и с хвоста премилой, препрелестной,
   А попадись ему, так будет тесно.
   Мяучит кот,
   А мышь пищит и, прыгая, идет
   К коту навстречу.
   Кот мышку цап
   И в миг царап.
   Смысл басенки моей я вам, друзья, замечу:
   Мы здесь живем,
   К бедам плывем.
   Рок--кот, мужчина -- крыса,
   А баба всякая -- такая ж Василиса 8.
  

2

   В одном лесу гулял охотник,
   Тут был и плотник
   Иль, если правильней сказать, то дровосек.
   Но нет беды! Ведь он такой же человек.
   Читатели простят. Я не грамматик,
   А просто баснослов-лунатик.
   К тому ж, с кем Муза здесь дружна,
   Тот знает, что подчас нам рифма солона,
   Горька, как редька.
   Поэт, коль рассудить, бессчастный, право, Федька.
   Но ба, ба! Имянной указ:
   Такого-то числа и году,
   От Феба Пиндскому народу,
   Нам делать не велит отводу,
   А просто продолжать начатый раз
   Рассказ.
   Сей час!
   Мой милостивой Феб, прости! вперед не буду
   И твой приказ
   Я не забуду.
   Воротимся ж в свой лес,
   Где встретим мы своих повес.
   Один из них, в овчинной бурке,
   Был с топором,
   Другой, в зеленой куртке,
   С ружьем.
   Один пилит себе покойно елку,
   Другой, на ней завидя перепелку,
   Кричит: "постой!
   Негодник злой,
   Ты видишь, я здесь забавляюсь
   И сам стрелять на елку попускаюсь.
   Дороже топора ружье".
   И тот мужик хоть неучтивый,
   Но смыслом справедливый,
   Сказал ему: "вранье.
   Я здесь дрова рублю к отцу на новоселье.
   Я дело делаю, а ты безделье".
  
   Читатели мои!
   Как чванство гордое, ни хмурься, ни сопи,
   Полезному всегда забава уступи 9.
  

3

   Осел мясистой, вислоухой,
   Тащася по полю, раз повстречался с мухой.
   "Здорово, брат!"
   "Сеструшичка, здорово!"
   На наш живут и звери лад:
   Поклон, привет, на случай все готово.
   Но замешайся тут не то,
   Ни братом, ни сестрой не назовет никто.
   Но далее пойти, и смысл нам будет ясен:
   В толк быль возьмем, а быль под рожей басен!
   Идут,
   Ползут;
   Но мухе --
   Ей все ведь в труд.
   Соскучилось -- и вдруг взлетела и на ухе
   У осла,
   Как королева прилегла.
   Осел ей говорит: "послушай ты, воструха.
   Но, вон с уха,
   Я не носилки для тебя".
   А муха говорит: "не слушаюся я!"
   И впрямь, что сделаем с бедою неминучей,
   Хоть тяжело. Сердись, так будет круче.
   Ты лучше потерпи. И мой осел,
   Поосердяся,
   Пораскричася,
   Но муху на ночлег легохонько привел 10.
  

4

  
   Лисица съела петуха,
   Иль попросту дала дурашке треуха.
   Лисицу господин чиновник,
   Лесной полковник,
   Зубастой волк,
   Ногою толк,
   Тут свиснул в ухо,
   А там, безмолвствуя, к себе запрятал в брюхо.
   Лисице сухо.
   Наш волк, насытившись, гордится в попыхах.
   Но из лесу медведь -- и волк наш в дураках!
   Медведю волк наш приглянулся,
   И он еще и не очнулся,
   А в рот уж чебурах!
   И мой бедняк лежит в медвединых кишках.
  
   У сильных слабые в тисках 11.
  

ИЗ ТОГО СВЕТА {*}

  
   {* Мое письмо к Тормасову, на маскараде, данном Праск[овьей] Юрьев[ной] Кологривовой, в Москве. -- Прим. Вяземского.}
  
   Так как у нас календари не в употреблении, то не означаю ни числа, ни года.
   От Великого Князя Георгия Владимировича первопрестольные столицы Градоначальнику, графу Александру Петровичу Тормасову
  

Грамота.

  
   До меня дошло известие, что благополучно царствующий ныне потомок наш тебе вверил управление любезного сердцу моему города. Поздравляю и тебя с честию начальствовать в городе, освященном знаменитыми происшествиями, искупившем несколько раз погибающее отечество и жителей его, которыми предводительствует Вождь, поседевший под знаменами победы. Построивши на берегах Москвы и Неглинной несколько деревянных лачуг, не думал я, что городок мой возрастет до вышней степени величия, на котором красуется теперь Москва, и станет на ряду с богатейшими столицами света: так слава Российского оружия, осветивши при начале своем соседственные края, в счастливые дни вашего столетия озарила отдаленнейшие земли и горит в глазах света незаходимым солнцем. С радостию услышали мы, что ревностное усердие твое восстановить город, на который обрушился жестокий и сильный неприятель, венчается успехом и что уже едва приметны следы пламенной войны.
   Спасибо тебе за это! Москву надобно поддерживать и обогащать. Свое худо хвалить; но на зло брату нашему Петру скажу откровенно, что законная столица России Москва. Мы здесь с ним, на досуге, часто спорим об этом. В душе своей он может быть и раскаивается, что затеял золотом осушить болото; но смерть не отбивает упрямства, и он никак не соглашается со мною. Дело сделано. Дай бог цвести в красоте и славе Петрограду! (Воля ваша, мы здесь, старые русаки, не можем приучиться русской город называть немецким именем). Но дай бог здоровье и матушке Москве!
   Признаюсь тебе в малодушии своем: охотно бы оставил я на некоторое время блаженное спокойствие, которым мы наслаждаемся, чтобы прийти поглядеть на свой городок, который, вероятно, не признал бы меня, так как и я узнал бы его по одним догадкам или предчувствиям родительского сердца. Охотно бы согласился, платя дань времени, нарядиться в кургузое ваше платье, хотя бы и не пришло оно ко мне к лицу и, переменяя ночь в день, на маслянице поглядеть на ваши игрища и полюбоваться красавицами и уважением, которым награждаются твои достоинства. Сплетники нашего мира, потому что они и здесь завелись от вас, сказывали нам, что звание Московского начальника недолговечное и что место это шаткое; но мы надеемся, что ты опровергнешь своим примером дурное обыкновение и увековечишь себя на этой степени так, что и после тебя будут прозывать хорошего начальника Москвы: другим Тормасовым. Бью челом и желаю тебе здоровья и хорошего продолжения хорошего начала12.
  

И. И. ДМИТРИЕВУ {*}

   {* Тоже мое на этом маскараде.-- Прим. Вяземского.}
  
   Именем Лафонтена и всей шайки избранных писателей, отпущенных на упокой, делаю вам строгие укоризны за то, что вы покинули наше ремесло, которое поддерживалось вами в России. Когда важнейшие занятия оспоривали право на ваше время и отечество требовало от вас иных услуг -- мы молчали. Но теперь, когда отдых заменил деятельную и полезную жизнь, с горем и негодованием видим в вас неверного брата. Удовлетворите скорее справедливому требованию нашему и примите жезл владычества, похищенный в междуцарствии лжецарями.
   По старшинству лет ваш учитель, а по старшинству дарований ученик
  

Хемницер.

  
   Поля Елисейские13.
  

СОБАКА {*}

  
   {* Следующие мои. -- Прим. Вяземского.}
  
   Лягавая в болоте
   Увязла на охоте
   И думает себе: ну, если б был здесь мост,
   Я прямо пробежала
   И со стыдом бы здесь в грязи не утопала,
   Не грызли б мне лягушки хвост.
   Хоть у собаки ум и прост,
   Но в этом случае не так-то глупо судит.
   Вдруг издали плывет бревно.
   Одно
   Оно
   Надежду на душе лягавой будит.
   Великой аргумент: авось.
   И говорит себе лягавая: не бось.
   Приближилась к бревну и вот уж поравнялась,
   Собака кое-как вдруг на него взобралась
   И села попросту верхом.
   Потом
   Собака сделалась гребцом:
   Гребет, гребет не веслами, ногами,
   И не поет, как вечерами
   Поют матросы на Неве
   Иль матушке Москве,
   А просто лает,
   Но к берегу, однак, счастливо приплывает.
  
   Учитель лучший нам нужда.
   Приди беда --
   И всякая собака --
   Не хуже Телемака 14.
  

СТОЛ И РЕПА

  
   Кичлива репища сидела на столе,
   Как будто сосна на земле,
   И осклабляя рыло,
   И, возвеличившись, столу так говорила:
   "Послушай, стол,
   По милости моей ты стал теперь престол,
   Сойду, так будешь пешкой".
   А стол ей отвечал с усмешкой:
   "В тебе от гордости дух сперт,
   Пожалуйста, ты не бочись, как Ферт,
   Как скушают тебя, так подадут дессерт".
  
   Так думает гордец надутый,
   Что общества он честь и витязь пресловутый 15.
  

КЕНЬГА, САПОГ И НОГА

  
   Однажды кеньга
   Приходит к сапогу
   И говорит ему: "ты гнешь меня в дугу,
   А право за меня заплачена и деньга!
   Чем я тебе не брат,
   Не кум, не сват?"
   Сапог молчит,
   Но ножке говорит:
   "Послушай,
   Меня хоть скушай,
   А я тебе скажу,
   Иль, если в слух боюсь, то скрыпом прожужжу.
   Зачем меня ты давишь
   И так в грязи бесславишь?"
   Нога на то ответа не дарит,
   А только что бежит.
   Тут барин подоспел домой из булевара,
   Снял кеньгу мокрую, снял мокрый сапожек.
   А ножку? -- нет ее он поберег
   И высушил, согрев водой из самовара.
  
   Мы любим то, что не любить нельзя.
   Такие, я видал, и на роду друзья 16.
  
   ПРОСВИРНЯ И ШОРНИК
  
   В каком-то городе французском,
   А может быть, и прусском,
   До географии ведь в баснях дела нет,
   С соседкой жил сосед,
   Как брат с сестрою, мирно. -
   Он шорник был, она была просвирной;
   Да, кажется, и как им доходить до при,
   Или до ссоры?
   Один работал шоры,
   Другая просвиры.
   Вдруг, вышед из домов до утренней зари,
   На улице они нашли копейку.
   А в свете сплошь
   Цари ведут войну за грош.
   Вот бросились они на медную злодейку.
   Просвирня вдруг кричит:
   "Копейка мне принадлежит!"
   А шорник --
   Ерник
   Кричит: "нет, мне!"
   Дошло до драки,
   Дерутся, как собаки,
   Как турки на войне.
   Тут бутошник, услыша крики
   И вопли дики,
   Пришел,
   Взял деньги,
   И в съезжую моих соседов он повез,
   Его без сапогов, ее без кеньги.
  
   Отец Зевес,
   Чтоб люди не дремали
   И иногда себя щипали,
   Пустил на землю интерес 17.
  
   -----
  
   На сивой лошади из-за Москвы мужик
   В октябрьски дни вез сено;
   Русак ходить привык,
   Не гнется под ногой колено,
   Не станет он в тупик.
   На голове хоть не парик,
   А шапка из овчинки,
   Величиною, правда, с крынки,
   Но все ходить ему легко,
   Хоть на ноге и не трико,
   Не плис, не нанка,
   А байка, да и та едва ли не изнанка.
   А Буцефал,
   Иль попросту сказать российская ослица,
   Сперва орал,
   Его отечество не Лондонска столица
   И жеребцу,
   Не молодцу,
   Идет на лакомство лишь отрубей частица,
   Да из пруда водица.
   Мужик идет пешком,
   Лошадку бьет кнутом,
   И вдруг навстречу
   Альпийская гора;
   А грязь спора,
   Мужик с лошадкою не входит в сечу,
   Не бьет, не рвет, кричит: ура!
   Гора крута, дорога вся из теста.
   Пришлось, хоть и ни с места!
   Но русской конь,
   Его не тронь,
   Ему труды -- игрушка,
   А смерть полушка.
   Взобралась клячь
   Без дальних сдач.
   Тут вместе ехал князь,
   На английской кобылке.
   Мужик уже взошел на вышнюю степень,
   А князь мой в пень,
   И на горе торчит, как гусь на вилке.
  
   Не по хорошу мил, а по милу хорош.
   Дукатов поверней подчас российской грош 18
  
   -----
  
   "Кой чорт, --
   Ворчит сапожник,
   Работая ботфорт, --
   Счастливее меня, я чаю, и пирожник.
   Точу,
   Стучу,
   А есть таки хочу,
   Как ни верчу".
   Тут Меньшикова шло с лотком потомство.
   О, вероломство!
   Он в лужу шарк.
   В лотке ведь нет проворства барк.
   Не поплывет он по пучине грязной,
   Как исполин морской развязной,
   И в луже пирожки,
   Творения пирожничьей руки,
   По волюшке судьбинушки проказной
   Попадали в грязи;
   А в пирожках ведь нет большой связи,
   Щелкни тузом лишь их, развалятся на части.
   Размокли разны вкусны сласти,
   И моего сразил пирожника Перун!
   А что же делает сапожник наш горюн?
   На это глядя,
   Сказал ему его почтенный дядя:
   "Стыдись, стыдись дурак,
   Безмозглой плакса!
   Пирожник пятится из лужи сей, как рак,
   Товар его прощай, хоть в нем бывал и смак,
   А сапогу в беде помочь возможет вакса".
  
   Чем приведу свою я басеньку к концу,
   У каждого лица, ко каждому лицу
   Своя бывает такса.
   Аякс в Гектора прет, а Гектор прет в Аякса 19.
  
   ТАНЦЫ
  
   Один Гишпанец
   Охотник был до танец,
   И день, и ночь
   Кувыркается, пляшет,
   Глазами, головой, рукою, брюхом машет
   И с полу не отходит прочь, --
   Во всю трясется мочь.
   Народ глядит и говорит: "бесовщик!"
   -- Неправда, он простой танцовщик.
   Ты говоришь ему о братьях, о куме,
   О римских чудесах, о Вавилонском саде,
   А у него фанданго на уме.
   Народ глядит и говорит: "в разладе
   Гишпанской ум!"
   Напрасен шум!
   Гишпанец не дурак, Гишпанец не безбожник,
   Он на свой вкус художник.
   О люди, люди!
   Вы Гишпанцы все, увы!
   Мы все, коль рассудить, живем без головы,
   Гишпанцу танцы,
   Заводчику фаянсы,
   Скупцу рубли,
   Завоевателю клочек земли,
   Любовнику приятны глазки --
   Не те же ли гишпански пляски 20.
  

ПИСЬМО {*}

(ПРИ ПОСЫЛКЕ БАСЕН) 21

  
   Покойный батюшка, учитель в здешней народной школе, писал стихи, но не отдавал их в печать потому, что, несмотря на благодетельные следы отечественного просвещения, из российских городов не более десяти пользуются типографиями, а наш принадлежит к тому числу, которое довольствуется читать еще по рукописям. Не худо, мне кажется, было бы выслать к нам из столиц отчаяннейших мучителей печати; пускай бы они здесь посидели на рукописном прокормлении, авось отстали бы от охоты прибирать слова к словам. Но дело не о том; любимый род батюшки был притчи. Он часто говаривал, кто что ни сказывай, а скотов легче заставить говорить, чем людей. По крайней мере не взыщут, если за них проврешься. Притчи его, переписанные за несколько дней до кончины, были приумножены посвящением, но к кому не знаю. Признаюсь в своем невежестве, я не батюшкин сынок: он смотрел всегда в книги или на бумагу, матушка за учениками, которые были поболее ростом, а я за гусями, которыми город наш гораздо богатее, чем людьми. Оттого родитель мой мне никогда и не сказывал о своих упражнениях, и я никогда и не спрашивал о них. Однако же в завещании родительском нашел его желание, чтобы все бумаги были пересланы в Петербург. Один проезжающий сказывал мне на днях, что недавно учрежден Комитет опекунства о Арзамасских гусях, на подобие того, который учрежден о жидах22. Сему радостному известию обязан я сыновним удовольствием исполнить последнюю волю покойного родителя и просить вас принять под свое покровительство притчи, единоплеменные гусям, с которыми совокупно повергаясь к ногам вашим с истинным высокопочитанием пребуду навсегда
  
   ваш нижайший слуга Ефрем Гусин.
  
   Арзамас, 1-го апреля 1817 г. 23
   {* Мое. -- Прим. Вяземского.}
  

КНИЖКА ВТОРАЯ 1

(1813--1855)

  

Остафьево, 5-го августа 1818-го года.

   Херасков сохранил до глубокой старости холодность, заметную в первых стихах его юности2.
  
   Кнжнин и Фон-Визин хотя и уважали друг друга, позволяли себе однако же шутить иногда один на счет другого. "Когда же выростет твой Росслав?-- спросил Фон-Визин однажды.-- Он все говорит я росс, я росс, а все-таки он очень мал".-- Мой Росслав выростет,-- отвечал Княжнин,-- когда вашего Бригадира пожалуют в генералы 3.
  
   Trublet, l'archidiacre Trublet, dit dans son essai sur la poesie et les poetes que "la rime est a la raison ce que le zero est aux autres chiffres, il ajoute a leur valeur et seul il n'en a aucune. II faut que la raison precede la rime, comme les chiffres precedent le zero. Tel poeme entier n'est qu'une suite de zeros". Cela n'est pas mal dit pour un archidiacre: mais voulez vous voir l'archidiacre dans tout son beau, lisez ce qui suit: "Le Telemaque est encore plus lu que la Henriade (vous en avez menti, Monsieur l'archidiacre), non qu'il vaille mieux, mais il est en prose (vous etes un ane, Monsieur l'archidiacre). La Henriade en est plus belle, plus admirable, plus etonnante (ah! que cela sent l'archidiacre) d'etre en vers; le Telemaque en est plus agreable d'etre en prose! (pour vous, peut-etre, Monsieur l'archidiacre, mais Dieu merci, nous ne sommes pas tous des archi-diacres). Je voudrais que M-r de Voltaire eut compose la Henriade en prose!" (Ah, mon ami, pour le coup personne ne vous dira comme au Seigneur: que ta volonte soit faite). N'est il pas vrai que cet archidiacre est un archi-sot et un archifiacre? et que Voltaire a bien eu raison en disatnt:
   L'archidiacre Trublet pretend que je l'ennuie.
   La represaille est juste!
   Ce dernier hemistiche vaut a lui seul cent ouvrages de cent archidiacres. Et puis encore les vers du pauvre diable? Mon pauvre archidiacre, quel diable vous poussait-il d'attaquer Voltaire?
   "Il en est des vers comme de l'accent gascon, qui fait souvent tout le sel des mots gascons" (C'est encore de l'ami Trublet, mais cependant, cela n'en est pas plus mauvais pour cela)4.
  
   [Перевод]
   Трюбле, архидиакон Трюбле, в своем очерке о поэзии и о поэтах говорит, что "рифма по отношению к разуму является тем, чем является нуль по отношению к другим цифрам, он прибавляет им значение, а сам по себе значения не имеет. Следует, чтобы разум предшествовал рифме, как цифры предшествуют нулю. Случается, что вся поэма целиком представляет собой лишь подбор нулей". Неплохо сказано для архидиакона, но если вы хотите видеть архидиакона во всей красоте, прочтите следующее: "Телемака читают больше, нежели Генриаду (вы солгали, господин архидиакон), не потому, что он стоит лучшего, но он написан прозой (вы осел, господин архидиакон). Генриада тем более прекрасна, замечательна, удивительна (ах, как это отдает архидиаконом), что она в стихах; Телемак тем более приятен, что он написан прозой! (Для вас, быть может, господин архидиакон, но слава богу, мы не все архидиаконы). Я хотел бы, чтобы господин Вольтер сочинил Генриаду в прозе!" (Ах, друг мой, на этот раз никто не скажет вам, как господу богу: да будет воля твоя). Разве не правда что этот архидиакон является архидураком и архиизвозчиком и что Вольтер был совершенно прав, говоря:
   Архидиакон Трюбле уверяет, что я ему наскучил.
   Возмездие справедливо!
   Это последнее полустишие само по себе стоит сотни трудов сотни архидиаконов. А к тому же еще стихи бедного малого?
   Мой бедный архидиакон, какой чорт толкнул вас напасть на Вольтера?
   "Со стихами бывает то же, что и с гасконским акцентом, который часто составляет всю соль гасконских слов" (Это опять изрек друг Трюбле, но, однако, изречение от этого не стало хуже)4 (фр.).
  
   Многие не признают в Вольтере лирического дарования, но ода era на смерть императора Карла VI служит, мне кажется, убедительным опровержением сего несправедливого мнения.
   Il tombe pour jamais, ce cedre, dont la tete
   Defia si long temps les vents et la tempete,
   Et dont les grands rameaux ombrageaient tant d'etats
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   La mort a dechire ces trente diademes,
   D'un front charge d'ennuis dangereux ornement.
   O, race auguste et fiere!
   Un reste de poussiere
   Est ton seul monument! {*}
   {* Он пал навсегда, этот кедр, глава которого
   Так долго противостояла ветрам и буре
   И чьи большие ветви бросали тень на столько государств,
   Смерть сорвала с утомленного чела
   Опасное украшение -- его тридцать диадем.
   О, царственная, гордая раса! Горстка праха --
   Единственный памятник тебе! (фр.).}
  
   И выражение, и самый механизм стихов означают лирика. По мне в сей оде гораздо более лирической поэзии, чем в оде Руссо к Фортуне и всех торжественных одах Ломоносова.
  
   Херасков в одном примечании к поэме "Пилигримы" говорит: Брут, дерзкая трагедия Вольтерова. Его трагедии не имели этой дерзости5.
   Озеров за первые свои успехи на театре должен был заплатить терпением и твердостью. Эдип, Фингал, Димитрий навлекали ему постепенно новых врагов. Поликсена вооружила всю сволочь на него, и он был принужден укрыться в Казань от своих бешеных зоилов. Он может сказать с Вольтером: Si je fais encore une tragedie, ou fuirai-je? {Если я напишу еще трагедию, куда мне бежать? (фр.).} 6
  
   -- Знаете ли вы Вяземского?-- спросил кто-то у графа Головина.-- "Знаю! Он одевается странно".-- Поди после, гонись за славой! Будь питомцем Карамзина, другом Жуковского и других ему подобных, пиши стихи, из которых некоторые, по словам Жуковского, могут назваться образцовыми, а тебя будут знать в обществе по какому-нибудь пестрому жилету или широким панталонам!-- Но это Головин, скажете вы!-- Хорошо! но, по несчастью, общество кипит Головиными {К этой записи сделана следующая приписка: "Я памятник и пр., и пр., и пр." (Приписка Батюшкова).-- Прим. Вяземского.} 7.
   Я не люблю людей, которых душою бывает ум: я хочу, чтобы умом человека была душа. Первые способны только блистать в обществе и занимать ваши скучные досуги своим остроумным лепетанием: последний близок вам во всякое время и тогда, когда плодовитые речи первых возбуждают ваше внимание, и только пока ударяют в ваш слух, часто одно слово последнего врезывается навсегда в вашу память и в ваше сердце. Вовенарг сказал: les grandes idees viennent ducoeur {Великие мысли исходят из сердца (фр.).}. Можно прибавить, что и принимаются в сердце8.
  
   Язык нашей Библии есть Сербской диалект 9-го века. У них и до сей поры говорится: хлад, град, глад,
   У нас прежде говорилось: воевать неприятеля, воевать землю, воевать город; воевать кого, а не с кем. Принятое ныне выражение двоесмысленно. Воевать с пруссаками может значить вести войну против них и с ними заодно против другого народа. Желательно было бы, чтобы изгнанное выражение получило снова право гражданства на нашем языке. Сколько еще подобных выражений, слов значительных, живописных, оторванных от нашего языка неприхотливым, своенравным употреблением, но просто слепым невежеством. Мы не знаем своего языка, пишем наобум и не можем опереться ни на какие столбы. Наш язык не приведен в систему, руды его не открыты, дорога к ним не прочищена. Не всякой имеет средство рыться в летописях, единственном хранилище богатства нашего языка, не всякой и одарен потребным терпением и сметливостию, чтобы отыскать в них то, что могло бы точно дополнить и украсить наш язык. Богатство языка не состоит в одном богатстве слов: Шихматов, употребив несколько дюжин или вовсе новых, или не употребляемых слов в своей лирической поэме, не обогатил нимало казны нашего языка. Бедняк нуждается хлебом, а скупец отдает ему лед, оставшийся у него в погребе. Мне кажется, что Николай Михайлович, познакомивший нас со славою предков, должен был бы, оставя на время блестящее свое поприще для поприща тернистого и скучного, но не мене полезного согражданам, утвердить наш язык на незыблемых столбах не одним практическим упражнением, но теоретическим занятием. Критически исследовав деяния предков, исследовал бы он критически и язык их. Светильник истории осветил бы ему и мрак словесности и, озаряя нас двойным сиянием, рассеял бы он ночь невежества, в которой бродим мы по отечественной земле, нам незнакомой9.
  
   В женщинах мы видим торжество силы слабостей. Женщины правят, господствуют нами, но чем? Слабостями своими, которые нас привлекают и очаровывают. Они напоминают ваяние, представляющее амура верхом на льве. Дитя обуздывает царя зверей10.
  
   Un excellent critique, dit Voltaire, serait un artiste qui aurait beaucoup de science et de gout, sans prejuges et san senvie. Cela est difficile a trouver {Прекрасный критик,-- говорит Вольтер,-- должен был бы быть художником, обладающим большими знаниями и вкусом, без предрассудков и без зависти. Такого критика трудно найти (фр.).}. О критике такого человека нельзя бы сказать:
   La critique est aisee et Tart est difficile {Критика легка -- искусство трудно (фр.).} 11.
  
   Английской министр при дворе Екатерины, присутствующий ее похоронам, сказал: On enterre la Russie {Хоронят Россию (фр.).}.
   Недвижима лежит, кем двигалась Вселенна! -- сказал о ней же Петров в одном своем стихотворении12.
   Война 1812 года была так обильна спасителями Москвы, Петербурга, России, что истинному спасителю пришлось сказать: Parmi tant de sauveurs, je n'ose me nommer {Я не осмеливаюсь присоединить имя свое к такому количеству спасителей (фр.).} 13.
  
   Лафонтен, как иные полагают, создал слово fabuliste [баснописец]; сам же был причиною создания слова fablier, qui porte des fables, comme un pommier des pommes {Сборник басен (басенник), плодоносящий баснями, как яблоня яблоками (фр.).}. Основываясь на этом примере, можно сказать о Крылове, что он басення от яблоня, а Хвостов -- баснина от осина14.
   Туманский, издатель "Зеркала света" и "Лекарства от скуки и забот", с товарищем своим Богдановичем {(Ошибка! он ему не брат и даже не сродни).-- Прим. Вяземского в тексте. Ошибка! Богданович этот не был дядя "Душеньки" и вовсе не родня поэту.-- Прим. Вяземского внизу страницы.} -- Et lui frere inconnud'un si glorieux frere! {И он -- неизвестный брат такого прославленного брата (фр.).} заспорили однажды в ученом припадке о слове починить, т. е. исправить. Туманский говорил, что надобно писать подчинить. Богданович осмеливался уверять его, что пишется починить. Прибегнули к третьему лицу, решившему их ученое прение. Этот Туманский был после ценсором и входил в доносы на Карамзина15.
   Дмитриев, жалуясь на Пименова (переводчика La Rochefoucault [Ларошфуко] и последнего питомца к[нязя] Б. Голицына), который посещает его довольно усердно, сидит два часа и ни слова не промолвит, говорит, что он приходит держать его под караулом. Le Brun [Лебрэн] о парижских Пименовых сказал:
  
   О! la maudite compagnie
   Que celle de certaius facheux
   Dont la nullite vous ennuie:
   On n'est pas seul, on n'est pas deux {*} 16.
   {* О, будь проклято общество
   Неких несносных людей,
   Ничтожество которых вам досаждает:
   Вы не в одиночестве, но вы и не вдвоем (фр.).}
  
   Тончи, сей живописец-поэт, соединивший замысловатую игривость итальянского воображения с смелостию и откровенностию гения древних, хотел изобразить Ахилла невредимым, но однако же без всех принадлежностей его. Он на охоте: Харон толкует ему свойства разных трав; Ахилл слушает его, опершись локтем на острие стрелы. Острый конец стрелы дотрогивается его руки, но не уязвляет, не входит в тело17.
  
   За что многие не любят тебя? спрашивал кто-то у Ф. И. Киселева. За что же всем любить меня, отвечал он: ведь я не империал18.
  
   Критик Болтин был пасынок Кроткова, который по шалостям и от долгов объявил себя мертвым и выехал из Петербурга в Симбирск в гробе. Молодой Болтин поехал с ним и попечительным о воспитании его вотчимом был употребляем в хорах, составленных из кучеров и лакеев, которыми Кротков утешал свой слух на веселых и приятельских попойках. Природные склонности боролись в молодом Болтине с силой развратных примеров и победили ее. Он урывал от пьяных бесед и предавался трезвому пьянству Муз, перевел два полные тома Энциклопедии. Наконец, возвратясь в Петербург, посвятил он себя любимой науке Истории и едва ли не первый и не последний у нас вносил светильник критики в мрак невежества и предрассудков пристрастия {Слышал от Дмитриева.-- Прим. Вяземского.} 19.
  
   Говоря о блестящих счастливцах, ныне окружающих государя, я сказал: от них несет ничтожеством20.
  
   Баснописец Измайлов -- пьяный Крылов21.
  
   Головы военной молодежи ошалели и в волнении. Это волнение: хмель от шампанского, выпитого на месте в 814-м годе. Европейцы возвратились из Америки со славою и болезнию заразительною: едва ли не то же случилось с нашею армиею? Не принесла ли она домой из Франции болезнь нравственную, поистине Французскую болезнь. Эти будущие преобразователи образуются утром в манеже, а вечером на бале22.
  
   Апраксина называет нынешних генерал-адъютантов военными камергерами, а флигель-адъютантов -- военными камер-юнкерами царского двора.
   Волконской -- Перекусихина нашего времени: он пробует годных в флигель-адъютанты23.
  
   N. N. говорит пословицами, а действует виньетками24.
  
   Желтый Карла может научить шутить забавно: наша молодежь учится по нем тайнам государственных наук. Это "Кормчая книга" наших будущих преобразователей25.
  
   Куракина собиралась за границы. Как она не во время начинает путешествие,-- сказал Ростопчин.-- Отчего же?-- Европа теперь так изнурена {Истощена.-- Позднейшая приписка Вяземского.} 26.
  
   Смоленский входит победителем в Вильну: поляки бросаются к нему, цалуют его колени. Levez-vous, Messieurs,-- говорит он им,-- n'oubliez done pas, que vous etes de nouveau des Russes {Встаньте, господа,-- говорит он им,-- не забудьте же, что вы вновь стали русскими (фр.).}. Какое богатое слово! Колкая обида, благородная гордость и намек о том, что снова пришла пора русского владычества: все тут есть!27
  
   Карамзин говорит, что в наше время промышляют текстами из Священного Писания. Он же говорил, что те, которые у нас более прочих вопиют против самодержавия, носят его в крови и в лимфе.
  
   (Les idees liberales) Свободные мысли бывают у многих последним усилием и последним промыслом рабства и лести. Смотри "Северную Почту"28.
   Дмитриев переводит стих Вольтера:
   Nous avons les remparts, nous avons Ramponeau {У нас есть крепостные стены, у нас есть Рампоно (фр.).} следующим:
   У нас есть вал тверской, у нас есть и Валуев29.
  
   Кажется, Полетика сказал: В России от дурных мер, принимаемых правительством, есть спасение: дурное исполнение30.
  
   Как странна наша участь. Русской силился сделать из нас немцев: Немка хотела переделать нас в русских31.
  
   Общее и разница между Москвою и Петербургом в следующем: здесь умничает глупость, там ум вынужден иногда дурачиться -- подстать другим.
   Фома Корнелий терял от брата Петра: от его имени ожидали совершенно великого. Глинка -- русской офицер обязан брату, "Русскому вестнику": от его имени ожидали совершенно пошлого и ожидание не вовсе оправдано32.
  
   Алкивиад отрубил хвост у своей собаки, чтобы дать пищу толкам черни и отвлечь ее внимание от настоящих его занятий. Поступки и слова Суворова, которые он пускал по городу, были его собака без хвоста. Нет ли более хвастовства, чем ума в этой поддельной жизни некоторых умных людей? К чему уловки хитрости Геркулесу, вооруженному палицею? Постоянная мысль -- все побеждающая палица умственного силача.
   Суворов говаривал: тот уже не хитрый, о котором все говорят, что он хитр.
  
   Тот, который из тщеславия выказывает свою хитрость, похож на человека, искусно замаскированного, но из хвастовства показавшего себя без маски и опять ее надевающего с надеждою обманывать.
  
   В свете часто скрытность называют хитростию. Разве можно назвать молчаливого лжецом, потому только что он правды не говорит?
  
   Дмитриев говорит, что с той поры, как у нас духовные писатели стараются подражать светским, светские просятся в духовные.
  
   Кажется, Шамфор говорил Рюльеру: дай срок, и мы ни одного слова невинным в языке не оставим. У нас Попов говорит князю Голицыну: дайте срок, ваше сиятельство, и мы ни одного текста живым не оставим33.
  
   Не довольно иметь хорошее ружье, порох и свинец. Нужно еще искусство стрелять и метко попадать в цель. Не довольно автору иметь ум, мысли и сведения, нужно еще искусство писать. Писатель без слога -- стрелок, не попадающий в цель. Сколько умных людей, которых ум вместе с пером притупляется. Живой ум на бумаге становится иногда вялым; веселый -- скучным; едкой -- <беззубым> приторным34.
  
   Успех комедии "Мизантроп" -- торжество развратного века. Молиер хотел угодить современникам и одурачил <добродетель> честного.
  
   Молиер писал портреты мастерскою кистью: о целых картинах его нельзя того сказать35.
  
   Шишков говорит в своем предуведомлении о Тассовых бдениях: "Впрочем, сохранил ли я достоинство оных и умел ли погрузить в них ту высокоумную горячку, тот великолепный бред, какими преисполнен подлинник, о том не мне судить, но просвещенному читателю".-- Унижение паче гордости, г-н переводчик! Будьте покойны! и горячка и бред-- все найдешь у вас с избытком36.
  
   Шаховской, когда кусает, только что замуслит37.
  
   Хитрость -- ум мелких умов. Лев сокрушает; лисица хитрит.
  
   Линде полагает весьма вероятную причину единству сходства, заметному во всех именах дней недели на всех языках Славянского племени, и, напротив, разнообразию и смешению в именах месяцев. Первые не зависят от климата и могли остаться как были. Вторые по рассеянию славянских народов должны были сообразиться у каждого из них с климатом той <земли> страны, на которой они поселились38.
  
   Слова -- условленные знаки мыслей. Иные из них имеют в глазах наших существенную цену, приданную им временем и употреблением; другие вводятся насильственно и цена их условная. Государство не имеет довольно звонкой монеты; оно прибегает к ассигнациям. Язык не имеет довольно коренных слов; он прибегает к составным или мнимым словам. Возьмите слово добродетель; оно -- мнимый знак той мысли, которую обязан выразить. Добродетель должно бы иметь равное значение со словом благодетель. Одно время определяет почитать ли слово фальшивою ассигнациею или государственною. Разумеется, что есть люди, предопределяющие определение времени. Пример их прав для современников и закон для потомства. Для монет есть монетный двор; для слов есть у нас академия, но, к сожалению, на ней выбивается одна фальшивая монета, не выдерживающая надлежащей пробы в горниле вкуса. Когда годится ассигнация? Тогда, как пустивший ее в ход за нее отвечает, и силою ли, убеждением ли или другим средством принуждает прочих почесть ее тем, чем он хочет, чтобы ее почитали. Или возьмем общество друг другу равных людей: они для облегчения своих торговых, договорных или иных сношений с общего согласия уговорились завести представительные знаки вещей. Представительный знак никакого знаменования не имеет вне общества, но внутри общества он имеет твердое и несомненное. Отчего же бы по этому примеру нельзя какому-нибудь народу дополнить свой язык звуками, преобразованными в слова, долженствующие в свою очередь образовать глазам и ушам такую-то мысль, коей выражение сделалось ей нужно. В финансах скудность представительных знаков в соразмерности с представляемыми вещами заменяют удвоением, утроением знаменования представительного знака: рубль делается двумя рублями и т. д. В языке того нельзя делать или по крайней мере не должно. Сохрани боже, когда одному слову дают двойной, тройной смысл. Но как же помочь? Иностранных слов брать не велят: от сего займа терпит народная спесь. (Заметим, однако же, что голландские червонцы у нас в ходу). Неужели лучше отказаться от выражения такого-то понятия потому только, что предкам нашим не приходило оно в голову и чуждо было их веку? Еще одно сравнение: каждая планета имеет свое имя. Хорошо! Но положим, что вздумается творцу явить нам еще несколько планет: астрономы, вероятно, не ограбят других планет, а придумают новые, которые были бы непонятны для прежних астрономов или для тех, которые будут обучаться по прежним наукам. В дипломатике употребляют же цифры вместо букв; она не заботится о том, что никакая азбука, никакая грамматика, никакой словарь не дал ее знакам права гражданства: дело ей в том, чтобы народ ее дипломатический понимал друг друга этим средством. Какое же вывести заключение из всего сказанного мною? То, чтобы в случае недостатка слов для выражения мыслей и понятий, свойственных нам, изобрели какие хотят звуки и без прочих околичностей внесли их в общий словарь русского языка. Выведенное заключение меня самого пугает. Оно отзывается "Беседою" или желтым домом. Я это вижу: но какое же найти другое средство?39
  
   При Павле, тогда еще великом князе, толковали много о Женевских возмущениях: да перестаньте,-- сказал он,-- говорить о буре в стакане воды.-- Павел мерил на свой аршин40.
  
   Иные люди хороши на одно время, как календарь на такой-то год: переживши свой срок, переживают они и свое назначение. К ним можно после заглядывать для справок; но если вы будете руководствоваться ими, то вам придется праздновать Пасху в страстную пятницу.
  
   По первому взгляду на рабство в России говорю: оно уродливо. Это нарост на теле государства. Теперь дело лекарей решить: как истребить его? Свести ли медленными, но беспрестанно действующими средствами? Срезать ли его разом? Созовите совет лекарей: пусть перетолкуют они о способах, взвесят последствия и тогда решитесь на что-нибудь. Теперь, что вы делаете? Вы сознаетесь, что это нарост, пальцем указываете на него и только что дразните больного тогда, когда должно и можно его лечить 41.
  
   Законодатель французского Парнаса, и следственно, почти всего европейского сказал:
   Un sonnet sans defaut vaut seul un long poeme {Безупречный сонет стоит целой поэмы (фр.).}.
   Теперь и в школах уже не пишут сонетов. Слава их пала вместе с французскими кафтанами. Условная красота имеет только временную цену. Хороший стих в сонете перейдет и к потомству хорошим стихом; но сонет, как ни будь правилен, оставлен без уважения. Сколько в людях встречаешь сонетов! Острое слово, сказанное остряком, не состарилось, но сам остряк пережил себя и не имеет уже почетного места в обществе42.
  
   Увядшая красавица перед цветущею не так смешна, как старый остряк перед новым. Мне сказывали, что в Берлине, во время эмиграции, Ривароль так заметал в обществе старика Буфлера, что тот слова не мог высказать при нем. Батюшков говорит о Хвостове Александре: он пятьдесят лет тому назад сочинил книгу ума своего и все еще по ней читает 43.
  
   Ne soyez pas envieux du temps {Не завидуйте времени (фр.).}, сказал Неккер в речи своей при открытии des etats generaux {генеральных штатов (фр.).} 44.
  
   Вот доказательство истине замечания моего на слово добродетель. Сын Константина Павловича в чтениях своих сбивается в его смысле и всегда принимает в значении доброго человека, потому что слова благодетель, содетель, свидетель ему, вероятно, прежде стали известны45.
   Татищев в своем словаре 1816 года говорит: Cartesianisme: Картезианизм -- учение Картезия, его философия. Зачем не Декарта?
   Тут же folliculaire: издатель периодических сочинений, журналов, газет; страждущий желчью. Откуда он это взял? Разве с Каченовского46.
  
   Везде обнаруживается какая-то филантропия, говорит Карамзин в статье: О верном способе и пр. Если хотеть бы с умыслом сказать на смех, то лучше нельзя.-- Теперь везде обнаруживается какая-то набожность и какая-то свободномысленность47.
  
   Мы видим много книг: нового издания, исправленного и дополненного. Увидим ли когда-нибудь издание исправленное и убавленное. Такое объявление книгопродавцев было бы вывескою успехов просвещения читателей. Галиани пишет: "чем более стареюсь, тем более нахожу, что убавить в книге, а не что прибавить. Книгопродавцам расчет этот не выгоден; они требуют изданий дополненных, и глупцы (потому что одни глупцы на перехват раскупают книги) того же требуют".
  
   Вы говорите о падении государств? Что это значит? Государств не бывает ни на верху, ни на низу и не падают: они меняются в лице <образе> (ils changent de phisionomie) {Они меняют лицо (фр.).}; но толкуют о падениях, о разрушениях, и сии слова и заключают всю игру обманчивости и заблуждений. Сказать фазы государств (изменения) было бы справедливее. Человеческий род вечен как луна, но показывает иногда нам то одну сторону, то другую, потому что мы не так стоим, чтобы видеть его в полноте. Есть государства, которые красивы в ущербе, как французское государство; есть, которые будут хороши только в нетлении, как турецкое; есть, которые сияют только в первой четверти, как езуитское. Одно государство папское и было прекрасно в свое полнолуние (Галиани. Письмо к г-же д'Эпине).
  
   О достоинстве человека его век один имеет право судить; но один век имеет право судить другой век. Если Вольтер судил человека Корнелья, то он нелепо завистлив; если он судил век Корнелья и степень тогдашнего драматического искусства, то мог он; и наш век имеет право рассмотреть вкус предыдущих веков. Я никогда не читал примечаний Вольтера на Корнелья, хотя они на парижских каминах торчали у меня
  
   в глазах, когда вышли. Но мне раза два приходилось, в забывчивости, раскрыть книгу, и каждый раз бросал я ее с негодованием, потому что попадал на грамматические примечания, уведомляющие меня, что такое-то слово или выражение Корнелья не по-французски. Также глупо было бы уверять меня, что Цицерон и Виргилий, хотя италианцы, не так чисто писали по-италиански, как Боккачио и Ариост. Какое дурачество! Каждый век и каждая земля имеют свой живой язык и все равно хороши. Каждый пишет на своем. Мы не знаем, что поделается с французским, когда он будет мертвым; но легко случиться может, что потомство вздумает писать по-французски слогом Монтанья и Корнелья, а не слогом Вольтера. Мудреного бы тут ничего не было. По-латыни пишут по слогу Плавта, Теренция, Лукреция, а не по слогу Пруденция, Сидония, Апполинария и проч., хотя, без сомнения, римляне были в 4-ом веке более сведущи в науках, астрономии, геометрии, медицине, литературе, чем во времена Теренция и Лукреция. Это зависит от вкуса; а мы не можем предвидеть вкусы потомства, если при том будет у нас потомство и не вмешается всеобщий потоп (Галиани к г-же д'Эпине).
  
   В Париже философы растут на открытом воздухе; в Стокгольме, в Петербурге в теплицах; а в Неаполе взращивают их под навозом: климат им неблагоприятен (Галиани к г-же д'Эпине)48.
  
   С поляками должно иметь мягкость в приемах и твердость в исполнении. Давайте поляку руку <учтиво> вежливо, но с ласкою руку его пожимая, прижмите ее так, чтобы он догадывался о силе вашей.-- Они не умеют быть благодарными, а только энтузиастами. Главное <дело>: их заговорить. Не благотворите им на деле, а витийствуйте им о благотворении. Вот что с ними делал Наполеон: он не думал возвратить им независимости, а проповедывал им независимость и успевал. Они так дорожат честию слыть благородными и доблестными, что от одних слов о доблести, мужестве полезут на стену. В театре всякое пышное изречение, похожее на героическое чувство, приветствуется рукоплесканиями: и добродетели-то их все театральные! Оно не порок и показывает по крайней мере если не твердые правила, то хорошее направление. Робость, которая платит дань почтения мужеству, порок, который признает достоинство добродетели, не в совершенном упадке.-- Наполеон надоел иным французам: как они ни легкомысленны, но часы рассудка приходят на них: в Польше Наполеон пролил бы до последней капли польской крови. Не оттого что они в клятвах своих вернее французов, но Наполеон совершенно по них. Они всегда променяют солнце на фейерверк. Речь, читанная государем на Сейме, дороже им всех его благодеяний. Бей их дома, как хочешь, только при гостях будь с ними учтив. Нельзя сказать, что они славолюбивы, а успехолюбивы. Им не в том, чтобы дома быть счастливыми, а в том, чтобы блеснуть пред Европою. Политические Дон-Кишоты. Мне один поляк говорил, что Бонапарте безрассудно вверился великодушию англичан. Одни мы устояли бы его.-- И точно Польша дала бы себя разрубить на куски, но не изменила бы несчастью49.
  
   Величайшим лирическим поэтом и лучшим полководцем у греков были беоциане, а, однако же, обвиняли этот народ в глупости! Оттого ли, что не умели оценить сих двух великих мужей? (Muller. Histoire Universelle) [Мюллер. Всеобщая история]60.
   Пугливые невежды -- счастливое выражение Ломоносова (Петр Великий).
  
   Подвигнуты хвалой, исполненны надежды,
   Которой лишены пугливые невежды 51.
  
   En donnant les places, on consultait moins Tinteret de Tetat, que les besoins du postulant {Раздавая места, они меньше учитывали интересы государства, нежели потребности просителя (фр.).}. Можно подумать, что Миллер не о персидской монархии говорит, а об нас. Сколько у нас мест для людей, и как мало людей на месте.
  
   Было волнение, но не было беспорядка, и обычайное брожение свидетельствовало только о жизни политического тела (Muller в статье о конституции] римской республики).
  
   Quiris: дротик сабинов, употребляемый после римлянами и доставивший им название квиритов (Muller)52.
   Не употребляйте никогда нового слова, если нет в нем сих трех свойств: быть нужным, понятным и звучным. Новые понятия, особливо же в физике, требуют новых выражений. Но заместить слово обычайное другим, имеющим только цену новизны, не значит язык обогащать, а портить (Вольтер).
   Излишнее подражание гасит гений (Вольтер).
  
   Иные думают, что кардинал Мазарин умер, другие, что он жив, а я ни тому, ни другому не верю.
  
   Вместо того, чтобы уничтожать страсти, стоикам надлежало бы управлять ими. Преподавая учение слишком недоступное для людей обыкновенных, стоическая нравственность образовала лицемеров и возбудила сомнения в возможности достичь до столь высокой добродетели. Метафизика сих философов была слишком холодна, они разливали большой свет на нравственные истины, но не умели запалить тот чистый пламень, который пожирает зародыш пороков. Учение стоиков, оковывая страсти молчанием, без сомнения, утверждало владычество рассудка; но оно не могло приверженцам своим внушить силу души, которая приводит в действие и гибкость, приучающую подаваться обстоятельствам; и варвары, завоевавшие Италию, нашли в ней людей, или ослабленных крайностию безнравственности, или граждан честных, но бессильных и несмелых (Muller).
   Юлий Кесарь говорил о неприятеле своем Цицероне, что расширить пределы человеческого ума славнее, чем расширить пределы владения тленного.
  
   "Будь счастлив, как Август, и добродетелен, как Траян" -- было в продолжение двух веков обыкновенное императорам приветствие от Сената 53.
  
   Государь поступил точно по-русски, жалуя всемилостивейше в свои генерал-адъютанты Красинского, избравши его в предводители Сейма. Наши предводители будут всегда рабами правительства, а не защитниками дворянских прав, пока не отменят пагубного обыкновения награждать их крестами и чинами. Милости должны бы быть в руке царя, награждения -- в руке сограждан54.
  
   И овцы целы и волки сыты -- было в первый раз сказано лукавым волком или подлою овцою. Пословицы, как говорят, мудрость народов: тут нет мудрости, а или насмешка, или низость. Счастливо то стадо, вокруг коего волки околевают с голода65.
  
   Один умный человек говорил, что в России честному человеку жить, не можно, пока не уничтожат следующих приговорок: без вины виноват, казенное на воде не тонет, а в огне не горит, все божие да государево.
  
   Необходимость в представительном правительстве и в уставе положительных законов заключается в следующей пословице: до бога высоко, до царя далеко.
  
   Близ царя, близ смерти. Честь царю, если сия пословица родилась, на войне! Горе, если в мирное время!
  
   Ум любит простор,-- а не ценсуру66.
  
   Сколько книг, которые прочитаешь один раз для очистки совести, чтобы при случае сказать: я читал эту книгу! Как делаешь иные годовые посещения, чтобы визитная твоя карточка была внесена в список при-воротника. Не все книги, не все знакомства по-сердцу. Как в тех, так и в других имеем много шляпочных знакомств. Лишнее знакомство вредит истинным связям и похищает время у дружбы; лишнее чтение не обогащает ни памяти, ни рассудка, а только забирает место в той и другом, а иногда и выживает действительную пользу. Теперь много занимаются экономическими (compactes) изданиями старых книг; но эта экономия относится только к сбережению бумаги: хорошо если бы нашли средство выжать сок истинных познаний и таким способом сберечь время чтецов, которое дороже бумаги.-- Как досаден гость не в пору, которому отказать нельзя; как досадно появление книги, которую должно непременно прочесть, когда внимание ваше занято другим чтением или занятием, не имеющим никакой связи с нею!67
  
   О девице N. N. говорят на всякий случай, что она замужем.
  
   Какие трудности представились Екатерине II при вступлении ее на престол по крутой кончине Петра III! Как она долго колыхалась! Малейшее дуновение с раза могло ее повалить. Она искренно и крепко оперлась на народ, и с той поры все грозы были бы против нее бессильны. Ее престол, поддерживаемый миллионами людей, убежденных в выгоде его поддержать, должен был быть неколебим и независим. Вот что княгиня Дашкова, ее приятельница, довольно забавно называла: обрезать помочи настоящим ножом (couper ses lisieres avec le vrai couteau). "La Minerve frangaise" ["Ла Минерв Франсез"]58.
  
   Август, будучи в Египте, велел раскрыть гробницу Александра. Его спросили: не хочет ли он раскрыть и гробницы Птоломеев. "Нет! -- отвечал он, -- я хотел видеть царя, а не мертвецов!" 59
  
   Сытый Сганарель думал, что вся его семья пообедала 60.
  
   Феопомпий, Спартанский царь, первый присоединил эфоров к отправлению государствования; испуганное его семейство, говорит Аристотель, укоряло его в ослаблении могущества, предоставленного ему предками. "Нет!-- отвечал он,-- я передам его еще в большей силе преемникам, потому что оно будет надежнее!"61
  
   Цари не злее других людей. Доказательство тому, что обыкновенно обижают они тех, которых не видят, чтобы угодить тем, которых видят. Несчастье в том, что ими видимые составляют малое количество, а невидимые -- толпу. Перенесите положение, и последствие будет иное. Царь посреди своего двора: он благодетельствует двору в ущерб народу. Поставьте его посреди народа, он будет покровительствовать народу на зло двора ("Minerve Francaise". Benj. Constant ["Минерв Франсез". Бенж. Констан.])62.
  
   Нелединский говорит, что при дворе завтра не есть последствием сегодня. Он же в 1812-м годе после Бородинского сражения отвечал в Ярославле Екатерине Павловне в разговоре о преданности и любви русских к государю: "Любовь народа к царю родится от доверенности, а доверенность от успехов" 63.
  
   Беклешов толковал таким образом происхождение слова таможни, там можно.
  
   О некоторых государственных образователях говорил он забавно: "они лунатики! Посмотреть на них, так диво: один ходит по крышке, другой по крутому берегу, но назови любого по имени, очнется и упадет" 64.
  
   Французская острота шутит словами и блещет удачным прибором слов, русская -- удачным приведением противуречащих положений. Французы шутят для уха -- русские для глаз. Почти каждую русскую шутку можно переложить в карикатуру. Наши шутки все в лицах. Русский народ решительно насмешлив: подслушайте разговор передней, сеней, всегда есть один балагур, который цыганит других. При разъезде в каком-нибудь собрании горе тому, коего название подается на какое-нибудь применение: <сто> десять голосов в запуски перекрестят его по-своему. Прислушайтесь в ареопаге важных наших сенаторов и бригадиров: они говорят о бостоне или о летах и всегда достается несколько шуток на (часть) долю старшего или проигравшего; шуток не весьма ценных, но доказывающих по крайней мере, что шутка -- ходячая монета у этих постных лиц, кажется, совсем не поместительных для улыбки веселости. Острословие крестьян иногда изумляет. Менее и хуже всех шутят наши комики.
  
   Разговорные прения в гостиных, за круглым столом, в толпе слушателей нетерпеливых не выслушать, а перебить вас, сказать свое мнение, где часто поборник ваш не только вас не слушает, но и не слышит, несмотря на то можно назвать полезным словесным движением. Вы пускаетесь не так, как в дорогу, чтобы от одного места дойти до другого, но как в прогулку. Дело не в том, чтобы дойти до назначенного места, а в том, чтобы ходить, дышать свежим воздухом, срывать мимоходом цветы. На бумаге ставишь межевые столбы, они свидетельствуют о том, что вы тут уже были, и ведут далее. В разговоре иль по прихоти, или с запальчивости переставляешь с места на место и от того часто по долгом движении очутишься в двух шагах от точки, с коей пошел, а иногда и в ста шагах за точкою65.
  
   Бенжамена укоряли в непостоянстве (правил) политического поведения. Он оправдывался. Наконец, сказали ему о 19 и 20-м [июне?]. Правда, отвечал он подумавши: я слишком круто поворотил. J'ai tourne trop court. Впрочем, можно, изменяя людям и правительствам, почитая их за орудия, не изменять своим правилам. Если все государственные люди шли бы по следам Катона, то во многих случаях общественные дела сделались бы добычею одних бездельников. "С большею гибкостию, говорит Миллер, он был бы отечеству полезнее, но хартиям истории не доставало бы характера Катона". Мы должны служить не тому и не другому, но той нравственной силе, коей тот или другой представителем. Я меняю кафтан, а не лицо. И если Benjamin переносил свои мнения от двора Наполеона ко двору Людовика и обратно, то может избежать он осуждения; но дело в том, чтобы переносил мнения, а не слова. Передаваться частно из видов собственной корысти есть признак {В записи недостает конца, так как следующий лист отсутствует.} 66.
  
   Крестьяне Мостовского, министра внутренних дел в Польше, говорят о его хозяйстве: мы сеем траву, а покупаем хлеб 67.
  
   Г-жа Сталь, говоря о поляках, сказала: в них есть блеск, но ничего нет основательного. Я их скоро докончиваю. Мне нужно по крайней мере двух или трех поляков на неделю (Je les acheve vite; il m'en faut au moins deux ou trois par semaine) 68.
  
   Свечина говорила, что она на Варшаву смотрит, как на представление "Лодоиски". В самом деле, все даже до бытия народа кажется здесь обманчивым69.
  
   Главный порок в "Душеньке" однообразие: надобно было написать рассказ игривыми намеками и вставить два, три эпизода. Остроумные, то есть сатирические или философические, вымыслы украсили бы описания, которые все наведены одною краскою. Строгая разборчивость осудит также смешение греческой мифологии с русским народным баснословием. Я предпочел бы во всей сказке русский покрой. Главное достоинство -- легкость стихосложения. Видно, что перо Богдановича точно бегало по бумаге: нет красоты искусства, но зато есть красивость небрежности. В этом отношении можно его сравнить с Хемницером. Жаль, что с шуток падает он иногда в шутовство. "Душенька" цветок красивый, но без запаха70.
  
   Кажется, Державин внимал только наличным вдохновениям. В стихах его Петру Великому нет ни одного стиха, достойного ни героя, ни поэта. Павел был счастливее, но зато Державин несчастливее. Похвала недостойному отражается пятном на хвалителе.
  
   Эти два стиха Державина стоят хвостовских красот:
  
   Иль в лодке, вдоль реки, по брегу пеш, верхом
   Качусь на дрожках я соседей с вереницей.
  
   Brave Crillon! pends toi {Храбрый Крильон! Повесься! (фр.).}
  
   Многие из второстепенных произведений Державина, если не по слогу, силе и живописи выражений, то по крайней мере по мыслям в них заключенным должны быть в памяти читателей. В числе их стихи Храповицкому. Три последние строфы отличаются благородным чистосердечием, а два стиха:
  
   Раб и похвалить не может,
   Он лишь может только льстить --
  
   одни стоят ста звучных стихов. Сюда же могут идти: "К Скопину", "Мужество", "Ко второму соседу" и несколько других. По ним Державин не был бы первым нашим лириком, но всегда был бы мыслящим поэтом и поэтом философом. Его стихотворения, точно как Горациевы, могут при случае заменить записки его века. Ничто не ускользнуло от его поэтического глаза.
   Зная Оленина, нельзя без смеха прочесть стих его к нему:
  
   Нам тесен всех других покрой.
  
   Державин бога нарядил в митру (Гром) 71.
  
   Государь послал с {Оставлено свободное место для имени.} приказанием: тот переврал. "И я дурак,-- сказал государь,-- что послал тебя".
  
   Долгоруков русский Державин так, как Державин русский Гораций. Измайлов русский Крылов, как Крылов русский Лафонтен72.
  
   Как герой "Полубарских затей" имел своих арапов, так Польша имеет своих великих мужей. Поляки создали себе свою феогонию и жертвуют кумирам своих рук. Кстати сказать, здесь: Si Dieu n'existait pas, il faudrait l'inventer {Если бы бог не существовал, его следовало бы выдумать (фр.).}. He [1 слово не разобр.] бога нужно, а служение ему. Народу должно иметь своих героев: на них основывается любовь к отечеству. Последним их краеугольным камнем [был] князь Понятовский, великий человек доморощенный.
   Лубинский, отставной генерал, рассудительнейший из поляков, либерал по-сердцу, но умеренный по рассудку, говорит, что не надобно забывать, что царь конституционной в Польше есть император деспотический в России, и в борьбе свободы с властию иметь всегда сию истину перед глазами.
   Любопытно видеть заключение двух ролей, играемых государем: одна коренная, другая благоприобретенная. Конституция польская умягчит ли русский деспотизм или русский деспотизм сожмет в когти конституцию польскую? Были бы головы в Польше, и конституция подержится. Мудрено быть уступчивым, когда выгоды основаны на власти. Но здесь какие выгоды ожидают государя? Он почти может, как скупой, щедро в зиму раздавать бедным лед, оставшийся у него в погребе.
   Власть по самому существу своему имеет главным свойством упругость. Будь оно уступчиво, оно перестанет быть властию. Как же требовать, чтобы те, кои так сказать срослись с властию, легко подавались на изменения? Их или им самим себя должно переломить, чтобы <выпустить им> выдать что-нибудь 73.
  
   Каким должен быть поучительным зрителем для Павла, в час венчания его на царство, гость его, развенчанный Станислав74.
  
   Мне всегда смешно слышать, как издатели или панегиристы сатириков очищают божбами совести их от подозрения злости: не все ли равно распинаться за хирургов в том, что они не кровожадные душегубцы. Клеветник -- убийца; сатирик -- оператор, ножом своим срезывающий наросты и впускающий щуп в заразительные раны.
  
   К тому же не часто ли мы видим, что писатель совсем другой человек изустно. Забавнейший комик на сцене может в домашнем быту смотреть сентябрем и мрачнейший трагик быть весельчаком. Ум -- вольный казак и часто не покоряется дисциплине души. Душа всегда одна: ум разнообразен как Протей. Дидерот говорит: pourquoi chercher l'auteur dans ses personnages? qu'a de commun Racine avec Athalie, Moliere avec le Tartuffe? {Зачем искать автора в его персонажах? Что общего у Расина с Гофолией у Мольера с Тартюфом? (фр.).} 75
  
   Ломоносов сказал: мокрый амур. Большая часть наших элегий и любовных песен вдохнуты были мокрым амуром. Мокрый амур, мокрая крыса, poule mouillee {Мокрая курица (фр.).} 76.
  
   Я представляю себе Хераскова за стихами в виде старой бабы за чулком: руки ее сами собою идут, а она дремлет, но чулок между тем вяжется. Как можно наяву написать:
  
   Не робкими нам быть, но храбрыми полезно77.
  
   Наполеон говорил князю Понятовскому, приехавшему в Париж в 1811 году: "Наше дело впрок не пойдет. Я рад всеми силами поддерживать вас, но вы от меня слишком далеки, а от России слишком близки. Что ни делай, а она тем кончит, что вас завоюет. Мало того, завоюет всю Европу!" -- К[нязь] Понятовский возвратившись рассказывал это некоторым, и тогда же Грабовский записал это в своей памятной книжке. Платер, который мне это рассказывал, говорит: "Иногда кажется каким-то непостижимым образом судьба говорит нашими устами!" -- И в самом деле, как истолковать такое признание Наполеона в то время, когда он готовился на войну 1812 года и подымал Польшу силою надежд.
  
   К[нязь] Понятовский долго не поддавался прельщениям Наполеона и еще в 1806 году выезжал к нему на встречу, на страх восставить против себя общее мнение, уже Нап[оленом] покоренное, в прусском ордене78.
  
   Я читал в рукописных записках короля польского, (писанных) составленном им в Петербурге ежедневном журнале: "Граф Кобенцель накануне отъезда своего был так снисходителен, что согласился еще раз позабавить общество, маскировавшись курицею, которая защищает цыплят своих от нападений, угрожающих ее невинной семье".
  
   Признаться, теперь не найдешь запаса такой веселости ни в министре, ни в царе развенчанном! События остепенили умы: правителям (скучнее) труднее, но народам легче.
   Монтескье говорит: le peuple est admirable pour choisir ceux a qui il doit confier quelque partie de son autorite.
   Tous les coups porterent sur les tyrans, aucun sur la tyrannie. Montes[quieu] {Народ замечателен, чтобы избрать тех, кому он должен доверить некоторую часть своей власти. Все удары падают на тиранов, ни один -- на тиранию. Монтескье (фр.).}.
   Душа республиканского правления: добродетель; монархического: честь; деспотического: страх. Светозарное разделение Монтескье. Здесь глубокомыслие кроется под остроумием. Сначала пленишься им, а после убедишься79.
  
   После ночи св. Варфоломея Карл IX писал ко всем губернаторам, приказывая им умертвить гугенотов; виконт Дорт, командующий в Байоне, отвечал королю: "Государь, я нашел в жителях и войсках честных граждан и храбрых воинов, но не нашел ни одного палача; и так они и я просим ваше величество употребить руки и жизни наши на дела возможные".
  
   Криллион отказался зарезать герцога Гизского, но предлагал Генриху III драться против него80.
  
   О Петрове можно сказать почти то же, что Квинтилиан говорил о Лукане: Magis oratoribus quam poetis enumerandus {Более оратор, нежели первоклассный поэт (лат.).}.
  
   Боссюэт в первых своих проповедях был далек от Боссюэта в словах надгробных. В одном месте он говорит: Да здравствует Вечный! (Vive l'Eternel!). Детей называет постоянным рекрутским набором человеческого рода (la recrue continuelle du genre humain)81.
   Если бы мнение, что басня есть уловка рабства, еще не существовало, то у нас должно бы оно родиться. Недаром сочнейшая отрасль нашей словесности: басни. Ум прокрадывается в них мимо ценсуры: Хемницер, Дмитриев и Крылов часто кололи истиною не в бровь82.
  
   Что кинуло наше драматическое искусство на узкую дорогу французов? Худые трагедии Сумарокова. Будь он подражателем Шакеспира, мы усовершенствовали бы его худые подражания англичанам, как ныне усовершенствовали его бледные подражания французам. Как судьба любит уполномочивать первенцов во всех родах: не только пример их увлекает современников, но и самое потомство долго еще опомниться не может и следует за ними слепо.
  
   Смелые путешественники сперва открывают землю, а после наблюдательные географы по их открытиям издают о ней географические карты и положительные описания. Смелые поэты, смелые прозаики! Откройте все богатства русского языка: по вас придут грамматики и соберут путевые записки и правила для указания будущим путешественникам, странствующим уже по земле знакомой и образованной.
  
   Людовик 18 может сказать, как Valois [Валуа] в Генриаде: Et quiconque me venge est francais a mes yeux {Всяк, мстящий за меня, в душе моей француз. Перевод И. Сирякова. Спб., 1822.} 83.
  
   Montmorin, gouverneur d'Auvergne [Монморен, губернатор Оверни], писал Карлу IX: "Государь, я получил за печатью вашего величества повеление умертвить всех протестантов, в области моей находящихся. Я слишком почитаю ваше величество, чтобы не подумать, что письма сии подделаны; и если, от чего боже сохрани, повеление точно вами предписано, то я также слишком вас почитаю, чтобы вам повиноваться"84.
  
   Les Francais ont pour eux la clarte, l'exactitude, l'elegance (De diff[erents] gouts des peuples. Es[sai] sur la P[oesie] epfique]. Voltaire) {Французы отличаются ясностью, точностью, изяществом (О различных вкусах народов. "Очерк эпической поэзии". Вольтер) (фр.).}.
  
   Когда я начинал учиться английскому языку, говорит Вольтер, я не понимал, как народ столь просвещенный мог уважать автора столь сумасбродного; но едва познакомился я короче с языком, я уверился, что англичане правы и что невозможно целому народу в чувстве ошибаться и не знать, за что он любит85.
  
   Какой несчастный дар природы ум, восклицает Вольтер, говоря о исполинских красотах Гомера, если он препятствовал Ламоту их постигнуть и если от него сей (рассудительный) остроумный академик почел, что несколько антитез, оборотов искусных могут заменить сии великие черты красноречия. Ламот исправил Гомера от многих пороков, но не уберег ни одной его красоты: он претворил в маленький скелет тело непомерное и чересчур дородное.
  
   В Паскале, говорит Вольтер, находишь мнение, что нет поэтической красоты и что за неимением ее изобрели пышные слова, как: бедственный лавр (fatal laurier), прекрасное светило (bel astre) и что их-то и называют поэтическою красотою. Что заключить из такого мнения, как то, что автор говорил о том, чего не понимал. Чтобы судить о поэтах, нужно уметь чувствовать, нужно родиться с несколькими искрами того пламени, который согревает тех, кого мы знать хотим; равно как и для того, чтобы судить о музыке, не только мало того, но и вовсе недостаточно уметь математиком рассчитывать соразмерность тонов, если при том не имеешь ни уха, ни души.
  
   Вольтер говорит о Трисине: он идет, опираясь на Гомера, и падает, следуя за ним, срывает цветы греческого поэта, но они увядают в руках подражателя 86.
  
   De toutes les nations polies la notre est la moins poetique {Среди всех цивилизованных наций наша -- менее всего поэтична (фр.).}. Вольтеру можно поверить, если и без него убеждение внутреннее не сказало того же всем тем, кои знакомы немного с свойствами поэзии, понятными чувству, но не поддающимися истолкованию правил и пиитики.
  
   Сии примеры (то есть Депрео и Расин), говорит Вольтер, отчасти приучили французскую поэзию к ходу чересчур однообразному; дух геометрический, завладевший в наши дни изящною словесностию, сделался еще новою уздою для поэзии. Наш народ, порицаемый за ветренность иностранцами, судящими нас по нашим щеголям, есть рассудительнейший изо всех с пером в руке. Метода -- отличительнейшее свойство наших писателей87.
  
   Музыка искусство <независимое> непосредственное: живопись подражательное. Последняя говорит душе посредством глаз: первая только по условию покорилась известным пяти чувствам. Можно вообразить музыку без нот, без инструментов. В живописи все вещественно: отнимите карандаш, кисть и живопись не существует. Что есть живого в ней, то обман. В музыке обман то, что в ней есть мертвого, ноты, одним словом вся математика музыки: живое в ней не осязается никаким чувством. Прелесть живописи и сродство ее с нами, несмотря на то, неоспоримо: мы часто спускаем взоры с подлинной картины природы, чтобы любоваться изображением ее в зеркале воды, отражающем ее слабо, но с оттенками привлекательными. Живопись сперва была искусством, а после сделалась уже творением. Музыка -- творение при рождении своем -- только из удовлетворения прихотям ума человеческого преобразовалась в искусство. Шум ветров, ропот волн, треск громов, стоны соловья, изгибы человеческого голоса, вот музыка природы, довременная всем инструментам.
   Живопись -- наука и только, отберите от нее первейшие правила и что останется? Музыка существует сама собою. Искусство говорить -- наука; но дар слова -- природное свойство человека. Не будь грамматики, не будь слов, не менее того был бы язык человеческий, звуки неопределенные, сбивчивые, но, без сомнения, более или менее понятные для употребляющих; не будь нот, генерального баса, а все была бы музыка.
   Что еще более придает сродности музыке это ее преходчивость. Без сомнения, долгое время играли уже на инструментах и даже сочиняли голоса до изобретения системы нот. В живописи видны уже расчет рассудка, цель, намерение установить преходящее, воскресить минувшее или будущему передать настоящее. Лучше определить свойств музыки и живописи не могу, как сказавши: одна -- чувство, другая -- понятие. В одной чувство родило понятие, в другой от понятия родилось чувство.
   Я часто слыхал, что живопись предпочитается, как упражнение более постоянное, более независимое: тут уж идет дело о пользе, а я и о наслаждении думать не хочу; я говорю о потребности. Горе музыканту или поэту, принимающемуся за лиру от скуки. Оставим это рукодельщикам. Несчастный, убитый в душе, как бы ни был страстен к живописи, возьмется ли за кисть в первую минуту страдания; разве, когда опомнится и покорится рассудку, предписывающему рассеяние. Музыкант и поэт, ни тот ни другой, если живо поражены, конечно, не станут считать стопы или сводить тоны, но ни в какое время не будет их душа музыкальнее или поэтичнее.
   Определив таким образом, и по тайному моему убеждению, образом непобедимым преимущество музыки над живописью, я готов почти применить сказанное мною о живописи к поэзии против музыки, признавая, однакож, в ней много свойств живописи вовсе чуждых, а поэзии с музыкою сродных. Что ни делай, а таинственность -- вот прелесть всех наслаждений души: мы прибегаем к изящным искусствам, когда житейское, земное уже слишком опостылело нам. Мы ищем нового мира, и вожатые, далее водящие по сей тайной области, любимейшие душою нашею 88.
  
   Мистицизм духовный нимало не похож на мистицизм поэтический. Тем сильнее полюблю я бога, чем яснее истолкуют мне его: тем далее я от поэзии, чем далее подвигаюсь я в ее истолковании. В духовном не только прозы требую, но математики; докажите мне, что бог есть, как дважды два четыре, и я набожнейший из людей. На кого более надеяться можно, на ослепленного энтузиаста или <убежденного> благодарного, осязающего благодеяние89.
   Если родился бы я царем, я желал бы иметь сверхъестественное средство сделать всякое преступление в царствовании моем невозможным. Что за жестокий и мелкий был бы расчет, имея это средство, дать каждому подданному волю, чтобы после, в день суда, отличить неповинных от виновных 90.
  
   Как растолкуете вы мне, что бог, создавший истину и позволивший нам постигнуть ее, не захотел в ней явить себя нам? 91
  
   Я уверен, что злые поклонники солнца радуются пасмурному дню. При таком свидетеле мудрено пуститься на преступление. Зачем же над нами царствует вечно пасмурный день? Я хотел бы, чтобы бог присутствовал нам и, как эти деревянные головы в Краковском судилище, кричавшие царю: "Будь справедлив!", внятным голосом управлял бы нашими поступками92.
  
   И доброго ответа на страшном судище Христове просим. Зачем страшном? Царь мог бы назвать судище страшным, когда бы намеревался он судить одних преступников, но избравши день для общего суда народа своего, где всякому должно будет воздать по делам, доброму награду, а злому казнь, назвал ли бы он такой суд страшным? Разве если бы он царствовал над одними разбойниками. Французское последнее судище - не имеет сего жестокого смысла93.
  
   Зачем облекаем мы всегда бога человеческими понятиями? Зачем называть его отцом? Что за отец, который о детях не печется и дал им волю проказничать, как хотят, чтобы иметь жестокое удовольствие наказать тех, которые от него отшатнулись. Отец еще в колыбели выставил меня yа большую дорогу, приложил какое-то наставление, часто непонятное, и требует, чтобы я всегда его помнил, любил и благодарил. За что и как буду любить его? Отец настоящий тот, который на детей налагает благодарность не как обязанность, но как расчет, пользу очевидную, необходимость неминуемую. Тогда дети, может быть, будут недовольны и захотят иными жертвами показать ему, что они и без благодеяний бы умели любить его. Что дороже доброму отцу? Повиновение или одна слеза сына, в коей пролилась бы вся душа его!
  
   Вот отчего бога не надобно бы никогда живописать, а воспевать, но не словами: не придавать бы ему ни бороды, ни человеческих добродетелей: не хвалить его, потому что мы никаких свойств его не знаем; в одной музыке души могли бы мы найти выражение языка, общего для нас с ним. Обыкновенно все гимны, воспеваемые в честь бога, наполнены похвалами, которые были бы в пору какому-нибудь фокус-покуснику94.
  
   Напрасно Шлегель говорит: "Если Расин в самом деле сказал, что он отличается от Прадона единственно тем, что умеет писать, то жестоко был к себе несправедлив". Конечно, должно дополнить это мнение, но Расин сказал это во Франции, а слог, который у французов первою необходимостию, у немцев, уже по другой крайности,-- последним условием, если не вовсе ничтожным. В искусствах должно ценить отделку: немцы все покупают на вес. Потому и (замечания) суждения Шлегеля о французском театре (вообще) отчасти несправедливы: он судил о нем не как знаток или охотник, а как заимодавец под вещи. Французы выше всего ставят ясность и опрятность слога; Корнелий на театре их забыт: грубый стих, дикое выражение, в глазах их грех неискупимый и переживает, то есть хоронит целую поэму. Вообще иностранцу можно, как наблюдателю, говорить о словесности чуждого народа, но никогда не должно позволять себе решать о ней судейским приговором, который всегда более или менее ошибочен и пристрастен95.
  
   Если не признавать цены отделки, как постигнуть уважение древности к Анакреону? О нашем уважении уже не говорю: оно присвоено нами по преданию. Переводить сухою прозою Анакреона то же, что переложить на русские нравы Биевриану; а Гораций все жив еще во французском переводе, как ни душит его прозаик Ватте96.
  
  
   Мумия одного из потомков Сезостриса уже несколько веков содержалась во внутренней зале большой пирамиды; она была облачена всеми царскими достоинствами и занимала место на престоле, где сидели его предки. Когда Мемфисские жрецы захотели явить ее народу на поклонение, она в прах рассыпалась; она уже не была в отношении с атмосферою и теплотою солнца, ([не разобр. 1 cл.] de l'Ile d'Elbe: des Bourbons en 1815 {Об острове Эльбе: о Бурбонах в 1815 г. (фр.).}).17
  
   Чтобы подтвердить мнение, что иностранцу редко можно судить безошибочно об отделке писателя, признаюсь, что я не догадался бы о несравненном превосходстве Лафонтена, когда не прокричали бы мне уши о том. Я крепко верю, что он для французов неподражаем, потому что все французы твердят то в один голос, а кому же знать о том, как не им? Но и без единодушного определения понял бы я достоинство лирика Руссо, ясность, рассудительность, точность Депрео, пленительную сладость Расина, мужество Корнелия, остроту Пирона. Дайте Державина имеющему только книжное познание в русском языке, и он не поймет, отчего мы красоты его почитаем неподражаемыми.
  
   Не дай бог, чтобы все словесности имели один язык, одно выражение: оно будет тогда вернейшим свидетельством, что посредственность стерла все отличительные черты. В обществе встречаешь пошлые лица, которые все на одно лицо. Образ гения может иметь черты сходные с другим, но выражение их открывает прозорливому взору физиогномию совсем отменную.
  
   С'est l'audace qui sert de passeport au vrai lyrique {Истинному лирику пропуском служит отвага (фр.).}, говорит Le Brun [Лебрэн].
  
   La raison dit Virgile et la rime Quinault {Разум говорит -- Виргилий, а рифма -- [требует, подсказывает] -- Кино (фр.).}.
  
   Хочу ль сказать, к кому был Феб из русских ласков:
   Державин на уме, а под пером Херасков 98.
  
   Молчу, но не молчит Европа и весь свет (Сумароков).
  
   Языка своего и разума борец (Сумар[оков]).
   Заблужденники (Сумар[оков]).
   Сумароков единствен в своем самохвальстве: мало того, что он напечатал для сравнения свои и Ломоносова строфы и, отдадим справедливость его праводушию, лучшие строфы Ломоносова, в статье своей "О путешествиях", где он вызывается за 12 000 рублей, сверх его жалования, объездить Европу и выдать свое путешествие, которое, по мнению его, заплатит казне с излишком, ибо считая, что продастся его шесть тысяч экземпляров, по три рубля каждый, составится 18 000 рублей, он продолжает: "Ежели бы таким пером, каково мое, описана была вся Европа, недорого бы стоило России, ежели бы она и триста тысяч рублев на это безвозвратно употребила".
   Стихов его перечитывать не можно, но отрывки его прозаические имеют какой-то отпечаток странности и при всем безобразии своем некоторую живость и игривость ума, всегда заманивающие, если не всегда удовлетворяющие любопытство 99.
  
   "Витийство лишнее природе злейший враг"
  
   -- сказал в ответе своем на оду Майкова Сумароков, у коего вырывались иногда стихи правильные и полные смысла100.
  
   Я желал бы уместить все бытие свое в одно чувство, а это чувство издержать в одном ощущении 101.
  
   Если издатели "Образцовых сочинений" с умыслом переменили стих Сумарокова:
  
   Их тесто никогда в сатиру не закиснет,
  
   в стих:
  
   Их место никогда в сатире не закиснет,
  
   то двойною виною провинились они против истины и поэзии. Выражение Сумарокова некрасиво, но забавно.
  
   Но чем уверишь нас о прабабках своих,
   Что не было утех сторонних и у них. (Сумар[оков])
  
   Утех сторонних: счастливое выражение. Лучшие стихи Сумарокова в его сатирах:
  
   Один рассказывал, другой заметит тож;
   Все мелет мельница; но что молола? Ложь.
   (Сумар[оков]. "О злословии")
  
   Пред низкими людьми свирепствуй ты, как чорт,
   Простой народ и чтит того, который горд.
   (Сум[ароков]. "Настав[ление] сыну")
  
   Мой предок дворянин, а я неблагороден.
   (Сум[ароков]. "О благород[стве]")
  
   Ах! должно ли людьми скотине обладать?
   Не жалко ль? может бык людей быку продать?
   ("О благород[стве]") 102.
  

4-го августа 1819.

  
   Иные мгновенные впечатления не только живее, но и полнее долговременных размышлений. Я вчера ехал один из шумной Багатели через уединенную, сумрачную рощу Лазенки: сей одинокий, неосвещенный замок, сие опустение в резкой картине явили мне судьбу сей разжалованной земли, сего разжалованного народа. Я часто размышлял о участи Польши, но злополучия ее всегда говорили уму моему языком политической необходимости: тут в первый раз Польша сказалась мне голосом поэзии. Я ужаснулся! и готов был воскликнуть: Государь, восставь Польшу! Ты поступишь в смысле природы, если душа твоя встревожена была ощущением подобным моему! Но если слепое самолюбие ставит тебя на степень восстановителя народа, оставь это дело: ты не свершишь его во благо. Человеческое несовершенство проглянет в сем подвиге божественном, и ты вынесешь с поприща своего негодование России и открытый лист на осуждение потомства103.
  
   Я думаю, мое дело не действие, а ощущение: меня надобно держать как комнатный термометр: он не может ни нагреть, ни освежить покоя, но никто скорее и вернее его не почувствует настоящей температуры104.
  
   Слог одного из древних, сильный и плотный, но отрывистый и преломленный, сравнивали с щитом Минервы, обломанном на куски.
  
   В одном письме к г-же Неккер Томас говорил о строгом суждении парижан о царе Леаре, трагедии Дюсиса: "Деспотические приговоры сих преподавателей вкуса сходствуют не мало с государственными постановлениями некоторых государей, кои, чтобы покровительствовать скудным заведениям отечественным, преграждают привоз изделий богатых мануфактур чуждого народа. Негодующие бедняки издают законы против богатств, коих у них нет, и гордятся потом экономическою своею нищетою. Иные говорят, что такие трагедии хороши только для народа. Мне кажется, что никогда гордость так унижена не была, как сим различием: ибо, с одной стороны, ставят нравственность и чувство, с другой -- критику и вкус, и сим последним отдается преимущество. Ничто, может быть, так хорошо не доказывает, что у просвещенных народов некоторый вкус усовершенствовался почти всегда в <убыток> ущерб нравственности. Может быть, чем народ развращеннее, тем вкус его чище"105.
  
   О, Небо! Небо! Зачем при склонностях мирных дало ты мне порывы мятежные? Зачем не могу вкусов своих согласовать с страстями своими? Тихое забвение, убежище одинокое, тень двух-трех дерев, светлый бег ручья! при вас мысль моя отдыхает, вами ограничилось бы честолюбие моих желаний, но страсти, пагубные страсти на крыльях бури уносят меня далеко от вас! В волнении тоски беспредельной я вздыхаю по вас: на вашем безмятежном лоне порываюсь на движение новое, и в всегдашней борьбе с самим собою я почерпаю жизнь в потрясении и стыке наклонностей друг другу противных. Но мне ли пенять за то? Не из сего ли тайного и глухого <кипения> волнения родится вечно биющий источник поэзии, который один утолить может жажду души, чуждой земным благам,-- души, иссохнувшей бы на пошве, где, по преданиям толпы, растет <земное> человеческое счастие и расцветают житейские выгоды.
  
   И яркою струей прорезать мглу веков 106.
  
   Бирон был большой охотник до лошадей. Граф Остейн, Венский министр при Петербургском] дворе, сказал о нем: он о лошадях говорит, как человек, но о людях или с людьми, как лошадь107.
  
   Генерал Рожнецки рассказывал мне, что около Гжатска в 12-м году пойман был крестьянин и допрашиваем о какой-то дороге. Не знаю -- было единственным его ответом, несмотря на угрозы ему делаемые, несмотря на побои. Вот герой в своем быту. Сие упорство и твердость весьма поразили Наполеона и окружающих его; но Наполеон не хотел показать неприятного впечатления и ругал допрашивающих, уверяя, что они верно изъясняются с ним не по-русски108.
  
   Невежество не столь далеко от истины, как предрассудок (Дидерот. Письмо о глухих и немых)109.
   Я заметил, что человек, коего нельзя было бы фразы исправить, не переделывая их вовсе, такой человек, коего голову преобразовать иначе не можно, как замещая ее другою (тут же).
   Je jette mes idees sur le papier, et elles deviennent ce qu'elles peuvent {Кидаю мысли свои на бумагу, и справляйся они, как умеют (фр.). (Перевод Вяземского).} (тут же)110.
   Я никак не понимаю начало 3-ей песни Россияды, из чего, однако* же, заключать не должно, что берусь понимать начала и содержания других песней:
  
   Уже блюстители Казанские измены
   Восходят высоко Свияжски горды стены!
   Сумбеке город сей был тучей громовой,
   Висящей над ее престолом и главой,
   И Волга, зря его, свои помчала волны,
   Российской славою, татарским страхом полны;
   Ужасну весть ордам о граде принесла; и пр.
  
   Что значат стены, которые блюстители Казанские измены? Город, который громовая туча, и следственно, город, который висит над ее престолом и главой. Где тут ясность? О поэзии Хераскова, как о смутном, сновидении, никакого отчета себе дать не можно. Какая нить критики, проведет по этому лабиринту слов, картин? {Несправедливые придирки. Стихи не хороши, но не бессмысленны. 1836, 18 декабря. -- Прим. Вяземского.} 111
   Я в Хераскове люблю ловить хорошие стихи:
  
   Ты властен все творить, тебе вещает лесть,
   Ты раб отечества, вещают долг и честь.
  
   Из речи князя Александра спящему Иоанну в первой песни. С каким, простодушием взывает он:
  
   И есть ли в те часы гонитель не трепещет,
   Когда земля дрожит и небо громы мещет:
   Что пользы, что стихи в улику им пишу? (4-ая песня).
  
   Думали ли когда Грации, Венера, Амур царствовать в рощах Казанских над сердцами смуглых татаров? Херасков в своих картинах не заботился совсем о местной краске; но не будем упрекать его в этом забвении, вспомня, что и Тассу делают тот же упрек. Побережем память. Тасса!
   Поэтам дано право быть самохвалами: но надобно, чтобы благородство языка выкупало перед судиями погрешность самохвальства.
   Никто, без сомнения, не дерзнул бы зажать рот Горацию, когда он в поэтическом исступлении поет свою апотеозу. Восторг -- открытый лист поэта, но где восторг в стихах Хераскова, когда он заставляет пустынника Вассиана рассказывать на небе Иоанну, упоминая о Трубецком:
  
   Сей род со временем с тем родом съединится,
   От коего певец Казанских дел родится;
   Увидеть свет ему судьбина повелит,
   Где Польшу бурный Днепр с Россиею делит.
   Прости, коль он тебя достойно не прославит,
   Любовь к отечеству писать его заставит.
  
   И мысли и слог прокормежного листа. К какой стати Вассиану извинять Хераскова перед Иоанном и ходатайствовать за него.
   В другом месте еще языком непростительнейшим говорит он о себе:
  
   Вложите плач и стон в сказание мое,
   Дабы царицы сей вещал я о судьбине,
   Как бедства, страхи, брань умел вещать доныне.
   От браней ко любви я с лирой прелетал,
   Недовершенный труд моим друзьям читал.
   О! Если истину друзья мои вещали,
   Мои составленны их песни восхищали
   И муз любители у невских берегов
   Сих часто слушали внимательно стихов и пр.
  
   Мои составленные песни. И в самом деле составленные: вдохновение нигде не показывается. И "Вестник Европы" составляется Каченовским112.
  
   Italia! Italia! о tu cui feo la sorte
   Dono infelice di belezza, ond'hai
   Funesta dote d'infiniti guai
   Che in fronte scritti per gran doglia porta {*} и пр.
   {* Италия! Италия! О, ты,
   Что красоты владеешь страшным даром!
   В нем -- вековых страданий тяготы!
   Твой светлый лик клеймя проклятьем ярым.
   (Перевод с итал. В. Фишера).}
  
   Сонет Filicaia [Филикайа]. Поэт 17-го века написал 6 сонетов и одну canzone (канцону) на бедствия отечества. Байрон подражал или лучше сказать перевел этот сонет в своем Пилигриме113.
   Вольтер говорит о Гольдони, что явление его на театре может назваться именем поэмы Триссина: Италия, освобожденная от Готфов 114.
   Какое главное действие Иоанна в Россиаде? Взглянуть на щит, данный ему старцем, которого он довольно неучтиво и вольнодумно отправил, сказавши:
  
   Иное быть царем, иное жить в пустыне;
   Не делай нам препятств и не кажись отныне.
  
   Хотя (прежде) и признавал в нем мудрость свыше дарованную, когда говорил ему:
  
   Но ты премудростью исполненный небесной,
   О старче, о делах предбудущих известной.
  
   Но что же отвратило Иоанна от послушания советов старца? Дева, вбежавшая и вопиющая к монарху:
  
   Неси, о, государь! к Казани огнь и меч,
   Вели ты воды вкруг, вели их землю жечь,
   Да воздух пламенем ордынцам обратится;
   Но что уж мой супруг ко мне не возвратится!
   И смертью многих орд не возвращу его
   И жертва лучшая конец мой для него.
  
   В самом беспамятстве своем она приходит к рассуждению, которое, однако же, Иоанна не трогает и <он>
  
   Царь, в сердце горести носящий остро жало,
   Ко старцу обратясь, вещал: еще ли мало!
   Еще ли мало нам причин спешить на брань
   И Тартару сия страшна была бы дань.
   Простительно ли нам судьбину видя люту,
   Отсрочивать войну хотя одну минуту? и пр.
  
   Какая нетерпеливость и решительность, а все для того, что бедная дева с той поры, что:
  
   поругана в чалме
   По камням бегает при солнце, при луне.
  
   Безбожие: Серпом луна видна среди чела его.
  
   Обещает Иоанну державы на Востоке с тем, чтобы он отказался от России и христианства. Какое сумасбродство! Но Иоанн однакоже едва ли не колеблется и уже
  
   Хотел главу склонить, но вдруг на щит взглянул,
   Померкнул щит, и царь о старце вспомянул 115.
  
   Rabaud de St. Etienne [Рабо де Сент-Этьен].
   Как жестоки быть не могут войны, которые последуют за объявлением прав, но объявление сие провозгласившие должны избежать упреков: прежде надлежало бы жаловаться тому, что печатание было изобретено. Поток мнений только от того становится широким и стремительным, что он накоплен многими ручьями и пробивался через поколения.
   Христиане долго таили свой Евангелий и тогда только его обнародовали, когда оказались в силе. Евангелий объявления прав вверен был народу нескромному и легкомысленному, который все говорит, что знает. Вот все, на что можно жаловаться рассудительно: но объявление прав настигло, как комета исчезнувшая показывается в свое время: астрономы ее предсказали.
   Невыгода народов заключается в их невежестве, рассеянии, в разнообразности языков, обычаев, законов и нравов и в нелепости народных ненавистей. Цари пользуются войсками, золотом народов и навыком власти: они все говорят одним языком; имеют послов, лазутчиков, переписки и договоры, быстроту хотения, согласия и исполнения, а к тому же все знают, что они и братья двоюродные.
   Вообще истине новой нужно не менее тридцати лет, чтобы укорениться в народе многочисленном, когда он спокоен и бесстрастен. Пока не отозвалась она несколько раз во всех ушах, пробудила ленивых, поразила беспечных, обратила упрямых и суеверных, что одно и то же, и разоблачила ханжей, поколение миновалось. Но во времена необычайные и когда два мнения сшибаются, то, которое истинно, провозглашается с такою живостью, что успехи его неимоверны: оно подкрепляется противоречием и разносится страстями -- год войны тогда более столетия в иное время.
   А так как истина никогда одна не бывает, но ведет за собою множество следствий, то противоречие, которое, как известно, высекает искры новые, вызывает из недра мраков истины, о коих еще не так скоро бы вздумали; таким образом, противники истины поражены бывают толпою союзников, которые совершенно их обезоруживают.
   Мнения начальные, правила, как вода, всегда уравнивается: ее задерживают, противуставляют ей плотины, спускают ее; но всегда стекается она где-нибудь.
   Вся политика Франции заключается отныне в распространении просвещения и свободе печатания. Букварь будет учителем грядущего поколения и начальные училища Франции училищами рода человеческого116.
  
   В той же комнате английского трактира в Варшаве, в коей Наполеон после бедствий русского похода давал свою достопамятную аудиенцию Прадту и некоторым полякам, труп Моро спустя несколько месяцев лежал во время перевоза бренных останков его в Петербург117.
  
   La faux du tribunal assassin semblait s'etre egaree en tombant sur une tete coupable {Коса разбойничьего трибунала как бы заблудилась, упав на голову виновного (фр.).},-- говорит Лакретель о казни Филиппа Орлеанского.
  
   "La convention decrete que la guerre de la Vendee sera finie le 20 Octobre" {Конвенция декретирует, что Вандейская война окончится 20 октября (фр.).}. Генерал Этель командовал тогда армиею118.
  
   Quoi? ce Fulcinius, apprenti senateur...
   Descend par habitude au rang de delateur.
   Tibere. Trag. de Chenier {*}.
  
   (Пав. Ив. Кутузов)119.
  
   {* Как! Этот Фульциний, сенаторский подмастерье Спускается по привычке в ряды доносчиков.
   "Тиберий", трагедия Шенье (фр.).}
   Отныне не будет уже войн за народы, а только за царей. В 812-м году существовал точно -- священный союз: провозглашенный, его не стало (февраль 820) 120.
  
   "Тело врага умершего всегда хорошо пахнет",-- говорил Вителлин. Карл IX.
  
   Сенека сказал о боге: Scripsit fata sed sequitur, semel jussit, semper paret {Он предначертал судьбы, сам следует им, приказав однажды, постоянно повинуется (лат.).} 121.
  
   Все счастие народа, сказал Монтескье, состоит в мнении, которое он имеет о кроткости правительства. Министр недогадливый хочет всегда <напомнить> показать вам <о том>, что вы невольники; хотя и было бы так, долг его то утаивать122.
   В народе рабском все понижается. Надобно стремиться выговором и движением, чтобы отнять у истины ее вес и обиду, колкость. Тогда поэты то же, что шуты при царских дворах: презрение, которое к ним имеют, развязывает ум, язык. Или, если хотите, они походят на тех преступников, кои, представленные к суду, избегают наказания только тем, что притворяются сумасшедшими. (Diderot. De la poesie dramatique) {Дидро. О драматической поэзии (фр.).} 123.
  
   Я всегда люблю в многолюдном обществе мысленно допрашивать спины предстоящих: <сколько> которые из них подались бы на палки? И всегда пугаюсь числом моих изысканий. Я не говорю уже о спинах битых с рождения, а только о тех, кои торговались бы с палками и выдавали бы себя на некоторых условиях: иные щекотливые согласились бы на с глазу на глаз: другие менее, на при двух или трех свидетелях. Вот испытание, которое я, будучи царем, предлагал бы при выборах людей.-- Как трудно с девственною спиною ужиться в обществе! Как собаки обнюхивают и бегут прочь, когда ошибутся, так и битые тотчас, встречаясь с вами, обнюхиваются вашу спину и, удостоверившись, пристают к вам, или от вас отходят. Нет сомнения, что общежитие более или менее уничтожает души. Сколько людей, которые, сквозь строй пробежали к честям и достоинствам. Как мало дошли до них недотронутые.
   Не надобно уверять себя в излишней честности или твердости, но хорошо твердить себе: ты честен, ты тверд. Кончишь тем, что не захочешь прослыть лгуном в своих глазах.-- Не говори трусу, что он излишне храбр, он тотчас тягу даст из осторожности: но уверяй его под пулями, что он стоит с благородным хладнокровием, он, вероятно, устоит на месте или по крайней мере получасом позже навострит лыжи и то при удобном случае.
   Я ничего не знаю величественнее благородства души и твердости в правилах. Вот зрелище, достойное небес: человек, идущий шагами верными и без оглядки против мелких заговоров зависти, разрывающий одною силою своею сети коварства. Быть безмятежным под ударами рока есть дело благоразумия: какие могут быть переговоры с врагом незримым и неодолимым? Но презреть врага, коего можно смешать хитростью, подкупить пожертвованиями, вот дело великодушия124.
   Спрашивали, какое каждый задал бы Судьбе желание, если взялась бы одно по одному исполнить. "Спасти отечество", сказал [Потворовский?]. Vous' aurier cela de commun avec les oies du Capitole,-- отвечала ему [Zaiquen?] {В этом у Вас было бы нечто общее с гусями Капитолия (фр.).}
   In dolore paries (genese). Tu engendreras dans la douleur, dit Dieu a la femme prevaricatrice. Et que lui ont fait les femelles des animaux, qui engendrent aussi dans la douleur? (Diderot) {В муках будешь рождать (лат.) (Бытие). Ты будешь рождать в муках, сказал бог согрешившей женщине. А что ему сделали самки животных, которые тоже рождают в муках? (Дидро) (фр.).}.
   Le Dieu qui fait mourir Dieu pour appaiser Dieu, est un mot en allant du Baron de la Hontan {Бог, заставляющий умирать бога, чтобы умилостивить бога -- это острота барона де ла Онтан (Дидро). (фр.) (Запись тщательно зачеркнута карандашом).} (Diderot).
   Зачем наказывать виновного, когда уже никакой пользы от наказания его извлечь не можно?
   Наказывающему для одного себя должно быть весьма жестоким и злым.
   Какой добрый отец хотел бы походить на нашего небесного отца? {Запись тщательно зачеркнута карандашом.}
   Какая соразмерность между обидчиком и обиженным? Какая соразмерность между обиженным и наказанием? Смесь нелепостей и ужасов! И за что так <гневается> раздражен этот бог? Не подумаешь ли, что я могу учинить что-нибудь в пользу или вопреки его славы, в пользу или вопреки его спокойствия, в пользу или вопреки его благополучия.
   Хотят, чтобы бог жег злого, против него бессильного, в пламени бесконечном и едва позволили бы отцу осудить на смерть преходящую сына, восставшего против его жизни, чести и благосостояния!
   О, христиане! Итак, у вас два различных понятия о благости и злобе, истине и лжи. Вы, следственно, нелепейшие из догматистов или запальчивейшие <неограничнейшие> из пирронистов? (Diderot [Дидро])125.
   Запоздалые в ругательствах, коими обременяют они Вольтера, называют его зачинщиком французской революции. Когда и так было бы, что худого в этой революции? Доктора указали антонов огонь. Больной отдан в руки неискусному оператору. Чем виноват доктор? Писатель не есть правитель. Он наводит на прямую дорогу, а не предводительствует. Требуйте ответ от творца: зачем добро постигается здесь часто страданиями творения? А теперь, когда кровь унята и рана затягивается, осмелитесь сказать, что революция не принесла никакой пользы. Народы дремали в безнравственном расслаблении. Цари были покойнее, но достоинство человечества не было ли посрамлено? Как ни говорите, цель всякой революции есть на деле или в словах уравнение состояний, обезоружение сильных притеснителей, ограждение безопасности притесненных: предприятие в начале своем всегда священное, в исполнении трудное, но не невозможное до некоторой степени126.
  
   Шамфор людей дурачит, Ларош-Фуко их унижает, Вольтер исправляет их 127.
  
   Жуковский похитил творческий пламень, но творение не свидетельствует еще земле о похищении с небес. Мы, посвященные, <видим> чувствуем в руке его творческую силу: толпа чувствует глазами и <уверяется> убеждается осязанием. Для нее надобно поставить на ноги и пустить в ход исполина, тогда она поклоняется. К тому же искра <воспламеняется> в действии выносится обширным пламенем до небес и освещает окрестности. Праздная, она тот же огонь, но светится только для некоторых и гаснет <забытая> без них.
   Я не понимаю, как можно в нем не признавать величайшего поэтического дарования или мерить его у нас клейменым аршином. Ни форма его понятий и чувствований и самого языка не отлиты по другим нашим образцам. Пожалуй, говори, что он дурен, но не сравнивай же его с другими, или молчи, потому что ты не знаешь, что такое есть поэзия: ты сбиваешься, ты слыхал об одном стихотворстве. Ты <стихи> поэзию разделяешь на шестистопные, пятистопные и так далее. Я тебе не мешаю: пожалуй, можно ценить стихи и на вес. Только сделай милость при мне не говори -- поэзия, а стихотворство.
  
   Дидерот гремел в гостиной Екатерины против льстецов и в жару витийства отсылал их всех в ад. Екатерина переменила разговор. Спустя полчаса спрашивает она у него: что говорят в Париже о последней русской революции? Дидерот запинается, отделывается общими отговорками, отвечает, что в Париже называют ее государственною необходимостью, полезным злом и пр. "Берегитесь, г-н Дидерот, прерывает Екатерина, вы по крайней мере на дороге чистилища".
  
   Екатерина долго говорила о достоинстве Сюлли, о счастии государя, имеющего такого министра. "Дайте нам Генриха, сказал Панин, и сыщется Сюлли"128.
  
   Старик Стакельберг говорил Маркову (разве Сольдерн): "Vous etes un fat d'orgueil et de mechancete {Вы фат от гордости и злости (фр.).} 129.
  
   Марков говорил в Москве о Ростопчине и Обольянинове: Voici des monuments ambulants du regne de la terreur {Вот странствующие памятники царствования террора (фр.).} 130.
  
   <Павел> Панкратий Сумароков, счастливый подражатель Богдановича в карикатурах, коренной принадлежности русского ума. Где француз улыбнется, русский хохочет. Француз сделает смешную рожу: русский весь исковеркается. Французская эпиграмма стрела, только задевающая. Русская рубит топором. Французские глаза любят цвета бледные, но с искусством переливающиеся; русские поражаются красками, хотя и грубыми, но яркими. Смотрите наши комедии: тут уму нечего догадываться, зрителю дополнять: все выставлено, все сказано. То же гишпанцы, англичане, немцы.
   Жулкевский, один из лучших комических актеров Варшавского театра, на обвинение ему делаемое, что он слишком плотно шутит, отвечал: "Вы, живописцы образованные, не знающие искусства театральных маляров; я зрителей своих знаю, мои декорации, грубо расписанные вблизи, издали только что в пору для них"131.
  
   О похвалах наших тоже сказать можно: русский панегирист или лопнет или задушит своего героя. Князь Мещерский в стихах к Кутайсову без стыда для совести своей, человека и поэта, ограбивший Нелединского, сказал о Павле:
  

И коль не он сей бог, то бога я не знаю.

  
   "Это божественно!" -- Что вы говорите? Мало того, это -- прервал и поневоле замолчал один безграничный хвалитель. Наши лирики с первого стиха жалуют героя в божество, а там в продолжении поневоле должны мало по малу разжаловать его и тем кончится, что божество останется болван болваном, а поэт кисою, лижущей позолоту.
  
   Я никогда не позволил бы себе сыну своему сказать: "Угождай ближнему", а твердил бы: "Угождай совести!" Любовь к ближнему должна быть запечатлена в сердце; благоговейное уважение к совести -- в правилах132.
  
   "К чорту ближнего! Нет ближнего!"-- сказал Галиани, шутя с приятелем. Но и в самом деле, что такое ближний? Если есть ближние, то есть и дальные? как решить, которому из них надобно помогать? Всем, но разве частные выгоды могут слиться в общую выгоду? Иногда так, но не всегда. Я не скажу: делай добро ближнему, а просто: делай добро, оставь провидению раздать его по рукам ближним или дальным, как за благо рассудит.
   Чтобы твердо выучиться людям, не подслушивать их надобно, а подмечать. Одни новички проговориваются, но и у самых искусных сердце проскакивает на лице или в движениях133.
  
   Добрый Херасков о чудесном рассказывает всегда, как дети сны свои, при каждом слово будто, кажется:
  
   И будто трубный глас восстал в пещерах мрачных,
   И будто возгремел без молний гром в дали,
   Но будто бурная, свирепствуя, вода,
   От солнечных лучей как будто от огня, и пр.
  
   Будто это поэзия! 134
   Посади меня на Хераскова одного на две недели, меня от стихов будет тошнить. Он не худой стихотворец, а хуже. "Чистите, чистите, чистите ваши стихи",-- говорил он молодым людям, приходившим к нему на советывание. И свои так он чистил, что все счищал с них -- и блеск, и живость, и краску.
  
   Петров также иногда тяжел и всегда неправилен, но зато каждый стих его так и трещит. У Петрова стих трещит, у Хераскова д...т135.
  
   Херасков говорит:
  

Коль можно малу вещь великой уподобить.

  
   Известно, что в уподоблениях только восходить можно: но поэт сказал, однакоже, о месяце:
  

Ядро казалось раскаленно,

  
   и на ту минуту был живописцем
  
   Я хотел бы славы, но для того, чтобы осветить ею могилу отца и колыбель моего сына137.
  
   Суворов писал к адмиралу Рибасу: "Invincibile Doria,
   Е tempo per vostra eccelenza da far prigioniere l'successor del Barbarossa,
   devotlssimo schiavo
   Al. Souvarow" {*}.
   {* Непобедимый Дориа, для вашего превосходительства настало время взять в плен преемника Барбароссы, преданнейший слуга Ал. Суворов (ит.).}
  
   Он писал 30 ноября 1790 г. князю Потемкину: "Истинная слава не может быть довольно оценена: она есть следствие пожертвования самим собою пользе общего блага".
   Он писал к человеку, которого подозревал в том, что он худо о нем говорил и обманывал его дружбу: "Я не знаю ваших несовершенств, но знаю ваши хорошие качества: сущность сношений, истина приличий, вот дружба ("Realite de rapports, verite de convenance, с'est Tamitie").
   Он писал об одном генерале: "Он человек честный. Я воображаю, что он хорошо знает свое ремесло, и потому надеюсь, что когда-нибудь да вспомнит, что есть конница в его армии". (Из: Essai sur l'histoire ancienne et moderne de la nouvelle Russie. Le marquis Gabriel de Gastelnau, 1820) {Опыт древней и современной истории новой России. Маркиз Габриэль де Кастельно, 1820 (фр.).} 138.
   Что такое за страсть, если она не страдание? Недаром говорят по-французски: la passion de notre Seigneur {Страсть нашего Господа (фр.).}, а по-русски: страдания господни. Любовь должна пить в источнике бурном: в чистом она становится усыпительным напитком сердца. Счастье тот же сон139.
  
   Веревкин, сочинитель комедии "Так и должно", сделался известным Елисавете Петровне таким образом: перед обедом прочла она какую-то немецкую молитву, которая ей очень понравилась, и явила желание, чтобы она переведена была на русской. "У меня есть на примете,-- сказал Шувалов,-- такой человек, который доставит вам перевод до конца обеда",-- и тотчас послал молитву к Веревкину. Так и сделано! За обедом приносят перевод. Императрица так им была довольна, что тотчас же за этим или вскоре после наградила его 20 000 рублей.-- Он гадал в карты. Воронцова или кто-то другой из общества Петра III сказали ему о мастерстве Веревкина; за ним послали. Взявши колоду карт в руки выбросил он искусно на пол четыре короля. "Что это значит?"-- спросил Петр III.-- "Фальшивые короли падают перед истинным царем",-- отвечал он. Шутка не весьма замысловатая, но по следствиям удачная. Он столько Петру III в картах наговорил, что тот и опомниться долго не мог; Воронцова воспользовалась хорошим его расположением, чтобы сделать добро Веревкину, и сказала, что жаль видеть человека с такими дарованиями в бедственном положении: он обременен долгами! Да кому же он должен? Да вам самим, император, должен он 40000 рублей. И долг тут же ему был <прощен> подарен и еще с избытком. Государь сказал о мастерстве Веревкина Екатерине и требовал, чтобы она когда-нибудь его испытала. Веревкин приходит к ней с колодою карт в руке. "Я слышала, что вы человек умный,-- сказала императрица,-- неужели веруете в такие нелепости!" -- Нимало,-- отвечал Веревкин. "Я очень рада, ступайте, и я скажу императору, что вы мне в карты чудеса наговорили".-- Он великий был краснобай, и племянник его г. Веревкин, от которого слышаны эти подробности, сказывал, что часто, едучи на обед говорить, спрашивал у него: как хочешь, чтобы сегодня плакали или смеялись. Сперва плакали, а потом бы смеялись. И в самом деле рассказами несчастных приключений сперва разжалобит он слушателей, а потом разными шутками морит всех со смеха. Он много живал в деревне, но когда приезживал в Петербург, то с пяти часов утра прихожая его наполнялась присланными к нему с приглашениями. Это походит на парижских говорунов старого века. Он знал много языков и перевел Алькоран. Многие из трудов его напечатаны без имени, а только с подписью его деревни {Оставлено место для вписания названия деревни.}. Он когда-то написал шутку на Суворова, где осмеивал его странные обычаи, и Суворов знал об этом. Был в военной службе, а после действ[ительным] <стат>советником. Женат и имеет сыновей, как-то в родстве с Болтиным. Был в связи с Фон-Визиным140.
  
   Прочтите комедию Крылова Проказники и скажите, случаются ли такие чудеса в наше время. Как так переродиться? Лакейские шутки, срам и поношение. Вот где Княжнин глядит исполином: в Росс[ийском] феатре141.
  
   Арагонцы прислали королю, говорили: "Мы, которые столько же, как и ты, именуем тебя своим государем, чтобы защищать наши права и преимущества; если нет, нет!"
   Les peuples sont las quelque temps avant que de s'apercevoir qu'ils le sont (Retz) {Народы чувствуют утомление еще некоторое время до того, как замечают это (Рец.) (фр.).}.
  
   Стакельберг говорил: si Ton trouvait quelque canaille qui digererait pour vous! {Если бы найти какого-нибудь каналью, который переваривал бы за вас! (фр.).}
   Он же говорил, что улица Варшавы -- неразрывная цепь желтых домов.
  
   Мостовски говорил мне: l'Autriche pourra avaler l'ltalie, mais la digerer с'est autre chose {Австрия сможет проглотить Италию; иное дело -- ее переварить (фр.).}.
  
   Ник[олай] Николаевич имеет два письма собственноручные на французском языке от принца регента нынешнего короля: одно о Гановере, другое, где он требует от него испросить для него позволения приехать на твердую землю воевать против Наполеона с государем. Также есть и письмо Пита. Он нашел эти письма в старой забытой шкатулке, вместе с забытыми ассигнациями на две тысячи рублей. Это черта характеристическая142.
   N. N. можно назвать заваленным колодцем многих достопамятностей исторических 143.
  
   Г[раф] Ростопчин имел письмо от Павла 1-го, в коем говорил: "Ты никогда не верил (о имп[ератрице] Елис[авете] Ал[ексеевне]), вот тебе доказательство". Долго N. N. почитал Ростопчина первым виновником слухов оскорбительных для -- -- --. Наконец, тот для оправдания, когда был уже призван государем в Петербург, сказал ему: "прежде я не хотел и оправдываться, боясь, чтобы оправдание мое не было причтено в искательство; вот теперь могу объясниться",-- и сказал ему о письме, которое потом и отдал N. N. для сожжения 144.
  
   Niemcewiez [Немцевич] застал раз Лагарпа за переводом Камоэнса. "Как,-- спросил он,-- при стольких различных познаниях в науках и языках, вы еще нашли время и гишпанскому научиться".-- "Видно, что вы молоды,-- отвечал он; -- как будто нужно знать язык, чтобы с него переводить. Хороший лексикон и ум, вот и все!"
  
   "Высокомерие, сей нищий, который столько же громко взывает, как и нужда!"-- говорит Франклин145.
  
   Все уже высказано, если верить людям, которым нечего сказывать. По счастию, заблуждение очевидно. В каком бы то роде ни было, искусство подобно природе, своему образцу: <оно имеет> ему предписаны правила, как природе законы; ему нет границ, ибо природа не ограничена (Шенье: Обозрение историческое состояния и успехов словесности французской с 1789 года)146.
  
   Глупые и умные взапуски осмеивают мнение Румянцева о простодушии (bonhomie) Наполеона. И, конечно, в поре силы нечего было ему лукавить; одним лукавством не совершил бы он геркулесских подвигов, тут нужны были страсти, а страсти всегда откровенны147.
  
   Ник[олай] Ник[олаевич] рассказывал, что раз за столом у государя Румянцов, по возвращении своем из Парижа, в подтверждение своего мнения приводил, что однажды, разговаривая с Наполеоном, сказал он ему: "Как, государь, вам, творцу такого величия, не подумать, что сколько вы ни всемогущи, но закон природы падет и на вас: избрали ли вы достойного наследника, преемника такой славы...-- Поверите ли вы, граф,-- отвечал Наполеон, ударяя себя по лбу,-- что мне это и в мысль не приходило. Благодарю, вы меня надоумили".-- Оставляю на произвол решить, кто из них трех солгал148.
  
   Курута говорил рыжему Голицыну, просившемуся в отставку по неудовольствию от в[еликого] к[нязя]: "Mon cher! Сest un grand prince, с'est le frere de l'Empereur. Il faut etre magnanime avec les grands et savoir se survaincre" {Мой милый! Великий князь -- великая особа, брат императора. Надо быть великодушным с великими особами и уметь себя преодолевать (фр.) (Перевод Вяземского).} 149.
  
   Vincent Krasinski [Винцент Красинский], когда пьян, все готов сказать. У Рожнецкого лупилась кожа на лице, и он говорил о том при многолюдном обществе. "Vous pourrez dire,-- сказал Красинский,-- que vous avez change de peau sous le nouveau regime" {Вы можете сказать, что вы сменили кожу при новом режиме (фр.).}.
   Умная женщина говаривала: "люблю старшего своего племянника за то, что он умен, меньшого люблю за то, что глуп" 150.
  
   Старик Чарторижский распустил по городу слух, что приехал искусный гадатель, который на Праге от такого-то до такого-то часа будет допускать к себе любопытных и разрешать их запросы о будущем. В означенные часы ходил в известное место; весь город сходился к нему; сведения, которые он имел о всех гласных сношениях, положении и прошлом каждого, способствовали ему узнать и многие тайны настоящего. И жена его попалась в сеть и высказала ему многое, вероятно и много лишнего.-- Хороший сюжет для оперы151.
  
   Опытность не дочь времени, как говорится ложно, но событий (Pradt, de la Belgique) {Прадт -- "О Бельгии" (фр.).}.
  
   Ривароль говорил о союзниках во время революционной войны: Они всегда отстают одною мыслию, одним годом и одною армиею (тут же) 152.
  
   Нет хуже этих либералов прошлого века, которые либеральничали, когда власть еще не тронута была: теперь, отставши от тех, которые власть обрезали, они видят в нынешнем образе мыслей мятеж и безначалие153.
  

13 марта 1821 г. 154

  
   В наше время воины признают одну силу рассудка, а государственники одну силу штыков. Войска преподают народам и правительствам формы существования надежного. Конгрессы заряжают пушки. Фоксы и В. Constant [Б. Констан] -- оракулы военных ставок; Платовы -- союзники Министров и те новейшие Пуфендорфы, по коим цари учатся праву народному и решению задач политических.-- Естественно ли такое состояние? Нет! И в тех и других есть переступление, но на чьей стороне чистота побуждений и благородство цели? Революция Гишпанская пример соблазнительный и, может быть, легко бедственный, но какая совесть, тройным булатом самодержавия вооруженная, не признает, что в сей революции является зрелище высокое и для человечества почетное, а в условиях криводушия, воцарившегося на Совете Лайбахском, зрелище униженное и наполняющее душу унынием, если не воспаляющее отчаяние156.
   Неужели должен я считать порочным тот голос, который отзывается у меня в глубине души на вопрос: пожелаю ли успеха нашим войскам, если бедствие, с высоты престола увлекающее Россию в бездну, устремит их на Италию для довершения народоубийственных предприятий? -- Будь я русский воин, ни на минуту не задумался бы я и отказался от похода. Никогда Наполеон не предпринимал такой несправедливой, личной войны. Посылая французов на убиение в Гипшанию для охранения брата на престоле, мог он всегда прикрыть свое побуждение пользою Франции, ибо без сомнения польза тогдашней Франции была сопряжена с пользою фамилии Наполеоновой, занявшей значительную часть Европейских престолов. Но здесь, чем соблазнишь русских, ополчая их на защиту мнения, от коего они сами погибают и против коего вооружились бы сами не хуже других, буде правительство их не следовало системе помрачения (в противность просвещению), отучившей рассуждать и мыслить большую часть народа? Какою <одеревянелою> медною рукою напишется Божиею Милостию перед манифестом, объявляющем народу о начале сей войны? Кто не видит, что одно обсчитавшееся честолюбие человека, взявшего на себя звание примирителя европейского, вызывает войска с берегов Невы к брегам Средиземного моря, потрясает Россию до основания для решения прений, в глазах России совершенно отвлеченных, и грозит зажечь Европу из края в край? И кто по совести не признается, что сие звание примирителя дорого и по-сердцу ему для того, что дает средство при первой искре, вылетающей из трубы, где бы то ни было, сесть в коляску и ускакать от России, которая дома, как неугомонный заимодавец, не дает ему покоя ни днем, ни ночью, требуя уплаты векселей, давно протестов анных перед судом людей и небес?
   Цари не только ответствуют за личное зло и непосредственно действующее на подлежащих им, но и за те преступления, в которые они впоследствии времени вовлекают народы. Конечно, диктаторство штыков дело пагубное не от того, чтобы воины были непросвещеннее и безнравственнее других, но от того, что опасно видеть вооруженную силу, присвояющую себе и силу управляющую. В современных революциях такое злоупотребление, так сказать, не было во зло употреблено, а напротив в пользу народов, но кто может поручиться, что другие армии, следуя данным примерам, но не к одной цели следуя, не поднимут знамени мятежа в пользу безначалия воинского или какого-нибудь атамана, непосредственного преемника всякого безначалия? А теперь, когда нет малолетних ни в каком звании, ни в какой земле, когда всякий и все хочет постигать причину вещей, не слишком ли опасно делать, так сказать, вызовы непокорности, посылая войска на войну, противную совести. Может ли государь убежден быть в Лайбахе и Россию знающий по своей дорожной карте, что не найдется в тех полках, кои он в поход посылает 156, несколько людей, отказывающихся от послушности и могущих увлечь в непослушность целые баталионы. Знала ли Главная Императорская квартира накануне, что в Петербурге есть гвардейский полк, который даст пример, невидимый в армейских летописях России, а по твердости, благоразумию и порядку, сохраненным в самом бунте, едва ли где и в иных летописях встречаемый?157 В тихую погоду легко погасить пламень: при сильном ветре малейшая искра разносит пожар. В наше время поднялся ветр в Европе. Плывите по нем, государственные кормщики, или буря сорвет вас и кинет в бездну. Об вас жалеть много нечего; святое место пусто не будет, но беда в том, что от вашего упрямства и ослепления и корабли, провидением вверенные вам, могут подвергнуться вашему крушению. Поступая против пользы народной, даете вы право народам стакнуться и поступать против вашей пользы.
   Теперь прошло уже время врожденной, предвечной покорности. Люди хотят покориться не прихотям, а пользе, и для того все, что рассуждает, признает необходимостию царствование законов и свержение царствования воли и все, что питает в душе благородную отвагу, стремится восстановить сие царствование. Цари, если хотят удержаться на престоле, должны многое принести из движимого имущества своего на олтарь отечества. Пускай также, раздирая крепостную запись на армию, посвят<ят>ит<они> <ее> расходы [?] государ[ственные?] служению народа и говор<ят>ит, применяя к себе слова собаки в "Воспитании льва",
  
   Сынов отечеству даю,
   А сам теряю куклы 158.
  
   Что значит безгласная покорность войска? Ничего нет беспредельного.-- Байонский комендант отвечал Карлу IX: "Государь! я нашел в жителях и войсках честных граждан и храбрых воинов, но не нашел ни одного палача!"-- И сей ответ отзывается во всех благородных душах и перейдет из века в век.-- Разве священный союз не есть Варфоломейская ночь политическая. "Будь католик, или зарежу!" "Будь раб самодержавия, или сокрушу". Вот существенность того и другого разбоя.-- Неужели в русской армии не найдется ни одного Дорта? А если найдется, какая цепь последствий может потянуться за таким действием, хотя и будь оно одиноким159.
  
   Les constitutions doivent venir d'en haut {Конституции должны прийти сверху (фр.).}, говорят в мистическом слоге. И конечно! И мы то же говорим, хотя и другими словами. Долг должен платиться должниками! Но если они беспечны или криводушны, то долг этот взыскивается заимодавцами. Скажите, глядя на явления современные: les constitutions devraient venir d'en haut {Конституции должны бы прийти сверху (фр.).}, и вы будете совершенно правы и растолкуете сей по видимому и по установленным правилам неестественный ход, но по законам неминуемым необходимости весьма естественный ход вещей. В городе царствует голод: правление видит возрастающее движение черни, но хлебных запасов своих не отворяет: чернь разбивает их и похищает насильственно то, что приняла бы с благодарностию. В Европе также царствует голод законного устройства: в Виртемберге, Баварии и других землях цари вняли сему воплю голодному, и если у них не роскошествует совершенное благоденствие, то по крайней мере не поражает взоров и сердца вашего зрелище печальное нищеты политической, непременной предтечи отчаяния!
  

18-го марта.

   Запоздалые с улыбкою холопского удовольствия при разбежавшемся слухе о успехах австрийцев над неаполитанцами говорят: "Да и можно ли было чего другого ожидать?"-- Да кто же, дурачье, противуречил вам? Одно благородное участие, принимаемое всегда людьми возвышенными в стороне правой, одно пламенное желание ей удачного окончания могло заводить легковерные надежды тех, которые уповали, что самое небо отразит покушение неслыханного насильства. Но вы что же тут торжествуете? Гораздо легче сокрушить миллион войска, чем переломить одно мнение. Если бы совет царей в Лайбахе переговорами своими уговорил неаполитанцев отступиться от своего дела и вверить им свою судьбу, то в таком случае, правда, могли бы вы воспеть тебе бога хвалим на поле победы самодержавия и сказать, что рассудок и нравственная сила на вашей стороне. Мы никогда не оспоривали у вас убеждения силы, которое совсем иное, чем сила убеждения. Всякое господствующее мнение окупило свое господство кровью своих мучеников. Не забывайте, что Христос обоготворился на распятии и что христианство от его крови возросло и далеко раскинуло свои отрасли. И ваше торжество может быть торжеством Пилата и вы, как и он, слепые орудия Провидения, может быть, скрепляете руками вашими то, что безумные руки ваши порываются истребить.
   Народ еще не созрел для конституции!-- говорят вам здесь и там. Басненная лиса говорила: виноград зелен! Лисы исторические говорят, что мы зелены для винограда.
   Народ может быть переспелым для конституции, так, но никогда -- недозрелым. Чем понятия первобытнее, чем отношения, связи, побуждения (interets) простее и естественнее, тем их представительство легче и удобнее. Отчего французская конституция шатко и валко идет? Не оттого ли, что столетие образованности или, лучше сказать, утонченности, а потом 30 лет сшибок и смятений омногосложили и переплели побуждения правительства и побуждения частные? Конституция должна быть более содержанием (regime) тела народного, предохраняющим его от болезней и укрепляющим его сложение, чем лечением, когда болезни уже в теле свирепствуют160.
   Деспотизм зло; а зло может ли быть приготовлением добра? В действиях физических так, но не в нравственных. Деспотизм с каждым днем удаляет народ от возможности быть достойным свободы здравой. Исступление свободы смежно с деспотизмом; но употребление далеко от него отстоит и тогда какая надежда есть, чтобы народ созрел для свободы под руководством деспотизма совершенно ей противуродного? Прошу покорно, России созревать для конституции под солнцем Аракчеевых, Гурьевых и прочих! Если бы ждать по-вашему поры зрелости, то в самом деле пришлось бы России оправдать слово, сказанное о ней Дидеротом: "Сest un fruit pourri, avant que d'etre mur" {Это плод, сгнивший до того, как созрел (фр.).}.
   Солнце Аракчеевых и Гурьевых может воспалить мозг и зажечь бешенство в народе, но не быть ему никогда Фебом, богом света и здравия! И если безгласной статуе России определено некогда, ударяемой лучами его, отозваться, то, без сомнения, не стройными звуками, как Мемновой статуе, а разве дикими воплями отчаяния отзовется она161.
   Уж так и быть, оставить бы нищим духом царство небесное, но зачем же отдавать им и царства земные?162
  
   Я хотел бы спросить у этих Лайбахских господ: что благоразумнее и благодетельнее, одерживать частные и одновременные победы над мнением напирающим или руководствовать им? Поток ярый падает с высоты: вы, которые только помощи в физической силе и ищете, ставите с великими издержками камни, путь ему преграждающие, между тем как гидростатика предлагает вам свои уроки для полезного направления стремящихся вод, а опыт готов научить вас, как дать этому наводнению влияние благодетельное и плодотворительное на окрестные нивы. Вместо того, чтобы созывать конгрессы, которые над народами скопляются, как грозные тучи, носительницы громов и бурей, конгрессы, в коих цари выходят на бои рукопашные с мнениями народов, созовите конгресс не царский, а народный: изведайте на нем положение умов, дослушайте требования общие и определите правила, по коим должны поступать правительства и коим должны покориться народы. Труд ваш облегчится и выгоды, коих домогаетесь разными пронырствами и насильствами, сами собой выдут к вам навстречу. Но как подозрительным народам не терять терпения, когда вы поминутно сходитесь в угол, перешептываетесь, киваете головою на народы и, стакнувшись, являетесь на их позор, с ног до головы вооруженные единодушием побуждений и действий. Ибо в старые года народы могли еще питать надежду изредка поживиться на счет ваших личных ссор: теперь заключили вы между собою полное перемирие, чтобы все свои средства сосредоточить против общего врага: против народов.
  
   Выходцы самые горячие и непреклонные приверженцы преимуществ. Тут есть человеческая причина. Мы всегда более дорожим приобретен<ным>ною, чем родов<ым>ою <имением> собственностию. Как не сердиться этим выходцам, когда они видят, что законные откупщики сих преимуществ готовы сложить их в пользу рядовых, в то самое время когда они, ценою многих трудностей, пробились из рядов на лавки откупные, предмет их вкоренившейся зависти и цель всех их поступков и упований. Никому не весело быть в дураках и тем более дуракам. Я понимаю досаду выходцев.-- Кто более будет чваниться цветом волос своих: Адонис белокурый с природы или черноволосый Адонис в белокуром парике? Конечно, последний, ибо он сделался белокурым на перелом природе, и следовательно, по выбору, с издержками, с пожертвованиями, с усилиями.-- На польском театре дается комедия: Szkoda Wezsow [Жаль усов]. Старопольского обывателя уговорили обрить усы свои и переменить свой жупан на парижский фрак под страхом отказаться от невесты, которую родители не согласятся отдать приверженцу старых обычаев. Простачок подается на советы и покоряется требуемому превращению. Что же выходит? Хитрый соперник советовал ему на зло и жениху преобразованному именно и отказывают, потому что родители дочь свою благословят на брак не иначе, как со старополяком. Судьба на современной сцене европейской играет ролю, подобную роли соперника, и вводит впросак наших легковерных выходцев 163.
  
   Несправедливо называем холопами царедворцев. В своих холопах найдете мало льстецов и суеверных обожателей господской власти. Напротив, таковых, если найдутся, приличнее называть царедворцами. Вообще в служителях домашних встречаешь какую-то врожденную независимость и недоброжелательство, которые могут быть очень неприятны для службы, но утешительны в отношении человечества, которое только с помощию противуестественных установлений научилось искусству: рабствовать добровольно. В доказательство, что порабощение не есть природное состояние человека, можно заметить, что каждый при случае умеет повелевать, но не каждый может повиноваться. Дух господства внушен человеку самою природою, данницею его различных требований. Духом повиновения заразился он в обществе, которого польза побуждает ослаблять его силы и умерять напряжение. Одно: польза общества, другое: польза лица частного. Тайна правления в том и состоит, чтобы согласовывать как можно более ту и другую, и в случаях необходимости пожертвований части в пользу целого призывать эту часть для общего соображения, как выдать нужную жертву с меньшим ущербом жертвоприносителя и большею выгодою жертвовзымателя. Тут и есть тайна представительства, которое, как сфинкс, пожрет всех Лайбахских тупоумцев, не умеющих разгадать его, и поднесет венцы Эдипам, постигнувшим его откровение164.
  
   Не довольно размышляют о том, что цари не могли наравне с народами подвигаться к просвещению соразмерно. Без сомнения, Людовик 18 немногим образованнее Людовика 14, а Петр I, конечно, не уступил бы в познаниях Александру I.-- Но подданные первых двух царствований далеко отстают от современных, если не в художествах и изящной литературе, то во всем том, что составляет существенность гражданских сведений. Вот чего цари и спесивые их подмастерьи никак понять не могут или не хотят и в чем, быть может, заключается главнейшая причина разладицы, господствующей в нынешних событиях.-- Писатели современные, пожалуй, и не превзошли предшественников, но читатели нынешние рассудительнее и многочисленнее. И тогда все еще наш век превосходнее прошлых веков.
   Живописна картина нескольких ветвистых гигантов, разбросанных по голой степи; но расчетливый хозяин дорожит более рощею ровною, но дружно усаженною деревьями сочными и матеровыми165.
  

Остафьево, 13 июня 1823.

   В сочинениях Мармонтеля находишь: "Discours en faveur des paysans du Nord" {"Речь в защиту северных крестьян" (фр.).}, писанный в 1757 году, для решения задачи, предложенной Обществом Экономическим в Петербурге, о том, "est-il avantageux pour un etat que le paysan possede en propre du terrain, ou qu'il aitseulement des Mens meubles? Et jusqu'ou le droit du paysan, sur cette propriete devrait-il s'etendre pour l'avantage de l'etat" {Выгодно ли для государства, чтобы крестьянин обладал собственным земельным участком или только движимым имуществом? До какой степени может простираться право крестьянина на эту собственность, так, чтобы это было выгодно государству? (фр.).}. Речь писана вообще с жаром, но в ней более риторства и философических видов, чем государственных. Мало применений к местности, мало дела. Рассуждая об опасении, чтобы крестьяне, освобожденные и приобретшие право владения, не нашли в чиновниках тиранов алчнейших, бесчеловечнейших и более надежных на безнаказанность, он говорит: "Во всех монархиях, где хотели оградить свободу, собственность, спокойствие, благоденствие народов, как в римской, китайской и у инков, следовали всегда одному и тому же средству. Везде видели, что судии и приставы поселенные (постоянные) (могли быть легко соблазненными) были податливы на подкуп и что участвующие в притеснении они вскоре делались их сообщниками. Тогда учредили суда подвижные и временных надсмотрщиков (у римлян назывались они Curiosi, у перуанцев -- Cucuiricoe, всевидящие, у фрацузов -- Missi dominici), кои везде чужие, не заводили никогда ни связей, ни привычек, и в поручении своем нечаянном и быстром не давали времени соблазну преклонить их строгость. Полагая, что задача о <праве> собственности решена в пользу поселян, спрашивают как далеко <можно допустить> должно простираться сие право собственности для пользы государства. На это отвечаю: столь далеко, сколь способность приобретать.
   Увы! Какие другие пределы ставить благосостоянию того, который едиными трудами может обогатиться? Дай боже, чтобы он надеялся вознестись до степени гражданина зажиточного и могущего! Приобретать в округе {Выше в предложениях своих Мармонтель говорит, что на первый случай можно будет ограничить для поселянина право приобретения границами округа, где он родился.-- Прим. Вяземского.}, в коем он родился, есть единое исключение, позволительное в законе. Всякая <преграда> граница, предпоставленная соревнованию людей, сжимает их душу и опечаливает; в особенности же для надежды темница обширнейшая есть все же темница {} 166.
   {* Это напоминает мне два стиха, гораздо до прочтения писанные:
   И светлых нив простор, приют свободы мирной,
   Не будет для него темницею обширной. -- Прим. Вяземского.}
  
   Державин сделал без умысла забавную эпиграмму на Хераскова в своей пиесе Ключ:
  
   Творца бессмертной Россиады
   Поил водой ты стихотворства!
  
   И какая вода!167
  
   Дмитриев в записках своих нарисовал портреты некоторых из своих современников по министерству и по Совету и между прочими регента Салтыкова, который был ему недоброжелателен и вероятною, главною причиною, что Дмитр[иев] просился в отставку в то время, когда министры перестали докладывать лично. На страстной неделе, в которую он говел, попалась ему на глаза страница, означенная резкими чертами регента, и он, раскаявшись, вымарал главнейшие из своей тетради -- и из книги потомства! Движение благородное или, лучше сказать, добродушное! Уважаю движение, но не одобряю. Писатель, как судия, должен быть бесстрастен и бессострадателен. И что же останется нам в отраду, если <по крайней мере> не будут произносить у нас, хотя над трупами славных, окончательного Египетского суда.-- Записки Дмит[риева] содержат много любопытного и на неурожае нашем питательны; но жаль, что он пишет их в мундире. По-настоящему должно приложить бы к ним словесные прибавления, заимствованные из его разговоров, обыкновенно откровенных, особливо же в избранном кругу168.
  

Москва, апреля 12-го 1825-го года,

   Статфорд-Каннинг (Statford Canning) замечая, что у нас в противность Англии полиция везде на виду и гласна, говорил мне, что "некоторые предметы требуют оболочки: природа сокрыла от глаз наших кожею течение крови".
   Он сказывал, что читал письмо Байрона, в котором он писал к своему книгопродавцу: "Чтобы наказать Англию, я учусь италианскому языку и надеюсь быть через несколько лет в состоянии писать на нем: на италианском языке напишу лучшее свое произведение, и тогда Англия узнает кого она во мне лишилась".-- Он думает, что Байрон не мог бы играть важной роли в Греции и овладеть в ней событиями: по словам его, он был великой души, но слабых нервов и слишком доступен к потрясению сильных впечатлений. Статфорд-Каннинг спрашивал у него однажды, когда явится в свет путешествие по Греции приятеля его Гоб-Гоза (Hob-house); "Он подвержен беременности слоновой,-- отвечал Байрон,-- ему потребно двенадцать лет для разрешения".
   В прогулке с ним по качелям говорили мы о великане, показывавшемся в прежние годы, и я повторил слышанное мною замечание, что великан этот умрет, когда перестанет расти. За обедом разговорились мы о Наполеоне и вспомнили, что он не умел довольствоваться самым нельзя [?] Фридерика, который говорил que le plus beau reve du monde etait d'etre Roi de France {Что самой прекрасной мечтой на свете была мечта быть королем Франции (фр.).}. Каннинг заметил, что завоевания были ему, может быть, необходимы для поддержания себя во Франции. Я применил к нему замечание, сказанное мною о великане: сравнение мое с Наполеоном приходило и ему в голову, когда мы говорили о великане.
   О немецких переводах с древних языков гекзаметрами, говорит он, что как они ни верны, а без жизни. "Предпочитаю,-- продолжал он,-- видеть поэта в младенчестве, чем знать его черты по одному бюсту".
   Вообще разговор Каннинга степенен, но приятен и разнообразен. Он похож на самое лицо его: при первом впечатлении холодное, но ясное, простодушное и замечательное. Впрочем, мы его не видели наголо; любопытнейшие и благороднейшие члены его были прикрыты политическою драпировкою. Слушая его, не мог я без трепета не обратиться мысленно к нашим государственным вельможам.
   Еще до напечатания книги своей о посольстве в Варшаву, Прадт изустно <повторял> упоминал о восклицании, влагаемом им в уста Наполеона: Одним человеком менее, и я еще был бы властелином Вселенной! При первом свидании своем с Веллингтоном после приветствий лестных касательно действий его в Гишпании <сказал> повторил он ему слова эти в кружку около них собравшемся. Веллингтон смиренно опустил голову, но тот, не давши времени ему распрямиться, продолжал с жаром: и этот человек я! "Посудите о театральной неожиданности в лицах Веллингтона и других слушателей" (Каннинг).
   Каннинг много уважает Поццо-ди-Борго: он знал его в Константинополе; в самую пору могущества Наполеона не отчаивался он в низвержении его.-- Впрочем, и Петр Степанович Валуев носил во чреве свое пророческое убеждение, что Наполеону не сдобровать. "Знаешь ли, что меня беспокоит, -- говорил он однажды Алексею Мих[айловичу] Пушкину несколько времени после рождения Римского королька,-- не могу придумать, что сделают с мальчишкою?-- Какой мальчишка?-- Наполеонов сын!-- Кажется, пристроить его нетрудно будет, он наследует французский престол.-- Какой вздор! Наполеон заживо погибнет и все приведется на старый лад".-- Подите дивитесь после, что жрецы древности читали грядущее в утробе животных169.
  
   На блестящих похоронах Уварова, которому государь воздал все возможные почести, Аракчеев сказал: "Славно провожает его один благодетель, каково-то встретит его другой?"-- Портретное слово!170
  
   "Для вас Россия мундир ваш, а для меня моя кожа",-- сказал Остерман Паулучи в войну 12-го года171.
  
   Филипп писал Аристотелю: "Не столько за рождение сына благодарю богов, как за то, что он родился в твое время". Многие классики не столько радуются творениями своими, как тем, что они созданы по образцу и подобию Аристотеля172.
  
   В какой-то торжественный день при дворе Анны Тредьяковский должен был заготовить оду. Волынский второпях требует ее: тот извиняется, что не успел сочинить, и Волынский заносит палку на придворного поэта. Во время суда Волынского Тредьяковский не забыл обиды и донес на него в оскорблении. Сия жалоба была внесена судиями в число обвинительных пунктов 173.
  
   Одно из любимых чтений Костров а было роман "Вертер". Пьяный он заставлял себе читать его и заливался слезами. Однажды в подобном положении после чтения любимого продиктовал он Дмитриеву любовное письмо во вкусе Вертеровом к любовнице, которую он знал. Трезвый -- он не любил стихов Петрова: пьяный -- всегда слушал их с удовольствием. Дмитриев говорит, что он входил всегда в комнату в шляпе трехугольной, снимет ее для поклона и опять наденет на глаза, сядет в угол и молчит. Только когда услышит от разговаривающих речь любопытную и забавную, то приподымет ее, взглянет на сказавшего и опять насунет. Он в Петерб[урге] часто живал у {Оставлено место для вписания фамилии.} и так был нравами невинен, что комната была отведена ему возле девичьей. Однажды Дмитриев входит к нему: он сидит на креслах, возле него девка, перед ним стол с Гомером в пергаменте, а сам сшивает он разные лоскутки "Что это вы делаете, Ермил Иванович?"-- "А вот девчата надавали лоскутья, так сшиваю их, чтобы они не пропали".-- Он сказывал о себе, что он сын дьячка, а на первой оде его напечатанной выставлено, что сочинена она крестьянином казенной волости174.
  
   О Фон-Визине. Перевод Тацита и намерение издавать журнал, на что не согласилась императ[рица] Екатерина, недовольная им, вероятно, за бумагу, известную под названием: "О необходимости законов" (названием, данным ей не Фон-Визиным, а гораздо уже после, вероятно, Никитою Муравьевым, который сократил ее). Кажется, бумагу сию написал Фон-Визин по предложению Панина для в. кн. Павла Петровича]175.
  
   Довольно одного следующего параграфа, чтобы правительству нашему не разрешить выпуска "Истории Наполеона" В. Скотта:
   Les esprits mediocres ne manquent jamais de donner a la routine autant d'importance qu'aux choses essentielles, et de juger une negligence dans la tenue aussi severement qu'une mauvaise manoeuvre. Les generaux francais se montrerent hommes de genie en triomphant au moment du danger, de tous les prejuges d'une profession qui a sa pedanterie comme toutes les autres, et en modifiant la discipline selon le caractere de leurs recrues, et Turgence des circonstances {Посредственные умы всегда придают рутине такое же значение, как и основным вещам; они судят о небрежности во внешнем облике также сурово, как о дурном поступке. Французские генералы проявили свою гениальность в том, что восторжествовали в момент опасности над всеми предрассудками профессии, обладающей такой же педантичностью, как и все другие; они умеряли дисциплину согласно характерам их подчиненных и срочности обстоятельств (фр.).}.
   Наши педанты, несмотря на победы республиканских генералов, посадили бы их под арест за каждое отступление. Что мне в храбрости ваших солдатов, если они не умеют маршировать? Вот ответ, или смысл ответа наших педантов176.
  
   В Павле были царские движения, то есть великодушные движения могущества. Они пленяли приближенных к нему и современников, искупая порывы исступления. Я видел слезы отца моего и Нелединского, оплакивающие Павла. Слезы таких людей свидетельства похвальные.
  
   Celui-ci aura beau faire, il ne sera jamais qu'un parvenu sur le trone et vous verrez qu'il en aura toutes les allures {Этот же, как бы он ни старался, будет всегда лишь выскочкой на троне, и вы увидите, что он покажет нам соответственные замашки (фр.). Запись зачеркнута.} 177.
  
   Nouvelles de Jean Boccace. Traduction libre par Mirabeau. Paris {Новеллы Жана Боккачио. Свободный перевод Мирабо. Париж (фр.).}. 1802. 8 томов.
   Вероятно, перевод не Мирабо, по крайней мере о нем не упоминается в "Biographies des Contemporains" {"Биографии современников" (фр.).}, в статье Мирабо, в числе произведений, оставшихся от него. Есть перевод Тибула, напечатанный под именем Мирабо, но и тот, по удостоверению биографии, составлен вместе с совоспитанником его Poisson de Lachabeaussiere [Пуассон де Лашабосьер], сыном наставника Мирабо. По этому переводу Боккачио нельзя судить о подлиннике. Французы, по крайней мере давнишние, несносны своими офранцуженными, облагороженными переводами. Бог весть откуда нападут на них тогда целомудренные опасения, совестливость: вместо того нужнее было бы поболее смиренномудрия. Или не переводи автора, или, переводя, покорись ему и спрячь свой ум, свои мнения. Впрочем, все-таки трудно понять славу Боккачио, основанную на его Декамероне. Кажется, теперь не так была бы она дешева. Италианцы восхищаются прозою Боккачио, писателя XIV века: он был для италианской прозы то, что был для поэзии Петрарка, с которым жил он в тесной дружбе. В Декамероне славится описание флорентийской чумы, но французский переводчик был, кажется, Еропкиным этой чумы: ослабил ее и если не совсем прекратил, то сократил. В Декамероне находится сказка о трех кольцах, приведенная Лессингом в его Нафане Мудреце. Боккачио был весьма ученый человек и один из водворителей в Италии любви к познаниям и греческому языку. Он был и поэт, но посредственный: оставил две поэмы греческие: "Фезеиду" и "Филострато". Он был изобретателем италианской октавы, присвоенной после всеми эпопеями итальянскими], гишпан[скими] и португальскими. "Фезеида" была переведена отцом английской поэзии Chaucer [Чосером]. Драйден переделал его после. Латинские сочинения Боккачио многотомны, между прочими "О генеалогии богов" и другое: "О горах, лесах и реках". На конце жизни посвятил он себя духовному званию. Странно и поучительно видеть эти противоречия в знаменитых людях средней древности. В наше время одного характера станет на жизнь человека, не говорю о политических превращениях. Боккачио соблазнительный сказочник, вместе с тем и глубокий ученый, часто поверенный в важных делах и посольствах, возложенных на него правительством, друг целомудренного Петрарки и под конец жизни духовная особа. Известны еще романы его: "la Fiammetta" ["Фьяметта"], "Filocopo" ["Филокопо"]. В "Fiammetta" изображена принцесса Мария, незаконная дочь короля Роберта, предмет любви Боккачио. В Сисмонди "Litterature du midi de l'Europe" ["Литература южной Европы"] хорошо изложена противоположность бедственной эпохи, в которую Боккачио переносит свой рассказ, с игривым вымыслом самих сказок. "Граф Нулин" -- сказка Боккачио XIX века. А, пожалуй, наши классики станут искать и тут романтизм, байронизм, когда тут просто приапизм воображения.-- Во французском издании приложены и подражания Лафонтена. Рассказ холодный, растянутый, кое-где искры веселости, но редко. Вот в них нет никакого приапизма 178.
  
   Мирабо-бочка сказал однажды в законодательном собрании: "Я в этом рассуждении употреблю всю логику легкого, не менее нужную в собрании, каково ваше, логики рассудка". Он был человек нетрезвый. Старший брат упрекал его однажды за эту слабость: "на что жалуетесь вы,-- отвечал ему он смеясь,-- изо всех пороков семейства нашего один этот оставили вы мне на долю". -- "В другой семье,-- говорил о нем брат, -- он был бы повесою и гением, в нашей он глупец и честный человек"179.
  
   Во французском переводе Боккачио есть персидская сказка: Hhatem Thai. Старику явилась женщина красоты чудесной в наготе: он взял ее за руку, и она исчезла. С той поры он помешался и твердил беспрестанно: J'ai vu jadis et je voudrais revoir encore.
  

Я видел некогда, хотел бы видеть вновь 180.

  
   Старший Мирабо сказал: "Je suis fier par le sentiment de mon courage, de ma force, de ma droiture, des injustices memes qui m'ont ete faites et je suis peu humilie par mes innombrables fautes et defauts, parce qu'ils n'entachent en rien mon honneur" {Я горжусь чувством моего мужества, моей силы, моей прямоты, даже причиненными мне несправедливостями; меня мало смущают мои бесчисленные ошибки в недостатки, потому что они ни в чем не затрагивают моей чести (фр.).}.
  
   "Han d'Islande" ["Ган Исландец"], роман Victor Hugo [Виктора Гюго], 4 тома, род Мельмота, но менее глубокой истины. Те же пороки в прозе его, что и в стихах, но те же и красоты. Нельзя не сознаться, что бред горячки, но горячка поэта. Есть много явлений сильных, живописных, лица хорошо означенные, например, палача, сторожа трупов, Spiagudry [Спиагюдри], дочери Шумакера.-- Есть и политический интерес: бунт рудокопов, их поход, встреча с королевским войском, живо и верно.-- Тут говорится о русском палаче181.
  
   Relation d'un voyage de Calcutta a Bombay; par feu Reginald Heber, eveque de Calcutta. Londres, 1828 (Le Globe, No 4, 14 Janv. 1829) {Описание путешествия из Калькутты в Бомбей; соч. покойного Режинальда Гебера, епископа Калькуттского. Лондон, 1828 ([журнал] "Глоб" ["Глобус"] No 4, 14 янв. 1829) (фр.).}.
   Гебер был в России и описывал Крым: доктор Кларк воспользовался этим описанием. S'asseoir dhurna, ce qui signifie s'asseoir pour pleurer, sans changer de position, sans prendre aucune nourriture, expose a toute rinclemence de l'atmosphere, jusqu'a ce que Tautorite ou la personne, contre qui le dhurna est employe, ait obtempere a la demande, qui lui est faite. Cette pratique est souvent mise en usage d'individu pour forcer le payement d'une dette. ou pour obliger le creancier de la remettre. L'effet est d'autant plus grand, que ceux, a la porte desquels a lieu le dhurna, ne croyent pas pouvoir se livrer a aucune occupation, ni prendre de nourriture pendant la duree. Les Indiens sont convaincus que l'esprit de ceux qui meurent ainsi en dhurna, revient tourmenter leurs inflexibles ennemis {Сесть дюрна [dhurna] означает сесть, чтобы плакать, не меняя положения, не принимая пиши, подвергаясь всем превратностям атмосферы, до тех пор пока представитель власти или человек, против которого дюрна направлена, удовлетворит просьбу, с которой к нему обратились. Эта практика часто приводится в исполнение частными лицами, чтобы побудить (должника) к уплате долга или заставить кредитора его отсрочить. Эффект (этой меры) настолько велик, что лица, у дверей которых она происходит, не считают возможным взяться за какое-либо занятие или принимать пищу в течение всего времени, как она длится. Индийцы убеждены, что дух умерших во время дюрны возвращается, чтобы мучить непреклонных врагов (фр.).}.
   Английское правление наложило пошлину на дома в Бенаресе. Вдруг жители провозгласили у себя и во всем околодке дюрну; на третий день, прежде чем английские чиновники узнали о том, собралось более трехсот тысяч народа в равнине близ города; они покинули жен, жилища, лавки, работы. Огни были погашены, потому что они не позволяли себе даже и пищу варить. Они сидели неподвижные, сложив руки, поникнув головою, в глубоком молчании. Англичане не поддались их требованию, но мерами осторожными и человеколюбивыми положили конец сему затруднительному положению182.
  
   Examen critique des dictionnaires de la langue franfaise, par Charles Nodier (le Globe).-- Memoires, correspondance et opuscules inedites de Paul Louis Courrier {Критическое исследование словарей французского языка, [сделанное] Шарлем Нодье ([журн.] "Глоб").-- Мемуары, переписка и неизданные сочинения Поля-Луи Курье (фр.).}.
  
   Picard avait coutuine d'ecrire, sous forme de roman et comme preparation, l'histoire des principaux personnages de ses pieces. Il les prenait a leur naissance et les conduisait jusqu'au moment ou il devait les mettre en scene.-- Combien de fois ne l'a-t-on pas entendu faire l'histoire de tous les personnages du "Misanthrope" ou du "Tartuffe". "Dorine, parexemple, etait,-- disait-il,-- une vieille domestique, qui avait rendu a son maitre, pendant la fronde, detres grands services, quelui,M. Picard connaissait. II racontait comment, par son bon sens, elle l'avait tire de plusieurs mauvais pas; с 'etait elle, qui sans aucun doute avait eleve la petite Marianne. Aussi n 'avait-elle aucune crainte d'etre renvoyee de la maison: de la son franc parler, qui sans cela eut ete de l'impertinence".-- Tieck dans son analyse d'Hamlet, a suivi une sorte de procede critique tout semblable.-- Picard travaillait douze ou quatorze heures par jour (Le Globe) {Пикар имел обычай писать в форме романа и как бы в виде подготовительного плана историю основных действующих лиц своих пьес. Он начинал описание их с момента рождения и доводил их до того времени, когда он должен был выпустить их на сцену. Сколько раз приходилось слышать его рассказы обо всех действующих лицах в "Мизантропе" и в "Тартюфе". "Дорина,-- говорил он к примеру,-- была старой служанкой, оказавшей своему хозяину во времена Фронды большие услуги, хорошо известные г-ну Пикару. Он рассказывал, как она, благодаря своему здравому смыслу, удержала его от многих ошибок; она же, без всякого сомнения, воспитала маленькую Марианну. Поэтому она могла не бояться, что ее выгонят из дому: отсюда -- ее прямая речь, которая без этого могла бы показаться дерзостью". Тик, в своем анализе Гамлета, придерживался подобного критического метода. Пикар работал по двенадцати или четырнадцати часов в день ("Глоб") (фр.).} 183.
   Профессор Росси говорил, кажется, о Швейцарии: в ней поступают с истинами, как с людьми: у них спрашивают, который вам год? И если они не успели еще состариться, то им отказывают в праве заседать в сенате184.
  
   Сисмонди в одной статье, напечатанной в Revue Encyclopedique ["Ревю Энсиклопедик"], говоря о пользе и приятности истории, замечает: Между тем мало привлекательности для человека в изучении того, что могло бы быть благотворным для человечества или для его нации, если он убежден, что и по узнании истины не будет в его воле привести ее в исполнение и что ни он, ни все ему равные не имеют никакого влияния на судьбу народов, а что те, кои правят ими, не их пользу предназначают целью себе. Он тогда предпочитает оставаться в слепоте, чем глазами открытыми видеть, как ведут его к бездне. Поэтому народы, не пользующиеся свободою и не уповающие на нее, никогда не имеют истинной наклонности к истории, иные даже не сохраняют памяти событий минувших, как турки и австрийцы; другие, как арабы и испанцы, ищут в ней одну суетную пищу воображению, чудесные битвы, великолепные празднества, приключения изумительные; прочие еще, и эти многочисленнее, вместо истории народной имеют просто историю царскую. Для царей, а не для народа трудились ученые; для них собрали они все, что может льстить их гордости; они покорили им прошедшее, потому что владычество настоящим было для них еще недостаточно.-- Собрание народных хроник французских: Гизо собрал летописи, предшествующие 13 веку; Бюшон -- летописи 13-го, 14-го и 15-го столетий; Фуко -- записки, объемлющие пространство времени от 15-го века до 18-го; Бервиль и Барьер -- записки эпохи революции.
  
   Ж. Б. Сей говорит: можно представить себе народ не ведающий истин, доказываемых экономиею политическою, в образе населения, принужденного жить в обширном подземелий, в коем равно заключаются все предметы, потребные для существования. Мрак один не дозволяет их находить. Каждый, подстрекаемый нуждою, ищет что ему потребно, проходит мимо предмета, который он наиболее желает или, не замечая, попирает его ногами. Друг друга ищут, окликают и не могут сойтись. Не удается условиться в вещах, которые каждый иметь хочет; вырывают их из рук, раздирают их, даже раздирают друг друга. Все беспорядок, сумятица, насильство, разорение... Пока нечаянно светозарный луч проникает в ограду: краснеешь за вред, взаимно нанесенный; усматриваешь, что каждый может добыть то, чего желаешь. Узнаешь, что сии блага плодятся по мере взаимного содействия. Тысячу побуждений любить друг друга; тысячу средств к честным выгодам являются отовсюду, один луч света был всему виною. Таков образ народа, погруженного в варварство: таков народ, когда он просветится, таковы будем мы, когда успехи отныне неизбежимые совершатся.
  
   В 1829 г. вышла "Poesies inedites de Parny" ["Неизданные стихотворения Парни"].
   "O'Reill, or the Rebel" ["О'Рейль, или Мятежник"], поэма в трех песнях, сочин. Edw. Lytton Bulwer [Эдв. Литтон Бульвер]186.
  
   "Le Corsaire Rouge" ["Красный корсар"], роман Фенимора Купера. Купер -- романист пустынь влажной и сухой, по крайней мере в двух его романах, мною читанных: "La prairie" ["Прерия"] и сей последний. Они ж отзываются немного однообразием пустыни, но зато есть что-то беспредельное, свежее, необыкновенное в чтении его. Никто лучше, кажется, его не одарен чутьем пустыни и моря. Он тут дома и внедряет читателя в свою <пустыню> стихию. В. Скотт вводит вас в шум и бой страстей, человеческих побуждений -- Купер приводит вас смотреть на те же страсти, на того же человека, но вне очерка, обведенного вокруг нас общежитием, городами и проч. С ним как-то просторнее, атмосфера его свободнее, очищеннее; всякое впечатление легкое, которое в сфере В. Скотта и не было бы чувствительно, тут действует на вас живее, раздражительнее. Чувства читателя изощряются от стихии, куда автор его переносит. В нем более эпического, в том более драматического, хотя и в том и в другом оттенки сливаются по временам. Предпочитаю "Prairie" ["Прерию"] "Красному Корсару", особливо же конец как-то тянется и стынет. В характере "Корсара" нет ничего преступного и потому в ужасе, который имя его вселяет, в наказании ему готовимом, мало нравственного побуждения. Это более дело морской полиции и только. Не знаем, что он прежде был, но в романе он только ослушник закона. Но зато море, что за раздолье у Купера: так в нем и купаешься. Корабль, морские принадлежности, вся адмиралтейская часть у него в совершенстве. Петр 1-й осыпал бы золотом Купера: он так и вербует морю.-- В романах В. Скотта в толпе людской не скоро разглядишь человека и не будь особенных побуждений, с действующими лицами по большей части заводишь одно шляпочное знакомство: все внимание глаз обращено на вышины, как и в житейском быту. На пустом и обширном горизонте Купера всякое существо рисуется отдельно и цело, всякое возбуждает внимание и следишь его, пока оно не сокроется. Общежитель скажет: должно жить в мире В. Скотта и заглядывать в мир Купера. Нелюдим (не то что человеконенавистник) скажет: должно жить (т. е. любо жить) в мире Купера, но можно для развлечения заглядывать и в мир В. Скотта186.
  
   В осаду Турина графом д'Аркуром город страдал от голода. Испанцы под предводительством маркиза Леганезе старались всячески, но тщетно продраться сквозь французские линии и принести помощь осажденным. По приказанию маркиза начиняли бомбы мукою и пускали их в город через французский стан: осажденные разбирали их прилежно. Между прочими нашли одну с жирными перепелками и запискою, которые испанец из армии Леганезе отправил к любовнице своей в Турин.-- Граф Вилла-Медина был влюблен в Мадриде в Елисавету, фран[цузскую] княжну замужем за Филиппом IV. Желая видеть ее в своем доме, он дал блестящий праздник, на который был приглашен и двор. Праздник и пожар были приготовлены им вместе: во время пышного зрелища, занимавшего всех, дом загорается -- в одну минуту все объято пламенем, все сокровища, картины, украшения. Улучив время, в которое каждый бежал занятый своею опасностью, Медина, следующий за каждым движением королевы, схватывает ее из толпы в свои объятия и уносит сквозь пламень, покупая таким образом ценою фортуны своей счастье прижать на минуту королеву к груди своей.-- Когда назначали маршалу д'Юксель голубую ленту, он говорил, что отказывается от сей блестящей почести, если она должна лишить его права ходить в кабак. Дюк де ла Ферте, под начальством маршала Катине, воевал в Савое; армия имела скверное вино, но, несмотря на то, дюк де ла Ферте употреблял его всегда через меру. Спросили его однажды, как может он пить такое (вино и особливо же в таком количестве? "Что делать,-- отвечал он,-- должно уметь любить друзей своих и с их погрешностями".-- (Essai sur les moeurs et les usages du 17 siecle. Barriere {Опыт о нравах и обычаях 17-го века. Барьер (фр.).}, введение к запискам графа де Бриенна. Любопытная смесь безобразий, гадостей, бесчинств хваленого века).
   Memoires inedits de Louis-Henri de Lomenie comte de Brienne, secretaire d'etat sous Louis 14. 2 vol. 1828. Seconde edition. Barriere-editeur {Неизданные мемуары Луи-Анри де Ломени, графа де Бриенна, государственного секретаря при Людовике XIV. 2 тома 1828 г. Второе издание. Издатель -- Барьер (фр.).}.
   В этих записках менее всего и всех на виду писавший оные. С высоты почестей, успехов при дворе и в обществах, Бриенн кончает жизнь в темнице св. Лазаря после 19-тилетнего заточения; и ничто в записках его не объясняет причин крутого переворота в судьбе его. Впрочем записки его занимательны живостью и верностью рассказа, хотя в уме Бриенна не оказывается большой глубокости в наблюдении. Государственного также не видно в нем.-- Много любопытного о Мазарине: кончина его, драматическая сцена, ярко раскрашенная. Бриенн волочился за девицею Лавальер, не примечая, что Людовик XIV отбивает его место. Страх его, когда он догадывается об истине. Объяснение с Людовиком XIV. Бриенн разнежился и расплакался, то есть просто струсил. Людовик принял слезы эти за доказательство его любви к общей их прелестнице. Но Бриенн признается, что он заплакал потому, что j'ai les yeux et le cerveau fort humides {У меня глаза и мозг на мокром месте (фр.).} 187.
   Это напоминает мне анекдот, рассказанный г[рафом] Ростопчиным. В Твери за столом у в. княгини Екат[ерины] Пав[ловны] в бытность государя разговорились о Екатерине Великой. Г[раф] Алек[сей] Ив[анович] Пушкин тут случившийся прослезился: разговор пресекся. После обеда г[раф] Пушкин с растревоженным лицом подходит к г[рафу] Ростопчину и говорит: "Кажется мне, я сегодня за обедом не кстати заплакал".-- Соперничество Бриенна с Людовиком 14 напоминает мне другой анекдот о Павле. Павел, во время волокитства своего за княжною Лопухиною, встречает в коридоре, ведущем к ее покоям, Каблукова рябого, который шел не знаю откуда, но не от княжны и не к княжне: ноздри раздулись и сиповатый голос взывает к Каблукову: "одному из нас ходить по этому коридору: вам или мне".-- Тут рыцарство, а вот императорство: едва Каблуков приезжает домой, его схватывают и отвозят в крепость.-- Падение Фуке хорошо описано у Бриенна: Людовик 14-ый вел это дело с тайною непонятною и с такою осторожностью как будто дело шло о похищении неприятельского царя посреди его столицы.-- Кольбер тут не совершенно чистым показывается. Все эти записки тем хороши, что показывают нам героев истории au naturel [в естественном виде]. И Людовик великий также в свою чреду мал, как и другие188.
  
   "История о князе Якове Федоровиче Долгорукове". Москва. 1807-- 1808. Две части. Сочинение Евдокима Тыртова. Русская компиляция,, начиненная сравнениями, номенклатурою всех древних и новейших великих мужей: все историческое почти целиком извлечено из Голикова. Например: напечатаны тут письма Петра к Долгорукову, полученные издателем от неизвестной особы. Ждешь нового и только заранее сетуешь, что историческая недоверчивость смутится признанием, что письма доставлены от неизвестного. Успокойтесь: издатель объявляет далее, что большая часть из оных уже издана Голиковым, и, следовательно, можно было бы сослаться только на "Деяния Петра Великого", но зная обязанность за доставление, он с чувствительною и покорнейшею благодарностию исполняет желание неизвестной особы. Разговор Людовика XIV с Долгоруковым -- экзамен профессора нрав студенту.-- Говоря о путешествиях Петра, сочинитель в порыве красноречия восклицает: "Какая прекрасная патриотическая мысль готова прославить кисть наших Рубенсонов". О ком идет тут речь, о Рубенсе или о Робинсоне! Изобразив Петра в Сардаме, продолжает он: "Я воображаю себе целую коллекцию таких картин и представляю при них того из китайцев"... и пр. (в выноске Конфуция), Тут влагает он в китайские уста русскую речь изделия Евдокима Тыртова и заключает: "Так бы говорил беспристрастный китайский философ и кто бы этого не сказал?" Показав риторическую сторону нашего автора, покажем его логическую в следующей выписке: "Ревностная признательность наша к герою князю Я. Ф. Долгорукову не должна казаться неблагодарностию в рассуждении его славных дел". Анекдот о разодрании указа рассказывается тут в нескольких местах и каждый раз с другими оттенками. А между тем какое биографическое лицо Долгорукой! Воин, дипломат, 11 лет пленник в Швеции, освобождающий себя и товарищей своих овладением шведского фрегата, на коем перевозили их из Стокгольма в Готтенбург; противник Меньшикову, образованный по-тогдашнему и по-нынешнему с отменным успехом, латинист, писатель, в плену шведском писал он замечания на многие из шведских узаконений. Сочинитель его истории видел тетрадку, исписанную собственною рукою Долгорукого, и сличал ее с письмами его собственноручными к родным. Как не напечатать эту рукопись и где она теперь находится? -- В конце второй части напечатано несколько писем Екатерины к Долгорукову-Крымскому. В одном письме пишет она о Семенове, присланном от князя курьером и пожалованном артил[лерийским] капит[аном]: "И как его неприятельская батарея привела в конфузию по вашей реляции, то ему дан крест". Евд[оким] Тыртов известен еще в книжном мире анекдотами Павла I и похвальным словом Шереметеву. Его "История Долгорук[ова]" перепечатана во второй раз. Есть еще начертание жизни Долгорукого Бороздина189.
  
   "Картина жизни и военных деяний Российско-импер. Генералиссима князя Алек[сандра] Данил[овича] Меньшикова, Фаворита Пет[ра] Велик[ого]". Три части. 1803. Есть и другое издание в 4-х частях 1809 г. Так же как и предыдущая книга, историческая компиляция без критики, без нравственной мысли, но по крайней мере с некоторым порядком составленная и писанная слогом сносным. По мнению некоторых, Меньшиков -- сын шляхтича литовского и в дипломе, данном ему на княжество Ижерское, сказано: князь Александр Дан. Меньш[иков] происходит из благородной фамилии литовской, который как за верную службу отца его в гвардии нашей и пр.-- Меньшиков -- Мазарин русский: голова государственная, сердце корыстолюбивое и жадное власти до неутолимости. Как Anne d'Autriche [Анна Австрийская] благоволила к тому, так Екатерина к этому: те же в том и другом замашки сочетать свою кровь с царскою кровью. Петра нельзя укорять в слабости к любимцу своему, столь часто во зло употреблявшему его доверенность и запятнавшему себя многими чертами личной корысти и беззаконными поступками. Петр не утаивал от суда преступлений любимца своего, что мог бы он очень легко исполнить, но он миловал его, хотя и заставлял всегда расплачиваться и вознаграждать ущербы казны или частные. Петру 1-му для его геркулесовских подвигов нужны были под-Геркулесы и в этом отношении он должен был дорожить Меньшиковым и жертвовать иногда государственною нравственностию пользе того же государства. К тому же он знал, что дубина его распрямит в свое время кривизны безнравственности и не даст ей волю. Злоупотребления любимцев Екатерины, Александра были всегда прикрыты неприкосновенностью самодержавия: у Петра нет. Закон делал свое дело: осуждал. Петр пользовался своим правом помилования. И в чью пользу применял он это право? В пользу того, которого имел он всегда сподвижником во всех своих предприятиях и в виду для будущих предприятий. Ему можно было позволить лицеприятие: в руках его оно не было противонародным орудием190.
   (Histoire Tatare du prince Kouchimen {История Татарии князя Кушимена (фр.).}. История Петра, изданная в Венеции. История Меньшикова, напечатанная в Зеркале света).
   Историк разбираемой книги говорит: "Государь ни одного из иностранцев во всю жизнь свою не возвел в первые достоинства военачальников, и сколь бы кто из них ни славился хорошим полководцем, но он не мог полагаться столько на наемников". Вероятно, в Петре было еще и другое побуждение: он был слишком царь в душе, чтобы не иметь чутья достоинства государственного; он мог и должен был пользоваться чужестранцами, но не угощал их Россиею, как ныне делают. Можно решительно сказать, что России не нужны и победы, купленные ценою стыда, видеть какого-нибудь Дибича начальствующим русским войском на почве, прославленной русскими именами Румянцева, Суворова и других. При этой мысли вся русская кровь стынет на сердце, зная, что кипеть ей не к чему. Что сказали бы Державины, Петровы, если воинственной лире их пришлось звучать готическими именами: Дибича, Толя? На этих людей ни один Русский стих не встанет.-- Подозревали Екатерину I-ую в нежном расположении сердца к Меньшикову, или побуждаюсь я к этому предположению с тем, чтобы натянуть еще более сравнение мое Меньшикова с Мазарином, который вселил к себе платоническую нежность в Анне Австрийской?-- Кстати о Екатерине: известный Пуколов уверял при мне Карамзина, что по каким-то историческим доказательствам видно, что Алекс[ей] Петров[ич] был в связи с Екатериною, что Петр застал их однажды в несомнительном положении и что гибель царевича имеет свое начало в этом обстоятельстве191.
   История по-настоящему не что иное, как собрание испытаний, над человеческим родом совершенных честолюбцами, завоевателями, законодателями и всеми людьми, коих влияние сильно напечатлелось на их ближних. Последствия сих испытаний оказываются часто по большим промежуткам и не иначе можно оценить их, как умея наблюдать до какой степени подействовали они на средства, коими народы существуют (Revue Encyclopedique ["Ревю Энциклопедия"], июнь 1828. Analyse du cours complet d'economie politique pratique, par Say) {Анализ полного курса практической политической экономии, сделанный Сэем (фр.).}.
   "Хроники Канонгетские". Дремота В. Скотта и даже дремота постыдная. Такие книги пишутся только из денег в уверении, что за подписью имени уже прославленного сойдет с рук и посредственность. Первый том составлен из болтовни; три следующие из трех повестей. Первая хороша. Во второй рассказывается (смертный) поединок двух погонщиков скота и смертоубийство одного из них. Третья -- цепь приключений, на живую нитку связанных: нет ни вероятия, ни естественности, ни поразительных сверхъестественностей. Хроники Канонгетские хуже самой истории Наполеона.-- Предисловие довольно замысловатое192.
   Смерть папы напоминает мне забавное слово В. Апраксина. В Варшаве пронесся было слух о смерти папы: разыскивали, кто будет его преемником. Апраксин, свидетель разговора, пресек его выходкою: "Уж верно назначат нового папу из военных". Это слово, сказанное русским флигель-адъютантом в Варшаве, в столице солдатства, удивительно метко и остро. Апраксин какою-то внутреннею прозорливостью умел кидать верный и тонкий взгляд на предметы даже чуждые его понятиям и образованию, весьма ограниченному.-- Польский генерал Гелгут носит стеклянный глаз. К приезду госуд[аря] в Варшаву общий разговор всегда был обращен на милости, награждения, коими г[осударь] означал свое пребывание. И в самом деле неимоверно, что роздано чинов и крестов в Варшаве. Эти разговоры были торжеством изобретательности Апраксина, и, между прочим, он говорил однажды, что Гелгуту дастся глаз с вензеловым именем им[ператрицы] Марии Федоровны. -- Алекс[андр] Павл[ович] не любил Апраксина и, вероятно, потому, что будучи его флиг[ель]-адъютантом, он перешел к в[еликому] к[нязю]. Апраксин просил однажды объяснения, не зная, чем он подвергнул себя царской немилости. Государь сказал, что он видел, как Апраксин за столом смеялся над ним и передразнивал его, в чем, между прочим, Апрак[син] не сознавался. Его мучило, что он еще не произведен в генералы. Однажды преследовал он Волконского своими жалобами. Тот, чтобы отделаться, сказал ему: "Да подожди, вот будет случай к награждениям, когда родит великая княгиня (Александра] Фед[оровна])". "А как выкинет?" -- подхватил Апраксин.-- Апраксин был русское лицо во многих отношениях. Ум открытый, живость, понятливость, острота; недостаток образованности, учения самого первоначального, он не мог правильно подписать свое имя, решительно; при этом способности разнообразные и гибкие: живопись, или рисование и музыка были для него точно природными способностями. Карикатуры его превосходны; с уха разыгрывал он на клавикордах и певал целые оперы. Чтобы дать понятие о его легкоумии, должно заметить, что он во все пребывание свое в Варшаве, когда всю судьбу свою, так сказать, поработил в[еликому] к[нязю], он писал его карикатуры одну смелее другой, по двадцати в день. Он так набил руку на карикатуру в[еликого] к[нязя], что писал их машинально пером или карандашом, где ни попало, на летучих листах, на книгах, на конвертах. Кроме двух страстей, музыки и рисования, имел он еще две: духи и ордена. У него была точно лавка склянок духов, орденных лент и крестов, которыми он был пожалован. Уверяют даже, что по его смерти нашли у него несколько экземпляров и в разных форматах звезды Станислава второй степени, на которую давно глядел он с страстным вожделением. Он несколько раз и был представлен к ней, но по сказанным причинам не получил ее от государя. К довершению русских примет был он сердца доброго, но правил весьма легких и уступчивых. В характере его и поведении не было достоинства нравственного. Его можно было любить, но нельзя было уважать. При другом общежитии, при другом воспитании он без сомнения получил бы высшее направление, более соответственное дарам, коими отличила его природа. В качествах своих благих и порочных был он коренное и образцовое дитя русской природы и русского общежития. Часто посреди самого живого разговора опускал он вниз глаза свои на кресты, развешанные у него в щегольской симметрии, с нежностью <чадолюбивой> робенка, любующегося своими игрушками или с пугливым беспокойством робенка, который смотрит, тут ли они?193
  
   "Araucana" ["Араукана"], испанская поэма дона Алонзо де Ерцилла, который воспел в ней завоевания области Арауко в Хихине. Вольтер предпочитает ее в некоторых местах Илиаде194.
  
   "Les Fiances" ["Обрученные"], роман Александра Манзони, 5 томов печатью мелкою не убитых, а оживленных. Я не читал романа полнее этого в создании своем. Главное основание свадьба, двух обрученных бедной италианской деревни в 17-м веке, свадьба отсроченная разными препятствиями. И что же эти препятствия? Замечательнейшие исторические события, которые примыкают <непроизвольно> к этой свадьбе или к которым примыкает она беспрерывно и без всякого насильственного напряжения от романиста. Тут живая картина безначальства Италии во времена самого деспотического чуждого владычества испанцев, картина утеснений, чинимых помещиками, из коих многие безнаказанно и гласно были атаманами шайки разбойников, так называемых Bravi [брави], всегда готовых по движению руки, по слову патрона своего на всякое злодейство; картина голода, господствовавшего в Миланезской области, и чумы, которая вскоре за ним последовала. Приключения крестьянки Луции и крестьянина Лоренцо протекают среди сих величественных явлений и внимание читателя, сильно возбуждаемое их глубокими впечатлениями, ни на минуту не остывает в участии к смиренным лицам, которые, казалось, должны бы теряться, как малые точки в обширном круге. Искусство автора в соглашении сих трудностей превосходно. По справедливому замечанию французского переводчика: "В. Скотт сквозь историю пробивается к роману: Манзони сквозь роман пробивается к истории". Итальянский романист не имеет порыва драматических движений шотландского: для италианца он имеет мало мимики. Он довольно хладнокровный повествователь, но зато повествование его, хотя и довольно плавно, зато светло, живо. У него мало драматических выходок, которые одною чертою изображают вам действующее лицо; но зато каждая строка дополняет изображение. Как коротко, хотя и нескоро знакомишься с Fra Christophoro [Фра Кристофоро], с Луциею, с Лоренцо, с пастором Аббондио, с Агнезою, с дон-Родригом и его кровожадными сателлитами, с Ненареченным (Innommato), с кардиналом Федериго Боромео. Как эти лица отражаются в памяти вашей, в сердце. Как хорош этот добряк Лоренцио, который вдруг нечаянно падает, как с неба, в возмущение миланское по случаю голода, силою обстоятельств, так сказать, физически теснимый толпою, выбивается невольно на вид, едва не в предводители возмущения, которое ему совершенно чуждо; и недаром правительство и почитает его одним из главных зачинщиков бунта, и простяк Лоренцио принужден сделаться политическим беглецом, о котором державы входят в переговоры. И все это как верно, как естественно: нигде не видать следов иглы автора, который сшил события на живую нитку, зная, что увлеченный читатель не разберет работы. Нет, тут везде видна твердая, никогда даром не двигающая рука судьбы. Оно так, потому что не могло быть иначе. А описание чумы: читая его, воображение так обладаемо, что минутами хочешь бросить книгу от страха заразиться, а минутами так связываешься участием с бедными жертвами, что жалеешь, что не можешь идти в лазарет, набитый 16 000 больными, на помощь неутомимого Fra Christophoro [Фра Кристофоро] разделить с ним христианские заботы.-- Одно, мне кажется, противоречит истине: скорое обращение на путь благочестия страшного Ненареченного, Измайлова Милонезского. Но зато, как умилительно это обращение и что за человек Боромео: образец христианской добродетели и не идеальной, не мистической, а самой практической и возвышенной вместе195.
  
   "Молодый ирландец" "The wild Irish boy", роман Maturin [Мэтьюрина], автора Мельмота. Матюрин, или как англичане его зовут, кажется, Мефрин, удивительный поэт в подробностях: он не отдает ни себе, ни читателю отчета в своих созданиях или отдает неудовлетворительный, но зато выходки, целые явления его поразительно хороши. Этот роман далеко отстоит от Мельмота, но есть места удивительно грациозные, портреты свежие, яркие. Эпизод Марии, которая как облачная тень, является в прелести неосязательной, неизъяснимой, скользит мимо вас на минуту, и в эту минуту так любит и так страдает, что впечатление ее глубоко врезывается в душу и, промелькнув, падает в могилу, как моряк в океан, все это очаровательно. Автор, кажется, мало знает общество, хотя как умный человек и означает его резкими чертами, но, кажется, слишком резкими. Впрочем английское общество имеет свою статистику; может быть, его наблюдения и сходны с истиною, хотя часто и противоречат общей истине или правдоподобию. Тут вводится Мур, Сутей и какой-то английский романист, но, вероятно, не В. Скотт, которого автор судит довольно строго, особливо же в отношении употребления дарований. Этот классический упрек странен в авторе Мельмота и Молодого Ирландца <который>: он сам весь фантастический и не знаешь, что после чтения его остается в душе: впечатления подобные впечатлениям вечерней зари, грозы великолепной, музыки таинственной 195.
  
   Напрасно думают, что желание разрешения нескольких прав гражданских и политических, принадлежащих человеку, члену образованного общества, есть признак неприязни к властям, возмутительного беспокойствия: ни мало, мы желаем свободы умственных способностей своих, как желаем свободы телесных способностей, рук, ног, глаз, ушей, подвергаясь взысканию закона, если во зло употребим или через меру эту свободу. Рука -- орудие верно пагубное для ближних, когда она висит с плеча разбойника, но правительство не велит связывать руки всем, потому что в числе прочих будут руки и убийственные. В обществе, где я не имею законного участия по праву того, что я член оного общества, я связан. Читая газеты, видя, что во Франции, в Англии человек пользуется полнотою бытия своего нравственного и умственного, видя там, что каждая мысль, каждое чувство имеет свой исток и применяется к общей пользе, я не могу смотреть на себя иначе, как на затворника в (остроге) тюрьме, которому оставили употребление одних неотъемлемых способностей и то с ограничениями; а свобода его в том заключается, что он для службы острога ходит, бренча цепями, по улице за водою, метет улицы и проч. или собирает милостиню для содержания тюрьмы. В таком насильственном положении страсти должны быть раздражаемы. Вероятно, если (развязать руки) человеку, просидевшему долго с узами на руках, удастся их расторгнуть, то первым движением его будет не перекреститься или додать милостиню, а разве ударить того и тех, которые связали ему руки и дразнили его на свободе, когда он был связан197.
  
   "Cinq Mars" ["Сен-Map"]. Исторический роман, соч[инение] графа Альфреда де Виньи.
   Французская литература много успела в последние годы в роде, как назвать? -- романтическом или просто естественном, в противоположность роду классическому, который весь искусственный. Les soirees de Neuillys ["Вечера в Нейи"], les Barricades ["Баррикады"], этот роман -- все ознаменовано какою-то трезвостью истины, которая имеет свою живость и свою свежесть, как вода, которая бьет из родника и питает на месте, а не приторная вода, увядшая и согретая в буфете. В Альфреде де Виньи нет глубокости В. Скотта, но есть тонкость, верность в живописи198.
  

18 мая 1829, Мещерское.

   Третьего дня или четвертого дня имел я во сне разговор с каким-то иностранцем о России. Между прочим, говорили мы с ним о 14 декабря. Он удивлялся, что мятежники полагали возмутить народ именем царевича. Я отвечал ему: "Nous ne pouvons pas avoir de revolution pour une idee, nous ne pouvons en avoir que pourun nom" {У нас не может быть революции ради идеи; они могут быть у нас лишь во имя определенного лица (фр.).}. Я готов подтвердить на яву сказанное во сне: история тому свидетельница199.
  

Августа 5-го.

   Memoires d'un apothicaire sur l'epoque pendant les guerres de 1808--1813. 2 vol., 1828 {Мемуары аптекаря о эпохе войн 1808--1813. 2 т., 1828 (фр.).}.
   Кажется, автор этой книги фамилии Castile-Blaze [Кастиль-Блаз]. Довольно легкая и складная французская болтовня. По этой книге можно судить, что автор в течение пяти лет ни раза не размышлял и жил поверхностно. В наблюдениях нет ничего глубокого, ни острого. Автор--наблюдатель силы Ансело, в своих "Шести месяцах в России". Впрочем, если он правдив, то можно из его книги собрать несколько испанских сведений, уличных, площадных, трактирных, будуарных, волокитных, но и тут вымыслы часто сотканы на живую и грубую нитку, и если нельзя сказать об авторе, qu'il fasse des comptes d'apothicaire, то скажешь, qu'il fait des contes d'apothicaire {...что он пишет аптекарские счета, то скажешь, что он сочиняет аптекарские сказки (фр.). Игра слов: comptes -- счета; contes -- сказки.}. Я дочитал его книгу, как допиваешь в ресторации бутылку взятого вина, чтобы деньги не пропали даром200.
  
   Histoire de Tassemblee constituante, par M. Alex. de Lameth, lieutenant, general membre de la chambre des deputes. 1828 {История учредительного собрания, соч. г-на Александра де Ламет, генерал-лейтенанта, члена палаты депутатов. 1828 (фр.).}. Имя Ламета с именами Лафаета и некоторых других внесены с честью в список ветеранов свободы конституционной: служат они под знаменами ее с американской войны. Алек. Ламет был одно из самых действующих лиц в собрании, коего ныне он является историком. Можно было ожидать от него много нового, но в намерении писателя было не представление новой пищи любопытству читателя, а более обозрение трудов собрания. В предуведомлении своем он хорошо дает отчет в правилах, коими руководствовался, составляя свою книгу. Он не вводит нас за кулисы, а только старается показывать в ясном и истинном свете на самой сцене действия и действующих лиц своей занимательной драмы. В этом отношении он совершенно и добросовестно исполнил свое предназначение. Жаль только, что везде виден докладчик, а редко-редко где выказывается свидетель. Оттого повествование немного холодно и вообще заключается в одних сокращениях речей и декретов, связанных между собою изложением хода действий, немногими замечаниями и исповедью в собственных мнениях. Кажется, и всякий беспристрастный наблюдатель мог бы написать подобную историю этой эпохи. Книга хороша сама по себе, но относительно автора своего она, может быть, не совсем удовлетворительна (C'est peut-etre un tort) {(Это, быть может, ошибка) (фр.).}.
   В малом числе анекдотов замечателен следующий: "В свидании между первенствующими лицами собрания, назначенном для примирения и сближения умов у г-жи д'Арагон, сестры Мирабо, Мирабо рассказал происшествие, которым было ознаменовано избрание его в Провансе. Он не утаил ничего из мер, предпринятых им для достижения успеха; даже вверил он нам, что имея в руках своих народного оратора, казавшегося ему преданным, но в котором, однако же, не мог он быть беспредельно уверен, он поставил при нем человека, который не должен был отходить от него и заколоть, если как-нибудь изменил бы он своим обязательствам. Мирабо удивился ужасу, произведенному над нами подобным признанием, и на вопрос: "Как, и тот убил бы его? -- Да, убил бы, как убивают.-- Но это было бы ужасное злодейство! -- О! в революциях,-- возразил Мирабо,-- мелочная нравственность убивает большую, la petite morale tue la grande".
   Между суждениями автора, заслуживающими внимания, отличается следующее, которым он опровергает мнение тех, которые приписывают начало революции открытию генеральных штатов: "В самом деле, кто приучил народ к возмутительным сходкам (attroupements) и к сопротивлению? Парламенты. Кто в провинциях оказал более неприязненности против королевской власти? Дворянство. Кто с большею упорностью отказался от вспоможения казне? Духовенство. Таким образом, по-настоящему одни парламенты, дворянство и духовенство объявили войну правительству и подали знак к возмущению. Народ тут был одним помощником, вспомогателем (anniliaire); и раздражение, оказавшееся в нижних классах, было единственно следствием кровавых явлений, в которых значительное число граждан пало под ударами солдатов. С другой стороны, войска выказали, что неохотно стреляют они в народ, и нужно было только еще одно подобное покушение, чтобы уничтожить в воинах догмат покорности бесстрастной и выставить совсем наголо бессилие правительства. Наконец, с самой сей эпохи все стихии древней монархии не приведены ли были в <совершенное> нетление? Не беспорядки ли, не совершенный ли недостаток в деньгах, одним словом, не крайнее ли расстройство политического тела вынудили к созванию генерал[ьных] штат[ов]"201.
  
   Всемилостивейшие манифесты: конечно, право помилования есть одна из неотъемлемых и драгоценнейших принадлежностей власти державной, но применение права сего посредством всемил[остивейших] манифес[тов] отвечает ли своему благодетельному началу? Ни мало. В этом случае благотворительная мера падает обыкновенно на негодяев и не касается тех, которые точно, может быть, заслуживали бы снисхождения правительства? И какое имеет право правительство на своей радости простить вора, который украл у меня мою собственность, и выпущенный безнаказанно снова вкрадется в мой дом и обкрадет его; или простить судию, который противузаконно и бессовестно оскорбил меня в правах моих помещика или гражданина? Пускай правительство, т. е. двор, прощает своих врагов. Это так [называемых] политических преступников, своих должников, снимает на год с народа тягостную повинность не с тем, чтобы на другой год воротить упущенное двойным побором, но добросовестно и не наружно, а на самом деле, тут будет истинная милость и манифест не наполнит, как то обыкновенно бывает, тюрьмы новыми преступниками и управы благочиния новыми следственными делами. Ныне эпохи всемил. манифес.-- эпохи обратно действующих сатурнал для воришек, негодяев и только. В этом <отношении> случае право помилования теряет все высокое достоинство свое, становится безнравственным и не производит никакой общей народной радости, ибо народ не сочувственник бездельникам, которые сидят под судом за кражу или лихоимство. Народ всегда порадуется прощению так называемых политических преступников, ибо, что ни говори, а он вражды к ним не имеет и почитает их не своими врагами, а врагами правительства202.
  
   "У нас нет правительства",-- отвечал Шишков, государственный секретарь в комитете министров на вопрос Дмитриева, от чьего лица будет обнародовано известие о взятии Москвы, читанное предварительно в Комитете по приказанию государя. Дмитриев, слушая это нелепое сочинение, в котором кто-то на конце падает на колени и молится богу, спросил, в каком виде будет оно напечатано, просто ли журнальною статьею или объявлением правительства. На это и грянул свой ответ Шишков203.
  
   Что есть любовь к отечеству в нашем быту? Ненависть настоящего положения. В этой любви патриот может сказать с Жуковским:
  

В любви я знал одни мученья.

  
   Какая же тут любовь, спросят, когда не за что любить? Спросите разрешения загадки этой у строителя сердца человеческого. За что любим мы с нежностию, с пристрастием брата недостойного, сына, за которого часто краснеем? Собственность -- свойство не только в физическом, но и в нравственном, не только в положительном, но и в отвлеченном отношении действует над нами какою-то талисманною силою204.
  
   Остерман, кажется, в военном совете в кампании 12-го года сказал, кажется, Паулучи: "Для вас Россия рубашка, а для меня она моя кожа"205.
  
   Какой-то англичанин спросил в Италии у Алек[сандра] Булгакова: "Есть ли у вас дураки между русскими?" Удивленный таким вопросом, он отвечал: "Вероятно, найдется, как и между вами, французами и всеми народами". "Не о том дело,-- продолжал англичанин,-- не понимаю только, почему, имея русских дураков, правительство ваше употребляет чужестранных, н[а]п[ример], Мочениго"206.
  
   Г[рафиня] Строганова С. В. в сокровенном и дружеском разговоре с и[мператором] А[лександром] спросила его: "Что за человек ваш братец К[онстантин]? Зол ли он, безумен ли?" -- "Ни то, ни другое,-- отвечал он -- Son education, ainsi que la mienne, a ete mal emmanchee" {Его воспитание так же, как и мое, было плохо поставлено (фр.).} (рассказывал мне О.)207.
  
   О Ростопчине и Пестеле, Ростопчине и Августине, дуэт Ростопчина и Павла I, Кутайсов, царская кровь (что-то такое рассказывает Ж[ан]Жак в своей "Исповеди". Следоват[ельно], Ростоп[чин] выдумал).
  
   Можно сказать о старике Кутайсове, что он вышел в люди с легкой руки своей208.
  
   Журналы наши так грязны, что нельзя читать их иначе, как в перчатках 209.
  
  

КНИЖКА ТРЕТЬЯ1

(1818--1828)

  

[2--3 августа 1818 г.]2

   От Варшавы до Nowemiasto [Нового мяста] {Здесь и далее наименования лиц и местностей на польском языке.}, принадлежавшее графу Малаховскому, дорога довольна приятна. По сторонам раскинуты селения и леса, и Польша теряет свою однообразность. Положение Nowemiasto живописно, то есть дома и сада графского: на высокой горе, внизу река, луга, покрытые необыкновенно свежею зеленью, и леса.
   От Nowemiasto до Konskie [Коньске] едешь лесами и песками. Konskie принадлежат другому Малаховскому: много каменных строений.
   Radoszyce [Радошице], отданный по смерть третьему Малаховскому. Здесь станция славится лошадьми: до него едешь ужасным песком и скучным сосновым лесом. Здесь железные заводы: <триста> около 270 дымов, из коих только двадцать два жидовских. Воеводства Сандомирского.
   Lopuszno [Лопушно]. Деревня, принадлежащая какому-то святого Станислава кавалеру, отданная им в аренду жиду. Почтовая смотрительница ласкова и говорлива. Я съел славного цыпленка.
   Malogorszcz [Малогоршч]. Дорога к нему песчана и гориста. Иные горы каменисты и вышины покрыты соснами: напоминает некоторые места по Ярославской дороге и Костромской. Городок около 150 дымов, и ни одного жидовского. Жители все в желтых домах.
  

[4 августа] 3 часа, воскресенье по полуночи.

   Zarnowiec [Зарновец], местечко: прошлого года сгорело в нем 52 дома, а всего было не более 150: лучшие дома сгорели. На реке Пильце.
  
   Дамон услужливый в душе
   В комедии своей из трех два акта сбавил;
   Конечно, он и зритель в барыше,
   Но как-то все он лишний акт оставил.
   Ты говоришь, что мучусь над стихом,
   Что не пишу его, а сочиняю,
   И впрямь я стих раз двадцать поломаю,
   В твоих стихах труда не примечаю,
   Но их зато читаю я с трудом 3.
  

[4 августа] Воскресенье. Краков 4.

  
   Я приехал в Краков около двенадцатого часа; съездил в баню; лучше русских, хуже варшавских. Пришел ко мне консул-резидент императорский], позвал меня к себе обедать. Письма наместника видно писаны обязательным для меня образом. Жена и дочь добрые люди, кажется, на немецкий лад, как и все. Город вольной, а республиканцы все по чинам (Zazzecki [Зазецкий]). Пришел к нему комиссар Рос[сийского] Императора Miaczynski [Мёнчинский] от меня. И к нему было письмо от наместника. Мне смешно видеть себя в людях. Позвал на другой день обедать, а уже Zazzecki [Зазецкий] было позвал, но уступил день. Приехали Kochanowsna [Кохановская] Варшавская с двумя дочерьми. Меньшая дочь белокурая, хороша собою, другая постарее. На улице поймал меня кто-то, позвал ехать в Krzeszowice [Кшецовице]: воды в 3 милях от Кракова, на бал. Сперва хотелось, но после испугался: тем кончил, что поехал. Сел с нами в коляску и горбатый; долго ехали, уже совсем смерклось, по проселочной дороге. Коляска десять раз едва не ложилась на бок; горбатый страшно боялся. Я думал себе: напрасно! Нам бояться -- ему страха нет; авось еще от удара сравняется: Зала большая: людей мало. Пошли ужинать: ужас! В Польше образованность на каждом шаге сталкивается с безобразностию. Место, дома, все на ноге европейской: утка и горох, пиво и Венгерское такое, что в Клину или в Грачовицах таких не найдешь. Возвратились наверх: людей поболее -- человек 40. Танцуют: долго смотрел, стало разбирать, пошел говорить. Мало: пошел танцевать и танцевал до упада мазурку. Одна из дам мне говорит: "Vous dansez comme tout a fait la nation polonaise" { Вы танцуете совсем как польская нация (фр.).}. Садовска лечится на водах: миловидна и разговорчива. Муж ее похож на Свечина, Белевского Молиера. Сестра Пашковска: будто хороша. Скотницка была бы на своем месте везде. Вдова, не первой молодости. Поставила мужу, умершему в Италии, памятник мраморный, в Италии работанный, в Катедр[альном] соборе. Краковская Свечина. Жена какого-то voyta [войта] с сестрою. Пошли за коляскою. Остались до утра в корчме; я проспал в коляске. Возвратились к одиннад[цати] часам утра. Дорога живописная: обставлена горами. От Кракова по левой стороне есть длинная стена гор, поросшая частым лесом и громадными каменьями: внизу как бы усажена рядом отделяющимся плачущих берез. Здесь есть природа, не так, как в царстве Польском. Обедал у комисара: добродушный старик; не свободно, но умно изъясняется по-французски; разговора веселого: ласков до крайности. Московское гостеприимство: обедало несколько сенаторов и отставной полковник: умен, но кобенится. (Нет!). Во время обеда приехал президент Сената: Wodzicki [Водицкий] умный, уваженный человек, по-французски говорит очень хорошо. Только что я ему представился, позвал он меня на другой день обедать и консул меня опять уступил, а сам отложил свой обед до середы. Пошли по городу. Замок, укрепленный на высоте: есть что-то Кремлевское. Австрийцы все изуродовали; мрамор выштукатурили или выбелили, золотые украшения ободрали; выделанную в камне работу заделали; окна большой величины и каменные рамы заделали, а пробили маленькие окошки. Думают, что зависть и злоба внушили им варварство. Одна зала похожа на Грановитую палату, но менее. Другая -- Судилище: потолок деревянный, четвереугольниками, в кои вставлены были головы: в Академии в Ягеллонской зале есть такой же, в замке голов уже нет. Рассказывают, что во время одного суда одна голова закричала королю: "Будь справедлив". Если правда, то должно бы у всех царей поделать такие потолки. Из одной комнаты виды во все стороны Кракова. Церковь Святого Станислава, в которой был разрублен епископ рукою Болеслава Смелого, которому он упрекал всенародно долгое его пребывание в Киеве и отсутствие из отечества. Могила Крака: курган. Курган Ванды. Величка. Карпатские горы. <В ясный день видны из обсерва[тории]>.
   Храм Богоматери. Все украшения из мрамора. Построен епископом Ivo [Ива] в 1226, на рынке. Колокольня высшая: обширный вид.
   Храм святыя Анны: крестом, виталианском вкусе. Одно из священнических одеяний сделано из платья, в котором гильотинировали французскую королеву. Лепная работа и живопись. Десятая часть храма €в. Петра.
   В Академии: библиотеки, 2 500 рукописей, 25 000 печатных книг. Папская булла о святом Иоанне Конти. Он стоил Кракову 100 000 экю. Егарт упрекал Академии, что у нее нет ни одного святого, а у них много. За словом дело: поставили и своего святого. Внизу Академии, на правой руке от ворот, видна комната, в которой он жил, а напротив его придел. Из старинных печатных книг в Кракове славится Иоанна Дамаскина.-- Книга записная: записалась в ней жена <первая> Дмитрия Самозванца.5 Бантке библиотекарь. Ученый человек. Соч<инитель> Поль<ской> Ист<ории> в 8 томах. Кабинет физический не богат. Кабинет натуральной истории богатее. Аббат Солтык одарил его драгоценнейшими предметами. Есть янтарь, в котором вода: камни, найденные в Италии: в них сушеные рыбы. Марковски профессор химии: жил долго в Париже. Был доктором Жозефины. Бурсы: несколько домов, в коих содержатся бедные дети <воспит>, обучавшиеся в Академии: теперь в гимназии и академии около 1000 учеников и 40 профессоров.
   Сукенница: большое строение. Своды: тут в старину, вероятно, работали сукна, или [неразбор. 1 сл]. Теперь лавки и собрания бывают6.
   Австрийцы ненавидимы. Австрийский император в проезд свой через Галицию с высоты смотрел на Краков, но не въезжал. У президента Сената спросил он, подписана ли уже конституция, которую он вместе с другими покровителями подписал. У комиссара: начала ли образовательная комиссия свои действия, после уже шестимесячных ее занятий, о коей получал он, между прочим, донесения.
   Свобода Кракову разорение. Он не довольно богат, чтобы жить сам собою: отпустили на волю старика. Государь здесь считается единственным покровителем, а другие по имени, а на деле притеснители. Говорят, что австрийс[кий] двор хотел взять за собою Краков, а государь, чтобы спасти его, предложил объявить его свободным: в несчастии своем тем он себя утешает 7.
   Wieliczka [Величка] давала около миллиона червонцев. Можно сказать, что у Кракова отняли хлеб с солью.
   Дом Епископа. Одна комната посвящена Польской истории: колонны, потолок росписан предметами, взятыми из истории; другая Варшавскими видами, третья Краковскими. Праздник, где крестьяне скачут через огонь; на другой стене -- торжество искуснейшего стрелка: шестеро сбираются и стреляют в цель, искуснейший выигрывает награждение. Австрийцы уничтожили обыкновение. Без вкуса: краски грубые.
   Ботанический сад и обсерватории. Профессор Кенский: хороший живописец. Профес[сор] астрономии. В ясный день видны с обсерватории снежные вершины Карпатские.
   Сад Крыжановского: городское гулянье, чисто содержан.
   Сад Кескевичева рядом с Ботаническим: бывший банкир, отец Скотницкой.
   В Кракове жителей 25 000, из коих 5[000] жидов. Город правильно выстроен. Из лучших улиц Градская. Дома высокие вроде Варшавских, но более древних. Стою в трактире у Шидловского под вывескою a la Providence {Под покровительством провидения (фр.).} в комнате, где отдыхал государь после Аустерлица и Иероним в 18 {В тексте чернильное пятно.} году. На стене аллегорическая картина, представляющая государя: написана после его проезда.
   Miaczynski [Мёнчинский] говорит, что он один раз думал, как перевести настоящим польским словом третий титул Кракова et strictement neuter {Строго нейтральный (фр.).} -- niejakiego miasta [некоего города]. Город объявлен свободным, не спросивши у жителей, хотят ли свободы. На город наложили свободу. Жиды в городе Казимира. Из Краковской республики можно плюнуть на Австрию. Подгурже за Вислою. В правление герцогства было оно в роде Краковского предместья. Многие крышки домов заслонены стеною. Есть один дом в два окна в ширину.
   Wieliczka [Величка]. Выехали из Кракова в середу [7 августа] в 7 часов утра. Час дороги: шоссе. Директор; дает билет: показать. Спустились: тесемочные сиделки: около двух минут. В первом этаже нет работы; работа простая: соль ломают как камни. Значительнейшие впечатления, как спускаешься и подымаешься и при виде озера. Своды: род башен безобразных. Зала, в которой пол вымощен Суворовым-сыном. Тут были и императоры: памятник австрийскому императору. Церковь; олтарь; святые; против кафедра.
   Ломки в надежде: где еще нет соли: грунт смешанный оставляют; ломают только чистую соль. Около 1 200 работников в четырех этажах. Работники нагие, не все. Две трети работают днем; одна ночью. В иных переходах мокро от воздуха внешнего. Холодно. 5 градусов тепла. Выходя из преисподней, чувствуешь в воздухе теплоту жизни. Работникам платится по числу кусков определенной меры. Плата малая; за переломанные куски не платится. Падающий песок сбирается в бочки. Подымают и спускают посредством вертящихся колес, движущихся запряженными лошадьми. Лошади тут остаются.
   Светильни в сале. Надевают белые халаты. Найден был морской рак. Собирают около <10> миллиона и более quintant {Квинтанто (мера веса) (лат.).}. Австрийцы продают теперь по 13 -- четырнадцати злотых quintant. В правление герцогства делили барыш пополам.
   Воздух чистый. (Продавали прежде по десяти).-- Иные громады отрывают порохом. (Иные переходы заваливают). Ходили три часа и обходили главные места. Спускаешься только в первый этаж: в остальные сходишь по лестнице и всходишь также. Иные сходы выделаны в самом грунте. В других местах есть и деревянные. Святая Кюнегоида уронила кольцо в колодезь; стали искать и доискались соли: предание. Около lieue {Лье (мера длины = французской миле) (фр.).} пространства. Переходов множество.
   Над озером, как высокая башня. По лестнице вбежал работник и кидал с верха зажженную бумагу. Под паромом шумели подземельные воды. За десять саженей toises {Туаз (мера длины = примерно сажени) (фр.).} в глубину находится уже соль. Колодезь, из которого почерпают воду, чтобы осушать, 142 сажени глубины. Первый этаж: 31 саж. глубины: тут спускаешься. Уже 550 лет, как добывают соль, вероятно, и прежде.
   Человеческая рука расширила владение свое в тайниках природы. Сперва отверстие было без сомнения малое: теперь в нем теряешься. Mickatowice [Мицкатовице] большой свод. От поверхности земли до второго этажа 52 сажени. Свод императора Франца: тут наиболее добывается соли. [Неразбор. на немецком языке четыре слова -- названия] глубина 116 саженей.-- Woda Przikoy [Вода Пшикои]: довольно большое озеро: глубина его около 6 или 7 саж. Ширина должна быть не более 15 саж. Зала Лаудона (кажется, не так). Церковь Антония. Есть места, называемые именем Александра. Есть ключ с чистою сладкою водою. Означенные замечания записаны были на месте варшавским профессором ботаники Шубертом, который ездил со мною BWieliczka [Величка]. Кто-то раз упал в озеро: вода так и подняла его8.
  

Четверг 8 августа.

   Lobzow. Лобзув. Менее пол-мили: развалины замка, построенного Казимиром, но, вероятно, перестроенного одним из Сигизмундов: (шведский) герб Barba [Барба]. Следы красивого зодчества. Вид на Краков. Могила Эсфиры, жидовки, любовницы Казимира. Она ночью раз пришла к нему, но королева поймала и велела выбросить ее в окно. При Станиславе рыли могилу, но ничего не нашли. Из любви к Эсфире Казимир покровительствовал жидам и построил им город Казимир. Купил Красипский Vincent [Винцент] и обязался возобновить. Австрийцы и тут все переломали.-- Недалеко Vola [Воля], принадлежащее Вьеловийской.
   Из Кракова ездили в театр в Галинию [?]: в третий город от Кракова: в Подгурже. Немцы. Граф Бениевски. Примета образованности. Город под пару Подольскому9; но есть театр и есть зрители: добрые немцы и жиды. Актриса в сажень: величайшая актриса.
   Вал вокруг городского укрепления: вроде вала Ярославского; вороты вроде Ярославских и Кремлевских.
   Дешевизна города: таможенных пошлин нет: можно все выписывать. В трактирах обедают за два злотых. Содержание лошадей дешево. Съестные припасы хороши: артишоки славные. Плоды вкусные.
   Обедал у Wodzickl [Водзицкого] аббата, дяди президента, 75 лет. Заговаривается, но ласков, добродушен; жил долго в Париже и был аббатом сердечкиным: об нем говорит Жанлис. Какой-то русский офицер стоял у него в деревне: он жаловался на тяжкие требования. Который год вам, спросил он у него.-- 70. Как же, проживши так долго на свете, не знаете вы, что человеку надобно есть и пить.-- Хорошее старое Венгерское.-- Картофельное вино. Сладко: знатоки принимают за Венгерское].
  

Пятница [9 августа].

   Собор в замке: при Мечиславе. Придел Сигизмундов. Прекрасная работа в камне. Мраморные статуи двух Сигизмундов из Шведского мрамора. Библиотека. Архив. Сокровища: голова епископа Станиславам гвоздь с креста распятия и ланца подарены императором Отоном. В подземных сводах: гробницы Казимира -- Понятовского и Косцющки: последние две еще не сделаны. В замке богадельня на триста бедных, содержанная человеколюбивым обществом. Комнаты просторны. По 10 грошей на день. Дети обучаются читать и писать. В городе по улицам нищих нет. Ко мне приходил просить милостыню в сертуке: после увидел я его в мундире городской стражи. Я сказал это без умысла: на другой день президент Сената сказал при мне, что он подписал отставку унтер-офицеру, приходившему просить милостыню. Вот как составляются путешествия: я узнал, что он не по моему случаю был отставлен, а за прежние. Не объяснись это, я остался бы в уверении.
   Smocza jama [Драконова яма]. Кракус отравил жившего тут дракона и пожирающего скот и людей. Дали ему теленка, начиненного серою. Под горою замки.
   Zavrecki [Заврецкий] пишет историю города Кракова.
   Доходы Кракова 1 200 000 злотых. Войска около трехсот человек. Академия стоит около 400 000. Гвардия городская в медвежьих шапках, пугающих австрийского резидента.
   После обеда.
   Бронислава. Пустынь на высокой горе, на берегу Вислы: менее полмили; чудеснейший и обширнейший вид во все четыре стороны. Даль с противной стороны от Кракова обставлена лесистыми горами. (День был) Небо было облачно. В ясный день, говорят, вид еще отдаленнее. Маленькая церковь; пустынник: отставной солдат, раненный под Смоленском. День догорал. На башнях города разливалось алое сияние.
   Липка, ближе к Кракову. Пригорок на берегу Вислы, несколько деревьев; две семьи лип. Графиня Замойска туда часто езжала. У подошвы лип мраморные доски с надписями в стихах. Живет семейство поселян, содержанное графинею. Изрядный дом. Каменный забор. Простокваша.
  

Pieskowa skala. Собачья скала.-- Суббота. [10 августа].

   Выехали в шесть часов утра. Зележки: на Pradnik (Прондник), речке. Большая деревня; много ив; на конце деревни скалы; пещера. На дороге везде по сторонам каменные титаны. Въезжаешь в лес. Высокая гора, поросшая лесом. В лесу открывается скала отдельная. Геркулесова палица. На ужасной крутизне огромный замок укрепленный с башнями. Построен на скалах. Скалы ему фундаментом. Принадлежит Вьелькопольским. На стенах герб Любомирских. С высоты скалы под домом прорыт колодезь. Воду выливают с шумом и по долгом молчании падает. Большие покои. Противулежащая стена гор так высока, что с высоты башни замка, через, в даль не видно. Новая для меня природа. Корчма: обедали. Miaczynski (Мёнчинский), Басновичь, [неразобр.] -- Тереза, дочь хозяйки. Поехали долиною до Ойцова на длинной крестьянской телеге. Швейцарское путешествие. По сторонам скалы, леса, речка Pradnik [Прондник], частые мельницы. Дорога извивается: картина ежеминутно меняется. Высочайшая скала: на ней торчит церковь. Тут жила святая Соломе. Ойцов замок укрепленный, менее того. В лесу crevka jama [Черная Яма]: пещера ужасной глубины, в роде Велички. Из пистолета стреляли: ужасный грохот. Несли перед нами зажженный смольный светоч: кидал багровое сияние на черные своды. Тут был Станислав. Давали ему праздник. С вершины скалы виден Краков. Напротив две скалы образуют ворота. Каждая скала имеет свой особенный образ: то замок, то укрепление. Я хотел бы видеть мелкого подлеца на этих скалах величественных: верно ему было бы неловко. Pieskowa skala [Собачья скала] три мили от Кракова, crevka jama [Черная яма] -- две. Обе в царстве Польском. Есть еще в стороне Королевская пещера. Говорят, более этой. Поместье государственное. Гром разразил многие места в Пьесковском замке. Он тут по соседству.
  

Воскресенье. [11 августа].

   Могила Кракуса. Высокой насыпной курган на высокой горе по ту сторону Вислы за Подгоржем. Тут, по преданию, лежит Кракус. Город на ладони: обширные виды во все стороны. В Галинии [?] могила Ванды около мили от города.
   Тюрьма. Около трехсот заключенных: половина, принадлежащая царству. Краковское воеводство еще здесь до приведения в действие образовательных уставов, учреждаемых образовательною комиссией). Отделения просторны. Воздух чистый. Богуславский -- новый Картуш: из дворян Виленских, служил в Смоленском полку подпрапорщиком; начальник шайки; сам никогда не смертоубийствовал и раздавал подаяния. Руки и ноги скованные: несколько раз бежал. Каждому из работающих, и не по смерть осужденных невольников, откладывается каждый день часть платы, которую им выдают при отпуске. Прекрасное обыкновение! Предохранительное и благодетельное. Выпускаемый невольник без собственности, оглашенный преступником, где найдет себе пристанище, освобожденный от цепей? Общество его чуждается и отвергает самые труды его. Отчаяние должно снова кинуть его на дорогу прежнюю.-- Президент Сената имеет многие здравые и человеколюбивые мысли на счет содержания преступников. Со временем мысли его, приведенные в исполнение, подадут поучительный пример. Республиканское правление основано на нравственности и имеет нужду в людях. Монархическое самовластное не заботится об этом. Одно печется возвратить обществу затерявшихся его членов, другое -- удивить чужестранцев великолепием тюремного здания. Богуславский, бежавший из тюрьмы, говорил мне, что он эмигрировал. Несколько матерей-детоубийц.
   Косцельники -- (деревня г. Joseph Wodzicki [Юзеф Водзицкий]: в двух милях. Жена из дома Яблоновских. Дочь Каролина, красавица, в роде Олсуфьевой, но лучше. Государь останавливался у них. Хорошие виды. В саду редкое дерево: род акации с острыми и твердыми иглами. Прекрасный бык, достойный кисти Потера.
   Miaczynski [Мёнчинский], трудолюбивый и знающий. Писал о Moratorium {Мораториум (лат.).}, о пчеловодстве и книга его сделалась учебною, о dimes {Десятины (налог) (фр.).}: царский декрет был основан на его образе мыслей. В немецких газетах отзывались о книге с большою похвалою; теперь занимается он сочинением о постановлении жидов. Важное дело в Польше! Это наше рабство. Думать да думать10.
   Жаль, что городская площадь завалена деревянными лавками, лачугами; но приносит более 30 000 злотых.
   Русские любимы, может более оттого, что австрийцы и пруссаки ненавидимы. Здесь все знают Воронцова, Суворова, Ермолова, Эссена и Полторацкого: последний прославился своими праздниками.
  

Понедельник. [12 августа].

  
   Монастырь сестер милосердия. При нем заведение. Около 115 кроватей для больных обоего пола. Довольно тесно. Иные кровати под самым окном. Детей около пятидесяти: хорошо содержаны. Из грудных большая часть умирает. Доходов около 100 000 злотых: заведение в долгу. Правительство хочет взять его под опеку, как в Варшаве.
   Дом безумных. Ужас! Многие лежат на соломе в темной комнате, без присмотра. За деревянною решеткою колодезь. Нечистота и вонь.
   Обедал у декана катедрального Skorkowski [Скорковский].
   (За Krzecowice [Кшецовице]) есть jaworzno [платановый лес] Угольн [не разобрано одно слово] (только что открывается) источник теплой воды железной contenant carbonate de fer, sulfate ou qip [?] de chaux et muriate de chaux {Содержащий железистую, углекислую соль, серу или известь и соляную кислоту (фр.).} 32 градуса в поверхности.-- Exploitation du zinc, manufacture d'alum, -- -- -- Inspecteur de ces mines Skorowski (de la part du professeur Markowski) {Разработки цинка, производство квасцов, -- -- -- Инспектор этих рудников Скуровский (от профессора Марковского) (фр.).}.
   Jerowski [Жеровский] в Кельцах.
  

Вторник. [13 августа].

  
   Беляны монастырь. За Брониславою на берегу Вислы, на высокой горе. Вокруг лес, по большей части береза. В лесу просеки. Веселый вид, обширный. 4 монаха. Церковь хороша. В ясный день видна снежная вершина Карпатских гор. С тех пор, что я здесь, небосклон не был ясен.
   Обедал у аббата Быстроновского. Добрейший человек: что-то Нелединского в лице, то есть в чертах, а не в выражении. Деревенский Нелединский.
   После обеда поехал в Krzecowice [Кшецовице]. Приехали к ночи. Сегодня в середу на крестьянской подводе поехали в Czerka [Черка]. Около мили монастырь Кармелитский. На высокой горе к лесу. Обгорожен с леса каменною стеною. Из каменных ворот по правую сторону монастыря хороший вид. Колодезь на горе. Отменная вода. Монастырь построен около 200 лет тому назад. Zierbiowa [Зербева] (кажется так) <и до>фами[лии?] Lubomirskich [Любомирских]. Sous-prieur {Помощник приора (настоятеля) (фр.).} из Белоруссии Lyko [Лыко]. Был в польской службе в Гишпании. Повел нас в... {Не кончено.}
   Debnik [Дембник]. Мраморная ломня, принадлежащая монастырю. Большие горы, но мало работают. Какой-то италиянец платит за них монастырю в год 2 000 злотых. Работают человек тридцать. Тут черный мрамор, далее есть белый и других цветов. Делают для Пулавы памятник Понятовскому из черного мрамора. Один кусок в шесть локтей (платят работнику по два злотых в день).
   После поехал в Tenczycek [Тенчицек]. Замок около мили от Krzecowice [Кшецовице], также принадлежащий Артюру Потоцкому. Замок виден издалека. Вблизи теряется в лесу. На высокой горе. Развалины. Картина Рюиздаля. Господствует в ад обширною далью. Под ногами, с одной стороны, зеленое море сосновое, с другой -- окрестность взъерошена горами. На одной развалившейся стене высокой висит рябина с красными своими ягодами. Может быть, одна из живописнейших прогулок в окрестностях Кракова. Czerka (Черка) более славится. Может быть, я не все разглядел: я все видел бегом.
   Bracka [Брацка] (Брака). Управляющий Krzecowice [Кшецовице]. Жена, приятная женщина, не первой молодости, толста, глаза прекрасные.
   Вечером возвратился в Краков. Был у Скотницкой. Умна и ласкова до крайности. Мать добрая старушка, любит русских. Между Варшавою и Краковом отношения Петербурга с Москвою.
   В земле свободы видел я на жатве смотрителя с плетью, надзирающего за работою жнецов.
  

Четверг. [15 августа].

  
   Выехал я из Кракова. На дороге в сторону был я в деревне президента Wodzicki [Водзицкий], около 3 миль от города.
   Niedzwiedz [Недзведз]. Хороший каменный дом. Сад шестилетний, но уже взрослый и с тенью. Большой ботанический сад. Много сибирских деревьев и растений; но всего лучше в деревне добрая душа хозяина. Не худо и вино. На дороге к нему видна в полу-мили от Niedzwiedz деревня Гаржецкого. Обе уже в царстве. Тут уж нет и следов Краковской природы. Она величественна в краю свободы. Поездка в Краков мне по сердцу: видел прекрасные места и добрых людей. Чего же еще требовать? 11
  

Краков 7/19-го августа 1818.

  
   Я зрел сей Петроград чудесный величавый,
   По манию Петра воздвигшийся из блат,
   Наследный памятник его могущей славы,
   Потомками его украшенный стократ!
   Везде я зрел следы великия державы
   И русской славою след каждый озарен.
   Се Петр еще живой в меди красноречивой!
   Под ним полтавский конь, предтеча горделивый --
   Победе искони сопутственных знамен!
   Он царствует еще над созданным им градом,
   Приосеня его державною рукой.
   Народной чести страж и злобе страж немой!
   Пусть гордый враг дерзнет вооруженный адом
   Вонзить 1* на берег твой кровавый меч войны,
   Ты кинуться готов с отважной крутизны.
   Герой! 2* Ты завещал свой дух сынам [?] побед
   И устрашенный враг зрел частые Полтавы!
   Воскормленный тобой, орел наш 3* двоеглавый
   На поприще твоем расширил свой полет.
   Рымникский пламенный и Задунайский твердый
   Вас здесь согражданин почтет с улыбкой гордой 4*.
   Но да предупредит признательность отчизны
   Потомков строгий суд и глас их укоризны!
   Да новый памятник восстанет среди нас:
   Еще свежа в сердцах Кутузова утрата,
   Они прославили, а он Россию спас,
   И славная чета ждет славного собрата.
  
   Искусство Греции и Рима чудеса
   Зрят с дивом над собой полночны небеса.
   Чертоги Кесарей, сады Семирамиды,
   Волшебны острова Делоса и Киприды,
   Чья смелая рука совокупила вас?
   Чей повелительный на зло природе глас
   Созвал громады скал из северной [?] пустыни,
   Чтоб обложить твой брег в красивую твердыню,
   Великолепная и светлая Нева,
   Краса Петровских стен, рек северных глава!
   Кто с юга, запада, востока и полночи
   Крылат -- -- -- -- -- --
   И с древним Каспием Бельт новый сочетал.
   -- -- -- -- -- -- -- -- -- -- -- дань
   Могущий дух 5* Петра и ум Екатерины
   Труд медленных веков свершили в век единый.
   Искусство здесь везде вело с природой брань
   И торжество свое везде знаменовало:
   Художество жезлом мятеж стихий смиряло
   И мысль -- -- -- -- -- -- -- -- --
   Козловский, Мартос здесь, с небес похитив пламень,
   Вливали чувства в медь, вдыхали душу в камень
   И зодчество -- -- -- -- -- -- -- -- --
   На юге меркнул день, а здесь он рассветал
   Там -- -- -- -- -- -- -- --
   А здесь-- -- -- -- -- руки устройства 6*.
   Взращало мирт наук и гордый лавр геройства.
   Екатеринин двор Европу изумлял,
   С успехом равным он по свету рассылал
   Угрозу Мустафе, уставы самоедам,
   Приветствия в Ферней или маршрут победам.
   Полсветом правила она с брегов Невы
   И утомляла глас стоустые молвы.
   Здесь друг Шувалова воспел Елисавету,
   Дары ее щедрот и Невских Муз рассвет,
   Державин, счастливый как русский и поэт,
   Екатерины век поведал свету
  
   Счастливый Вождь тобой счастливых россиян,
   В душах их раздалась души великой клятва.
   Уж зреет пред тобой бессмертной славы жатва,
   Петр создал подданных: ты образуй граждан.
   Пусть просвещенная и мудрая свобода,
   Обетованный брег великого народа,
   Нас примет на свои священные поля.
   С благоговеньем ждет, о, царь, твоя земля
   Плода высоких дум: могущества и счастья.
   Реши: пусть будет скиптр 7* свинцовый самовластья
   В златой 8* закона жезл тобою претворен.
   Пусть Александров век светилом незакатным
   Торжественно взойдет на русский небосклон,
   Приветствуя как друг сияньем благодатным
   Грядущего еще непробужденный сон 12.
   Сюда поэзии жрецы!
  
   -----
  
   Сюда существенности жертвы!
   Кумиры ваши здесь не мертвы,
   И не померкли их венцы.
   Про вас поэзия хранит
   Свои преданья и поверья,
   И здесь, где моря вал шумит,
   Святыни тайное предверье13.
  
   -----
  
   Так! время в свой черед <существенность> пригонит:
   <Утратами> означат жизни путь
   Обман друзей, надежд -- -- -- -- -- --
   И за любовью в ком -- -- -- -- -- --
   И в след любви в ком искру ни заронит
   Иль грудь остылую иль выжженную грудь
   Любовь [найдет?] где искру ни заронит
   Оставит сердце в [нас?]
   Иль просиявши в [ней?] иль выжженной оставит
   Иль сердце хладное
   друг клятве изменит: надежда светлым снам14 <Друзья>
   В деревне время кое-как
   Мне коротать велит судьбина,
   Я никогда ей не был враг,
   Дубрава, холм, ручей, долина --
   Все это мило, спору нет;
   Все это, знаете вы сами,
   Когда-то славил я стихами,
   Но право, в прежние года
   Не знал я многих сельских тайн,
   И словом, милый князь, тогда
   Я был поэт, теперь хозяин.
   На все взглянувши потрезвей,
   Заметил я, что мир полей
   Во время пашни беспокоен;
   Что свет -- прекрасный для зевак --
   Не слишком выгодно никак
   Для бедных пахарей устроен!
   С котомкой лычною своей
   Под светлым небом голод бродит,
   Когда в дубраве соловей
   Песнь оживленную заводит,
   Он хлеба молит у дверей15.
  
   Варианты: 1* Нести
   2* Так Петр!
   3* Питомец твой, громов метатель
   4* Далее набросок стихов:
   И может [?] Кульнев здесь постигнув ваш привет
   Вариант: еще во цвете лет
   На славу жизнь обрек и меч на честь отчизны.
   5* Дух творчества.
   6* <Геройства>.
   7* <Жезл>.
   8* <Святой>.
  
   Воспоминания о Державине, переданные Дмитриевым.
  
   Солдатские жены, жившие с Державиным-солдатом, заметили, что он всегда занимался чтением, и потому стали просить его как грамотея писать за них письма к родственникам. Державин и писал их. После захотел он употребить в пользу свою писарскую должность и писал (Бакунин говорит за деньги, за 5 и 10 коп. письмо) письма с тем, чтобы мужья отправляли за него ротную службу, то есть ездили за мукою, очищали снег около съезжей и проч. Далее перекладывал он в стихи полковые поговорки, переписывал Баркова сочинения. Отпущен он был в Москву, где просрочил более 1 1/2 года, промотался, проигрался и написал в негодовании стихи на Москву, которую сравнивал с развратным Вавилоном. Он сказывал эти стихи Дмитриеву, уже бывши статс-секретарем. Дмит[риев] помнит, что были поэтические обращения к Кремлю.
  
   О Долгорукове Ив[ане] Михайлов[иче] Дмитриев говорит, что он в молодости был резов до безумия. Бывало придешь к нему, он скачет по стульям, но столам, уйдешь от него не добившись слова благоразумного. Любил хорошо есть и кормить. Как скоро заведутся деньги, то задает обеды и говорит: люблю сладко поесть. Странно одевался, ходил по улицам в одежде полуполковой и полуактерской из платья игранных им ролей.-- Надобно непременно из слов Дмитриева написать несколько костюмов старинных16.
  

Поездка в Москву, 1818 года11.

  
   Я выехал из Варшавы 14/26 декабря, в десять часов утром с похмелья: лучше пьяным выезжать. Догнал Николая Николаевича только в Бресте сегодня 15/27. Что за царство? По всей дороге нет и тени вида. Равнина, перерезанная болотами, песками и сосновыми лесами. По мерзлой земле дорога славная. Брест Литовский -- вертеп таможенников. На прошлой ярмарке пошлин за провозимые товары заплачено было около 460 000 рублей. На нынешней думают собрать около 400 000, но зато товаров менее. Брест имел одну из древнейших типографий. Буг здесь узок. Ник[олай] Ник[олаевич] получил эстафету от Волконского, уведомляющего, что государь назначает ему [встречу] с ним в Минске: он, однако же, дождется его здесь. Один Пономарев заплатил около 90 000 пошлин за провоз товаров на 300 000 рублей. С сукна берут пять рублей с аршина. Здешние таможенные фокуспокусничат с повозками: придет нагруженная бричка, оглянешься -- ее уж нет. У Ланга из под носа так их и скрадывают. Здесь есть и присланный ревизор из Петербурга] от Гурьева. Ланг у них, как собака в киях,-- Стоял у жидовки Раген-Мейер.
   16[-го] Не дождавшись государя поехали мы с Ник[олаем] Ник[олаевичем] в Слоним в карете. Приехали ночью, то есть к утру 17-го числа. Здесь жил Огинский, Слонимский, Позняков. Театр, каскады, сады. Было прекрасно, теперь в развалинах. Огинский канал, сделанный под присмотром Фалькони. Польских губерний города -- те же Рим. Все прах, все воспоминания; но только не так красноречивы. Послушать от них нечего, разве поучения, что народ без характера и правительство без уложения, что идет всегда руку в руку, не может надеяться на жизнь. Это какая-то подложная жизнь. Такие государства ходят сгоряча. Пощупайте их пульс. Он уже не бьется или бьется последними судорожными биениями. В Литве ужасно страждут крестьяне. Ник[олай] Ник[олаевич] может дать прекрасный пример, как держать казенные аренды18: на них смотрят, как на лимон, который попался к вам на минуту в руки: всякой старается выжать из него весь сок. Честным арендатором был около 20 лет маршал Пусловский, отменный лимоножатель. Он кровью крестьян нажил миллионы... Маршал поветовый Бронски: себе на уме, должен быть тонок, потому что этого не видать. Грабовски -- губернский Гродненский маршал. Живой Брониц.-- В Литве задумывают установить состояние крестьян. Грабовский подавал просьбу о том государю. Боюсь, чтобы эта свобода крестьян не была уловкою рабства панов. Увидим, как приступят к делу. Хотят собрать по одному депутату с уезда и решить эту задачу. Дай Бог! Крестьяне литовские ужасно угнетены: здесь не знают ни брата на брата, ни других постановлений наших. Паньщизна. Крестьянин должен с двумя волами работать три дни в неделе на пана: редкий имеет и одного вола. Чтобы наверстать, паны заставляют одним волом работать шесть дней19. -- Стояли в доме часового мастера Либера. Государя ожидали 17-го к вечеру. Он приехал 18-го к 12-ти часам утра. Артиллерийская рота простояла на ногах почти сутки. Государь думает, что он, проезжая губернию, ничего с места не трогает, потому что запрещает встречи, приемы. Каждый проезд его новый налог. Все в движении: губернаторы и вице-губернаторы невидимо следуют за ним или провожают, как Сбогары. Он не тронут, но по сторонам все режут и давят. Крестьянам за взятых лошадей не платится. Мы спросили у одного хлопа, который с нами ехал: получит ли он за то деньги, которые мы заплатили.-- A ja panie wiem {А я, пан, знаю. (польск.).}. Точно как будто не его дело. Он не привык и думать об этом. Государь приехал в открытых санях с Волконским. Свеж, как будто с постели.
   Мы поехали из Слонима в Минск в четыре часа после обеда, 18-го числа на санях. На последней станции перед Минском ожидали государя около 30 просителей и просительниц. Посмотреть, точно комическая сцена; подумать, так не так-то смешно. Всякий тут со своими надеждами, расчетами; друг другу рассказывают. Ужасно положение; 40 мил. народа, который везде, выбившись из сил, ждет суда от одного человека. Это положение едва ли не есть отчаяние. Приехали в Минск в 12 часов утра. Остановились у Влодека. Город, то есть что может назваться городом, на одной площади. -- Считают в обывателях одного христианина на десять жидов: все у них в руках. Никакой ремесленник из христиан не может удержаться при них: они тотчас спустят цену, тот принужден отойти, они снова цену возвысят по-прежнему.-- Около 11 000 жителей. Государь приехал в 8 часов вечера. В городе есть театр: Kasino [Казино]. Покои изрядные: бывают иногда до 150 человек. Вечером был тут бал, приготовлен был для государя. Не принят, оттого что пост. Черняева. Любайска. Ее мать татарский [2 слова неразобр.]
   Дороги в Литве делают 60 сажен ширины. Прогонов скота нет: у нас никогда ни в чем нет меры.
   В Вильне Шубравцы: что-то издают не на живот, а на смерть20. Николай] Николаевич] поехал с государем работать на два часа21.
  

Нижний-Новгород, 3-го августа 182222.

   Мы приехали вечером 21-го [июля]. Город обширный -- верхний казался почти совсем пуст, по мере как спускались вниз, движение возрастало. Первое впечатление, делаемое ярмонкою, которую видишь с горы, не отвечает той мысли, которую имеешь о ярмонке по рассказам. Она более походит на большой базар не азиатской, а деревенской. Вместе с тем удивляешься богатству, сокровенному под такою смиренною наруж-ностию. Гостиный двор, то есть именно лавки, очень некрасивы и что-то похожи более на конюшни: кирпич и черные кровли дают вид пасмурный. Тут нужны бы краски яркие: товар лицом продается. Церковь прекрасная. Главный дом, где вмещается губернатор, ресторации, где много зал для собрания, хорош, обширен: лестница извивистая и опирающаяся только на четырех столбах, легка, но слишком узка и сжата. Говорят, что губернатор препятствовал в ином исполнению предполагаемого плана для сохранения удобностей в покоях, ему назначенных. Столбы чугунные в лавках, выкрашенные белою краскою, тонки, длинны и безобразны.-- Вопрос о выгоде перемещения ярмонки из Макарьева в Нижний еще не совершенно, кажется, решен. Впрочем, отлагая в сторону личные и частные выгоды и ущербы, которые должны молчать перед общественною пользою, кажется, решительно можно сказать, что ярмонке приличнее быть достоянием губернского города, каков Нижний, нежели Макарьевского монастыря, который один обогащался ею, тогда как город нимало не богател и не украшался. Реман в записках о Макарьевской ярмонке (на которую впрочем, кажется, смотрел он слишком поэтическим глазом) замечает, что в Макарьеве не видишь и следов выгод, которые ярмонка должна бы доставить городу. При том должно вспомнить, что на первые годы, пока казна не выручит наемом лавок деньги, употребленные ею на сооружение гостинного двора (а и по выручке может быть захочет она сократить этот доход), то высокая цена лавок весьма ощутительна для купцов, особливо же тех, которые приезжают с товаром не на миллионы, а на несколько тысячей рублей. Вообще, кажется, здание слишком огромно23. Потребность ярмонки должна ослабевать в государстве, по мере как распространится образованность, а с нею и промышленность и выгоды общежития. Не нужно тогда будет ехать за несколько сот верст запасаться тем, что для общей выгоды и покупщиков и продавцов будет у каждого под рукою. Число приезжих дворян от году в год убавляется. Многие купцы еще по старой привычке приезжают на ярмонку, но неудача ежегодная отучит их от нее. Разумеется, говорю здесь о торговле мелочной, а главная отрасль здешней торговли, как-то: железа, чаев и рыбы, никогда не ослабнет, потому что ей нужно иметь средоточие, из коего распространится она по России (и это средоточие самою природою назначено в Нижнем).-- Вина продавалось до вчерашнего дни около тысячи ведер: это немного, полагая, что стечение народа возвышается до 200 000 и что в обыкновенное время продается в Нижнем от 200 до 300 ведер. Впрочем, возрастание винной продажи во время ярмонки не ограничивается одним городом, а отдается и во всей губернии вместе с движением и беспрестанным приливом и отливом народа.
   Недостаток методы и гласности везде колет глаза в России. Приезжему невозможно обнять одним взором и поверхностного положения ярмонки. Ничего не печатается, нет торговых ведомостей, извещающих о приезде купцов, о количестве товаров, о состоянии курса. Все это делается как ни попало и как бог велит. Конечно, Русский бог велик и то, что делается у нас впотьмах и наобум, то иным при свете и расчетах не удастся делать. При нашем несчастии нас балует какое-то счастие. Провидение смотрит за детьми и за пьяными и за русскими, прибавить должно.-- Вероятно, показания купцов были бы неверны, ибо недоверчивость к правительству есть вывеска нашего политического быта, но все от большей гласности и большого европеизма в формах, были бы какие-нибудь средства получить понятие о действиях ярмонки и основать на том свои соображения, выгодные не для одного любопытства, но и для самой общественной пользы. Теперь и самые купцы и правительство не имеют положительного познания о действиях и средствах ярмонки. Здесь каждый знает о себе, как в сражении офицер о действиях своей команды,-- но нет главнокомандующего, известного о действии целого, и нет политика, основывающего свои планы на последствии действий.-- Ярмонка не представляет никаких или весьма мало увеселений, приманок для любопытных праздношатающихся: новое доказательство, что главный характер ее не европейский и образованный. Приезжие иностранные купцы здесь как бы случайно, и нет сомнения, что они со временем перестанут ездить; а для наших бородачей прихоти общежития не нужны. Я уверен, что ярмонка в Макарьеве была своеобразнее и живописнее: здесь хотели китайскую картину вместить в европейскую раму, азиатский кинжал в европейскую оправу, и нет единства. Торговля здешней ярмонки дома в балаганах: в лавках она в гостях и ей неловко.
   Зябловский в "Новейшем землеоп[исании] Российской] Имп[ерии]", второе издание 1818-го, говорит, что количество привозимого на сие годовое торжище товаров простирается ежегодно до 5 миллионов рублей24. Ошибка ли это от незнания, или не позволено правительством было сказать истину?
  

10 августа.

  
   9 августа мы поехали с прокурором. Теперешняя городская тюрьма деревянная и ветхая. Затворников около ста: пересылочных далее не тут содержат. Нашли тут мальчика лет 12-ти. Он учился в семинарии, узнал, что у одного знакомого крестьянина, отъезжающего в их деревню, есть деньги, рублей 30, уговорил его отвезти с собою к отцу своему, дорогою напоил его на свои деньги и, как тот крестьянин заснул крепким юном, два раза ударил его топором по голове, шапка спасла крестьянина от смерти. Помещение дурное. Новый тюремный замок каменный еще не достроен: ассигновано на него 218 000, но, кажется, еще потребно будет около ста тысяч. Должно и половины не стоить. Строят его исподволь, уже третий год. Из комнат, назначенных для смотрителя, вид на город хорош. Отделения нижние, назначенные для важных преступников, будут, без сомнения, сыры и темны. Все делается из одного тщеславия и для одной наружности. О истинной пользе и в помине нет. Оттуда полем поехали в Девичий монастырь; город на правой руке, виды на него хороши: Нижний, который на высокой горе, с дороги казался в долине. Девичий монастырь красив, опрятен, большая церковь еще не достроена; в ограде дорожки посыпаны песком, цветники. Дорофея Михайловна Новикова игуменья, приветливая, умная, говорят, красноречивая. Сказывают, что она переделала на русский лад Историю Элоизы25. Взаимная любовь связывала ее с Пензенским дворянином. Согласились они поступить в монашеское звание.-- Долго уже после того, как она сделалась игуменьею, а он архимандритом Израилом, все у нее в монастыре делалось по его советам, он живал у ней,-- но под конец рассорились они.-- Из монастыря поехали на место Гребегиек. Вид чудесный в три стороны. Гостинный двор ярмонки как на блюдечке, но и мал, как сахарный.-- На горе часовня Алексея Митрополита. Повыше монастырь, им заложенный. Алексей, недовольный первым приемом жителей, сказал, что здесь горы каменные, а сердца железные. Не понимаю, как избы ветхие торчат по горе и как не сносит их весною. Здесь гипербола Пушкина:
  

Домишка, как тростник, от ветра колыхаясь26

  
   становится правдоподобною.
   Кирпичи, которых тысяча продавалась по 10 рублей до строения гостинного двора, взошли до 20 экономическими мерами Бетанкура: вольные кирпичники последовали казенной цене27.
  

[Поездка в Мещерское и Пензу в декабре

1827 -- январе 1828].

  
   Дорога от Москвы в Пензу 696 верст (по подорожной 695), по 5 копеек, кроме первой станции.-- Издержано всего дорогою 146 руб. От Пензы в Мещерское 85 верст на Елань28.-- Скрыпицыно.-- Проезжаешь имения трех Бекетовых. У Аполлона дом каменный с аркою на дороге, которая когда-нибудь сядет на голову проезжающего.-- Выехал я из Москвы 12-го числа, в семь часов вечера. В полдень на другой день был в Владимире, ночью в Муроме, на другое утро поехал я на Выксу к Шепелеву, верст тридцать от Мурома. Едешь Окою,-- от него ночью вывезли меня на вторую станцию от Мурома. В Арзамасе видел я общину. Церковь прекрасная. Позолота работы затворниц -- искусные золотошвейки,-- около пятисот затворниц. Община учреждена во время упразднения многих монастырей. Кажется, в доме господствуют большой порядок, чистота. Настоятельница женщина или девица пожилая, умная, хорошо говорит по-русски, из Костромы, купеческого звания. Тут живала юродивая дворянка, которая пользовалась большой известностью, пророчествовала и, говорят, часто сквернословила. В ее келье, после ее смерти, читается неугасимый Псалтырь, стоит плащеница с деревянными или картонными статуями. Монастырь не имеет никаких определенных доходов. Заведение благодетельное и которое было бы еще благодетельнее, если при святом назначении его было бы и мирское просвещенное: например, школа для бедных детей, больница для бедных и тому подобное. В Арзамасе есть школа живописи, заведенная дворянином--академиком. Картины этой школы развешаны и продаются в трактире29. Все это зародыши образованности: просвещение выживает дичь.-- Не доезжая Пензы, от станции в деревне графини Лаваль знаменитая Рудзаевка поэта Струйского. После него остались вдова и два сына, живущие в околодке30. От станции в 15-ти верстах в другой деревне Лаваль застрелился молодой Лаваль.-- Дорогою деревня Полуектова, кажется, Шатки. В Пензу приехал я в 10 часов вечера 16-го [декабря]. В Мещерское 17-го после обеда.-- В Владимире, Венедиктов, председатель палаты, бывал в чужих краях.
   Из Мещерского писал я: к к[нязю] Василию Гагарину 2 письма -- к Полторацкому -- к Карамзиным -- к Дмитриеву с стихами "1828-й год" для журнала Калайдовича31 -- к Софии Чернышевой -- к Васильевой -- к Шимановской -- к Оболенским -- к Голицыной в Саратов.
   Мещерские соседи: Миленин, Свиридов (муж слепой, жена усастая, сын ни рыба, ни мясо, жена его хорошее белое мясо), Таушев, Чистилины, Сольден, бывшая Мерлина, бывшая Есипова.-- У Миленина какой-то восточный уроженец, о котором говорит Броневский в "Записках морского офицера": был в плену и в плену геройствовал. По словам его, в рассказе Броневского о нем есть и правда и неправда 32 -- Сердобский уезд полон еще молвою и преданиями о житье-бытье Куракина Александра] Борисовича] в селе его Надежине во время опалы. Река Хапер. Губернаторство Сперанского в Пензе не оставило никаких прочных следов: доказательство, что в нем нет благонамеренности и патриотической совести. Он оставил по себе одну память человека общежительного33.
   Сомов, вице-губернатор Саратовский, пользуется репутациею честного и бескорыстного человека. Теперь вышел в отставку.
   Белорукова, Пензенская дворянка, засекла девочку 8-ми лет. Исполнительницею приказания ее была няня, которая после заперла несчастную в холодном месте, где она и умерла.
   Сын Струйского, сосланный в Сибирь также за жестокосердие34.
   Степанов, Сердобский предводитель. Дочь довольно милая.
   Мы выехали 5 января из Мещерского в Пензу в осьмом часу утра. Погода казалась тихая и теплая, мы думали, что часов в пять после обеда будем в городе. Вместо того настал мороз ужасный, вьюга ледяная и в пятом часу приехали мы только в Елань: кучера и люди перемерзли, форейтор отморозил себе нос и колено. Видя это, Еланские ямщики нас никак везти далее не хотели до утра, несмотря на просьбы, увещания, обещания дать двойные прогоны, должны мы были решиться провести на месте часть дня и ночь. Мороз был красноречивее нас и денег. На беду нашу напали мы на сочельник: печь была худо натоплена и ничего в печи не было, а мы, полагая, что будем несколько часов в езде, не взяли с собою запаса. Вот что значит ездить по степям. Здешние жители, пускаясь и на малую дорогу, берут с собою не только провиант, но и дрова на всякий случай. Застигнет их ночь и мятель, они приютятся к стогу сена, разложат огонь и бивакируют. Мы были взяты врасплох, как Наполеон русскою зимою. Проведши около 15-ти часов в избе холодной, но дымной, в сообществе телят, куриц (не говоря уже о мелкопоместных тараканах), родильницы, лежащей на печи с трехдневным младенцем, пустились мы на другое утро в Пензу. Мороз не слабел, но погода была тише. В девятом или десятом часу приехали в Пензу, остановились на въезде города у Сушковой. Я отправился в собор. Теплая церковь, темная, как пещера. Верхняя, летняя, говорят, хороша. Оттуда на Иордань.-- Архиерей Ириней: отец его серб, мать -- молдаванка, воспитан был в Киеве. Прекрасной наружности и что-то восточное в черных глазах, и волосах, и в белых зубах, и в самых ухватках. Выговором и самыми выражениями напомнил он мне В. Ф. Тимковского, с которым он учился и коротко знаком. Он был в Яссах и в Кишеневе: скоро вышел в архиереи. Обращения приятного. В разговоре предавал проклятию В. Скотта, в особенности за роман Крестовых Походов.-- Вечером было собрание немноголюдное. Зала довольно велика и хороша.-- Загоскина вдова, сестра Васильковской; Блохина, сестра Чирковой. Всеволожская, урожденная Клушина, племянница автора (Умовение ног); муж ее сын Всеволожской-Огаревой. Очкина, жена купца, бывшая девица Приоре, воспитанная у генеральши Сольден. Девицы Болдыревы, Золотарева (Пензенская Офросимова) с двумя дочерьми.-- Вдова Бекетова, сестры ее Араповы, сестры Пимена Арапова, Евреиновы. Ховрина была в деревне. Новое удостоверение, что Ансело прав и что женский пол наш лучше нашего. Братья Ранцовы, жена одного Вельяшева, сестра Алек. Пет. Губернатор Фед[ор] Петр[ович] Лубяновский; вице-губерн[атор] Антонский, племянник Московского. Полицмейстер Путята дает дому сгореть, как свече: недавно сгорел таким образом дом предводителя губернского Тишенского, женатого на Араповой. На полицию очень жалуются. Старушка Вигелъ, мать нашего, больная в постели, женщина, кажется, умная ив городе уваженная. Один сын ее женат на Чемизевой, упоминаемой в скандалезной хронике Пензенской; дочь за Юматовым. Говорят, прокуратница; другая дочь блаженствует в старых девах. Внук, служивший в гвардии. Губернатор не любим, идет молва, что потакает ворам и не из простоты. Человек умный, хотя, вероятно, ума не открытого и не возвышенного. В старые годы перевел "Телемака" и напечатал его: несколько лет тому принялся за исправление перевода, но за делами службы не успевает кончить труда. Дела у него идут поспешно и все собственноручно. Перевел также несколько мистических книг; выдал свое путешествие, которое если не именным указом, то министерским приказом (Кочубея) было раскуплено начальствами и в губерниях, так что он собрал довольно значительную сумму в то время, когда авторы лучшие писали у нас только из чести35. Пензенский театр. Директор Гладков, Буянов, провонявший чесноком и водкой. Артисты крепостные, к которым при случае присоединяются семинаристы и приказные. Театр, как тростник от ветра, колыхаясь, ветхий и холодный, род землянки. В ложи сходишь по лестнице крючковатой. Освещение сальными свечами, кажется, поголовное по числу зрителей. На каждого зрителя по свече. В мое время горело, или, лучше сказать, тускнело свеч 13. Я призвал в ложу мальчика, которого нашел при дверях, и назначил его историографом и биографом театра и артистов и содержателя. "Кто эта актриса? -- Саша, любовница барина. Он на днях ее так рассек, что она долго не могла ни ходить, ни сидеть, ни лежать.-- Кто эти? -- Буфетчик и жена его. Этот? -- Семинарист, который выгнав был из семинарии за буянство. А этот? -- Бурдаев, приказный, лучший актер! А этот бывший приказный, который просидел год в монастыре, на покаянии. Он застрелил нечаянно на охоте друга своего Монахтина, также приказного". По несчастию Гладков имеет три охоты, которые вредят себе взаимно: охоту Транжирина, пьянства и собачью. Собаки его не лучше актеров: после несчастной травли он вымещает на актерах и бьет их не на живот, а на смерть. После несчастного представления он вымещает на собаках и велит их убивать. Вторая охота его, постоянная, служит подкреплением каждой в особенности и совокупно. Впрочем, Саша не дурна собою и не многим, а, может быть, и ничем не хуже наших императорских. Актер {Оставлено место, но имя не вписано.} также недурен. Давали Необитаемый остров, Козачий офицер и дивертисемент с русскими плясками и песнью: За морем синичка не пышно жила. Вообще мало карикатурного и, должно сказать правду, на Московском театре, в сравнении столицы с Пензою и прозванием императорским с Гладковским, более нелепого на сцене, чем здесь36. Больнее всего, что пьяный помещик имеет право терзать своих подданных за то, что они дурно играли или не понравились помещику. Право господства не должно бы простираться до этой степени. При рабстве, puisque рабство у а {Так как рабство налицо (фр.).}, можно допустить право помещика взыскивать с крепостных своих подати деньгами или натурою и промышленностью, свойственными их назначению и включенными в круг действия им сродного, и наказывать за неисполнение таковых законных обязанностей. Но обеспечить законною властью и сумасбродные прихоти помещика, который хочет, чтобы его рабы плясали, пели, ломали комедь без дарования, без охоты, есть уродство гражданское и оно должно бы прекращаемо начальством, предводителями, как злоупотребление власти. И после таких примеров находятся еще у нас заступники крепостного состояния! Лубяновский рассказывал мне о возмущении крестьян Апраксина и Голицыной в Орловской губернии числом 20 000 душ, когда по восшествии Павла приказал он и от крестьян брать присягу на верноподданничество. Крестьяне, присягнув государю, почитали себя изъятыми из владения помещичьего. Непокорность их долгое время продолжалась и Репнин ходил на них с войском. Лубяновский был тогда адъютантом при князе. У крестьян были свои укрепления и пушки. Присланного к ним для усмирения держали они под арестом. Репнина, подъехавшего к селению их с словами убеждения и мира, прогнали они от себя, ругали его. Репнин велел пустить на них несколько холостых выстрелов. Сия ложная угроза пуще их ободрила: они бросились вперед. Наконец, несколько картечных выстрелов привели возмущенных к покорству. Происшествие, похожее на происшествие 14 декабря, только последствия были человеколюбивее. Зачинщиков не нашли и не искали. Репнин велел похоронить убитых картечью и поставил какую-то доску с надписью над ними. Дело это казалось так важно, что Павел писал Репнину: "Если мой приезд к вам, может быть, нужен, скажите, я тотчас поеду"37.-- Возмущения нынешние в деревнях приписываются проделкам либералов: кто из либералов тогда действовал на крестьян? Рабство, состояние насильственное, которое должно по временам оказывать признаки брожения и, наконец, разорвать обручи недостаточные.
   Пенза полна пребыванием Голицына, флигель-адъютанта, сына Нулина. Он всех привел в трепет и тем более нравился обществу, что сказывают, осадил губернатора, которого не любят. Приезжает он к Васильеву, советнику, известному знанием в делах и взяткобрательством: увещевает его, как не стыдно ему, при его способностях для службы, бесчестить себя корыстием. Тот уверяет в своей чистоте.-- "Как же вчера взяли вы с того-то триста рублей?" Васильев, пораженный всеведением архангела с мечом и пламенем, клянется на образе, что вперед брать не будет. Принесут ли пользу эти архангелы, носящиеся по велению владыки из конца в конец земли? Невероятно! Как буря они подымут с земли сор и пыль, но сор и пыль после них опять сядут. Буря не чистит земли, а только волнует38. Могут ли Голицыны и все эти флигель-архангелы способствовать к благодетельному преобразованию? Непосредственнейшее и неминуемое действие их явления должно быть ослабление повиновения и доверенности управляемых к правящим. На что же генерал-губернаторы, губернаторы, предводители, прокуроры, если нельзя на них положиться? На что Сенат Правительствующий и блюстительный, если не ему поверять надзор за исполнением законов? Скорее же из Сената отделять ежегодно ревизоров по всем губерниям? Должно употреблять орудия, посвященные на каждое дело, а не прибегать к перочинным ножичкам, потому только, что они ближе и под рукою. Вы оказываете недоверчивость к генерал-губернатору, а облекаете доверенностью гвардейского офицера, который созрел для государственных понятий в манежах или петерб[ургских] гостинных. Не пошлете же вы советника губернского правления произвести военное следствие? В детской привязанности вашей к эполетам вы думаете, что в них сокрыта тайна всеведения и что ваши товарищи в солдатские куклы должны по этому самому быть на все способны? 39
   Пенза город довольно хорошо выстроенный и летом должен быть живописен.-- Модная лавка M-me Chopin [Г-жи Шопен], мать переводчика40.
   Avec toutes les seductions terrestres faites pour la rendre une femme accomplie sous tous les rapports, elle porte une aureole, qui fait palir tous les charmes terrestres et au moment, ou vous vous sentez pret a lui faire les yeux doux, vous etes entraine involontairement a faire le signe de la croix et vos velleites de galanterie se convertissent en une contemplation purement ascetique. Son regard a quelque chose d'indefinissable: c'est la conversion du paganisme en christianisme. Je la compare a une statue que le statuaire destinait en premier lieu a representer <quelques unes> des divinites riantes de la terre, mais au moment d'achever son travail une sainte inspiration a donne une nouvelle direction a sa pensee et son ouvrage a pris le caractere sublime et austere de cette religion, qui vous dit avec son fondateur: mon Royaume n'est pas de ce monde {При всех земных соблазнах, созданных для того, чтобы сделать из нее женщину, совершенную во всех отношениях, она увенчана ореолом, заставляющим бледнеть все земные очарования, и в тот момент, когда вы чувствуете, что готовы сделать ей глазки, вас невольно тянет к крестному знамени и ваши галантные поползновения превращаются в чисто аскетическое созерцание. Ее взгляд выражает нечто непостижимое: это превращение язычества в христианство. Я сравниваю ее со статуей, ваятель которой первоначально предназначал ее для изображения (некоторых из) смеющихся земных богинь. Но в момент окончания работы святое вдохновение дало новое направление его мысли, и труд его принял суровый и возвышенный характер той религии, которая говорит вам вместе с ее создателем: царство мое не от мира сего (фр.).} 41.
   Фон-Визин живописец карикатурный -- он не был живописцем общества своего, Петербургского] двора.. В "Бригадире", в "Недоросле" другие нравы -- некоторые сцены не драматические: это род разговора в царстве мертвых на заданные темы -- Потемкин хотел переманить его от Панина -- Подражание Лабрюеру -- дикий американец. Карамзин мне говорил об этом.-- Живого автора должно печатать с хорошей стороны: мертвого со всех.-- После смерти нет лжи: а утаить что-нибудь из написанного автором, то есть из умственной жизни его есть ложь. Я хочу знать не только автора, но и человека: вот от чего чтение записок занимательно и назидательно. О Фон-Визине не говорят современные записки французов: невыгода быть русским.-- Действие французской литературы на умы 18-го века: ум был достоинство, держава; цари искали союза с ним.-- Литература Фон-В[изина], как и вообще русских писателей, не была главным делом их жизни: как музыка, живопись, она была побочное искусство: потому у нас мало творений... Даламберт: Фон-В[изин] оклеветал его. Искательства его и других энциклопедистов были не подлость, а политические домогательства: им нужен был союз дворов и вельмож, чтобы утвердить свое положение: тем более, что во Франции они угрожаемы бывали правительством. Даламберту верно были нужны не деньги.
  
   Сравнение комедий Ф[он]-В[изина] и "Горе от ума". О Грибоедове. -- Не имел ли Ф[он]-В[изин] в "Недоросле" мысли унизить неслужащих? Но где же у нас дворянство неслужащее и в независимости ли можно упрекать нас. Митрофанушка не только недоросль по службе, но и неуч.-- Правдин: Пошел-ка служить, говорит Митрофанушке.-- Хорош подарок службе. --
   Евгений говорит, что перев[од] Гольберг[овых] басен напечатан в 1763--в 1768 г. Греч говорит о чистоте, ясности и силе прозы его в важных переводах, н[а]п[ример] в похваль[ном] сл[ове] Map[ку] Аврел[ию].-- Спросить у Кристина, нет ли в бумагах Маркова писем Фон-Визина также у г[рафа] Панина? У Греча и в новой биогр[афии] ошибочно сказано, что жизнь Сифа перев[едена] с француз[ского]:-- с немецкого сказано в исповеди.-- Ф[он]-В[изин] гов[орит], что и в перев[оде] Альзиры встречаются хорошие стихи.
   Успех "Бригадира": с обеда на обед зовут его первые вельможи.
   Евгений называет Ник[иту] Петровича] Панина упомянутым кабинет-министром: по исповеди видно что нет.-- Ф[он]-В[изин] хотел переводить Тацита: не позволили: при Александре] вышло два перевода. Глаза Ф[он]-Визина. Так ярки, что нельзя смотреть было.
   Письма Разумовского, Бориса Салтыкова -- Etienne сказал: "La comedie est l'blstoire de peuple" {Этьен сказал: "Комедия -- это история народа" (фр.).} 42.
   L'eioge d'un ecrivain est dans ses ouvrages: on pourrait dire que l'eioge de Moliere est dans ceux des ecrivains, qui l'ont precede et qui l'ont suivi, tant les uns et les autres sont loin de lui. Des hommes de beaucoup d'esprit et de talent ont travaille apreslui, sans pouvoir <l'atteindre> ni lui ressembler, ni l'atteindre. Quelques uns ont eu de la gaite; d'autres ont su faire des vers; plusieurs meme ont peint des moeurs. Mais la peinture de l'esprit humain a ete l'art de Moliere; c'est la carriere qu'il a ouverte et qu'il a fermee: il n'y a rien en ce genre, ni avant lui, ni apres (La Harpe) {Похвала писателю заключается в его трудах: можно было бы сказать, что похвала Мольеру заключается в трудах писателей ему предшествовавших и последовавших за ним -- так далеки от него и те и другие. Люди большого ума и таланта работали после него, но не могли ни походить на него, ни сравняться с ним. Одни из них обладали юмором; другие научились писать стихи; многие даже занимались описанием нравов. Но живописание человеческого ума было искусством Мольера. Это поприще было им открыто и им же закрыто: в этом роде не было ничего ни до, ни после него (Лагарп) (фр.).} 43.
   "Письма Рус[ского] Пут[ешественника]" хотя и писаны вовсе без педантства и догматической важности, может быть, содержат более истин о французах и о Париже, чем письмаФ [он]-Визина. В одном только Карамзин и Ф[он]-Визин согласны: во мнении о нечистоте Парижа44.
  
  

КНИЖКА ЧЕТВЕРТАЯ1

(1820--1830)

  
   [Эта книжка не содержит оригинальных записей П. А. Вяземского и заполнена копиями исторических и литературных документов. Они внесены в книжку частично П. А. и В. Ф. Вяземскими и частично рукою писца. Исторические материалы отражают эпоху Екатерины и Александра I. Некоторые из них касаются истории Польши. Ряд материалов свидетельствует об интересе к декабристам и их агитационной литературе.
   Литературные материалы связаны с именами Фонвизина ("Друг честных людей, или Стародум"), Карамзина ("Записка о Москве"), Пушкина ("Вадим"), Дельвига ("Петербургским цензорам"), Олина ("Стансы к Элизе") и Баратынского ("Череп" -- автограф). К ряду копий Вяземским сделаны собственноручные объяснительные примечания. Подробнее см. стр. 364--365 и 410--414, где помещены перечень и характеристика переписанных материалов и воспроизведены примечания Вяземского].
  

КНИЖКА ПЯТАЯ1

(1825--1831)

  

Екатеринен-таль, 16-го июня 18252,

   Ревель
  
   НАРВСКИЙ ВОДОПАД
  
   Несись с неукротимым гневом 1*,
   Мятежной 2* влаги властелин,
   Над тишиной окрестной ревом
   Господствуй, бурный исполин!
  
   Жемчужною, кипящей лавой,
   За валом низвергая вал,
   Огромной, дикой, величавой 3*,
   Перебегай ступени скал!
  
   Дождь брызжет с беспрерывной 4* сшибки
   Волны, сразившейся с волной,
   И влажный столп прозрачно зыбкий5*
   Вдали <твой> им предъявляет бой!
  
   Все разъяренней, все угрюмей
   Летишь, как гений непогод,
   И мыслью погружаюсь в шуме
   Твоих междоусобных 6* вод.
  
   Но как вокруг все безмятежно
   И, утомленные тобой,
   Как чувства отдыхают нежно,
   Любуясь сельской красотой 7*;
  
   Твой мирный 8* берег чужд смятенью,
   На нем цветет весны краса,
   И вместе миру и волненью
   Светлеют те же небеса.
  
   Но ты <питомец> созданье тайной бури,
   Игралище глухой войны,
   Ты не зерцало их лазури
   Вотще блестящей с вышины.
  
   Под грозным знаменьем свободы
   Несешь залогом бытия
   Зародыш вечной непогоды
   И вечно бьющего огня.
  
   Ворвавшись в сей предел, спокойный
   Один свирепствуешь в глуши,
   Как вдоль пустыни вихорь злобный,
   Как страсть в святилище души.
  
   Как ты, внезапно <разгорится> разразится,
   Как ты, растет она в борьбе,
   Терзает лоно, где родится,
   И поглощается в себе 3.
  
   Варианты на полях:
   1* Несись с рассечен[ных] разорван[ных] вершин.
   2* Сердитой.
   3* Сердитый, мятежный.
   4* От упорной.
   5* И влажный дым, как облак зыбкий.
   6* Междоусобно бурных.
   7* Тишиной.
   8* Ясный.
  
   -----
  

4 августа.

   En soupirant j'ai vu naitre l'aurore 1*.
  
   He для меня дышала утра сладость,
   Гляжу с тоской на позднюю зарю,
   Не радует меня природы радость,
   Что в солнце мне, когда ее не зрю?
  
   Я без надежд, без страха, без волненья
   На бег часов медлительных смотрю:
   Все чуждо мне, все, кроме сожаленья,
   Что в этот день ее я не узрю.
  
   Спеши с небес, о завтра золотое,
   Звезда любви зажги любви зарю!
   Счастливый день! Нас завтра будет двое,
   И солнце вновь и вновь ее узрю 4.
  
   Варианты на полях:
   1* Вздыхая, я видел как рождается заря (фр.).
  
   Волны
  
   Как стаи гордых лебедей
   Плывут по зыбкому зерцалу.
  
   Облака, как дым воздушного сраженья,-- на небосклоне рисуются воздушною крепостию, объятою пламенем. Корабль -- плывущий мир.
  
   Стихия Байрона! о море!5
  
   Le gouvernement, par une experience hasardeuse, forme, dans sus colonies militaires, une classe, qui aura les droits avec la force de la faire valoir.
   Mais si l'affrancliissement graduel du peuple s'opere, le moment ne sera plus eloigne ou l'administration civile, militaire et judiciaire de la Russie cessera d'etre la plus venale de l'univers.
   (Revue de progres des peuples dans les 25 dernieres annees. Замечательная статья! "Revue encyclopedique", Janvier 1825).
   Collection des Constitutions, chartes et lois fondamentales des peuples de l'Europe et des deux Ameriques: par MM. P. A. Dudan, Duvergier et Guadet, avocats a la Cour royale de Paris. 1821--1823, Bechot, 6 vol.-- Article de Taillandier {*}. (Тут же).
   {* Правительство, путем дерзских опытов, создает в своих военных колониях класс, который получит права вместе с силой, чтобы этот класс отстаивать.
   Но если произойдет постепенное освобождение народа, то недалеко время, когда гражданская, военная и юридическая администрация России перестанет быть самой продажной во вселенной.
   (Обозрение прогресса народов за последние 25 лет.) "Ревю энциклопедии", январь, 1825. Собрание конституций, хартий и основных законов народов Европы и обеих Америк. Составлено г. г. П. А. Дюдан, Дювержье и Гаде, адвокатами при королевском суде в Париже. 1821--1823, Бешо. 6 т. -- Статья Тайландье (фр.).}
   Le reveil de la Grece. Poeme lyrique en 3 parties par A. F. D. Paris, 1825 {Пробуждение Греции. Лирическая поэма в 3 частях; сочинение А. Ф. Д. Париж, 1825 (фр.).}.
  
   Il a soif des combats; il reve l'incendie;
   Des opresseurs de sa patrie
   Vers Thorison lointain il a vu les vaisseaux.
   Il s'eerie... il s'agite... et sur la mer absente
   Il embrase, en espoir, la flotte managante.
   (Le delire de Canaris malade) {*}.
   {* Он жаждет сражений; он мечтает о пожарах;
   У далекого горизонта он видит
   Суда угнетателей своей родины.
   Он кричит... он волнуется... и на отсутствующем море
   Он, в мечтах, зажигает грозный флот.
   (Бред больного Канариса) (фр.).}
  
   В той же книжке Revue статьи о Journal of the conversations of lord Byron. Осуждают появление книги, но автор продолжает: je dirai qu'il estcurieux amusant quoique trop decousu.-- Plusieurs de ses discours semblent authentiques; d'autres paraissent n'etre que des oui-dire, rajeunis par M. Medwin. Uneremarque qui nous confirme dans cetteopinion, c'est qu'il donne pour un impromptu fait par L. Byron, a la suite d'un souper, une chanson de table composee et publiee en 1807 ou 1809 {*} 6.
   {* В той же книжке обозрения (ревю) статьи о "Дневнике бесед лорда Байрона".
   Я сказал бы, что он (дневник) любопытен и занимателен, хотя слишком несвязный. Некоторые из его речей кажутся подлинными, другие производят впечатление олухов, подправленных рукою г. Медвена. Нас укрепляет в этом мнении заметка, выдающая за экспромт л[орда] Байрона, созданный после одного ужина, застольную песню, сочиненную и изданную в 1807 или 1809 году (фр.).}
  
   (Child Harold) 7 августа.
  
   Could I embody and unbosom now
   That which is most within me,-- could I wreak
   My thoughts upon expression, and thus throw
   Soul, heart, mind, passions, feelings, strong or weak
   All that I would have sought, and all I seek,
   Bear, know, feel, and yet breake -- into one word,
   And that one word were lightning, I would speak;
   But as it is, I live and die unheard,
   With a most voiceless thought, skeathing it as a sword {*} 7.
   {* (Чайльд Гарольд)
   О, если б все, что мощно иль ничтожно,
   Что есть во мне: дух с сердцем и умом,
   Страсть, чувство, все, чем я томлюсь тревожно
   И все же существую,-- если б можно
   Их было в слове выразить одном
   И молнией звалось такое слово --
   Я мысль мою всю выразил бы в нем
   Теперь -- умру, не сняв с нее покрова.
   Как меч -- в его ножнах, скрывая мысль сурово.
   (Перевод с англ. П. Козлова)}
  
   ОЛЬ[ГЕ] СЕРГ[ЕЕВНЕ] ПУШКИНОЙ
   В ДЕНЬ ОТЪЕЗДА ЕЕ ИЗ РЕВЕЛЯ
  
   Нас случай свел, но не слепцом меня
   К тебе он влек непобедимой силой,
   Поэта друг, сестра и гений милой,
   По сердцу ты и мне давно родня!
  
   Так! в памяти сердечной без заката
   Мечта о нем горит теперь живей;
   Я полюбил в тебе сначала брата:
   Брат по сестре еще мне стал милей.
  
   Удел его: блеск славы горделивой,
   Сияющей из лона бурных туч,
   И от нее падет блестящий луч
   На жребий твой смиренной, но счастливой.
  
   Но ты ему еще полезней будь 1*,
   Свети ему звездою безмятежной,
   И в бурной мгле участьем дружбы нежной
   Вливай покой в растерзанную грудь 2* 8.
  
   Варианты на полях:
   1* Но для него ты благотворной будь спасительнее.
   2* Томящуюся, тоскующую.
  

16-го авгус[та].

  
   К МНИМОЙ СЧАСТЛИВИЦЕ
  
   Мне грустно, на тебя смотря,
   Твоя не верится мне радость,
   И розами 1* твоя увенчанная младость
   Как дня холодного блестящая заря.
   Нет прозаического счастья
   Для поэтической души:
   Поэзией любви дни наши хороши,
   А ты чужда ее святого сладострастья!
   Нет! нет! он не любим тобой,
   Нет, нет! любить его не можешь;
   В стихии спорные одно стремленье вложишь,
   Два звука розные сольешь в согласный строй
   Насильственной игрой могущего искусства --
   Творит стесненная природа чудеса,
   Но не позволят небеса,
   Чтоб предрассудков власть уравнивала чувства 9.
  
   Варианты на полях:
   1* Прелестьми.
  

[Июнь 1826 г.]

  
   Накануне Иванова дня в ночи 23-е на 24-е зажигают огни, бочки с смолою и с дегтем на высотах около Ревеля. В нынешнем году кое-где пылали они, но в старину, говорят, было гораздо более огней. Везде падают народные обычаи и поверья. Народы как-будто стыдятся держаться привычек детства, достигнув зрелости и вступив в возраст образованности. Хорошо у других; но зачем нам отставать от поэзии бабушкиных сказок, нам, все-таки еще чуждым прозы просвещения? Право, нам поребячиться еще не грешно. Мы с своею степенностию и нагою рассудительностию смешны, как дети, которые важничают в маскарадах, навьюченные париком с буклями, французским кафтаном и шпагою. Крайности смежны. Истинное, коренное просвещение возвращает умы к некоторым дедовским обычаям. Старость падает в ребячество, говорит пословица; так и с народами; но только они заимствуют из своего ребячества то, что было в нем поэтического. Это не малодушие, а какая-то благодарность. Старик с умилительным чувством, с нежным благоговением смотрит на дерево, на которое он лазил в младенчестве, на луг, на котором он резвился: в возрасте мужества, в возрасте какого-то степенного хладнокровия, он смотрел на них глазами сухими и в сердце безмолвном не отвечал на голос старины, который давали ему ее красноречивые свидетели. Старость ясная, полная, лебединая песнь жизни, совершенной во благо, имеет много соответствия с юностью изящною; поэзия одной сливается с поэзией другой, как вечерняя заря с пламенным рассветом. Возраст зрелости есть душный, сухой полдень; благотворный, ибо в нем сосредоточивается зиждительное действие солнца, но менее богатый оттенками, более единообразный, вовсе не поэтический. Литературы, сии выражения веков и народов, подтверждают мое наблюдение. Литература, обошедши казенный круг общих мыслей и занятий, кидается в источники первобытных вдохновений. Смотрите на литературу английскую, германскую. Шекспир: утро. Поп: полдень. Вальтер Скотт: вечер10.
  
   Ив. Ив. Дмитриев бранит меня за выражение казенный. Чувствую и сам, что оно не авторское. Но как же выразить d'office, de rigueur oblige? {Официальный, безусловно обязательный (фр.).} Трюбле говорит, что достоинство иных стихов заключается, как достоинство многих острых слов гасконских (reparties gasconnes), в особенном выговоре, так и мысль иная требует особенного выражения, чтобы тотчас подстрекнуть внимание. В слоге нужны вставочные слова, яркие заплаты, по выражению, кажется, Пушкина, но в каком смысле не помню. Эти яркие заплаты доказывают бедность употребившего их и не имевшего способов или умения сшить все платье из цельного куска, но они привлекают взоры проходящих, а это-то и нужно для нашей братии11.
  

27-го [июня].

  
   Я сегодня читал указ о Шервуде12. Правительство превозносит его подвиг и придает <ему> его имени в вечное и потомственное владение прозвание верный. Не одобряю этого. Правительство может и должно вознаграждать такие политические добродетели деньгами, но не похвалами, подобающими одним нравственным деяниям. По рассудку оно обязано признательностию за такую услугу; но по совести не может уважать услужника. Зачем же ханжить и выдавать перед светом черное за белое, доносчика за спасителя отечества. Если Шервуд и спас его, то он не более как подкупленный гусь. Таких спасителей можно подкупать за сто рублей. Легко найти человека, который из корысти выдаст вам тайну вашего противника. Дают ли гласные государственные знаки отличия лазутчикам, переметчикам в военное время? Их отличают одними червонцами. Таково и положение Шервуда. В его деле нет нисколько великодушия, ибо он предавал слабых сильным; нельзя и назвать его подвига верностию, ибо достойное уважения соблюдение верности должно быть сопряжено с пожертвованиями, с опасностию. Здесь нет ни того, ни другого. Не сужу лично Шервуда, ибо не знаю его, но каждый благоразумный подлец поступил бы как он, рассчитав, что, во всяком случае, он по крайней мере меняет неверное на верное. Не от того ли он и верный, что сыграл на верное? Успех заговорщиков был сомнителен: его успех, выдавая их правительству, был математической очевидности. Довольно и того, что выгоды правительства часто основаны на нравственных непристойностях, чтобы не сказать хуже, но, по крайней мере, пользуйтесь ими во мраке тайной полиции, а не выводите их с наглостию на белый свет и помните, что можно любить измену, но должно презирать всегда изменников. <Если> Шервуд вошел ли в заговор добросовестно, или как тать, чтобы наложить на них руку, равно играл он ролю, которую честный человек не хотел бы добровольно принять на себя. Как же правительству объявить всенародно добродетельным подвигом то, чем стал бы гнушаться честный человек. Пожалуй скажут, что это верх добродетели, род геройского самоотвержения, но в таком случае не переходят в гвардию. Если самоубийство терпимо и понятно, то разве в таком случае, когда долг чести и голос совести принуждает вас совершить поступок бесчестный и бессовестный. Такое двусмысленное положение должно непременно разрешить ознаменованием беспрекословного бескорыстия. Правительству не должно слишком явно ругаться простосердечием нашим; довольно и того, что его и, следовательно, наша польза не дозволяет ему отплатить презрением и опозорить гласным образом услугу Шервуда. Мы тут видим одну из политических необходимостей, от коих сердце ноет, но перед коими разум молчит. Но не жалуйте его в герои, а то негодование и частное убеждение совести каждого заглушат голос политической необходимости и падут на вас неотразимою укорою. Двух нравственностей быть не может: частной и народной. Она все одна: могут быть две пользы, два образа суждения относительно истин частных и народных или государственных,-- это дело другое! На то у вас и деньги, чтобы кормить государственную нравственность. Но берегитесь жаловать гражданственными венцами и цицеронскими отличиями предателей товарищества, шпионов, доносчиков. Они навоз общества политического: им пользуешься при случае, но все держишь на заднем дворе и затыкаешь себе нос, когда мимо проходишь. Что скажете вы, если страстно благодарный агроном, в память хорошего урожая, доставленного ему навозом, станет держать его в гостиной, а на почетном месте, в богатом хрустальном сосуде и станет заставлять гостей своих прикладываться к нему?
  
   По вашей совести Шервуд верный, а по нашей того мало: должно еще придать две буквы и разрешить на этот раз ошибку правописания13.
  

29-го [июня].

  
   Maximes et pensees de M-r Joseph de Willele depute a l'usage de la chambre elective. Brochure in 8. Prix 2 fr. 50 c. chez Rosier, rue de Grenche-St. Honore, N 10 {Правила и мысли г-на Жозефа де Виллеля, депутата при выборной палате. Брошюра в 8®. Цена 2 франка 50 сантимов. У Розье, ул. Гранш-Сент-Оноре. No 10 (фр.).}.
   Об этой книге объявлено в Journal des Debats ["Журналь де Деба"] 18-го июня 1826. Надобно ее выписать! Это забавная насмешка. Наши не боятся подобных очных ставок с самим собою. Semper idem {Всегда тот же (лат.).} -- их девиз; ибо ничтожество всегда одно и то же 14.
  
   Вот что пишу сегодня к Николаю Муханову о смерти г[рафа] Григ[ория] Владимировича] Орлова. "В нем была европейская благонамеренность в уме и обращении. Пожалуй, говори, что не он писал свои книги: спасибо ему и за то, что русский граф и русский барин нескольких тысячей душ искал он отличия авторского и, следовательно, признавал его в душе. А большая часть наших баричей презирает ум и чванится презрением своим. Лучше же быть Чупятовым в каталоге, чем в списке государственных вельможей и кавалеров. Иной подлостию покупает звание министра или андреевского кавалера: Орлов за деньги покупал звание автора. Право честнее быть в его коже, чем в другой. Кто-то сказал que l'hypocrisie etait l'hommage que le vice payait a la vertu. L'hypocrisie du comte Orloff etait un hommage qu'une vanite bien entendue payait a l'esprit {Что лицемерие было данью, которую порок платил добродетели. Лицемерие графа Орлова было данью, которую тщеславие, знающее себе цену, платило уму (фр.).}. Впрочем, перевод басней Крылова есть его творение. В этом предприятии есть ум и чувство, и патриотизм, и европейская замашка"15.
   Меттерних сказал об Виллеле qu'il parle russe et pense anglais {Что он говорит по-русски и думает по-английски (фр.).}.
   Некоторые члены представительной палаты Нидерландии Stassart [Стассарт], Surmont de Volsberg [Сюрмон де Фольсберг], Van Uttenhove [Ван Уттенхов], Reyphini d'Otrenge [Рейфини д'Отранже] (один из красноречивейших ораторов), Fabrihongre [Фабрихонгре], Beelaerts [Белартс], van de Karteel, van Alpken [ван де Картеэль, ван Альпкен].
  
   L'Empereur Alexandre a ete entraine cTenthousiasme en enthousiasme et de culte en culte. De 1803 a 1807 il a eu le culte de Catherine et de son systeme abandonne sous Paul I; de 1807 a 1811 il a eu le culte de Napoleon, de sa gloire et de ses idees conquerantes; de 1812 a 1815 il a eu avec les Cortes d'Espagne, les etudiants d'Allemagne, les dietes de Pologne et les constitutionals de France, le culte des principes liberaux, ainsi que l'attestent ses proclamations aux peuples; de 1815 a 1825 il a eu le culte du pouvoir et de la sainte alliance (le Courier Francais, 25 Decembre 1825) {Император Александр переходил от увлечения к увлечению и от культа к культу. С 1803 по 1807 у него был культ Екатерины и ее образа правления, отвергнутого Павлом I; с 1807 по 1811 у него был культ Наполеона, его славы, его завоевательных идей; с 1812 по 1815 у него, совместно с испанскими кортесами, немецкими студентами, польскими сеймами и французскими конституционалистами, был культ либеральных принципов, как это подтверждают его прокламации к народам; с 1815 по 1825 у него был культ власти и Священного союза ("Курье Франсе", 25 декабря 1825) (фр.).}. С некоторыми исправлениями и прибавлениями сие разделение было бы довольно верно. В этой же статье приписывают энтузиастическое расположение Александра родовому расположению в отрасли Голстейн-Готторнской16.
   В "Morning-Post" ["Морнинг Пост"] уверяют, что Александр умер насильственной смертию, и к этой сказке припутывают и цесаревича, и прогулку по Азовскому морю, и проч. и проч.--
   В "Morning Chronicle" ["Морнинг Кроникл"] сказано: "Мы слышали, несколько времени тому, что рассудок Имп[ератора] Алекс[андра] был поврежден, но не могли удостовериться в истине этого слуха".
  

9-го [июля].

  
   Смешно читать глупости, коими французские ведомости, современные смерти госуд[аря], междуцарствию17
  

10-го [июля].

  
   Я сегодня писал А. Тургеневу о его печали: "Такое несчастие--ассигнация. Оно имеет ход дома, но за границами теряет всю свою цену и делается белою бумагою. -- -- -- Жизнь может принести вам еще несколько вкусных плодов. Плодов волшебных ждать уже нечего. Драконы существенности поели все гесперидские яблоки нашей старины, и мы остаемся при одном яблоке, початом Евою и которого по сию пору не переварил еще желудок человеческого рода. <Кто из нас не>. Мы все изгнанники и на родине. Кто из нас более или менее не пария? А лучше же быть парией под солнцем, чем под дождем и снегом! -- -- --"18
  

13-го [июля].

  
   Sully говорил: "Le labour et le paturage sont les deux mamelles de l'Etat" {Сюлли говорил: "Пашня и пастбище -- это два сосца государства" (фр.).}.
   В царствование Людовика XI святой Francois de Paule [Франсуа де Поль] вывез из Италии новый род груши, которую король из уважения к святости его назвал именем: bon chretien {Добрый христианин (фр.).}.
   Генрих IV ревностно покровительствовал успехи земледелия и садоводства. Как наш Петр, он имел на все время. Мы не только покоимся под сению славы, им насажденной в России, но и под тению дерев, насажденных им. Новая, то есть настоящая Россия, есть точно творение его мысли всеобъявшей. Царствование Екатерины споспешествовало созрению. Другие царствования ничего не насадили, а разве только простригли чащу: иное очистили, но зато и многое погубили и извели самые соки. Теперь во многом нужен новый Петр, то есть новый зиждитель. После Екатерины след был еще горячий: теперь остыл.
   Генрих, желая основать благоденствие земледелия, предписывал Сюлли оказывать небрежение к дворянам, приезжавшим в Париж, чтобы величаться своею роскошью. Он хотел, чтобы они жили по своим поместьям и занимались ими: "Счастлив,-- говаривал он,-- кто имеет 10 000 ливров годового дохода и никогда не видал короля!" 19.
  
   Traite des arbres fruitiers par Duhamel du Monceau. Его сочинение издано снова с прибавлениями под названием: De l'agriculture en France et du nouveau traite des arbres fruitiers par M. M. Poiteau et Turpin. Так именуется статья Journal des Debats, 20 Juin {Трактат о фруктовых деревьях. Сочинение Дюамель дю Монсо.... О земледелии во Франции и о новом трактате о фруктовых деревьях. Сочинение гг. Пуато и Тюрпена... <Журналь де деба", 20 июня (фр.).} 1826 и 2-ая статья 3 июля.
  
   Ньютон родился в самый год кончины Галилея, достойный наместник вакантного места! Не родится ли и у нас тот, который в мире литературном заместит Галилея нашей словесности и истории? 20
  
   В "Journal des Debats" ["Журналь де деба"] 25 июня есть манифест государя о смертной казни в княжестве Финляндском. В переводе он очень не ясен.-- Сыскать его в подлиннике.-- Существо его в том, чта смертная казнь, видно расточаемая уголовным уложением Финляндским, будет в случаях, не касающихся до преступлений государственных, оскорблений величества, entache de lese-majeste, пременяема в ссылку в Сибирь на каторжные работы, но редакция очень многоречиста и запутана. Во французс[ком] переводе сказано: "Aussitot qu'un criminel du genre masculin" {Как только преступник мужского рода (фр.).}. Что это за грамматический преступник? Опечатка ли это, вместо du sexe masculine {Мужского пола (фр.).} или просто глупость? Вообще у нас все официальные бумаги и акты худо переводятся, зато, правда, почти все и худа пишутся! -- Ссылка в Сибирь не нарушает ли прав финляндцев? В польской конституции именно отъемлется навсегда кара высылки, del'exportation, и верно тут подразумевалась Сибирь. Если ссылка в Сибирь не нарушение политических прав Финляндского княжества, то к чему и манифест? И без него знают, что государь имеет право помилования и облегчения, если, впрочем, вечная каторга в Сибири похожа на облегчение? Может быть, это предисловие к последствиям Верховного суда и род повещения, что государь не почитает себя в праве миловать тех, которых преступление "serait assez grave pour tendre a troubler la tranquillite del'Etat (et la burete), compromettre l'ordre public, la stabilitedu trone, et etre entache de lese-majeste" {Было бы настолько серьезно, что могло бы нарушить спокойствие (и безопасность) государства, компрометировать общественный порядок, прочность трона и наносило бы оскорбление его величеству (фр.).} 21.
  

19-го [июля].

  
   He знаю, справедлива ли догадка моя, изъявленная выше, но по крайней мере 13-ое число жестоко оправдало мое предчувствие!22 Для меня этот день ужаснее 14-го.-- По совести нахожу, что казни и наказания не соразмерны преступлениям, из коих большая часть состояла только в одном умысле. Вижу в некоторых из приговоренных помышление о возможном цареубийстве, но истинно не вижу ни в одном твердого убеждения и решимости на совершение оного. Одна совесть, одно всезрящее Провидение может наказывать за преступные мысли, но человеческому правосудию не должны быть доступны тайны сердца, хотя даже и оглашенные. Правительство должно обеспечить государственную безопасность от исполнения подобных покушений, но права его не идут далее. Я защищаю жизнь против убийцы, уже подъявшего на меня нож, и защищаю ее, отъемля жизнь у противника, но если по одному сознанию намерений его спешу обеспечить свою жизнь от опасности еще только возможной, лишением жизни его самого, то выходит, что уже убийца настоящий не он, а я. Личная безопасность, государственная безопасность, слова многозначительные, и потому не нужно придавать им смысл еще обширнейший и безграничный, а не то безопасность одного члена или целого общества будет опасностию каждого и всех. Правительство имело право и обязанность очистить, по крайней мере на время, общество от врагов его настоящего устройства, и обширная Сибирь предлагала ему свои безопасные заточения. Других должно было выслать за границу, и Европа и Америка не устрашились бы наводнения наших революционистов. Не подобными им людьми совершаются революции не только в чуже, но и дома. Пример казней, как необходимый страх для обуздания последователей, есть старый припев, ничего не доказывающий. Когда кровавые фазы Французской революции, видевшей поочередную гибель и жертв, и притеснителей, и мучеников, и мучителей, не служат достаточными возвещениями об угрожающих последствиях, то какую пользу принесет лишняя виселица? Когда страх казни не удерживает руки преступника закоренелого, не пугает алчного и низкого корыстолюбия, то испугает ли он страсть, возвышаемую благородными побуждениями и упоенную всеми возможными чарами славы, страсть, ослепленную бедственными заблуждениями,-- положим и так,-- но все вдыхающую в душу необыкновенный пламень и силу, чуждые душе мрачного разбойника, посягающего на вашу жизнь изо ста рублей. Плаха грозит и ему также, как и государственному преступнику, но ему она является во всем ужасе позора, а последнему в полном блеске апофеоза мученичества. Когда страх не действителен на порок, всегда малодушный в существе своем, то подействует ли он на фанатизм, который в самом начале своем есть уже исступление или выступление из границ обыкновенного. Одни безумцы могут затеять революцию на свое иждивение и для своих барышей. Рассудок, опыт должны им сказать, что первые затейщики бывают первыми жертвами, но они безумцы,-- в них нет слуха для внимания голосу рассудка и опыта! Следовательно, и казнь их будет бесплодною для других последователей, равно безумных. А для того, который замышляет революцию в твердом и добросовестном убеждении, что он делает должное, личный успех затмевается в ложном или истинном свете того, что он почитает истиною!
   Кровь требует крови. Кровь, пролитая именем закона или побуждением страсти, равно вопит о мести, ибо человек не может иметь право на жизнь, ближнего. Закон может лишить свободы, ибо он ее и даровать может; но жизнь изъемлется из его ведомства. Смерть таинство: никто из смертных не разгадал ее. Как же располагать тем чего мы не знаем? Может быть, смерть есть величайшее благо, а мы в святотатственной слепоте ругаемся сею святынею! Может быть, сие таинство есть звено цепи нам неприступной и незримой, и что мы, расторгая его, потрясаем всю цепь и расстроиваем весь порядок мира, запредельного нашему. Сии предположения могут быть приняты в уважение и не одним суеверием. Конечно, они сбиваются на мечтательность, но чем доказать их неосновательность, какими положительными опровержениями их низринуть? Человек, закон не могут по произволу даровать жизнь, следовательно, не властны они даровать и смерть, которая есть ее естественное и непосредственное последствие.
  

20-го [июля].

   Если смертная казнь и в возвышенном отношении есть мера противуестественная и нам не подлежащая, то увидим далее, что как наказание не согласна она с целию своею. Может ли смерть, неминуемая участь каждого, быть почитаема за верховное наказание, которое в существе своем должно быть чем-то отменным, изъятым из общего положения? Может ли мысль о смерти остановить того, который не уверен ни в одном часе бытия своего? Сколько людей хладнокровно разыгрывают жизнь свою в разных опасных испытаниях, в поединках, в предприятиях дерзновенных? Если страх насильственной смерти был бы так действителен над человеком, то из кого вербовались бы армии? В войне смерть поражает не каждого, но разве и заговорщик не предвидит удачи? Остается одно поношение смерти позорной, но сказано справедливо:
  

Le crime fait la honte et non pas l'echafaud! {*}

{* Преступление постыдно, а не эшафот! (фр.)}

  
   Если воспаленное воображение, если совесть не говорят, что я посягаю на дело преступное, то мысль, что светлейший Лопухин почтет оное за преступление, не остановит меня23. Говорю здесь об одних политических преступниках, коих единственное преступление в мнении, доведенном до страсти. У других преступников и другие страсти: но во всяком случае мысль о смерти никого испугать не может. Человек, рассуждающий хладнокровно, скажет: "Я могу только ускорить час свой, но все пробить ему должно! Сколько раз висела у меня жизнь на волоске от неосторожности моей, от прихоти. Кто уверит меня, что завтра не постигнет меня смертельная болезнь, которая повлечет меня к гробу томительною и страдальческою кончиною, или что сегодня не обрушится на меня смерть нечаянная?" -- Человеку в жару страсти, или страстей своих порочных или возвышенных, все равно, не нужно ободрять себя и рассуждениями: он в слепом отчаянии ничего не видит, кроме цели своей, и бешено рвется к ней сквозь все преграды и мимо всех опасностей. Страх смерти может господствовать в душе ясной, покойной, любующейся настоящим, но не такова душа заговорщика. Она волнуема и рвется из берегов. Мысль о смерти теряется в буре замыслов, надежд, страстей, ее терзающих. Карамзин говорил гораздо прежде происшествий 14-го и не применяя слов своих к России: "честному человеку не должно подвергать себя виселице!" Это аксиома прекрасной, ясной души, исполненной веры к Провидению: но как согласите вы с нею самоотречение мучеников веры или политических мнений? В какой разряд поставите вы тогда Вильгельма Теля, Шарлоту Корде и других им подобных? Дело в том, чтобы определить теперь меру того, что можно и чего не должно терпеть. Но можно ли составить из того положительные правила? Хладнокровный вытерпит более, пламенный энтузиаст гораздо менее. Как ни говорите, как ни вертите, а политические преступления дело мнения.
  

22-го [июля].

  
   Сам Карамзин сказал же в 1797 годе:
  
   Тацит велик; но Рим, описанный Тацитом,
   Достоин ли пера его?
   В сем Риме, некогда геройством знаменитом,
   Кроме убийц и жертв не вижу ничего.
   Жалеть об нем не должно:
   Он стоил лютых бед несчастья своего,
   Терпя, чего терпеть без подлости не можно 24.
  
   Какой смысл этого стиха? На нем основываясь, заключаешь, что есть же мера долготерпению народному. Был ли же Карамзин преступен, обнародывая свою мысль, и не совершенно ли она противоречит апофегме, приведенной выше? Вот что делает разность мнений! Несчастный Пущин в словах письма своего (Донесение следственной комиссии, 47 стр.): "Нас по справедливости назвали бы подлецами, если б мы пропустили нынешний единственный случай"25 дает знать прямодушно, что, по его мнению, мера долготерпения в России преисполнена и что без подлости нельзя не воспользоваться пробившим часом. Человек ранен в руку; лекаря сходятся. Иным кажется, что антонов огонь уже тут и что отсечение члена единственный способ спасения; другие полагают, что еще можно помирволить с увечием и залечить рану без операции. Одни последствия покажут, которая сторона была права; но различность мнений может существовать в (людях) лекарях равно сведущих, но более или менее сметливых и более или менее надежных на вспомогательство времени и природы. Разумеется, есть мера и здесь: лекарь, который из оцарапки на пальце поспешит отсечь руку по плечу, опасный невежда и преступный палач: революционеры Англии и Франции (если они существуют), которые, раздраженные частными злоупотреблениями, затеивают пожары у себя, также нелепо односторонни в уме или преступно себялюбивы в душе, как и эгоист, который зажигает дом ближнего, чтобы спечь яйцо себе26. Теперь вопрос: достигла ли Россия до степени уже несносного долготерпения и крики мятежа были ли частными выражениями безумцев или преступников, совершенно по образу мыслей своих отделившихся от общего мнения, или отголоском renforce {Усиленным (фр.).} общего ропота, стенаний и жалоб? Этот вопрос по совести и по убеждению разума могла разрешить бы одна Россия, а не правительство и казенный причет его, которые в таком деле должны быть слишком пристрастны. Правительство и наемная сволочь его по существу своему должны походить на Сганареля, который думал, что семейство его сыто, когда он отобедает27. Поставьте судиями врагов настоящего положения, не тех, которые держатся и кормятся злоупотреблениями его, которых все существование есть, так сказать, уродливый нарост, образованный и упитанный гнилью, от коей именно и хотели очистить тело государства (законными или беззаконными мерами -- с сей точки зрения -- все равно, по крайней мере условно, conditionnellement); нет, призовите присяжных из всех состояний общества, из всех концов государства и спросите у них: не преступны ли те, которые посягали на перемену вашего положения? Не враги ли они ваши? Спросите у них по совести: не ваши ли общие стенания, не ваш ли повсеместный ропот вооружил руки мстителей, хотя и не уполномоченных вами на деле, но действовавших тайно в вашем смысле, тайно от вас самих, но по вашему невыраженному внушению? Ответ их один мог бы приговорить или спасти призванных к суду. Но решение ваше посмеятельное. Правительство спрашивает у своих сообщников: не преступны ли те, которые меня хотели ограничить, а вас обратить в ничтожество, на которое вас определила природа и из коего вывела моя слепая прихоть и моя польза, худо мной самим постигнутая? Ибо вот вся сущность суда: вольно же вам после говорить: "таким образом, дело, которое мы всегда считали делом всей России, окончено" (М[анифест] 13-го июля). В этих словах замечательное двоесмыслие. И конечно, дело это было делом всей России, ибо вся Россия страданиями, ропотом участвовала делом или помышлением, волею или неволею в заговоре, который был ничто иное, как вспышка общего неудовольствия. Там огонь тлел безмолвно, за недостатком горючих веществ, здесь искры упали на порох и они разразились. Но огонь был все тот же! Но вы не то хотели сказать, и ваша фраза есть ошибка и против логики языка и против логики совести. Дело, задевающее за живое Россию, должно быть и поручено рассмотрению и суду России: но в Совете и Сенате нет России, нет ее и в Ланжероне и Комаровском! А если и есть она, то эта Россия самозванец и трудно убедить в истине, что сохранение этой России стоит крови несколько русских и бедствий многих. Ниспровержение этой мнимой России и было целию голов нетерпеливых, молодых и пламенных: исправительное преобразование ее есть и ныне, без сомнения, цель молитв всех верных сынов России, добрых и рассудительных граждан; но правительства забывают, что народы рано или поздно, утомленные недействительностию своих желаний, зреющих в ожидании, прибегают в отчаянии к посредству молитв вооруженных.
   Вот стихи Батюшкова, подражание Байрону, писанные им в чужих краях, и едва ли не последние:
  
   Есть наслаждение и в дикости лесов,
   Есть радость на приморском бреге,
   И есть гармония в сем говоре валов,
   Дробящихся в пустынном беге.
   Я ближнего люблю, но ты, природа мать,
   Ты сердцу моему дороже;
   С тобой, владычица, я властен забывать
   И то что был, когда я был моложе,
   И то что ныне стал под холодом годов.
   С тобой я в чувствах оживаю;
   Их выразить язык не знает стройных слов
   И как молчать о них не знаю!
  
   Шуми же ты, шуми, огромный океан!
   Развалины на прахе строит
   Минутный человек, сей суетный тиран;
   Но море, чем себе присвоит?
   Трудися; созидай громады кораблей...
  
   Не сказано ли у него
  
   И то что был, как был моложе,
  
   а то стих не равен с прочими.
   Кажется, также легко было бы исправить и рифму в прекрасной строфе прекрасного перевода из Касти:
  
   Сердце наше кладезь мрачный.
   Тих, спокоен сверху вид,
   Но спустись ко дну, ужасный
   Крокодил на нем лежит.
  
   Вставить бы темный и огромный. Неисправная рифма, как разноцветная заплатка, рябит в глазах. Рифма и так уже вставка; так, по крайней мере, подберите оттенку к оттенке28.
  
   Мы видим счастья тень в мечтах земного света;
   Есть счастье где-нибудь: нет тени без предмета.
  
   Карамзин 29.
  
   Умел же и осмелился же Верховный уголовный суд предписывать закон государю, говоря в докладе: "И хотя милосердию, от самодержавной власти исходящему, закон не может положить никаких пределов; но Верховный уголовный суд приемлет дерзновение представить, что есть степени преступления столь высокие и с общей безопасностию государства столь смежные, что самому милосердию они, кажется, должны быть недоступны". Тут, где закон говорит, что значат ваши умствования и ваши предположения? Когда дело идет о пролитии крови, то тогда умеете вы дать вес голосу своему и придать ему государственную значительность! О подлые тигры! и вас-то называют всею Россиею и в ваших кровожадных когтях хранится урна ее жребия! -- А в докладе следственной комиссии не хотели и побоялись оставить вопль жалости, коим редактор хотел окончить его, чтобы обратить сострадание государя на многие жертвы, обреченные всей лютости закона буквального, но которые должны быть бы изъяты из списка ему представленного, по многим и многим уважениям.--
   Как нелеп и жесток доклад суда! Какое утонченное раздробление в многосложности разрядов и какое однообразие в наказаниях! Разрядов преступлений одиннадцать, а казней по настоящему три: смертная, каторжная работа и ссылка на поселение. Все прочие подразделения мнимые или так сливаются оттенками, что не разглядишь их! А какая постепенность в существе преступлений! Потом, какое самовластное распределение преступников по разрядам. Капитан Пущин в десятом разряде осужден к лишению чинов и дворянства и написанию в солдаты до выслуги, а преступление его в том: что "знал о приготовлении к мятежу, но не донес"! А в одиннадцатом разделе осуждаемых к лишению токмо чинов, с написанием в солдаты с выслугою, есть принадлежавший к тайному обществу и лично действовавший в мятеже30.
   Тургенев, осужденный к смертной казни отсечением головы в первом разряде, Тургенев, не изобличенный в умысле на цареубийство,-- и в шестом разряде осуждаемых к временной ссылке в каторжную работу на 6 лет, а потом на поселение участвовавший в умысле цареубийства.
   Еще вопрос: что значит участвовать в умысле цареубийства, когда переменою в образе мыслей я уже отстал от мысленного участия? И может ли мысль быть почитаема за дело? Можно ли наказывать, как вора, человека, который лет десять тому помышлял, что не худо было бы ему украсть у соседа сто рублей, и потом во все продолжение этих десяти лет бывал ежедневно в доме соседа, имел тысячу случаев совершить покражу и не вынес из дома ни полушки31.
   Помышление о перемене в нашем политическом быту роковою волною прибивало к бедственной необходимости цареубийства и с такою же силою отбивало, а доказательство тому: цареубийство не было совершено. Все оставалось на словах и на бумаге, потому что в заговоре не было ни одного цареубийцы. Я не вижу их и на Сенатской площади 14 декабря, точно также, как не вижу героя в каждом воине на поле сражения. Может быть, он еще струсит и убежит от огня. Вы не даете Георгиевских крестов за одно намерение и в надежде будущих подвигов: зачем же казните преждевременно и убийственную болтовню (bavardage atroce, как назвал я, прочитавши все сказанное о них в докладе комиссии) ставите вы на одних весах с убийством уже совершенным.-- Что за Верховный суд, который как Немезида, хотя и поздно, но вырывает из глубины души тайные и давно отложенные помышления и карает их как преступление налицо! Неужели не должно здесь существовать право давности? Например, несчастный Шаховской! Что могло быть общего с тем, что он был некогда, и тем, что был после. И один ли Шаховской? Зачем так злодейски осуществлять слова? Мало ли что каждый сказал на своем веку? Неужели несколько лет жизни покойной, семейной, не значительнее нескольких слов, сказанных в чаду молодости, на ветер.
  

30 июля.

  
   Вышло осьмое издание Истории Наполеона, писанной Сегюром. Memoires du comte de Falkenskiold [Мемуары графа Фалкенскиолда], датчанина, замешанного в деле королевы датской Каролины-Матильды, которая в 1772 годе была разведена, отрешена от престола и изгнана, и Брандта, королевского любимца, казненного вместе с графом Стрюензе, как соучастника в неверности, которою обвинили королеву. Фалкенскиолд в течение 50-тилетнего заточения, или ссылки, хранил молчание, возложенное на него приговором, но собрал все факты тяжбы и поручил издать их Г-ну Secretau Chef de la Justice du Canton de Vaud {Г-ну Секрето, начальнику юстиции в кантоне Во (фр.).}. В сих записках оправдание королевы, Стрюензе и самого автора и обвинение судей, многие сведения о Дании и сношении ее с другими державами и в особенности касательно России: он сам участвовал в ее войнах, в походах на Прут и Дунай и проч. и проч. (Из "Journal des Debats" [Журналь де деба"] 14 июня 1826).
   Les deux apprentis. Roman de M. Merville. 4 vol.-- {"Два подмастерья". Роман г-на Мервиля. 4 т. -- (фр.).} Histoire generale physique et civile de l'Europe depuis les dernieres annees du 5-ieme siecle jusque vers le milieu du 18-ieme, par M. le comte de Lacepede {"Всеобщая физическая и гражданская история Европы начиная с последних лет 5-го века до середины 18-го". Соч. г-на графа де Ласепеда (фр.).}. Сие творение заключается в 18-ти томах в 8-ю долю листа по 7-ми франков том.--
   "Le Catholique" ["Католик"], род журнала книжками, содержания, кажется, весьма разнообразного.
   Анакреон, собрание рисунков Жироде с прибавлением од им же переведенных в прозе: в манускрипте нашел и стихотворные опыты перевода. Говорит, что он прежде готовил рисунки для издания Анакреона, переведенного St. Victor [Сен-Виктором]
   "Histoire d'Alexandre I-er Empereur, par Alphonse Rabbe", автора du Resume de l'Histoire de Russie {"История императора Александра 1-го, сочинение Альфонса Раббе", автора Краткого изложения истории России (фр.).} и состязателя Толстого.-- 2 тома 8®.
   "M-me la Comtesse de Genlis en miniature, ou abrege critique des ses memoires", par M. A. de Sevelinge, 1 vol. in 8 {"Г-жа графиня де Жанлис в миниатюре или критическое сокращение ее мемуаров". Соч. г-на А. де Севеленжа. 1 т. в 8® (фр.).}. Его же новый перевод Вертера.
   Скончался в Париже Millie [Милье], уваженный переводчик Лузиад32.
  
   Wichterpall [Вихтерпаль]. Я поехал туда 27 и возвратился в Ревель 28-го. Дорога каменная, там, где кончается городская земля, или правильнее городской песок. В Вихтерпале есть шведские селения: шведы, говорят, живут чище туземцев и лучше строят свои избы,-- окна более. Шведки отличаются от чухны уборкою волос, которые прибраны и заплетены на маковке полосатыми лентами. В Вихтерпале каждый крестьянин работает два дни в неделю. Кноринг очень доволен новым распоряжением, освободившим крестьян. Деревню свою ценит он в сто тыс. руб. серебром, а дает она ему дохода тыс. 2033. В Padis Kloster [Падис Клостер] крестьяне также в хорошем состоянии.-- Нравы вообще непорочные. Девочку проступившуюся наряжают в женский головной убор: строгость в таких случаях опасна, но между тем детоубийство редко, потому что и самая вина очень редка.
   Я прочел здесь L'ltalien [Итальянца], роман Радклифф -- Les annees d'apprentissage de Wilhelm Meister [Годы учения Вильгельма Мейстера] -- La fiancee de Lamermoor [Ламермурскую невесту]34.
  

4-го августа.

  
   To, что я принял вчера и описал в письме к жене за облако особенного вида и свойства, была настоящая тромба (по словам морских офицеров), тифон. Она поднялась на море близ гавани, сорвала лайбу (чухонское судно с дровами), крепко укрепленную, и повалила ее, вскинула и раскй дала купальные будки у Вита, мужские, а женские вблизи остались невредимы, сорвала дорогою шляпу с едущего кучера и закинула ее в Катеринентальский сад и там, переломав и вырвав с корней несколько старых деревьев, укротилась. Сказывают также, что мимоходом досталось и корове, которую подняло с земли и далеко швырнуло. На море тромбы разбиваются ядрами, единственным спасением, а не то не может судно устоять против нее. Мне сказывали моряки, что однажды у них пустили с корабля до 40 ядер и совершенно разбили. -- Счастливо, что вчера никто не купался в этот час, около двух часов -- 35.
  

6-го [августа],

  
   Я писал сегодня Жуковскому: "Чувство, которое имели к Карамзину живому, остается теперь без употребления: не к кому из земных приложить его. Любим, уважаем иных, но все нет той полноты чувства. Он был каким-то животворным, лучезарным средоточием круга нашего, всего отечества. Смерть Наполеона в современной истории, смерть Байрона в мире поэзии, смерть Карамзина в русском быту оставила по себе бездну пустоты, которую нам завалить уже не придется. Странное сличение, но для меня истинное и неизысканное! При каждой из трех смертей у меня как будто что-то отпало от нравственного бытия моего и как-то пустее стало в жизни. Разумеется, говорю здесь, как человек, член общего семейства человеческого, не применяя к последней потере частных чувств своих. Смерть друга, каков был Карамзин, каждому из нас есть уже само по себе бедствие, которое отзовется на всю жизнь; но в его смерти, как смерти человека, гражданина, писателя, русского, есть несметное число кругов все более и более расширяющихся и поглотивших столько прекрасных ожиданий, столько светлых мыслей" -- 36.
  

8-го [августа].

  
   Вчера ездили мы с Карамзиными в Tischer [Тишер], по-эстляндски Tisker, любимое место мое в окрестностях Ревельских37. За Тишером мыза какого-то Будберга. Сей (прости мне, боже, прегрешение) полусумасшедший и полупьяный барин принял нас очень ласково и даже трогательно: узнав, что с нами были дети Карамзина, заплакал он и с чувством подходил к ним, говоря, что никогда не забудет удовольствия, принесенного ему чтением его сочинений.-- Он пленился моею зрительной трубкою и просил меня, чтобы я по смерти своей завещал ему ее, хотя между прочим он и теперь лет шестидесяти. Вот и предсказание мне на раннюю смерть! Вино и безумие внушают дар истины и пророчества! Как бы то ни было прошу наследников моих исполнить данное мною обещание и по смерти моей отослать зрительную трубку, оправленную в перломут, к Будбергу, живущему за Тишером.-- Тишерская скала в руках богатого человека была бы местом замечательным, т. е. со стороны искусства, потому что теперь, обязанная одним рукам природы, она уже местоположение прекрасное. Начать бы с того, что устроить хорошую дорогу от города: пробить несколько дорожек по скале с верха до низа, построить несколько красивых домиков, чтобы населить жизнию пустыню.-- Громады камней по скале образуют разные виды: здесь высовываются они карнизами, тут впадинами в роде niche [ниши], здесь поросли частым лесом -- живописною рябиною, орешником.-- Русский Вальтер Скотт мог бы избрать окрестности Ревеля сценою своих рассказов.
   Материалы для описания пребывания в Ревеле короткими словами38.
  

12 [августа].

  
   Вчера ездили мы на Бумажное озеро. Влево от него род башни, в которой по преданию были заложены монах и монахиня, убежавшие из монастырей своих и пойманные на том месте. Основанием башни, или столба, огромный дикий камень. Посередине в башне в рост человеческий два камня дикие с изображением на каждом грубо вырезанного креста.-- Не доходя до этого места, близ озера нашли мы нечаянно эхо удивительной звучности и верности: я закричал к коляске отставшей доехать до нас. Слова мои с такою ясностию и твердостию были повторены, что Катенька, которая была в нескольких шагах от меня, думала, что она не расслышала ответа кучера. На стих:
  

Je ne m'attendais pas, jeune et belle Zaire {*} 39,

{* Я не ожидал, юная и прекрасная Заира (фр.).}

  
   эхо без малейшего изменения отвечало последнее полустишие. Барышни перекликались с ним тонкими голосами и эхо точно передразнивало их. Все выражения, все ударения, переливы голоса передаются им в неимоверной точности. Вот романтические материалы: озеро, закладенная любовь монаха и монахини и эхо самое предательское40.
  
   В полсутки с небольшим проглотил я четыре тома: "Le siege de Vienne" de Madame Pichler, traduit par M-dame de Montolieu {"Осада Вены" г-жи Пихлер, перевод г-жи де Монтолье (фр.).}. He стоит Вальтер Скотта, хотя и есть желание подражать ему. Характеры Зрини, Людмилы, сестры ее Катерины, Сандора Шкатинского хорошо обрисованы; в особенности же два первые. История искусно, без натяжки, сливается с романом: описание осады Вены живо. Сцены цыганская, прений в кабинете Леопольда, борений Зрини с самим собою, плавание, Людмилы, свидание ее с мужем заточенным и безумным -- живописно начертаны. Вообще есть какой-то холод, чувство задето, а не проникнуто. Не бьет эта лихорадка любопытства, тоски, жадности, увлекательности, которая обдает читателя Вальтер Скотта, единственного умеющего сливать в своих романах историю поэтическую и поэзию историческую эпопеи, деятельность драмы то трагической, то комической, наблюдательность нравоучителя, орлиный взгляд в сердце человеческое со всеми очарованиями романического вымысла. Может быть, Вальтер Скотт -- превосходнейший писатель всех народов и всех веков. Карамзин говаривал, что если заживет когда-нибудь домом, то поставит в саде своем благодарный памятник Вальтеру Скотту за удовольствие, вкушенное им в чтении его романов41.
  

Москва, 3-го ноября.

  
   La representation de son mariage de Figaro est une epoque remarquable dans le prologue de notre revolution.
  

(Segur, Memoires {*}, 2 том)

  
   {* Представление его "Женитьбы Фигаро" является замечательной эпохой в прологе нашей революции (Сегюр. Мемуары) (фр.).}
  
   Повод к изобретению Монгольфиера: Montgolfier, dans sa manufacture de papeterie, faisait un jour, en 1783, bouillir de l'eau dansunecafetiere que couvrait un papier ploye en forme de sphere: ce papier se gonfle et s'eleve. (Segur). {Однажды, в 1783 году, Монгольфье на своей бумажной фабрике стал кипятить воду в кофейнике, покрытом бумагой, сложенной в форме шара; эта бумага стала надуваться и поднялась кверху (Сегюр).}
   A cette epoque le Franpais avait l'air de jouir avec ivresse du bonheur auquel l'Anglais revait avec melancolie. (Segur) {В ту эпоху француз имел вид человека, с опьянением наслаждающегося счастьем о котором англичанин мечтал с меланхолией (Сегюр). (фр.).}.
   Le comte Aranda [Граф Аранда] имел привычку почти при каждой фразе говорить: "Entendez-vous? Comprenez-vous?" {Вы слышите? Вы понимаете? (фр.).}
   На странице 98 2-го тома Memoires de Segur [Мемуаров Сегюра] замысловатое руководство к политическому познанию Европы.
   La P-ce Potemkin nommait plaisamment les juifs: la navigation de la Pologne {Княгиня Потемкина шутя называла евреев: навигация Польши (фр.).}.
  

Выписка из письма. Дрезден 20-го августа (с. ст.), 1827.

   Пробежал сегодня акафист Ив[анчина] Писарева нашему историографу. И за намерение отдать справедливость спасибо. Но долго ли нам умничать и в словах и полумыслями. Жаль, что не могу сообщить несколько строк сравнения Кар[амзина] с историей В. Скотта и изъяснение преимуществ первого пред последним. Они перевесили бы многословие оратора. Но спасибо издателю за золотые строки Карамзина о дружбе, а Ив[ану] Ив[ановичу] за выдачу письма его. Я как будто слышу его, вижу его говорящего. "Чтобы чувствовать всю сладость жизни и проч." Одно чувство и нами исключительно владеет: нетерпение смерти. Кажется, только у могилы Сережиной может умериться это нетерпение, этот беспрестанный порыв к нему. Ожидать и ожидать одному, в разлуке с другим, тяжело и почти нестерпимо. Ищу рассеяния, на минуту нахожу его, но тщета всего беспрерывно от всего отводит, ко всему делает равнодушным, Одно желание смерти, т. е. свидания, все поглощает. Вижу то же и в письмах другого, но еще сильнее, безотраднее. Приглашение Кат[ерины] Анд[реевны] возвратиться огорчило, почти оскорбило меня. Или вы меня не знаете, или вы ничего не знаете.
   И отдаленный вас о том же просит (сохранить портрет Сер[гея] Ивановича]). Теперь у него только часы его. Он смотрит на них и ждет. Недавно он писал, что больно будет расстаться с ними, умирая. Вот слова его мне из письма его в Париж сообщенные (к графине Разумовской): "Сest ma douleur, с'est mon decouragement qui vous ont fait prendre la resolution de venir. Eh bien! avez-vous vu quelquefois dans les petites maisons de ces gens qui, ayant l'esprit derange, sont accables de melancolie, restent toujours seuls, ne veulent voir personne, ne veulent parler a personne. Les medecins pour les guerir, fontils venir leurs parents, leur amis? Non, on les laisse comme ils sont, seuls avec leurs maladies" {Мое горе, мое отчаяние заставили вас принять решение приехать. Ну что же! Видели ли вы когда-нибудь в доме для умалишенных людей с расстроенным умом, погруженных в меланхолию, находящихся всегда в одиночестве, никого не желающих видеть и с кем-либо разговаривать. Разве врачи вызывают для их лечения их родственников и друзей? Нет, их оставляют в том же положении, наедине с их болезнями (фр.).}. Это не удержало, а решило ее ехать к нему42.
  
   (Vers de Serge Mouravieff)
  
   Je passerai sur cette terre
   Toujours triste et solitaire
   Sans que personne m'ait connu,
   Ge n'est qu'au bout de ma carriere,
   Que par un grand trait de lumiere
   L'on saura ce qu'on a perdu {*} 43.
   {* (Стихи Сергея Муравьева)
   Задумчив, одинокий,
   Я по земле пройду, не знаемый никем;
   Лишь перед концом моим,
   Внезапно озаренным,
   Познает мир,
   Кого лишился он (фр.).}
  
   Назначение в[еликого] к[нязя] председателем След[ственной] ком[иссии] было бы большою политической несообразностью, если существовало бы у нас политическое соображение, политическое приличие44. Дело это не могло подлежать ведомству его суда, ибо он был по званию своему, по родству пристрастное лицо. Движение 14-го декабря было устремлено столько же против него, сколько и против брата. В[еликий] к[нязь] все же человек: мог ли он отречься от всякой личности в деле столь для него личном и надписанном прямо на лицо его и на их лица? Имп[ератору] можно было в этом случае применить стих Василия Львовича о Сергее Львовиче:
  

Душами сходствуем: он -- точно я другой45.

  
   Одно могло бы оправдать это назначение: намерение утушить это дело и кончить всепрощением, за исключением некоторых лиц. Тогда бы ответственность милосердия падала на брата, как на сокровенного исполнителя царских мыслей. Какая нужда в[еликому] к[нязю] добровольно идти в заготовщики палача, когда и без него найдется их довольно. Политический рассудок предписывал оставаться в стороне, умывая руки свои чистые от участия. Деятельное участие его в последнем деле Раевского еще более неловко: говорю уже в смысле политическом, ибо смыслу нравственному или просто человеческому {Оставлено свободное место для одного-двух слов и поставлена точка.}. Как не найдется приближенного человека, который решился бы сказать истину этим молокососным кровопийцам? (смотри указ о двух братьях Раевских, Таушеве) 46.
  
   Si la pervenche solitaire
   Se rencontrait sur son chemin,
   Il disait: o fleur de mon pere!
   Et la prenait contre son sein.
  
   (Millevoye) {*}.
   {* Если на своем пути
   Он встречал одинокий подснежник,
   Он говорил: О, цветок моего отца!
   И прижимал его к груди.
  
   (Мильвуа) (фр.).}
  

Остафьево, 12-го июля 1831.

   "Acelaily a injustice, je dismieux, il у a ingratitude: j'ai voulu en vain devorer le mot, il m'oppressait; en le langant dans la discussion, j'ai soulage ma conscience d'un poids enorme (plaidoierie de M-r Janvier (Eugene) en faveur de Lamennais, proces de l'Avenir).-- Autant que qui que ce soit, j'aime l'egalite. Gependant il est des salutaires privileges qu'on tolere, et bien plus, qu'on honore, des qu'ils retournent a d'avantage et a la gloire de la societe. Geux du genie me semblent de cette nature; le genie, c'est le soleil qui n'eclaire qu'a la condition de bruler quelquefois (idem).
   Qui n'a tourne les yeux dans ces moments, ou lapatrie fatigue, vers la republique de Washington? Qui ne s'est uni dans la pensee a l'ombre des forets et des bois de l'Amerique? Mais je ne voulais pas quitter la France sans approcher sa personne (Lamennais) de plus pres, sans lui demander sa benediction pour un jeune homme navre par instinct et des memes douleurs, qui consumaient son genie invincible (l'abbe Lacordaire, proces de l'Avenir). Nos oppresseurs! Ce mot vous a fait peine. Vous m'en demandez compte; vous avez regarde mes mains pour voir si elles etaient meurtries par Tempreinte des fers. Mes mains sont libres, M-r Tavocat-general; mais aussi mes mains ce n'est pas moi. Moi, ce qui est moi, c'est ma pensee, c'est ma parole, et pour que vous le sachiez, je le trouve opprime dans ma patrie, cemot divin, ce moi de l'homme. Gette pensee, cette parole, moienfin! (idem). Il n'y a que deux choses qui donnent du genie, Dieu et un cachot (idem)"47.
  
   [Перевод]
  
   "В этом есть несправедливость, скажу больше, неблагодарность: тщетно хотел я пропустить это слово, оно давило меня; оглашая его в выступлении, я облегчил свою совесть от огромной тяжести (защитительная речь г-на Жанвье (Эжена) в пользу Ламенэ, процесс [журнала] "Авенир").-- Столь же, сколь кто бы то ни было, я люблю равенство. Между тем существуют спасительные привилегии, которые терпят и более того почитают, как только они поворачиваются на пользу и к славе общества. Привилегия гения кажется мне той же природы; гений это солнце, которое освещает лишь при условии, что оно иногда обжигает (там же).
   Кто не обращал взоров в те времена, когда родина становится в тягость, к республике Вашингтона? Кто не укрывался в мыслях своих в тень лесов и дубрав Америки? Но я не хотел покидать Франции, не приблизившись к нему (Ламенэ), не испросив у него благословения для молодого человека, надорванного теми же печалями, которые изнуряют и его непоколебимый дух (аббат Лакордер, процесс [журнала] "Авенир"). Наши притеснители! Это слово вас огорчило. Вы призываете меня к ответу за него; вы посмотрели на мои руки, чтобы увидеть, помертвели ли они от железных оков. Мои руки свободны, г-н генеральный адвокат; но руки мои -- это не я. Я, то что является мною, это -- моя мысль, это -- мое слово, и, да будет вам известно, я нахожу угнетенным на моей родине это божественное "я" человека. Эта мысль, эта речь, я наконец! (там же). Есть лишь две вещи, которые поднимают дух -- бог и тюрьма (там же)" (фр.).
  

МАТЕРИАЛЫ ДЛЯ РОМАНА48

  
   Видя его, нельзя было не чувствовать, что пронзительные взоры его читают в глубине сердца; но он похож был на древних жрецов, которые читали во внутренности жертвы, растерзав ее прежде.
   Я жил в обществе, терся <межд> около людей; но, общество и я, мы два вещества разнородные: соединенные случайностью, мы не смешиваемся, и потому ни я никогда не мог действовать на общество, ни оно на меня. Меня люди не знают и я знаю их по какому-то инстинкту внутреннему: сердце мое при встрече с некоторыми сжимается, наподобие антипатического чувства иных зверей при встрече с зверями враждебными. Лошадь вернее всякого натуралиста угадает в отдалении волка.
  
   Часы повешены на стене, стрелка наведена на такой-то час: указание свидания.
  
   В первые дни весны небеса и земля улыбаются: любуешься зеленью цветами, лазурью, блеском воды, но вдали на горах и в лощинах белеется еще суровый снег, и когда ветерок с той стороны подует, то навевает на вас холод. Так и в нем: за очерком веселости его летит холод; улыбаясь с ним, невольно чувствуешь, проникая далее, что улыбка его не из глубины сердца, что на ней лед, и радость им возбужденная, внезапно им же и остывала.
  

КНИЖКА ШЕСТАЯ1

(1828--1829)

[ПЕРЕЧЕНЬ СТИХОТВОРЕНИЙ П. А. ВЯЗЕМСКОГО].2

  
   Послание к Жуковскому
   К Батюшкову
   К Межакову
   К Остолопову
   К Милонову
   К Самариной
   Отход Вздыхалова
   К Жуковскому ("Напрасно, брат")
   К Княжнину
   К Батюшкову (Ответ на послание из Пен. [?])
   К Жуковскому ("Итак, мой друг, увидимся мы вновь")
   К Жуковскому ("Давно ли ты среди грозы военной")
  
   К моим друзьям
   Буря
   К Элизе в день ее рождения
   Моленье Элизы
   Молодой Эпикур
   Песня ("Поверь, жестокая" и проч.)
   К Софье ("В небе страшнее")
   Песни: "Я жду тебя"
   "О toi que j'adore", перевод
  
   Безделка
   Признание
   К Эльмине
   К Нисе
  
   Песни:
  
   Вечор, предавшися покою
   В час утра золотого
   Плач араба
   Хотите ль быть любви в плену
   Вакхическая песня
   К Перовскому
  
   В альбомы:
  
   Ответ на вызов написать стихи
   При возвращении альбома долго задержанного
   К Колычевой
   К Остолоповой
   С французского: "Dans le miroir de sa mere"
   Оправдание Вольтера
   К Эльвире
   Софии Юрьевне Нелединской
   Из граций младшею или самою Венерой
   Прощание ("День, два и властным роком")
   К Межакову ("Счастлив, кто в молодые лета")
   Софии Пушкиной на Новый год
  
   История человека
   К портрету Меньшикова
   К Вальберховой
   Объяснение
   К портрету Бибриса
   Быль в преисподней
   О Княжнине
  
   Эпиграммы:
  
   Тирсис в стихах
   Ага, плутовка мышь
   Картузов другом просвещенья
   Как Андромахи перевод
   Я век тебя хвалю Невзоров!
  
   Тоска по милой
   Жалобы любовника
   Оно кажется безделицей, но право ничего не значит, или Торжество благодарности 3.
  
   Мои мысли лежат перемешанные, как старое наследство, которое нужно было бы привести к порядок. Но я до них уже не дотронусь; возвращу свою жизнь небесному отцу; скажу ему: "Прости мне, о боже, если я не умел воспользоваться ею, дай мне мир, который не мог я найти на земле. Отец! Ты, единая благость! Ты прольешь на меня одну каплю сей чистой и божественной радости".
  
   Un ancien Grec avait une lyre admirable; il у rompit une corde; au lieu (Ten remettre une de boyau il en voulut une d'argent; et la lyre avec sa corde d'argent perdit son harmonie {Один древний грек имел превосходную лиру; он порвал на ней одну струну; вместо того, чтобы восстановить ее струной, сделанной из кишки, он захотел иметь серебряную; и лира со струной из серебра потеряла свою гармоничность.}.
   -- Андреевский кавалер в ученом обществе -- серебряная струна 4.
  
   Положение Польши. Наличность благ есть: применение этих благ ответствует ли наличности? Одно коренное зло: излишнее число войск. Что такое Польское войско? Польше, отдельно взятой, войска не надобно. Войско, ограда независимости: Польская независимость опирается на Россию. Избыток Польского войска утопает в громаде русского. От несоразмерности армии и средств государства проистекает расстройство финансов, единственная наружная рана Польши. Тело однако же поражено недугом: искать язву внутри. Где она кроется? 5
  

Мещерское, 28 фев. 1829 6.

Занятия

  
   Письма Тургеневу, Бестужеву в Нижний. Бартеневу, Костр[ома], Баратынскому, Плетневу о собрании моих сочинений -- Неелову об [неразбор. 1 слово] (Бобринской о русских книгах).
  
   Литературные.
  
   О переводе сонетов. Перевод Адольфа. Прочитать Китайский роман, рукопись. Путешествие Толстого, рукопись. Перебрать бумаги Чернышева. О театре Княжнина.-- Кончить Sta viator [Остановись, путник], Облака, Ярмарку, Встречу колясок.
  
   Чтение.
  
   Историю Карамзина.-- Тит Ливии и Мюллера. Сумарокова для извлечения двух томов.-- "Revue Encyclopedique ["Ревю Энсиклопедик"], 1828. "La Contemporaine" ["Современница"], "Les chroniques de Canongete" ["Kaнонгетские хроники"], "Le Corsaire Rouge" ["Красный корсар"], "Les Fiances" ["Обрученные"], "Memoires de Brienne" ["Мемуары де Бриенна"].
  

3 марта.

  
   Отправлено: к Жихареву записку к Жаксону и письмо к Тургеневу с стих. Смерть Бар[атынского] и моим За что служу я1.
  
   Гумбольдту {Письмо мое к нему в Москву.-- Позднейшее прим. Вяземского.}.
  
   Monsieur,
   Perseverant dans mon indiscretion, je prends la liberte de revenier a la charge en vous priant de vouloir bien honorer mon livre des souvenirs d'un mot de votre main. Mon livre est encore tout blanc et les souvenirs ne sont pour le moment que d,s esperances: si vous daignez la realiser le debut a gage precieux de votre indulgence me sera le garant d'un bel avenir. Le livre est aujourd'hui l'image des Steppes, qui ainsi que l'Ocean remplissent L'esprit du sentiment de Uinfini, c'est le desert qui dans le votre etendue ne presente que le silence et la mort, comme la dit avec eloquence le grand peintre des steppes: Sous vos auspices les steppes prendront l'aspect de L'ocean embelli par le perpetuel roulement des vagues.
   La pensee de l'homme est aussi une vague majestueuse, ne vous refusez pas, monsieur le baron, a operer le phenomene que je reclame de votre bonte. Donnez l'impulsion de la vie a cette morne solitude et veuillez у deposer votre souvenir: celui que votre presence parmi nous a fait naitre se rattache a jamais aux plus nobles et aux plus intimes tresors de ma memoire, a la quelle viendra se joindre la reconnaissance qui est la memoire du coeur 8.
  
   [Перевод]
  
   Милостивый государь,
   Упорствуя в моей нескромности, я вновь осмелился просить Вас удостоить мою памятную книгу несколькими словами, написанными вашей рукой. Моя книга еще совершенно чиста, и записи "на память" пока еще только ожидаются: если вы соблаговолите, как драгоценный залог вашей снисходительности, положить им начало, это обеспечит ей прекрасное будущее. В настоящее время книга является образом "степей, которые также, как океан, наполняют душу чувством бесконечного, это пустыня, которая, в вашем исследовании, выражает лишь молчание и смерть"; как это красноречиво говорит великий художник степей: согласно вашим предсказаниям, степи уподобятся "океану, украшаемому непрерывно катящимися волнами".
   Человеческая мысль -- эта также величественная волна; не откажите господин барон совершить феномен, который я прошу у Вас, зная о вашей доброте. Дайте жизненный толчок этой угрюмой пустыне и соблаговолите поставить на ней свой памятный знак; знак же, порожденный вашим пребыванием среди нас, навеки присоединится к наиболее благородным и интимным сокровищам моей памяти, которой присовокупится также признательность, являющаяся памятью сердца (фр.).
  

КНИЖКА СЕДЬМАЯ1

(1828--1833)

  

ЗАПИСКА {*} О КНЯЗЕ ВЯЗЕМСКОМ, ИМ САМИМ СОСТАВЛЕННАЯ2

  
   {* Примечание П. А. Вяземского: Следующая записка была чрез Жуковского доставлена гр. Бенкендорфу, им доложена государю, который приказал препроводить ее в Варшаву к в[еликому] к[нязю] Константину Павловичу.
   В письме к к[нязю] Голицыну с именами Греча и Булгарина упоминаю и Воейкова. Не очень стою за честность его, но обдумавши дело, прихожу к заключению, что несправедливо назвал его. Тут, вероятно, действовал один Булгарин, а Греч разве только что потакал.}
  
   Обращая внимание на мое положение в обществе, вижу, что оно в некотором отношении может показаться неприязненно в виду правительства: допрашивая себя, испытывая свою совесть и свои дела, вижу, что настоящее мое положение не естественное, мало мне сродное, что оно более насильственное, что меня, так сказать, втеснили в него современные события, частные обстоятельства, посторонние лица и, наконец, само правительство, которое, приписав мне неприязненные чувства к себе, одним предположением уже облекло в сущность и дело то, что, может быть, никогда не существовало. Как бы то ни было нынешнее мое невыгодное положение есть более следствие того, что некогда было, нежели непосредственное следствие того, что есть и быть не переставало. Отдав отчет в некоторых эпохах жизни моей, в некоторых свойствах моего характера, исповедовав откровенно образ мыслей и чувств моих, я, может быть, успею разуверить тех, которые судят более меня по предубеждениям, данным обо мне недоброжелательством, <доставленным> {Зачеркнуто карандашом.} нежели по собственным моим делам. В сей надежде решил я составить о себе записку и предаю, ее беспристрастию моих судей.
   До 1816-го года был я не замечен правительством, темная служба моя, пребывание в Москве, хранили меня в неизвестности. В то время не было еще хода на слово либерал, и потому мои тогдашние шутки, эпиграммы пропадали так же невинно, как и невинно были распускаемы. Приезд в Москву Николая Николаевича Новосильцева переменил мою судьбу. По некоторым благородным преданиям о прежней службе его, я уважал Новосильцева. Между тем мне всегда казалось, что мне нельзя служить с удовольствием иначе, как под начальством человека просвещенно образованного, лично мною уважаемого, и потому, остававшись в долгом бездействии, я стал искать случая служить при нем. В этой взыскательности, в этом, так сказать, романическом своенравии, заключается, вероятно, одна из главных причин моих неудовольствий. Не видя на поприще властей человека, которому мог бы я предаться совестью и умом, после ошибки своей и разрыва с службою под начальством Новосильцева пребывал я всегда в нерешимости и не вступал в службу, хотя многие обстоятельства и благоприятствовали моему вступлению. Я был определен к Новосильцеву и приехал в Варшаву вскоре после государя императора. Открылся сейм. На меня был возложен {Не вполне. За краткостью времени речь была передана по клочкам чиновникам канцелярии.-- Позднейшее прим. Вяземского карандашом.} перевод речи, произнесенной государем. Государь, <увидевшись со мною> увидя {Позднейшее исправление Вяземского.} меня на обеде у Новосильцева, благодарил меня за перевод. С того времени государь при многих случаях изъявлял мне лично признаки своего благоволения. Вступление мое, так сказать, в новую сферу, новые надежды, которые открывались для России в речи государевой, характер Новосильцева, лестные успехи, ознаменовавшие мои первые шаги, все вместе дало еще живейшее направление моему образу мыслей, преданных началам законной свободы и началам конституционного монаршического правления, которое я всегда почитал надежнейшим залогом благоденствия общего и частного, надежнейшим кормилом царей и народов. Вслед за этим был поручен мне перевод на русский язык Польской хартии и дополнительных к ней уставов образовательных. Спустя несколько времени, поручено было Новосильцеву государем императором составить проект конституции для России. Под его руководством занялся этим делом бывший при нем французский юрист Deschamps [Дегдан]: переложение французской редакции на русскую было возложено на меня. Когда дело подходило к концу, Новосильцев объявил мне, что пошлет меня с оконченною работою к государю императору в Петербург и представит меня как одного из участников в редакции, дабы государь император мог в случае нужды потребовать от меня объяснения на проект и вместе с тем передать мне свои высочайшие замечания для сообщения ему, Новосильцеву. Намерение послать меня с таким важным поручением огласилось в нашей канцелярии; в ней имел я недоброжелателей, открылись происки: старались охолодить Новосильцева к возложенному на него делу, ко мне, к отправлению меня в Петербург. Дело, которое сначала кипело, стало остывать. Немало смеялись над Прадтом, сказавшим, что Наполеон однажды вскричал: "Un homme de moins et j'etais encore le maitre du monde -- et cet homme с'est mob {Одним человеком меньше, и я еще был бы властелином мира, и этот человек -- я (фр.).}, -- прибавляет Прадт. Пускай посмеются и надо мною: но едва ли не в праве сказать: Не будь я в канцелярии Новосильцева, и Россия имела бы конституцию {Канцелярская зависть ко мне затормозила дело. То есть не канцелярская, а одного Байкова. -- Позднейшая вставка Вяземского.}.
   Не помню, когда проект, у нас составленный, был поднесен государю. В приезд мой в Петербург 1819-го года имел я счастие быть у государя в кабинете его на Каменном Острове. Велено мне было приехать в четыре часа после обеда за письмом к Новосильцеву. Государь говорил со мною более получаса. Сначала расспрашивал он меня о Кракове, куда я незадолго перед тем ездил; оправдывал свои виды в рассуждении Польши, национальности, которую хотел сохранить в ней, говоря, что меры, принятые императрицею Екатериною при завоевании Польских областей, были бы теперь несогласны с духом времени; от политического образования, данного им Польше, перешел он к преобразованию политическому, которое готовит он России. Сказал, что знает участие мое в редакции проекта Русской конституции, что доволен нашим трудом, что привезет его с собою в Варшаву и сообщит критические замечания свои Новосильцеву, что он надеется непременно привести это дело к желаемому окончанию, что на эту пору один недостаток в деньгах, потребных для подобного государственного оборота, замедляет приведение в действие мысли для него священной; что он знает, сколько преобразование сие встретит затруднений, препятствий, противоречия в людях, коих предубеждения и легкомыслие приписывают сим политическим правилам {Примечание. Desordres qui leur seraient comme inherents tandis que etc., etc. [Беспорядки, которые им были как бы присущи, в то время как... и т. д. и т. д.] Говорил он по-французски. В этих последних словах был, вероятно, намек на противоположные мнения Карамзина.-- Прим. Вяземского.} многие бедственные события современные, когда, при беспристрастнейшем исследовании, люди сии легко могли бы убедиться, что беспорядки оные проистекают от причин совершенно посторонних. Предоставляю судить, какими семенами должны были подобные слова оплодотворить сердце, уже раскрытое к политическим надеждам, которые с того времени освятились для меня самою державною властию. Здесь должно прибавить еще, что в самый тот приезд мой в Петербург я был соучастником и подписчиком в записке, поданной государю, по предварительному его на то соизволению, от имени графа Воронцова, князя Меньшикова и других, в которой всеподданнейше просили мы его о позволении приступить к теорическому рассмотрению и к практическому решению важного государственного вопроса об освобождении крестьян от крепостного состояния. Государь, говоря после с Карамзиным о том, что желание освобождения крестьян разделяется многими благомыслящими русскими помещиками, назвал ему в числе других и меня. Тут Карамзин и узнал о поданной нами бумаге и о участии моем в ней, потому что мы обязались держать попытку нашу в тайне, пока не последует на нее решительное высочайшее согласие. Генерал-адъютант Васильчиков, сперва подписавший эту бумагу, а на другой день отказавшийся от своей подписи, вероятно, был главнейшею причиною неудачи в деле, которое началось под счастливым знамением {Примечание. Посредником и, так сказать, докладчиком между нами и государем был Мих[аил] Семенович] Воронцов. Илар[ион] Вас[ильевич] Васильчиков объяснял свое отступление особенно тем, что он не отделенный сын при отце и потому не считает себя в праве вмешиваться в вопрос помещико-крестьянский. Записку нашу писал, вероятно, Николай Тургенев3.-- Прим. Вяземского.}.
   Сим кончается пора моих блестящих упований. Вскоре после того политические события, омрачая горизонт Европы, набросили косвенно тень и на мой ограниченный горизонт. Государь приехал в Варшаву. Открылся второй Сейм. Он уже не был празднеством для Польши, ни торжеством для государя. Разными мерами, не расчетливою государственною пользою внушенными, привели польские умы в некоторое раздражение, поселили в государе недоверчивость. Поляками управлять легко, а особливо же русскому царю. Они чувствуют свое бессилие. С поляками должно иметь мягкость в приемах и твердость в исполнении. Они народ нервический и щекотливо-раздражительный. Наполеон доказал, что легко их заговаривать. В благодарность за несколько политических мадригалов, коими ласкал он ее самохвальное кокетство, Польша кидалась для него в огонь и в воду. Благомыслящие из польских либералов говорили мне, что поляки должны всегда иметь на виду, что царь конституционный в Польских преддвериях, император самодержавный дома в России. Эта истина была слишком очевидна и служит обеспечением. Но видно посредники между государем и Польшею поступали ошибочно: верно ни государь не хотел размолвки с нею, ни еще того вернее, она с ним, но между тем в речи государя при закрытии второго сейма размолвка огласилась и разнеслась с высоты трона по Европе, которая всегда радуется домашним ссорам в России, как завистливые мелкопоместные дворяне радуются расстройству в хозяйстве богатого и могущего соседа. Я был любим поляками, в числе немногих русских был принимаем в их дома на приятельской ноге. Но ласки отличнейших из них покупал я не потворством и не отриновением национальной гордости, напротив, в вопросах, где отделялась русская польза от польской, я всегда крепко стоял за первую и вынес не один жаркий спор по предмету восстановления старой Польши и отсечения от России областей, запечатленных за нами кровью наших отцов. Дело то, что, живя в Польше, не ржавел я в запоздалых воспоминаниях о поляках в Кремле или русских в Праге, а посреди современников и соплеменных я был с умом и душою, открытыми к впечатлениям настоящей эпохи. Должно еще признаться, что мое короткое сношение с поляками казалось тем более на виду, что я был из числа весьма немногих русских в Варшаве, с которыми образованные из поляков могли иметь какое-нибудь сближение. Я всегда удивлялся равнодушию нашего правительства в выборе людей на показ перед чужими. Без сомнения, надежнейшая порука наша есть дубина Петра Великого, которая выглядывает из-за голов паших у европейских политиков: могущество может обойтись без дальнейшего мудрствования, но нравственное достоинство народа оскорбляется сим отречением от народной гордости. Самая палица Алкида была принадлежность полубога. Русская колония в Варшаве не была представительницею пословицы, что должно товар лицом продавать. В числе русских чиновников мало было лиц обольстительных, и потому польское общество не могло обрусеть. Частные лица не содействовали мерам правительства и общежитие не довершало дела, начатого политикою. Эта разноголосица должна была иметь пагубные следствия. Не знаю, от сей ли связи моей с Польшею или от других причин, но судьба моя потускнела в одно время с судьбою Польши. Государь в это пребывание в Варшаве не удостоил меня ни раза своего личного внимания, хотя и был я награжден чином. На другой день отъезда его призвал меня к себе Новосильцев и рассказал мне следующее: "Вчера Государь, прощаясь со мною, спросил у меня: "Не знаешь ли, что Вяземский имеет против меня? он во все время пребывания моего здесь бегал от меня, так что не удалось мне сказать ему ни слова"". Не знаю, что отвечал ему Новосильцев, но я из отзыва государя заключил, что я был обнесен государю и что он, и не желая показать, что не дорожит мнением, которое ему обо мне внушили, и вместе с тем, не желая и меня оскорбить, может быть, напрасно, искал благоприятной уловки для соглашения двух противоречий. Государь поехал на Тропавский конгресс. И тут, если бы не канцелярские происки, то, вероятно, судьба моя впоследствии не поворотилась бы так круто. Служба моя в Варшаве начинала быть очень не по мне. Поверив опытом предание, которому я прежде поработился суеверно, увидел я, что ни ум, ни совесть мои не могут подчиниться начальнику, избранному мною. Граф Каподистрия был ко мне хорошо расположен. Я стал просить его взять меня к себе из канцелярии Новосильцева, хотя на время Конгресса. Он, понимая мое положение, охотно согласился содействовать моим желаниям: говорил обо мне Новос[ильцеву] но ходатайство осталось без успеха, вероятно, по прежним канцелярским проискам. С Тропавского конгресса решительно начинается новая эра в уме императора Александра и в политике Европы. Он отрекся от прежних своих мыслен; разумеется, пример его обратил многих. Я (хотя это местоимение тут и очень неуместно, но должно же употребить его, когда идет дело обо мне) остался таким образом приверженцем мнения уже не торжествующего, но опального. Не вхожу в исследование, полезно ли было сие обращение или превращение господствующих мнений, но, кажется, нельзя обвинить меня, что я по совести своей не пристал к новому политическому шизму. Нельзя не подчинить дела свои и поступки законной власти. Но мнения могут вопреки всех усилий оставаться неприкосновенными. Русская пословица говорит: у каждого свой царь в голове. Эта пословица не либеральная, а просто человеческая. Как бы то ни было, но положение мое становилось со дня на день затруднительнее. Из рядов правительства очутился я невольно и не тронувшись с места в ряду <противников его> будто оппозиции {Позднейшее исправление Вяземского.}. Дело в том, что правительство перешло на другую сторону. В таком положении все слова мои (действий моих никаких не было), бывшие прежде в общем согласии с господствующим голосом, начали уже отзываться диким разногласием. Эта частная несообразность, несозвучность была большинством выдаваема за мятежничество. С одной стороны, обнаруживалась нетерпимость и <гонение> преследование {Позднейшее исправление Вяземского.} нового обращения; с моей, признаюсь охотно, обнаруживался, может быть, излишний фанатизм страдальчества за гонимое исповедание. Письма мои, сии верные, а часто и предательские зерцала моей внутренней жизни, отражали сгоряча впечатления, коими раздражала меня моя внешняя жизнь. Письма мои с того времени находились под надзором: я узнал после, что некоторые места из оных были превратно, если не злоумышленно, перетолкованы. Часто многое из них оставалось и недоступно понятию тех, которым поручено было их читать. Нет сомнения, что его высочеству великому князю не было досужно читать все мои письма, а из канцелярии его как военной, так и гражданской, решительно не было ни одного человека, который мог бы понимать своенравный слог писем, написанных шутливо и бегло {Примечание: Мне после говорили, что в[еликий] к[нязь], прочитав эти слова, сказал: "Хорошо Вяземский отделал канцелярию мою".-- Прим. Вяземского.}. Но о свойстве моих писем и вообще о степени ответственности, которую можно определить частной переписке, буду говорить после. Письма в жизни других -- эпизоды, у меня -- они история моей жизни. Я поехал в Москву, и тогда, как узнал после, был, по предписанию из Варшавы, предан особому и тайному {Позднейшая вставка Вяземского.} надзору полиции. Тут вскоре поехал я в Петербург обратным путем в Варшаву, где хотел, устроив свои денежные дела, подать просьбу в отставку. Перед самым отъездом получил я письмо официальное или полуофициальное на французском языке и собственноручное от Новосильцева, в котором объявляет мне гнев государя императора. На меня пало два обвинения. Первое, что до сведения государя императора, в проезд его чрез Варшаву, доведено было, что в разговорах моих я горячо защищал мнения, произносимые в Палате 4 французских депутатов теми из членов, коим приписываются все бедствия, постигшие Францию. Второе, что, выезжая из Варшавы, не явился я <за приказаниями> откланяться {Позднейшее исправление Вяземского.} к великому князю. В заключение сказано было, что государь, желая чтоб мнение чиновника, употребленного правительством, не было в разногласии с видами его и чтобы, с другой стороны, не подавал он примера неуважительности к особе его августейшего брата, запрещает мне въезд в Варшаву6. В этих двух обвинениях оправдываюсь тем, что Франция не была тогда еще раздираема бедствиями революции, что обе партии, разделявшие и разделяющие и поныне палату депутатов и самые умы Франции, входили неизбежно в сущность стихии правления, существующего в ней, что сие тем доказывается, что часто король из среды нынешних противников министерства, и следовательно правительства, избирает своих завтрашних министров. Поэтому бескорыстным пристрастием к талантам той или другой стороны, в тяжбе французских мнений я никак не мог видеть русское преступление; впрочем, и самые разговоры мои о таких предметах не могли иметь никакой политической важности: они возникали и умирали в приятельских беседах. Не знаю, какою таинственною силою воскресили их из мертвых и поставили их против меня обвинительными привидениями. Что же касается до другого обвинения, то клянусь совестью, что никак не полагал обязанностью явиться к великому князю перед отъездом моим и не знал, что это в числе установленных обыкновений. Напротив, полагая, что все мои сношения с великим князем существуют только в силу его милостивого благорасположения ко мне, то, уже лишенный оного и чуждый ему по роду службы своей, я даже и не имел права, так сказать, насильственно поддерживать сии сношения, для него тогда уже неугодные. Письмо Новосильцева взволновало меня, хотя, отдам ему справедливость, и было <умерено> оно приправлено {Позднейшее исправление Вяземского.} выражениями его сожаления, что он лишается во мне чиновника, которого всегда уважал. Выше сказал я, что думал и прежде оставить Варшавскую службу, но мне казалось, что могли поступить со мной иначе. Неприятный великому князю я, конечно, не мог быть оставлен в Варшаве, а государь император не мог колебаться в чувствах и выборе. Я должен был быть удален, но не изгнан позорно, когда дети мои и дела мои требовали присутствия моего, и весь дом мой еще был в Варшаве. Дождавшись возвращения моего, Новосильцев изъявил бы мне о воле государя, чтоб я переменил службу и местопребывание 6, и все бы обошлось без огласки. <Сие> Подобное {Позднейшие исправления Вяземского.} снисхождение ко мне тем было бы естественнее, что по самому письму Новосильцева видно, что не имели достаточного обвинения против меня, или имели такие, в которых не хотели сознаться. В первую минуту волнения написал я прошение на высочайшее имя об отставке моей из звания камер-юнкера. Сей крутой и необыкновенный разрыв со службою запечатлел в глазах многих мое политическое своеволие. Карамзин был тогда в Царском Селе, и император также. Я уведомил Карамзина о случившемся со мною, когда уже подано было мое прошение, и заклинал его об одном, не ходатайствовать за меня при государе. С свойственным ему благородством и нежным участием в судьбе близких его сердцу он просил у государя не помилования мне, но объяснения в неприятности, постигнувшей меня. Письмо Новосильцева не казалось ему достаточным, и он подозревал меня в утаении от него вины более положительной. Государь подтвердил с некоторыми развитиями то, что сказано было в письме, и прибавил, что, несмотря на то, я могу снова вступить в службу и просить, за исключением Варшавы, любого места, соответственно моему чину. Я упорствовал в своем намерении, вопреки советам и убеждениям Карамзина. Сим кончилось мое служебное поприще и началось мое опальное. Вот во всей истине мое варшавское приключение, которое и ныне еще упоминается мне в укоризну и придает какую-то бедственную известность моему имени, когда друзья мои говорят в мою пользу сановникам, знающим меня по одному слуху. Говорю только о сущности и официальности моего приключения, а впрочем до сей поры не знаю его прикладных подробностей; а в подобных делах тексты маловажны; вся важность в тайных пояснительных комментариях. Могу по крайней мере сказать решительно, что в поведении моем в Варшаве не было ни одного поступка предосудительного; в связях моих ничего враждебного и возмутительного против правительства и начальства. Я поддержал там с честью имя Русского, и, прибавлю без самохвальства, общее уважение ко мне и сожаление, что меня удалили из Варшавы, показывают, что я не был достоин своей участи и что строгая мера, меня постигшая, была несправедливостью частною и ошибкою политическою. Могу сослаться на письмо ко мне князя Заиончека, которого нельзя подозревать в невоздержанном либерализме. Я писал ему из Москвы по делу постороннему; он, отвечая на письмо мое, отзывался о моем пребывании в Варшаве и о сожалении, от своего имени и всех сограждан, что меня уже там нет, в выражениях самых лестных. С того времени я более жил в Москве и предался занятиям литературным* Эпиграммы мои, звание критика навлекли на меня недоброжелателей. Имя мое, оглашенное у правительства, показалось доступною поживкою людям, кои служат правительству, стараясь уверить его, что у него много противников. В новое доказательство тому, упомяну о следующем. Несколько дней после отставки моей государь, по обыкновению своему гуляя с Николаем Михайловичем Карамзиным в Царскосельском саду, сказал ему однажды: вот вы заступаетесь за князя Вяземского и ручались, что в нем нет никакой злобы, он на днях написал ругательные стихи на правительство. Карамзин, пораженный сим известием, сказал, что спорить не смеет, но, зная меня и мой характер, не может поверить, чтобы я именно в минуту оскорбления и огласки стал изливать свое неудовольствие в пасквилях. Государь обещал принести на другой день письменное доказательство и в самом деле показал Карамзину тщательно и красиво переписанные стихи, ему неизвестные, где выведено было сатирическое сравнение Петербурга с Москвою7. По счастию, между прочими стихами, Карамзин встретил такие, которые отдельно давно были ему известны. Он сказал о том государю. Что же вышло? Государю представили за новые стихи, написанные мною лет за десять перед тем, и, следовательно, шалость моей первой молодости. Карамзин сказал тут государю, что в тот же день дело объяснится, что он меня ждет из Петербурга к обеду, чтобы отпраздновать вместе день моего рождения, и спросит меня о стихах. Государь, по редкой черте добродушия и тонкой вежливости, просил Карамзина оставить это дело и не расстроивать радости семейного свидания неприятными впечатлениями. Промышляющие моими политическими мнениями начали промышлять и моею частною жизнью. Я знаю, что государь отзывался людям, которые ему говорили обо мне, с благонамеренностью, как о человеке не строгого и не трезвого жития {Примечание. Кн. Зенеида Волконская, жившая тогда в Москве и с которою был я в приятельских сношениях, говорила государю с участием о моем московском житье-бытье.-- Прим. Вяземского.}. Я никогда не любил ни ханжить, ни шарлатанить своими мнениями и нравами. Не почитаю себя в праве оспоривать у кого бы то ни было награды целомудрия, но решительно и гласно говорю, что и в самые молодые лета мои не бывал я никогда распутными развратным. Любя заниматься по утрам, любил я всегда поздно обедать; ранние желудки некоторых московских бригадиров, знавши, что я иногда встаю со стола в седьмом часу вечера, люблю продолжать застольные разговоры за рюмкою вина, в кругу близких приятелей, не могли переварить моих поздних обедов и, вероятно, почли их попойками. Впрочем, после я также имел случай увериться, что государь был ко мне расположен благосклоннее. Убежден людьми мне близкими, просил я наконец у государя чрез Карамзина в случае ваканции вице-губернаторское место в Ревеле, который мне полюбился после лета, проведенного мною для морских купаний. Государь <мне обещал> приказал обещать мне {Позднейшее исправление Вяземского.} это место, когда оно упразднится. Если же государь и продолжал до конца быть <худого> не совсем хорошего {Позднейшее исправление Вяземского.} мнения обо мне, то и это понимается. Последние годы царствования его были годами недоверчивости и опасений. Глухое роптание предвещало, что волнение зрело: подозрения его не были определительны и могли падать на меня наравне с многими другими, в особенности же после моей варшавской огласки. Но и в таком случае должен я признаться с благодарным уважением к его памяти, что и подозрение его было незлобно. С ходатайства Карамзина дал он сейчас высочайшее соизволение свое на покупку имения моего в казенное ведомство, когда он узнал, что я прошу о том для устройства дел своих, пришедших в упадок. Как бы то ни было и на каком замечании я у правительства ни находился, но я не был тревожим в последние годы царствования покойного императора. 19-ое ноября 1825 года отозвалось грозно в смутах 14-го декабря. Сей бедственный для России день и эпоха кровавая, за ним следующая, были страшным судом для дел, мнений и помышлений настоящих и давно прошедших. Мое имя не вписалось на его роковые скрижали. Сколь ни прискорбно мне было, как русскому и человеку, торжество невинности моей, купленное ценою несчастия многих сограждан и в числе их некоторых приятелей моих, падших жертвами сей эпохи, но по крайней мере я мог, когда отвращал внимание от участи ближних, поздравить себя с личным очищением, совершенным самыми событиями. Мне казалось, что я в глазах правительства отъявленный крамольник, бывший в приятельской связи с некоторыми из обвиненных и оказавшийся совершенно чуждый соумышления с ними, выиграл решительно свою тяжбу. Скажу без уничижения и без гордости: имя мое, характер мой и способности мои могли придать некоторую цену завербованию моему в ряды недовольных, и отсутствие мое между ими не могло быть делом случайным и от меня независимым. Это должно было переменить мнение обо мне 8. По странному противоречию, предубеждение против меня не ослабло и при очевидности истины. Мне известно следующее заключение обо мне: отсутствие имени его в этом деле доказывает только, что он был умнее и осторожнее других {Примечание. Это сказал Блудову император Николай. Некоторые попытки, разумеется, весьма неопределенные и загадочные были пущены на меня, но нашли во мне твердое отражение. Я всегда говорил, что честному человеку не следует входить ни в какое тайное общество, ne fut се que pour ne pas risquer de se trouver en mauvaise compagnie. [Хотя бы для того, чтобы не очутиться в дурном обществе (фр.).]. Всякая принадлежность тайному обществу есть уже порабощение личной воли своей тайной воле вожаков. Хорошо приготовление к свободе, которое начинается закабалением себя. Une grande partie des societes secretes se composent de beaucoup de niais, et de quelques ambitieux et malintentionnes. [Большая часть тайных обществ состоит из множества глупцов и из нескольких честолюбцев и злонамеренных (фр.)]. Пропагандисты и вербовщики находили, между прочим, что я недостаточно ненавижу немцев и заключили, что от меня проку ожидать нечего.-- Мне говорили после, что Якубович и Александр Бестужев были откомандированы в Москву, чтобы меня ощупать и испытать. Они у меня обедали. Разговор коснулся немцев в России. В продолжение споров я сказал наотрез, что не разделяю этих lieux communs [общих мест], которые в ходу у нас -- Прим. Вяземского.}. Благодарю за высокое мнение о уме моем; но не хочу променять на него мое сердце и мою честь. В таких словах отзывается или неумышленность неведения, или эхо замысловатой клеветы. Нет, те, которые меня знают, скажут, что ни сердце, ни ум мой не свойства расчетливого и промышленного. Если я был бы хоть и <сокрытым> неизвестным {Позднейшее исправление Вяземского.} содействующим лицом в бедственном предприятии, то верно был бы налицо сотоварищей в несчастии. Ни в каком случае меня не пощадили бы: ни подсудимые, потому что они не пощадили никого, ни судии, потому что, еще того вернее, я не имел в них ни одного доброжелателя. Кстати о характерических отзывах, обо мне распускаемых, припомню еще одно. Мне известно, что до правительства было доведено в последний мой приезд в Петербург слово, будто сказанное Александром Пушкиным обо мне: вот приехал мой Демон! Этого не сказал Пушкин или сказал да не так. Он не мог придать этим словам ни политический, ни нравственный смысл, а разве просто шуточный и арзамасский {И арзамасский -- позднейшая вставка Вяземского.}, если только и произнес их. (В Арзамасе прозвище мое Асмодей) {Слова в скобках -- позднейшая вставка Вяземского.}. Они ни в духе Пушкина, ни в моем. По сердцу своему, он ни в каком случае не скажет предательского слова, по уму, если и мог бы он быть под чьим влиянием, то не хотел бы в том сознаться, а я ни чьим, а еще менее пушкинским соблазнителем быть не могу. Я был неосторожен, в мнениях своих заносчив, за себя, но везде, где только имел случай, умерял всегда невоздержность других. Ссылаюсь на письма мои, которые столько раз бывали в руках правительства. Сюда также идет опровержение донесения, или просто лживого доноса, представленного нынешнему правительству о каком-то тайном, злонамеренном участии, или более направлении в издании Телеграфа. Не стану входить в исследование: может ли быть что-нибудь тайное, злоумышленное в литературном действии, когда существует цензура, мнительная, строгая и щекотливая, какова наша; скажу просто: я печатал сочинения свои стихами и прозою в Телеграфе, потому что по условию, заключенному на один год с его издателем, я хотел получить несколько тысяч рублей и таким оборотом заменить недоимки в оброке с крестьян наложением добровольной подати на публику. В этих несправедливых притязаниях, как и в последнем доносе на меня, также по поводу журнала мне неизвестного, который будто готовлюсь издавать под чужим именем, вижу одно гнусное беспокойство некоторых журналистов, позорящих деятельностью своею русскую литературу и русское общество... Они помнят мои прежние эпиграммы, боятся новых, боятся независимости моего прямодушия, когда предстоит мне случай вывесть на свежую воду их глупость или криводушие, боятся некоторых прав моих на внимание читающей публики, боятся совместничества моего для них опасного, и в бессилии своем состязаться со мною при свете дня, на литературном поприще, они подкопываются под меня во мраке, свойственном их природным дарованиям и насущному ремеслу. Вот, однако же, тайные пружины, которые, так сказать, без ведома власти, настроивают гнев ее против гражданина, несмотря на преданность сих мнимых прислужников ее, конечно, более их достойного снисходительности и внимания правительства {Слова: "сих мнимых... правительства" -- вписаны рукою Вяземского в период переписки "Исповеди" В. Ф. Вяземской в оставленное ею свободное место.}. Не знаю, их ли злоба или злоба других, но направление ее в ударе, нанесенном мне в последнее время, достигло до вышней степени. В сообщении по высочайшей воле, доставленном от графа Толстого к князю Голицыну в Москву, по поводу журнала, о котором я не имел понятия, нанесены чести моей живейшие оскорбления. Никто без суда да не накажется, а разве <обесчещение> обесчестить человека {Позднейшее исправление Вяземского.} не есть наказание, и тем тягостнее, когда оно не гласно. Гласная несправедливость носит в себе предохранительное и удовлетворительное <возмездие> противоядие, <которым прикрывает> которое спасает {Позднейшие исправления Вяземского.} жертву ей подпавшую; но полугласность, как удар незримого врага, неизбежим и неотразим. Поносительное для меня отношение графа Толстого известно во многих канцеляриях 9. Разве такая оскорбительная полугласность не есть лютейшее наказание для человека, дорожащего своим именем? Судебным порядком я не мог подлежать наказанию. Следовательно, я был наказан без суда и без справедливости. И все это последствие отступлений от правосудия из какого источника истекает? Из корыстолюбия каких-нибудь подлых газетчиков, которые боятся, что новый газетчик отобьет у них подписчиков. Правительство в таком случае поступает и вопреки благонамеренным видам, нарушением общей справедливости, лицеприятными исключениями, и вопреки пользе просвещения, стесняя деятельность и совместничество умов {Слова: "И все это последствие... и совместничество умов" -- написаны на нижнем поле как вставка в текст во время копирования документа.}. Злоупотреблением имени моего наказан и издатель газеты предполагаемой, которому запретили ее издавать, думая, что он находится в каких-то сношениях со мною, когда я ни лица, ни имени его не знаю. В этом отношении еще замечу, что правительство, стесняя мои занятия литературные, лишает меня таким образом общего права пользоваться моею собственностью на законном основании. Такое нарушение справедливости не входит, без сомнения, в намерения правительства, но не менее того истекает из мер, им принимаемых. Что же касается до приговора, мне изреченного, не знаю, до какой степени имеют право позорить имя человека за поступки, не входящие в число ни гражданских, ни политических преступлений: заблуждения, в которых можно каяться духовному отцу, не подлежат расправе светской власти. Но как бы то ни было могу сказать решительно, что ни в каком отношении не заслуживаю выражений, употребляемых обо мне. Развратная жизнь, недостойная образованного человека, предосудительность поведения, которое может служить к соблазну других молодых людей и вовлечь их в пороки, суть обвинения такого рода, что примененные ко мне, они, без сомнения, возбудят негодование каждого честного человека, меня знающего, и сожаление, что правительство слишком легковерное к выдумкам клеветы основывает мнения свои о людях на подобных показаниях. Удивляюсь, что граф Толстой, хотя и был бы он в этом случае одним безусловным исполнителем, мог без всякой оговорки, без малейшей попытки объяснения10 подписать свое имя под таким поносительным приговором. Или нет в нем памяти, или должен он знать меня таким, каким знал в долгом пребывании своем в Москве. Он знал мои связи, смею сказать уважение, которым пользуюсь в обществе и которым обязан своему характеру, именно поведению своему, ныне его же рукой опятненному, а не блеску почестей или богатства, часто заменяющих в глазах света недостаток в качествах не столь случайных. Правительство лучше моего знает, кто мои недоброжелатели и тайные враги: пускай велит оно исследовать, кого могу назвать в числе людей ко мне благорасположенных и в числе друзей своих и <сею> этою поверкою оно, надеюсь, убедится, что имею полное право равно гордиться и неприязнью одних и дружбою других {Одних, других -- позднейшая вставка Вяземского.}, которую умел я заслужить. Повторяю сказанное мною в письме к князю Голицыну в ответ на сообщенную мне бумагу графа Толстого. Я должен просить строжайшего исследования поведению моему. Повергаю жизнь мою на благорассмотрение государя императора, готов ответствовать в каждом часе последнего пребывания моего в Петербурге, столь неожиданно оклеветанного!
   Ныне слышу уже, что обвинение меня в развратной жизни устранено, а говорят о каком-то письме моем или сочинениях моих, попавшихся в руки императора и коих содержание должно мне повредить. Обвинение обвинению <различно> рознь {Позднейшее исправление Вяземского.}. На обвинение в предосудительности нравов моих и поведения моего в Петербурге прошу и суда и ограждения меня вперед от подобной клеветы наказанием клеветников. Если обвинение падает на какое-нибудь мое сочинение, прошу объяснений и потребовать меня к ответу; если на мои письма, прошу выслушать мое оправдание 11. Возмутительных сочинений у меня на совести нет. В двух так называемых либеральных стихотворениях моих: "Петербург" и "Негодование" отзывается везде желание законной свободы монархической и нигде нет оскорбления державной власти. Первое кончалось воззванием к императору Александру: писано оно было в Варшаве, вскоре после первого сейма. Тогда гласным образом ходило оно по Петербургу. Второе менее известно: я узнал после, что правительству донесено было о нем, но не знаю, было ли оному доставлено, но если ничего к нему не прибавили добровольные издатели или предатели (не editori a traditori), то не боюсь заключений, которым оно даст повод. Писано оно было в Варшаве: в самую эпоху борьбы или перелома мнений, и, разумеется, должно носить оно живой отпечаток мнений, которым я оставался предан и после их падения. В разные времена писал я эпиграммы, сатирические куплеты на лица, удостоенные доверенности правительства, но в них ничего не было мятежного, а просто светские насмешки. Такие произведения не могут быть почитаемы за выражение целой жизни и служить вывеской человека; они беглые выражения минуты, внезапного впечатления, и отпечатление их на умы также есть минутное. Соглашаюсь, что в глазах правительства они должны казаться предосудительными и некоторым образом нарушают согласие, которое для общего благоденствия господствовать должно между правительством и управляемыми. Но в этом отношении прямодушное исследование обязано разборчиво отделить проступок от преступления, шалость ума от злоумышления сердца и не столько держаться буквы, сколько духу. Теперь приступаю к письмам моим, единственному обвинительному факту в тяжбе моей, который не могу опровергнуть и в котором должен прямодушно оправдываться. Письма мои должны разделиться на два разряда, согласно с двумя эпохами жизни моей: службы и отставки. Невоздержность письменных моих мнений во время службы непростительна. Такого свойства оппозиция у нас, где нет законной оппозиции, есть и несообразность и даже род предательства. Это походит на действие сатира, который в одно время дует холодом и теплом. Гласно служить правительству, и следовательно, <даешься> предать себя орудием в его руки, а под рукою, хотя и без злоумышления, <действуешь> {Два позднейших исправления Вяземского.} действовать против него во всяком случае не благовидно {Последние пять слов позднейшая вставка Вяземского.}. В случаях противоречия кровным мнениям своим и задушевным чувствам с званием, с обязанностями, на себя принятыми, должно по возможности принести покорное сознание правительству или оставить службу. Следовательно, в этом отношении я был виноват: правительство какими способами бы то ни было поймало меня en flagrant-delit [на месте преступления], и я должен нести наказание вины моей. Это не сомнительно в глазах холодного и строгого суда, но есть справедливость, которая выше правосудия. Теперь для нравственного исследования предосудительности моих писем должно бы подвергнуть их сполна не одностороннему рассмотрению, взвесить на весах беспристрастия те мнения и выражения, которые могут быть ходатаями за меня, судить о всей переписке моей, как будут судить о всей жизни человека на страшном суде, а не так как судит инквизиция по отдельным поступкам, по отрывкам жизни, составляющим в насильственной совокупности уголовное дело, тогда как в целом порочность сих отрывков умеряется предыдущими и последующими. Должно бы обратить внимание на время, в которое писаны были сии письма, и может быть волнение, в них отзывающееся, отголосок тогдашней эпохи, отпечаток тогдашнего перелома и раздражения оправдается самою сущностью событий. В другом отделении моей переписки, кажется, предстоит мне более способов к оправданию. Со времени моей отставки, не принадлежащий уже к числу исполнителей правительственных мер, я полагал, что могу свободнее судить о них. К тому же, что есть частное письмо? Беседа с глазу на глаз, род тайной исповеди, сокровенных излияний того, что тяготит ум или сердце. Когда исповедь <становится> может становиться {Позднейшее исправление Вяземского.} делом? Тогда, когда открывает она умысел, готовый к исполнению. Но если исповедь ограничивается одними мнениями, одними впечатлениями преходящими, как и самые события, то можно ли искать поводов к ответственности в сей исповеди, так сказать, не облеченной в существенность! Должно еще смотреть на лица, к кому письма написаны? Если они выказывают намерение действовать на эти лица или чрез них на другие и на общее мнение, если они в некотором отношении род поучений, разглашений, то предосудительность оных размеряется целью, на которую они метят. Но если письма, хотя и содержания неумеренного, надписаны к людям, коих лета, мнения, положение в обществе уже ограждают их от постороннего влияния, если они писаны к близким родственникам, к жене, то всякое злонамерение в написании оных не устраняется ли самою очевидностью? Одно нарушение тайны писем, писанных не для гласности, составляет их вину и определяет меру их ответственности; но нарушение оным совершается против воли писавшего: как же может он за них ответствовать? В таком случае если допустить нарушение тайны, то должно добросовестно судить о перехваченных письмах, и в таком случае могут служить признанием прямодушной, хотя неуместной откровенности, должно видеть в них иногда игру ума, склонного к насмешке, иногда игру желчи или раздражения нервов, невинный свербеж руки. Не заключить ли о них, о благородстве того, кто их пишет, и не признать ли их залогами его добросовестности и доверенности, которую заслуживает его характер? 12 Я знал, что правительство имеет в руках своих частные письма, знаю, что мои чаще других попадаются ему, что я от них пострадал, а между тем продолжаю подавать орудие на себя. Что же это доказывает? Что я по совести своей убежден, что в письмах, каковы мои, нет преступления, что, чистый в побуждениях своих, я не забочусь о истолкованиях и превратных заключениях, к которым сии письма могут подать повод. Это неосторожно, но не преступно. Главная предосудительность сего поступка заключается в том, что кажусь своевольным и будто с намерением вызывающим на себя неудовольствие правительства, что не щажу лиц, к которым нишу и вообще своих приятелей, на коих может падать некоторая ответственность за связи со мною. Такие соображения должны внушить невыгодное мнение о неосновательности моей, легкомыслии и вообще повредить достоинству характера, которое каждый человек обязан соблюдать ненарушимо и свято. Сознание в сем отступлении от обязанностей своих может послужить залогом, что впредь не буду преступать их. Затворю к себе окно, из которого выглядывала невоздержность слов моих в наготе на соблазн прохожих. Что нет собственно порочной невоздержности в побуждениях и намерениях моих, кажется, достаточно доказано всею исповедью моею, приносимою ныне в виде покаяния и оправдания. В свою защиту прибавлю еще одно замечание, в изустной речи более непосредственного действия на внимание и круг действия обширнее: нет сомнения, что нашлось бы против меня столько же, если не более обличительных ушей, сколько нашлось обличительных глаз; но, сколько мне известно, речи мои не бывали обращаемы орудием на меня. Следовательно, я не искал никогда славы быть проповедником, провозгласителем своих мнений, хотя и знаю, что каждое слово изустное имеет тысячу эхов и между тем неуловимо, тогда как письменное слово действует одновременно на одно лицо и воплощается только тогда, когда предательскою силою может погубить вас. Признаюсь, однако же иногда в письмах своих дозволял себе и умышленную неосторожность. В припадках патриотической желчи, при мерах правительства не согласных, по моему мнению, ни с государственною пользою, ни с достоинством русской нации13, при назначении на важные места людей, которые не могли поддерживать <возвышенное бремя> высокого и тяжкого бремени, на них <возложенное> возложенного {Позднейшее исправление Вяземского.}, я часто нарочно передавал сгоряча письмам моим животрепещущее соболезнование моего сердца: я писал часто в надежде, что правительство наше, лишенное независимых органов общественного мнения, узнает, перехвачивая мои письма, что есть, однако же, мнение в России, что посреди глубокого молчания, господствующего на равнине нашего общежития, есть голос бескорыстный, укорительный представитель мнения общего. Признаюсь, мне казалось, что сей голос не должен пропасть, а может возбудить чуткое внимание правительства. Пускай смеются над <сим> моим {Позднейшее исправление Вяземского.} самоотвержением бесплодным для общей пользы, над сим добровольным мученичеством донкихотского патриотизма, но пускай также согласятся, что если оно не признак расчетливого ума, то по крайней мере оно несомненное выражение чистой совести и прямодушного благородства. Могу утвердительно сказать, что все мнения мои, самые резкие, были отголосками общего мнения, то есть в известной честной среде {Шесть последних слов -- позднейшая вставка Вяземского.} они имели невыраженный, ноне менее того в существе своем гласный отголосок в общем мнении {Слова "они имели.... общем мнении" отмечены Вяземским карандашом.}. Никогда, никакое чувство злобное, никакая мысль предательская, не омрачала моей нравственной жизни. В минуты досады, грустного разуверения в своих надеждах, я мог, по авторской своей раздражительности, выходить из границ должного благоразумия и должного хладнокровия. Легко судить меня по письмам: но чем же я виноват что бог назначил меня быть грамотным, что потребность сообщать и выдавать себя посредством дара слова, или, правильнее, дара письменного, пала мне на удел в числе немногих из русских. Не мудрено, что те, к которым пристал стих Пушкина (а у нас их много): нигде ни пятнышка чернил, не замарали совести своей чернильными пятнами и что мои тем более на виду. Верю, что отблески мыслей должны казаться кометами в общем затмении русской переписки, в общем оцепенении умственной деятельности. Но неужели равнодушие есть добродетель, неужели гробовое бесстрастие к России может быть для правительства надежным союзником? А где есть живое участие, где есть любовь, там должны быть и увлечение {и увлечение -- позднейшая вставка Вяземского.} и раздражительность? Мелкие прислужники правительства, промышляющие ловлею в мутной воде, могут, подтрушивая, ему передавать сплетни и отравлять их ехидною примесью от себя. Но правительство довольно сильно и должно быть довольно великодушно, чтоб сносить с благодарностию даже несправедливые укоризны, если они внушены прямодушием.
   Кажется, сим может ограничиться моя исповедь: я выказал себя всего. Теперь правительство пускай ищет меня здесь, а не в неверных и отрывчатых изображениях, доныне ему известных. Если я хотел бы написать просто оправдание, адвокатную защиту себе, то, без сомнения, мог бы написать ее в ином виде, с большим искусством, с единым направлением к цели: оправдать себя. Чувствую, что и здесь многое из сказанного мною может подать повод к подтверждению заключения обо мне уже состоящего. Но я сказал выше, я всегда имел отвращение от шарлатанства и ханжества. Не хотел даже невинно притворствовать в этом случае. Говоря о том, что было, изъясняя себя, я должен был переноситься в мысли, которые мне тогда были свойственными, а не искать в риторических уловках противоречия самому себе, когда совесть моя не нуждалась в этом притворстве. Мне хотелось написать эту записку, как пишу свои письма, с умом па просторе, с сердцем наголо. В ней, так сказать, зеркало моей жизни, моих мнений, моей переписки, но зеркало не разбитое, не искривленное злонамеренностию. Надеюсь на беспристрастие моих судей, прошу их благоприятно или нет, но судить обо мне по этому изображению.
   Еще одно слово. Мое устранение от службы, бездействие в приискании случая быть принятым в оную, после попытки моей, сделанной в Петербурге, и лестного отзыва14, сообщенного мне генералом Бенкендорфом от имени государя, может навести подозрение на искренность желания моего быть совершенно очищенным во мнении правительства. Ссылаюсь на письмо мое к генералу Бенкендорфу, прося тогда быть употребленным при Главной квартире действующей армии или по какой-нибудь части отдельной, входящей в состав предстоящих дел, я был побуждаем не одним честолюбивым умыслом: нет, но лета, семейные обстоятельства, ограниченность моего состояния препятствуют мне в свободном избрании службы. Штатные места у нас доставляют малое жалованье, а служба, требующая постоянного пребывания в городе, неминуемо вовлекает в новые расходы: служба по одному из министерств вынудила бы меня переселиться со всем семейством в Петербург, и тут также встречаю упомянутое неудобство. В мои лета, с непривычкою к службе практической тяжело было бы привыкать к ней, уединясь в каком-нибудь губернском городе: такая школа могла бы скорее отучить от службы, чем приохотить к ней. Зная, на что я гожусь и на что неспособен, мог бы я по совести принять какое-нибудь место доверенное, где употреблен бы я был для редакции, где было бы более пищи для умственной деятельности, чем для чисто административной или судебной. Я когда-то сказал о себе: "я думаю, мое дело не действие, а ощущение. Меня должно держать как комнатный термометр, который не может ни нагреть, ни освежить покоя, но никто скорее и вернее его не почувствует настоящей температуры". Могу применить это наблюдение о себе и к службе моей: я не хотел бы по крайней мере на первый раз быть действующим лицом, в какой бы то ограниченной части ни было, а просто лицом советовательным и указательным, одним словом, хотел бы я быть при человеке истинно государственном служебным термометром, которым мог бы и ощущать и сообщать. Могу отвечать за подвижность моей ртути, она не знала бы застоя. Беда вся в том, что у меня ее слишком много и что мой термометр не привилегированный. Впрочем, для устранения всякого подозрения обо мне, для изъявления готовности моей совершенно себя очистить во мнении я готов принять всякое назначение по службе, которым правительство меня удостоит {Эта записка по приказанию императора Николая была препровождена к цесаревичу в Варшаву. В Петербурге она, кажется, не произвела никакого действия на тех, для которых она писана. В Варшаве, вероятно, было другое. Вполне ли прочитана она была великим князем или нет, неизвестно. Но дело в том, что вскоре после того кн. Александр Федорович Голицын, приехавший из Варшавы в Москву и мало мне тогда знакомый, начал разными обиняками говорить мне, что ему известно, как желал бы цесаревич иметь письмо от меня, дабы мог он содействовать возвращению моему на службу. При всей заносчивости в[еликого] к[нязя! он имел много прямоты и благородства. Ознакомившись несколько с моею запискою, он мог убедиться, что я не так черен, каковым кажусь некоторым господам. Легко статься, что он почувствовал, что слишком порывисто подействовал на судьбу мою. Как бы то ни было возобновлению сношений моих с ним и письму его к государю обо мне обязан я поступлением моим снова на службу.-- Прим. Вяземского.} 15.
  
  

КНИЖКА ВОСЬМАЯ1

(1829--1837)

  

Саратов, 31-го августа 1829 г.

  
   (Выписки из дела о зарезавшихся 35-ти человеках {Не зарезались, а предавались смерти.-- Позднейшее прим. Вяземского.} (о зарезанных, потому что действительного самоубийства по делу не видно) Аткарского уезда села Копен графини Гурьевой) 2.
   Крестьянка Петрова на 1-ое число марта 1829 ночью, пришед к крестьянину Ментову, объявила, что семейство ее ушло из дома неизвестно куда, а Ментов о сем в то же время дал знать сотскому села Копен. По розысканию сотского вместе со старостою и жителями села Копен семейство Петровой, как-то: свекор, крестьянин Карпов, с сыновьями, невестками, внуками и другими посторонними людьми найдены в овинной яме Петрова зарезанными, равно в доме крестьянина Васильева Ильина также найдено все семейство зарезанными (всего навсего 35 человек, имевших от 70 лет до полугода). -- Причина смерти сих людей есть самоубийство (то есть в побуждении, но не в исполнении, ибо никто не налагал на себя руки), на которое решились они вследствие содержания ими в тайне некоей старообрядческой секты (спасовщина или нетовщина), по которой отцы их, за 25 лет перед сим, уже покушались на собственную жизнь, укрываясь целыми семействами в числе 82 человек в пещере, которую намеревались предать огню. (Вот это было бы самоубийство).-- В числе убитых оказалось 35 челов[ек] обоего пола, совершеннолетних 17-ть: из них 19-ть челов[ек] найдено в овинной яме, прочие в домах : 10 -- крестьян. Летюшова, 2 -- вдовы Васильевой и 4 -- крестьян. Юшкова. У 7 челов[ек] горлы перерезаны, а у прочих шеи перерублены и сверх того у некоторых другие члены как-то ухо, щеки, плечи перерублены, а у иных ноги и пальцы на руках вовсе отрублены.
   Причем в яме, где лежали 19-ть человек, усмотрены топор, у которого топорище обагрено кровью, деревянный отрубок, или чурбан, также обагренный кровью, на котором видны были знаки острого орудия и человеческие волоса, и в ковше запекшаяся кровь. Из числа трех человек, анатомированных доктором, у одного в желудке найдено несколько крови в пище. Сверх того в доме Карпова найдены две книги старообрядческие: "Житие Василья Нового" и Псалтырь; а в доме крестьян[ина] Юшкова копии с высоч[айшего] повеления 1801 г. ноября 27 и с отношения бывшего Г. прок[урора] Беклешева, относительно людей отклонившихся от правоверия.
   Бурмистр села Копен, Краинов, между прочим, донес, что отец Ивана Алексеева Юшков в 1802 году завел 82 человека в пещеру для покушения на собственную жизнь, и из числа их Егор Афанасьев убил малолетнего сына, за что были сосланы Юшков на Остров Эзель, а Афанасьев в монастырь; по возвращении же в жительство Афанасьев за подобное совращение сослан в Сибирь на поселение. Юшков был потом возвращен на свою родину и вскоре потом зарыл себя заживо в землю с почталионшею, которую он вывез с собою, хотя и имел жену. По открытии нового происшествия, показаниями жителей и других людей, знавших тогда о сем, но державших оное в тайне, отыскали место, где они были погребены и скелеты их.
   Слова св. Евангелия: "аще кто душу свою спасти хочет, тот погубит ю, аще кто душу свою погубит мене ради, той спасет ю",-- были поводом к основанию сего учения.-- Упоминается также о какой-то книге, заключающей в себе проповедь о принятом намерении к лишению жизни.-- По делу видно много прикосновенных лиц, из коих иные, зная о намерении оном, не противились, другие опровергали его: бывали совещания по сему предмету, прения, сношения с некоторыми саратовскими раскольниками.
   Юшков приговорен уголов[ным] Саратовским Судом к 10-ти ударам кнута и каторжной работе. Я видел его в Саратовском остроге, где он уже содержится третий год вместе с прочими преступниками: лицо его кроткое, полное выражения, на вопросы о происшествии отвечает он тихо и спокойно, avec resignation [со смирением]; кажется, без малейшего раскаяния и как покорный и за прошедшее и на будущее воле божией. Он жалуется на тяжесть оков своих. Говорят, что два раза покушался он на жизнь свою в остроге, а третий раз уговаривал других колодников зажечь острог и бежать.
   Вот психологическая трагедия!3
  
   (Metternich)
  
   Grands ou petits, et sous des apparences plus ou moins diverses, les cabinets de l'Allemagne et du Nord n'ont guere offert, jusqu'a ces derniers temps, que Tombre de son attitude, l'echo de sa voix. Partout present et actif, il etait le mephistophele de cette alliance dont l'empereur Alexandre etait le saint.
   La providence a brusquement somme Nicolas de resoudre tous les problemes qu'Alexandre ajournait d'annee en annee avec tant d'effort. Peut on s'etonner que sa politique soit vague, douteuse, sans couleur et sans direction? Cette incertitude n'est nulle part plus evident e que dans la composition du cabinet de Petersburg: les ombres de M. de Metternich, les appuis du status quo universel, M. de Nesselrode, par exemple, у sont restes; des homrnes ecartes, proscrits meme par Alexandre, et qui passent pour favorables aux reformes liberales, M. de Speranski, entre autres у sont ete appeles. (Speranski у etait, l'emp[ereur] Nicolas ne l'a pas appele, et si Speranski a l'esprit plus ouvert que les autres, il а l'ame tout aussi etroite et bouchee que tout le reste. Il n'y a rien en lui de liberal, tant que le liberalisme n'est pas a Fordre du jour).
   Parmi les homines jeunes et qui debutent, quelques uns comme M. de
   Matussewiez [?], ne manquent dit-on, ni de capacites, ni de lumiere, - -
   on dirait un gouvernement novice, force d'agir avant d'avoir pense, et qui agit pour s'aquitter de sa taehe, pour suffire au moment, sans que son action revele en lui une pensee, ou une volonte. (De Tetat des cabinets Europeens. Revue franc.)4.
  
   [Перевод]
  
   (Меттерних).
   До последнего времени ни большие, ни малые кабинеты Германии и Севера не отражали ничего похожего на его манеру держаться: ohpi представляли собой как бы его тень, давали лишь отзвук его голоса. Участвуя во всем и присутствуя повсюду, он был как бы Мефистофелем союза, в котором император Александр олицетворял святого
   Провидение внезапно побудило Николая разрешить те задачи, которые Александр откладывал из года в год с таким старанием. Можно ли удивляться сомнительности и неясности его политики, не имеющей ни окраски, ни руководства? Эта неуверенность стала особенно очевидной при формировании петербургского кабинета: тени г. Меттерниха, поддержка всеобщего status quo (положения вещей) г. Нессельродл, например, в нем остались среди других. Туда же вошли люди, отвергнутые, даже изгнанные Александром и почитаемые склонными к либеральным реформам, как например, г. Сперанский (Сперанский там был, имп[ператор] Николай не привлекал его. Сперанский, правда, обладает умом, более открытым, нежели другие, но его душа также узка и замкнута, как и у других. В нем нет ничего либерального, постольку поскольку либерализм не стоит в повестке дня).
   Среди людей молодых и начинающих, некоторые, как например, г-н де Матусевич, не лишены, как говорят, ни способностей, ни просвещения, можно сказать, что это правительство, состоящее из новичков, вынужденное действовать не подумав и выполняющее свои обязанности, чтобы удовлетворить требования минуты, причем его действия не раскрывают ни его мысли, ни его воли. (О состоянии европейских кабинетов. "Ревю Франс[ез]" [Французское Обозрение]) (фр.).
  

25 мая 1830. Петербург5.

  
   Писал с Василием Александровичем Пенским к Ланскому, Бартеневу, Протасьеву. Получил ответ от цесаревича. Обедал у Молчанова: после обеда на гулянии в Екатер[ингофе?] с Дельвигом. Вечером до 12-го часа у Булгакова6. Булгаков однажды наехал на шум в Ямбурге: допрашивается. Смотритель отвечает, что приезжий бил его по щекам и прибавляет: конечно, одна пощечина ничего не составляет, но во множестве это делает маленькую перемену.-- В постели читал 4 No Le Temps [Ле Тан].
  

27-го [мая].

  
   Трехдневное письмо к жене с Габбе. Вчера обедал я у Сер[гея] Льв[овича] Пушкина: Александру 31 год 7. После обеда в Летнем саду, вечером у Фикельмонт: большое толкование слову [оставлено пустое место]: род кокетства, волокитства, но без последствия. Написал стихи графине Людольф. Сегодня писал к Кривцову с Габбе.-- Дал переписчику 6 тетр[адей].-- С Рейнгардтом писал в Париж Тургеневу и Jullien [Жюльену]. В письме Jullien [Жюльену] сказал глупость. Был в департаменте у Дружинина, потом у Бибикова 8. Обедал у преемника Андрие, как бишь его.
  

28-го [мая].

  
   Письмо к Карамзиным и к Потемкиной с Deedes [Дидс].
  

29-го [мая].

  
   Обедал у Булгаковых. В 7 часов в заседании советов о Закавказской торговле -- о кожах соленых и сушеных. Вечер у Фикельмонта.
  

30-го [мая].

  
   Письмо к жене по почте.
  

31-го [мая].

  
   Ездили с Багреевыми в Ряболово Всеволожского, в omnibus [омнибусе]: M-me Medem, Arendt [Г-жа Медем, Арндт], Поливанова, вдова фамилии Болугьянских (так ли? Я не знаю отчего, но мне всего стыдно криво написать фамилью: это кривописание кажется мне неловкостью). Местоположение хорошее, есть природа, или природица, движение в земле, или дергание, озера. Устройство хорошее. Едешь мимо порохового завода, Приютина: мы в Приютине остановились, вспомнил я Пушкина, горелки, комары. Впрочем, комаров воспоминать было нечего, они сами о себе дьявольски напоминали. Не понимаю как можно жить в этом комарном царстве, все равно, что в муравейной яме. Возвратились часу во втором. Дома нашел письма от Тургенева из Парижа. Ездил в Царское Село, обедал у Жуковского. Вечером у Donna Sol [Донны Соль]. Царское Село -- мир воспоминаний. Китайские домики: развалины 9.
  

[3 июня]. Вторник.

  
   Я сбился с числами. Вчера утром в департаменте читал проекты положения маклерам. Если я мог бы со стороны увидеть себя в этой зале, одного за столом, читающего чего не понимаю и понимать не хочу, куда показался бы я себе смешным и жалким. Но это называется служба, быть порядочным человеком, полезным отечеству, а пуще всего верным верноподданным.-- Почему же нет.-- Обедал у, чорт знает, как называют этого преемника Andrieux [Андриё], Andrieux вторым что ли? Нашел тут Серг[ея] Льв[овича]. Был день имянин Александра и чадолюбивый отец разделил человек на семь свою радость и свою бутылку шампанского. Вечером был у Закревского, а кончил у Фикельмонт. Написал к Карамзиным с дилижансом.-- Сегодня утром тот же департамент, те же маклера. Отправил письмо к жене с почтою, обедал у Багреевой, был у Бибикова, пил чай у Багреевой. Мадам Медем.-- Возвратился вечером домой и сажусь написать несколько писем. Я начинаю быть ленив па письма, пишу их много, но уже не с духом.
  

15-го июня.

  
   В середу вечером, т. е. 4-го числа, ехав в Елагинский театр, был я вывален на мосту Камен[ного] ост[рова] с Икскулем.-- Подробности моего падения находятся в письмах к жене моей10. Вот скоро две недели, что я сижу дома. Не знаю, от расстройства ли нервов или от чего другого, но я не могу путно заниматься. Книги грудами лежат около меня, а я ничего не читаю, кроме газет и журналов, потому что это отрывчатое чтение. Обыкновенно при легких припадках нездоровья я привыкал к своему заточению и находил отраду и удовольствие в занятии. Впрочем, если был бы у меня решительный авторский талант, то я верно преодолел неохоту и мог бы написать что-нибудь путного и большого.-- В это время получил я милое письмо от Тургенева из Парижа, от 2-го июня, которое пощекотало мое самолюбие обещанием увидеть мою статью, переведенную в Париже St. Priest [Сен При] 11. Написал я несколько писем к Карамзиным, к жене: вчера с Ив[аном] Степановичем] послал к Жихареву] письмо от Тургенева. Посещали меня чаще: Хитрова каждый день, до отъезда на дачу, Александр Строганов, слепец Молчанов, Лев Пушкин, Дельвиг, Василий Перовский, Полетика. Сегодня прикатил было Хвостов, но я был один и не принял его. Ни обедать, ни дурачить одному не весело. Г[рафи]ня Лаваль изъявила мне деятельное участие, была, то есть заезжала наведываться несколько раз, писала, советовала лекарство. Был Блудов. NB. -- Дашков не был. NB. -- Вчера был вечером Мейендорф и Оленин. Бывали Гнедич, Муханов. Молчанов рассказывал мне сегодня о к[нязе] Мещерском, Плат[оне] Степановиче], бывшем при Екатерине наместником в Казани. Он привез разные бумаги в Петербург, отдал их императрице и по назначению ее ожидал повеления, когда явиться к ней для работы. Время шло. Однажды на куртаге императрица извиняется пред ним, что еще не призывала его. Он ей в ответ: "Помилуйте, в[аше] в[еличество], я ваш, дела ваши, губернии ваши, хоть никогда не призывайте, это совершенно от вас зависит".-- Наконец, в назначенный день он является к ней и пред начатием работы кладет свою шляпу на маленький стол ее, подвигает стул запросто.-- Государыня сначала была ошеломлена его непринужденностью, но потом, разобрав его бумаги и выслушав его, осталась им очень довольна и оценила ум. Павел Пет[рович] еще великим кн[язем] полюбил его. Назначен был бал, кажется, в Гатчине; племянник Мещерского Румянцев Ник[олай] Пет[рович], встретясь с ним, говорит ему: "Надеюсь с вами видеться в такой-то день.-- Где? -- У великого князя, у него бал и вы верно приглашены.-- Нет, но я все-таки приеду. -- Да как же так, у в[еликого] к[нязя] может быть приглашены одни приближенные.-- Все равно, я так люблю и его, и в[еликую] княгиню, что не стану ожидать приглашения".-- Румянцев для предупреждения беды должен быть сказать о том в[еликому] к[нязю], который и пригласил его.-- Поговорка: старам стала, плохом стала умом, ведется от этого Мещер[ского], которому сказал ее калмык в Казани. Он же сказал городничему, который хотел было провести его где-то в калитку, не велев растворять ворота: "Я-то пролезу, но чин-то мой не пролезет".-- Павел I, собираясь ехать в Казань, говорил ему: "Смотри, Мещерский, не проводи меня через калитку, мой чин еще больше твоего"12. У меня молодой книгопродавец Непейцын по поручению от Салаева. Вот история фамилии его, им самим мне рассказанная: дед его был Иванов и просил сына своего переменить фамилию свою на Не пей сын, а там уже и огерманизировали ее.-- Был у меня поэт-литератор, молодой Перец или Перцев, принес свою книжку: Искусство брать взятки. В шутке его мало перца, но в стихах его шаловливых, которые Александр Пушкин читал мне наизусть, много перца, соли и веселости. Он теперь, говорят, служит при "Северной Пчеле".-- Василий Перовский дал мне "La Revue Britannique" ["Ла Ревю Британник"]. В 1825 г. на стр. 270 я нашел: "Viasemski eut a la fois l'audace de creer et le bonheur de faire recevoir de nouveaux mots et de nouvelles formes de langage" {Вяземский одновременно имел смелость создать и счастье распространять новые слова и формы языка (фр.).}. Все-таки лучше, хотя в той же статье сказано: "Vosiokoff introduisit quelques nouveaux changements dans la prosodie slavonne" {Возиоков ввел несколько новых изменений в славянскую просодию (фр.).} (Вероятно, речь идет о Востокове и о новых метрах, заимствованных им у древних, которые он употребил в переводах своих). Или: "Un barde de la Siberie, l'aveugle Eros, jeta dans le public un volume de poesies joyeuses" {Сибирский бард, слепой Эрос, бросил обществу целый том веселых стихов (фр.).}. Отгадайте! А я отгадал. Здесь речь идет об Эроте, лишенном зрения, написанном в Сибири несчастным Сумароковым, и о других стихотворениях его. Et voila comme on ecrit l'histoire {И вот как пишется история (фр.).} 13.
   Все эти дни я ничего не пил за обедом, то есть не в смысле Олениной Московской, которая, чтобы сказать, что человек не пьяница, говорит: il ne boit rien {Он ничего не пьет (фр.).}. Нет, я ничего питейного не пью и не чувствую жажды. Правда, что мой обед весьма скромен и трезв и что притом начинаю его обыкновенно ботвиньею и окончиваю апельсинами. Надеюсь, что эти безвлажные, беспитейные обеды надбавят мне несколько лишних месяцев в жизни. Старик Юсупов, встретившись с известным St. Germain [Сев-Жерменом], спрашивал его о тайне долгоденствия, если не вечноденствия. Всей тайны он ему не открыл, но сказал, что одно из важных средств есть воздержание от пития, не только хмельного, но и всякого. К подтверждению этого правила можно назвать покойницу Самарину, несмотря на то, что покойница вообще плохое убеждение в деле жизни. Но она дожила едва ли не до 100 лет на ногах, при зрении, и этого будет с человека. Надобно, чтобы всегда что-нибудь бесило меня. В жизни разъездной мои естественные враги: извощики, кучера. В жизни сидячей -- разнощики. Крик некоторых из них дергает мои нервы. Например, апельсины, ламоны, каро -- -- ш. Этот ла, это протяжение на последнем слоге, это басурманское окончание на рош выводит меня из терпения.
   Зачем начал я писать свой журнал? Нечего греха таить, от того, что в "Memoires" ["Мемуарах"] о Байроне (Moor [Мура]) нашел я отрывки дневника его 14. А меня черт так и дергает всегда во след за великими. Я еще не расписался, или не вписался: теперь пока даже и скучно вести мне свой журнал. Но, впрочем, я рад этой обязанности, давать себе некоторый отчет в своем дне. Между тем и письма мои к жене род журнала.
  

16-го [июня].

  
   Писал к жене коротенькое письмо.-- "Ueberlieferungen zur Geschichte unserer Zeit, gesammelt von Heinrich Zschokke" {"Примечания к истории нашего времени, собранные Генрихом Цшокке" {нем.).}. 340 стран[ица]: -- "Messieurs, au not du del, epargnez-moil Laissez moi le temps de prier Dieu" {Господа, во имя неба, пощадите меня! дайте мне помолиться богу (фр.).}: последние слова Павла. Эпитафия ему.
  
   On le connut trop peu {1}, lui ne connut personne;
   Actif, toujours presse, bouillant, imperieux,
   Aimable, seduisant; meme sous la couronne,
   Voulant gouverner seul, tout voir, tout faire mieux.
   Il fit beaucoup d'ingrats et mourut malheureux {2}.
   {* П. А. Вяземским вписано карандашом: "peu". На полях запись: (недостает слог один в 1-ом полустишии), вероятно, peu.
   2 Его знали слишком мало, он никого не знал. Деятельный, всегда торопливый, вспыльчивый, повелительный, любезный, обольстительный даже под царским венцом, он хотел править один, все видеть, все делать лучше; он породил много неблагодарных и умер несчастливым (фр.).-- Перевод П. А. Вяземского.}
  
   "Pahlen kam bei dem Kaiser Alexander an, als dieser Furst, ausser sich, ausrief: "Man wird sagen, ich sei der Morder meines Vaters; man hatte mir versprochen, sein Leben nicht anzutasten; ich bin der unglucklichste Mensch von der Welt!"" {Пален подошел к царю Александру в то время, как он выкрикивал, вне себя: "будут говорить, что я убийца моего отца; мне обещали не лишать его жизни; я самый несчастный человек на свете!" (нем.).} В "Revue Britannique" ["Ревю Британник"] 1826 года февраль -- почти та же статья в сокращении. Перед выше приведенными словами здесь: "Ah, Pahlen, quelle nuit!" {Ах, Пален, какая ночь! (фр.).} -- Яшвиль, Гарданов (адъютант конной гвардии), "Tatarinoff, der Furst Wesemskoy und Scariatine waren mit dem Kaiser im Landgemenge.-- (Die Kaiserin) nun gab sie Poltaratskoy eine Ohrfeige" {Татаринов, князь Вяземский и Скарятин были вместе с царем в деревенском поместье. (Царица) дала Полторацкому пощечину (нем.).} 15.
   Была у меня вечером кн. София Волконская. Я ничего путного не делаю, однако же не скучаю, а в доказательство часы у меня всегда вперед, против моих расчетов и удивляюсь, что уже так поздно. Дал я в Газету статью о наших модо-литературных журналах. То ли бы дело теперь пересмотреть мне моего Адольфа, написать предисловие к переводу 16; подготовить хотя том один моих стихотворений. Но что же делать, когда и к легкой работе ни сердце, ни рука не лежит? Hinc illae lacrimae... {Отсюда те слезы... (лат.).} Неужели в самом деле учение истории может быть полезно, как предосторожность? Неужели мы проведем завтрашний день благоразумнее, если узнаем, что сегодня делалось во всех домах Петерб[урга]? История не полезнее другого: она потребность для образованного человека, в котором родились нравственные, умственные нужды, требования. Как мне потребно будет слышать Зонтаг, когда она сюда приедет. Я от того не буду ни умнее, ни добрее, ни даже музыкальнее, а не менее не слышать ее было бы живое неудовольствие.-- --
   "Ich sehe dass es Zeit ist meinen grossen Coup auszukupsen, sagte er, als sich eines Abends bei der Frau von Gagarin, in der uberiten Laune befand. Er sagte das namliche zu seinem Oberstallmeister Kutaissow, indem er hinzukiigte: Nachher wollen wir ohne Zwang wie zwei Вruder leben -- Pahlen wollte das Werk schon Sonntags den 22 Mars ausfuhren: allein der Grossfurst bestand darauf, dass dieser erst Montags geschehen solle, indem diesen Tag die Wache am Michaelspalaste dem Gardebataillon Semenovski anvertraut werden solle, welchen der Grossfiirst personlich kommandirte, und das ihm sehr ergeben war" {"Я вижу, что настало время нанести мой большой удар",-- сказал он однажды вечером, находясь у госпожи Гагариной и будучи в дурном настроении. Примерно то же самое он сказал и своему обершталмейстеру Кутайсову, добавив при этом: "После этого мы без стеснения будем жить как два брата".-- Пален хотел совершить дело уже в воскресенье 22 марта: однако великий князь настаивал на том, что событие должно произойти лишь в понедельник, так как караул в Михайловском дворце в этот день должен был нести гвардейский Семеновский полк, находившийся под командой самого великого князя и особенно ему преданный (нем.).} 17.
  

17-го [июня]

  
   Ceux vraiment sont heureux
   Qui n'ont pas le moyen d'etre fort malheureux {*}
   {* Истинно счастливы те, у которых нет возможности быть очень несчастливыми (фр.).}
  
   сказал старый поэт Lagrange [Лагранж].
  

18-го [июня].

  
   Я написал длинное письмо Дмитриеву, Пушкину В. Л., Американцу: по почте жене и Мещерской, записку в ответ Слепцовой. Была у меня Эрминия, Дашков, Ник. Муханов, Малевский, Сергей Львович18. Я весь день почти ничего не успевал делать, то есть и порхать по книгам; а все молол языком. Большую же часть писем написал я вчера вечером: московские отправляются с Деларю. -- Как хорош Paul Louis Courrier [Поль Луи Курье]! Надобно о нем написать статью. Письма его смесь Галиани, Даламберта, Байрона19: не говоря уже о грецицизме их.
   Не знаю, кто-то рассказывал мне на днях, кажется, Дельвиг, о чете чиновной, жившей напротив дома его: каждый день после обеда они чиннехонько выйдут на улицу, муж ведет сожительницу под ручку и пойдут гулять: вечером возвратятся пьяные, подерутся, выбегут на улицу, кричат караул и бутошник придет разнимать их. На другой день та же супружеская прогулка, к вечеру то же возвращение и та же официальная развязка.-- Дашков мне сказывал, что у него есть еще отрывки из восточного путешествия своего, и, между прочим, свидание его с Египетским нашею. Дашков по возвращении своем в Царьград, по восстании Греков, должен был из предосторожности сжечь почти все свои бумаги, все материалы, собранные им в путешествии. Оставшиеся отрывки писаны на французском языке и выбраны из депешей его. -- Он сказывал мне, что я писал ему в Царьград о Жуковском: "Сперва Жуковский писал хотя для немногих, а теперь пишет ни для кого"20.
  

19-го [июня].

  
   Сегодня день довольно пустой. Один Courrier [Курье] своими Памфлетами понаполнил его. Что за яркость, что за живость ума. Вольтер бледен и вял перед ним. Вот моя вокация: я рожден быть памфлетером. Мои письма, которые в некоторой чести, ничто иное, как памфлеты. Впрочем, так видно и судили их свыше: и мои опалы политические все по письменной части. Был у меня сегодня Горголи: борода его и вообще нижняя часть лица -- Бенкендорфская: видно тут и есть организм полицейский.-- Отослал я стихи Екатерине Тизенгаузен. Я отыскал, что Шеридан иногда заготовливал свои шутки и выжидал случая вместить их в удобное место. То же бывает со мною. Часто понравится мне фраза где-нибудь и скажу себе: хорошо бы цитовать ее при таком-то случае и обыкновенно случай скоро встречается. Сегодня говорил мне Пушкин21 об актере Montalan [Монталан]: я применил к нему стих Лафоытена: "Voila tout mon talent, jo ne sais s'il suffit" { Вот весь мой талант, не зпаю, достаточно ли его (фр.). (Игра слов: фамилия; Монталан созвучна произношению двух французских слов -- мой талант).}. Я помню, что когда-то писал к Карамзину, что Москва при приезде какого-нибудь почетного лица, принца, ученого, обыкновенно сварит жирную уху, жирную колебяку (как надобно: ко или ку?) и, подчивая приезжего, говорит:
  

Voila tout mon talent, je ne sais s'il suffit.

  
   А у меня ведь много острых слов пропадающих, и странное дело, я не слыву остряком. Впрочем, je n'ai pas la repartie prompte {Я не отличаюсь быстротой ответов (фр.).}, ни того, что называется du trait {Острословия (фр.).}, особливо же изустно. В памфлетах моих другое дело. Например, вопрос мой в письме Тургеневу по смерти Козодавлева: правда ли, что его соборовали кунжутным маслом? есть, без сомнения, одно из самых веселых и острых слов22. Надобно мне отобрать свои письма у моих корреспондентов и подарить их Павлуше: тут я весь налицо и наизнанку. Более всех имеет писем моих: Александр Тургенев, жена, Александр Булгаков из Варшавы, Жуковский, но они верно у него растеряны, имел много Батюшков, но, вероятно, пустых, до 12-го года писанных, я тогда жил на ветер, Михаил Орлов. А потом у женщин. К кому я не писал: эти более по-французски.
  

22-го [июня].

  
   20-го и 21-го писал я к жене и к Карамзиной, читал Courrier [Курье], наслаждался им. Написал для Газеты статью о "Терпи казак -- атаман будешь"23. Кончил чтение двух проектов о биржевых маклерах и проч. Теперь, что приближается день моего освобождения и охота к занятию пробуждается: противоречие как тут. В 9 No "М[осковского] Телеграфа", в отделении "Живописца", описано дело Лубяновского и Таубе с имением Разумовского. Это хорошо. Только такие статьи должны бы выходить в особенной газете для обихода провинциалов. Кто отыщет их в "Телеграфе" между пародиями на Жуковского, Пушкина, Дельвига, меня? Хорошо воскресить бы журнал Новикова, предполагаемый журнал Фон-Визина, журнал честного жандармства, в котором бездельники видели бы свои пакости, из коего правительство узнавало бы, что у него дома делается24. В этом журнале не должны быть выходки нынешнего либерализма, он должен быть издаваем в духе правительства, в духе нашего правления, если только не входит в дух его защищать служащих бездельников. Не нужно означать губернии, лица, о коих речь идет: глас народа будет пояснять. Можно даже не трогать и даже должно не трогать злоупотреблений по законодательной и судебной части, одним словом, почитать корни, а касаться злоупотреблений по одной исполнительной, административной части земской. И тут вышла бы большая польза. Гласность такое добро, что и полугласность божий свет. В тюрьме, лишенной дневного света, и тусклая лампада благодеяние и спасение. Как ни говори, а Лубяновскому горько будет прочесть 9 No "Телеграфа" и думать, что в Пензенской губернии его читают, и бояться: не прочтут ли в Петербурге и не спросят ли объяснения. А то ли бы дело летучие листки, которые лежали бы на всех столах в уездах, зеркала, в которых бы во всех домах виделись исправники, заседатели. Для избежания клеветы, впрочем, и клеветы быть не может, потому что никто бы не назван был, редактору такой газеты нужно иметь корреспондентов во всех губерниях, корреспондентов честных, известных с хорошей стороны, а не печатать все без разбора, что пришлется из губерний.
  

23-го [июня].

   Написал и отправил письмо к жене: в нем несколько мыслей о недостатке гимнастики в нашем воспитании. Вчера выехал в первый раз после падения. Сердце как-то билось, садясь в коляску и особливо проезжая мост. Обедал у Хитровой: читал письма отца во время войны 1812 года 25: по большей части писаны по-французски, рука и правописание ужасные. Надобно списать несколько писем. В некоторых письмах он дивится своим успехам, умиляется. В одном письме упоминает он о сновидении, в котором приснился ему Наполеон и он сам, и посылает его к дочери, но сон не отыскался. Упоминает о слове, прославленном после Прадтом: dusublime au ridicule, etc. {От возышенного до смешного и т. д. (фр.).} Молчанов сказывал, что Александр очень не любил Кутузова. Когда дела военные приняли худое направление и боялись в Петербурге пришествия французских войск, начали укладывать, и вывозить казенные сокровища: и памятник Петра Великого был назначен к отправлению в случае неминуемой опасности. Молчанову поручено было государем это отправление и отдана в распоряжение его на тот предмет сумма денег, кажется, 20 000 руб. Когда Москву освободили и война приняла другой оборот, Молчанов между другими докладами государю, спросил у него, куда прикажет он обратить вверенную ему сумму, уже ныне не нужную вследствие успехов Кутузова.-- "Нет,-- прервал государь,-- это ничего не значит, оставь их еще у себя: ты не знаешь Кутузова, он такой человек, что думает только о себе: будь ему хорошо, а прочее все пропадай"26.
   Фикельмонт рассказывал мне странное обстоятельство, которое привело Бернадоте на Шведский престол. Он (Фикельмонт) был в Швеции посланником и слышал эти подробности от многих государственных людей. Во время войны шведов против французов между прочими взят был в плен молодой шведский офицер. Бернадоте, командовавший французскими] войсками, обращался весьма хорошо и кротко с пленными. Когда шведский сейм был занят избранием наследника престола и колебался в выборах, молодому офицеру, упомянутому выше, пришла мысль, которую сообщил он, кажется, одному пастору: Швеции не знать спокойствия, не защитить себя от русского влияния, если не прибегнет она к покровительству Франции и не примет из рук Наполеона наследника престолу своему: этот наследник должен быть Бернадоте. Пастор подался на его мнение. Сказано и сделано. Молодой человек скачет на другой день в Париж, является к Бернадоте и говорит, что Швеция желает иметь его. Бернадоте отвечает, что предложение для него лестно, но что ему нужны свидетельства уполномочия его от сограждан. Тот продолжает уверять, что все шведы хотят его, идет он после к некоторым шведам из знатных фамилий, предлагает им свою мысль, воспламеняет им головы, и шведская депутация является к Бернадоте и подтверждает предложение. Отселе начались переговоры и Бернадоте, Карл XIV, один уцелевший обломок из огромного корабля революционного, нареченного после Наполеоновским 27.
  

24-го [июня].

  
   Вчера был у меня Жуковский, ехавший в Петергоф; перебирали всякую всячину. Он обедал у меня. Говоря об Алекс[андре] Тургеневе и об одной любви его, он сказал: да он работал, работал и наконец расковырял себе страсть. Вечером был в Елагинском театре: "Mariage de Figaro" ["Женитьба Фигаро" ].
  

25-го [июня].

  
   Отправил письма к жене, Васильевой, Карамзиным и письма Жуковского.
  

27-го [июня].

  
   Отправил письмо к жене. Третьего дня к Алек.: с Ободовским и книги: "Юрий Милославский", "Монастырку", "Денницу", "Северные цветы" 30-го года и "Лит[ературную] газету" по 27 число28. Вчера обедал на Олимпе, то есть у Гнедича, был на Елагинском гулянии, у Голицыной полуночной. В ней есть душа и иногда разговор ее, как Россиниева музыка, действует на душу. Но все это отдельные фразы. Говорили о nationalite {О национальности (фр.).}: видно, что чувство в ней есть, но оно запутывается в мысли. Большинство решило, что Наполеон точно любил Францию: следовательно, патриотизм не всегда благодетелен. Я сказал:
  

On peut aimer fort sans aimer bien {*}.

{* Можно любить сильно, но это не значит любить хорошо (фр.).}

  

28-го [июня].

  
   Обедал вчера у Дюме, после обеда к Булгаковым, Лаваль, во французский спектакль и на вечер в Австрию. Там Бразильские и Португальские дипломаты.
  

29-го [июня].

  
   Писал вчера в Ревель; обедал в Австрии, вечером в Сивильском цирюльнике итальянском и домой. В музыке Россини весь пыл, все остроумие, вся веселость прозы Бомарше. У Фикельмонт обедало семейство Стакельберг. Людольф так любезничал, так резвился, так юношествовал, что брякнулся в воду, хорошо что у самого берега. La grossesse de la femme et son accouchement quelques jours apres la celebration du manage sontils pour l'epoux une cause de nullite du mariage? (non.) {Является ли беременность женщины и ее роды, несколько дней спустя после свадьбы, поводом к расторжению брака? Нет (фр.).}.
   Так решил в Париже трибунал 1-й инстанции. "Gazette de tribunaux" ["Судебная газета"] 18 июня 1830.
  
   С est un peu fort {Это уж слишком (фр.).}. Чем же доказывают справедливость решения? Que Terreur sur les qualites de la personne n'etait pas une cause de nullite, qu'on n'admettait que Verreur sur la personne meme {Заблуждение относительно качеств данного лица не было поводом к расторжению брака, как повод допускалось лишь заблуждение в отношении самого лица (фр.).}. Да, если обманом дадут жену, у которой, например, нога деревянная, глаз стеклянный, плечо из слоновой кости, и что в брачное ложе войдет к вам не женщина, а отвлеченный обломок женщины: неужели и тут нет повода к уничтожению брака? Особа та же, но есть подлог в доброте ее. Как? Можно искать суда на подкрашенную шубу, на фальшивый жемчуг, а нет суда на фальшивую девственность, то есть не только фальшивую, но и беременную? Правда, что к утешению мужа: Taction en desaveu de paternite est-elle recevable? (oui.) {Отречение от отцовства может ли быть признано? (Да.) (фр.).} Есть русский анекдот про немца, который женился на девице, разрешившейся на другой день свадьбы. Он говорил -- славны русские жены: сегодня [...] завтра родил29.
  

1 июля.

   29-го был я в Александровском монастыре. Отслужил молебен, был не могиле Карамзина. Обедал с Дельвигом и Львом Пушкиным в кабаке Grand Jean [Большой Жан]. В письме вчерашнем к жене описываю этот обед. После у Белосельской, вечером чай пил в Австрии. Фикельмонт рассказывал мне о Неаполитанском походе. В Abruzzes [Абруцца] нашли они два дерева срубленные и переложенные по дороге, да ров, который ребенок мог перешагнуть. Вот все средства защиты, употребленные неаполитанцами. Ох! уж мне эта Неаполитанская революция! Сколько мне она дурной крови наделала. А Нессельроде Варшавский, который торжественно входит ко мне утром рано и спрашивает: Неужели не догадываешься почему я так рано у тебя? -- Я, кажется, и знал, но не имел духа признаться. Австрийцы взошли в Неаполь. Вот судьба, а теперь я сблизился с Фикельмонтом30. Вчера отправил письмо к жене. Обедал у Дашкова, заезжал к Булгак[ову] и в франц[узский] спект[акль]. У Дашкова видел Минчиаки Константинопольского.
  

4 июля.

  
   Писал к жене. 1-го поехал в Петергоф, заезжал на Черную речку проведать о маленькой Австрии. Приехал к Жуковскому, у него с ним обедал. Пошел в сад, волнение народа. Нога не позволила мне наслаждаться бродяжничеством по толпе. Шатался около дворца, в сенях, заходил к Дона Соль, простоял на лестнице во время маскарада; Жуковский устроил мне уголок на линейке Кочубеевых. Ездили по иллюминованному саду. Хорошо, но не баснословно, нет очарования. Большая однообразность в освещении, а может быть и некоторая скудость, а может быть и во мне была проза. Ночевал у Жуковского, поехал в Гостилицу к Потемкиной обедать. Подарено было Елисаветою Разумовскому: продано Потемкину нынешнему владельцу за 900 000 слишком. Поместье прекрасное, природа живописная. Хозяйка милая, кроткая, ясная. Ланкастерская школа. При последнем Разумовском бунтовали крестьяне, выведенные из терпения худым управлением. Потемкина выпросила у государя нынешнего возвращения сосланных по этом делу крестьян, человек 60, в Сибирь. Много было препятствий со стороны министерства, но Потемкина победила. Крестьяне возвращены с приращением семейным: пришли душ сто. Ведут себя хорошо: только одна жена, более других плакавшаяся об ссылке мужа, теперь недовольна соединением с ним, которое празднуется брачными драками. Надзирателем Ланкастерской школы крепостной человек, сидевший в остроге и посаженный во время гонений на религию у нас (у нас всего было довольно), его обвиняли в завербовании Евангельском. Потемкина достигла цели своей: человека выпустили из острога и она купила его у прежней помещицы. Минутами, по выражению лица, по движениям, она напоминала мне кн[ягиню] Зенеиду. Но Зенеида -- Корина язычная, а эта Корина христианская: вдохновение снисходит на нее благодатью. Она мне говорила про свою тещу, худо оцененную обществом.
  

5-го [июля] (продолжение).

  
   Она была сперва расточительна и пеняла первому мужу своему за бережливость его: в ответ он показал ей, что на нем значительный долг. При этом слове решилась она переменить образ жизни своей и положение дома. Так и сделала. В завещании своем отказывает она свой гардероб горничным женщинам своим и вспоминает однажды, что она по целому году не шьет нового платья себе, ходит в затасканном и изношенном и, следовательно, не много оставит своим женщинам. С этой минуты шьет она себе каждую неделю новый капот; покупает шали и удивляет знакомых своих, необыкновенным щегольством. Когда они ей говорят о том при Потемкиной, она обращается к ней: "Vous savez се que cela me rappelle" {Вы знаете, о чем мне это напоминает (фр.).}. Однажды M-me Noiseville [Г-жа Нуазвиль] говорит при ней о затруднении своем приискать 10 000 рублей взаймы для г-на Vaudreuil [Водрейль], находящегося в самом стеснительном положении. Через несколько времени он получает неизвестно от кого и откуда нужную ему сумму. Открылось, что деньги посланы были к[нягиней] Юсуповою31. Вот черта из жизни г-жи Лаваль, похожая на это: она также слывет скупою и мало сострадательною. Узнав от Жуковского, что нужно более 10 000 рублей на выкуп из беды чиновника, истратившего казенные деньги, она дает ему ломбардный билет на эту сумму.-- Вчера обедал я в Кабаке, поздно, один, там в "Barbier de Seville" ["Севильский цирюльник"], там в Австрию. Сегодня писал к Карамзиной. M-me Noiseville [Г-жа Нуазвиль] сказывала мне стихи Белосельского, пишу их на память, но, кажется, так:
  
   Si Souvoroff, si grand, si fortune
   Est le pere de la victoire,
   Bagration en est le fils ame,
   Il joue avec la mort et couche avec la gloire {*}.
   {* Если великий и любимый счастием Суворов
   Является отцом победы,
   То Багратион -- ее старший сын,
   Он играет со смертью и спит со славой (фр.).}
  
   Говорят, Оскар похож лицом на Багратиона.-- Кажется, что в "Barbier de Seville" ["Севильском цирюльнике"] ошибка, что Фигаро лечит людей прислужников доктора Бартоло.-- Кажется, во Флоренции или другом италианском городе после какого-то ночного беспорядка приказано было от полиции не иначе выходить ночью на улицу, как с фонарем. Молодой St. Priest [Сен-При] расписал свой фонарь карикатурами городских чиновников и ходил по улицам с этим траспараном. Он застрелился у себя дома накануне, т. е. в ночь Светлого воскресения. Утром нашли его на полу, плавающего в крови, и собаку его, облизывающую кровь его раны. Самоубийство его не имело явной причины 32
  

6-го [июля].

   Был в департаменте, обедал у именинника (вчера) Сер[гея] Льв[овича] Пушкина. Вечером писал письмо к жене, сегодня отправленное при фунте шерсти и Гофмане с Мухановым. "Вечером был на Крестовском у Сухозанет. Закревская, Мордвинова, Поливанова, le reste ne vaut pas la peine d'etre nomme {Остальных не стоит труда и перечислять (фр.).}. Принц Оскар говорил с сожалением Жуковскому, что обстоятельства бросили его на сцену света, прежде чем успел он порядочно совершить учение свое. Храповицкий, представитель русского народа при Оскаре, вмешался в разговор и сказал: "Monseigneur, vous m'encouragez: maintenant je n'aurai plus honte d'etre ignorant, apprenant que vousl'etesaussi" {Монсиньор, вы придаете мне бодрости: теперь мне не стыдно быть невеждой, зная, что и вы страдаете тем же (фр.).}. -- Император Александр] говорил, когда я вижу в саду пробитую тропу, я говорю садовнику: делай тут дорогу. Любопытно знать: просто ли это садоводное замечание или государственное. Во всяком случае оно признак ума ясного, открытого и либерального. Есть и садовый либерализм и садовый деспотизм.-- Потемкина спрашивала у царя нынешнего, не осуждает ли, что она завела у себя Ланкастерскую школу. Он отвечал ей, qu'il etait fache de voir qu'elle avait une aussi mauvaise opinion de lui {Что ему досадно, что она такого плохого мнения о нем (фр.).} 33. Жуковский говорит, что у нас фарватер только для челноков, а не для кораблей. Мы жалуемся, что корабль, пущенный на воду, не подвигается, не зная, что он на мели. Вот канва басни. Он мне говорил это, возражая на мнение о бездействии Д.34, которым я недоволен как обманувшим ожидания. Надобно непременно продолжать мне свой журнал: все-таки он отразит разбросанные, преломленные черты настоящего. Я сегодня переписывал Ф[он]-Визина, письма его к родным, журнал: весело читать, ибо есть индивидуальность, физиономия времени. В Петергофе прочел я "Le moqueur amoureux" ["Влюбленный насмешник"], роман Sophie Gay [Софи Гэ]; слабо, жидко, но довольно хорошо, роман гостиной, и трилогию Христины Dumas [Дюма]. Эти новые трагедии хуже Расина, но лучше трагедий подмастерьев Расина: Лагарпа, Колардо и tutti quanti {И всех прочих (ит.).}. Теперь должно ожидать Расина романтика. А сравнивать обе школы в настоящем их положении несправедливо. Расин не потому хорош, что он трагик классический -- нет, франц[узская] трагедия классическая тем хороша, что у нее или за нее Расин35.
  

8-го [июля]

   6-го просидел у меня все утро Жуковский. Поехали обедать к Булгакову. Ездил с ним по Неве. Гуляние Крестовское. Петербург[ские] гуляния напоминают Елисейские поля (но, вероятно, не Парижские): точно тени бродят. Не видать движения, не слыхать звука. Это называется общественным порядком. Говорят, при Александре запрещено было кататься по Неве с песельниками и музыкантами. Да и публика высшая у нас сонная. Потом поехали во французский спектакль. Душно и скучно. Какая-то пьеса, в которой выведены брат и сестра Скюдери. Вечером был у Элизы36. Вчера 7-го был у Хвостова, не застал. Обедал у Заваль-евского на Петергофской дороге с Дельвигом и Львом Пушкиным. Жженка. Возвращаясь с Дельвигом, говорили о бессмертии души. Он ему верит. Я говорил, что не понимаю жизни, и как понять ее в тот день, в который были у меня две цели: Хвостов и Завальевский. Оттуда поехал к больной Элизе, а на поздний вечер к Пушкиной. Прочитал: "La mort de Henri trois", par Vitet ["Смерть Генриха третьего", сочинение Вите]. Довольно слабо. Из всех этих пиес "La conspiration de Mallet" ["Заговор Малле"] жемчуг. Она писана, сказывают, двумя молодыми людьми37.
  

9-го [июля].

   Писал к жене, M-me Robert [г-же Робер], Софии Карам[зиной]. В письме к жене говорю о Павлуше, розгах; сравнил я страх с щукою. Кто любит ее, тот заводи в пруду, но знай, что она поглотит всю другую рыбу. Кто хочет страха, заводи его в сердце подвластного, но помни, что он поглотит все другие чувства 38. Вчера выехал я из дома в 6-ом часу. Обедал, после обеда у Андрие, застал там доктора Вилье. Тяжелый говорун, выставляет свою преданность памяти покойного. Ездил на Охту на чай к Багреевой, а конец вечера на Черной речке в Австрии. Вероятно, в целый день не слыхал я и не сказал путного слова, то есть прочного, то есть в котором был бы прок. Не будь у меня переписки и можно было заколотить слуховое окошко ума и сердца.
  

11-го [июля].

  
   Писал к жене.
  

14-го [июля].

  
   Ополье. 5-я станция от Петербурга]. Придется просидеть здесь часов пять за изломавшейся осью. Нет мне счастия в веществах колесных. Я думаю и фортуна мне от того не с руки, что она <ездит> вертится на колесе. Несколько дней в журнале моем пропущено за хлопотами к отъезду. Ездил к Канкрину проситься в отпуск. Он сказал мне: "Милости просим". По-настоящему это значит: милости просим вон, с'est le cas de dire: mais dans la bonne acception de ее mot {Действительно можно так сказать, но в хорошем смысле этого слова (фр.).}, как говорил Курута о греческом слове, значущем I. F., которое в[еликий] к[нязь] несколько раз повторил ему в разговоре. Он мне говорил о "Коммерческой Газете", что она в жалком положении, о желании его, чтобы я в ней участвовал, прибавив какую-то ласковость о моей литературной известности. Я отвечал, что рад работать, что желал бы иметь от него заданные темы. Тут опять брякнула известная струна его. "Да у меня и теперь есть на ферстаке важное дело, но, разумеется, должен я сам обработать его" и пр. Был я у Бенкендорфа]. Принял учтиво, но, кажется, холоднее прежнего. Впрочем, тут действует, может быть, мнительность нежности. Звал меня приехать к нему в Фаль, когда он будет в Ревеле39. Писал я к жене 12-го и 13-го. В эти дни всего замечательнее были мои свидания с Красиньским. Все тот же и хорош. Пуст, но не пустотуп, как наши. Il a de la verve {Он остроумен (фр.).}. В первый раз застал я его уже после обеда. И он был великолепен. Начал меня тютоировать, dis moi ce que tu veux, je te donne deux minutes pour у penser et je vaisd'abord parler de toi a Benckendorf, au P-ce Liven {Скажи мне, чего ты хочешь, даю тебе две минуты на размышление, и я сначала поговорю о тебе с Бенкендорфом, князю Ливену (фр.).}, Министру Просвещения. -- -- Я не знал, что отвечать ему. Начал меня дарить книгами, какие ни попадали ему под руки, тремя последними темами записок Казанова Польскими, надписывал на них дружеские надписи; на какой-то книге о Карпатских горах написал мне: "En souvenir de M-lle Rossetti" {На память о мадмуазель Россети (фр.).}, между тем скользил по паркету, обступался. За ликером и кофе сидел пред ним толстый польский викарий. Он сказал мне умное слово Меттерниха: "Tous les souverains sont eleves audessus de leur peuple de facon a pouvoir appuyer leur bras sur leur tete, mais l'etpereur de Russie est seul sur une haute colonne dans un moment de danger il n'ai ni sur qui, ni sur quoi s'appuyer" {Все государи возвышаются над своим народом так, что могут опереться рукой на его голову; только русский император стоит в одиночестве на высоком столпе и в минуту опасности ему не на кого и не на что опираться (фр.).}. Здесь Красиньского очень ласкают. Я полагаю, что лучи Наполеона на нем, несколько мерцающие, светят им в глаза. А если они в виде его думают обласкать Польшу, то расчет не верен. Красиньского вовсе теперь в Польше не уважают. Кое-какая национальность, которою он пользовался, возвратившись с остатками Польско-французскими, войсками герцогства Варшавского, уже в обрусевшую Варшаву, совершенно выдохлась на Бельведере и в особенности в Сенате по последним делам государственного суда. Впрочем, у нас не узнаешь, чем понравишься. Может быть, в нем то и полюбили, что нация отворотилась от него. А между тем в нем есть какая-то смелость, разумеется, несколько пьяная и вообще никогда не трезвая, то есть нравственно трезвая, обдуманная, основанная. В Петергофе гласно фрондирует он с фрейлинами, за обедом солдатизм; находит сходство в Софии Урусовой с Лавальерой... Le Jacobonisme du despotisme {Якобинство деспотизма (фр.).}: его выражение. J'ai des crapauds qui viennent dans ma chambre, personne ne lesvoit, parce que c'est chez moi qu'ils viennent {В мою комнату являются жабы, никто их не видит, потому что они являются именно ко мне (фр.).} 40.
   Биб[иков] рассказал мне рассказанное ему Б.:41 однажды вбегает к нему жандарм и подает пакет, подкинутый на имя его в ворота. Распечатывает и находит письмо к государю с надписью: весьма нужное. Едет, отдает его. Г[осударь] раскрывает его, и что же находит: донос на сумашествие Муравьева "А в доказательство, что ваш г-н статс-секретарь истинно помешан, прилагаю у сего сочинение его". Госуд[арь] говорит: "Что с этою бумагою делать? Отослать ее к Муравьеву и спросить мнение его". Покойный король Англии еще в молодости был болен. Доктора запрещали ему выезжать, а ему хотелось в маскарад, и на увещание докторов отвечал он версетом Евангельским: "Блаженны умирающие in domino" {Каламбур: во господе (лат.), в домино.}.
  

19-го [июля]. Ревель.

  
   Я приехал 15-го вечером. 16-го, 17-го купался по одному разу в день. 18-го два раза и, надеюсь, впредь также. 16-го был концерт в зале Витта. 17-го бал у Будберга. Ревельские розы по-прежнему свежи и по-прежнему некоторые из них пахнут не розою. Дорогою прочел я "Le connetable de Chester" ["Коннетабль честерский"]. Вальтер Скотт тут немного мелодрамничает. В мае "Revue francaise" ["Ревю франсез"] очень хорошая статья о нынешней Швеции. Кажется, Бернадоте слишком отказывается от прежнего республиканизма своего. Напрасно. Австрия и Россия не спасут его или, по крайней мере, династии его: ему более другого должно прямодушно связаться с народом своим и опереться на том, что он сделает в пользу народа. Наполеона пример перед ним. La legitimite [законность] свое возьмет, и Оскар, если пойдет по следам отца, то есть наперекор сильного, конституционного направления, однажды уже данного Швеции, не усидит. Французские кадрили его в Петергофе и Гатчине не выкупят его в черный день. Главы оппозиции на долгом Сейме 1828--1830: Charles Henri, baron H'Anckarsward [Шарль Анри, барон д'Анкарсуард], сын маршала Сейма, ознаменованного переворотом 1809 года, de Rosenschield, de Hyerta, le comte de Kralich, M. de Rosenquist. M. de Sillen se plaingnit de ce que le son des cloches le matin et le soir, incommodait le public {Де Розеншильд, де Иерта, граф де Кралих, г-н де Розенкист. Г-н де Силлен жаловался на то, что утренний и вечерний звон колоколов мешал обществу (фр.).}.
   В Палате крестьянской оппозиционные главы: Anders Danielson [Андерс Даниэльсон], Gaspard Wikman [Гаспар Викман], Lars Anderson [Ларе Андерсон]. Красноречивый Nils Mausson, paysan de Scanie [Нильс Мауссон, крестьянин из Скании]. "Швеция, -- сказал он в одной речи своей,-- особенно обязана журналам. Они дали нам знать, что есть французский маршал, соединяющий с смелостию и дарованиями блестящими великодушное человеколюбие к шведским военнопленным: сей маршал ныне наш царь. -- Если за двадцать лет пользовались бы мы свободою печатания, думаете ли вы, что Финляндия, треть державы нашей, была бы отторгнута от нас предательством ее защитников. Будет ли зависеть от прихоти царского канцлера лишить нас сего источника познаний? Должно ли будет верить нам непогрешимости его, подобно кафоликам, верующим в непогрешимость папы, предками нашими отверженную. Бог, сотворя мир, сказал: "да будет свет" и бысть. Создатель хотел ли, чтобы сей свет был нам чужд? Когда он послал сына своего спасти мир, сей божественный искупитель запечатлел свой подвиг и свое учение следующим правилом: грядите стезею света, христиане! Как осмелиться нам блуждать во тьме". В начале апреля нын[ешнего] года журнал Medbor Garen [Медбор Гарен], издаваемый Анкарсвердом и Hjerta [Иерта], был запрещен42.
  

20-го [июля].

  
   Вчера отправил большое письмо к жене. Купался в седьмом часу утра и в два. Ездили в Тишерт с Ревельскою публикою. M-lle Benckendorff est la reine de l'Esthonie et M-lle Morenschield le P[rince] royal {Мадемуазель Бенкендорф является королевой Эстонии, а мадемуазель Мореншильд королевским принцем (фр.).}. В самом деле в ней что-то пажеское, херувимское, но не херувима библейского, а Бомаршевского. Жена барона Палена, генерал-губ[ернатора], урожденная Гелъвециус. Она была совоспитанница, бедная, первой жены его, из фамилии Эссен. Ныне первая дама Эстляндского герцогства. Скромность, смирение первой половины жизни сохранились в ней и на блестящей степени. Довольно миловидна, что-то птичье в лице. Баронесса Будберг сказывала мне, что до приезда дона Мигеля в Вену lefils de Fhomme {Сын человека (фр.) (условное обозначение сына Наполеона).} мало знал об отце своем, имел о нем одно темное, глухое предание. Тот ему все высказал. Это несогласно с сказанным мне графинею Фикельмонт, которая уверяла меня, что он был очень хорошо воспитан и полон славою отца43. Не глупо ли, что мы говорим и пишем Гельвеций, по какой-то латинской совести, весьма неуместной в этом случае? Что за латинское слово le fermier-general Helvetius? {Откупщик налогов Гельвециус (фр.).} Об этом латинизме нашем кстати сказать: заставь дурака богу молиться, он себе и лоб расшибет. Следовательно, и живописца нашего, Гипиус, должно перекрестить в Гипия. А графа Брюс, как же? в Брюй, или в Брьий?
  

21-го [июля].

  
   Вчера купался два раза, в 10-м часу утра и в 10-м часу вечера. Море меня подчивает валами. Так и валит. Оно одно здесь кокетствует со мною. Хромота моя не дает сблизиться с царицею и с принцем. Один вальс сближает. Обедал у Будберга: там Пален, Паткуль, комендант, Данилевский небритый и сердитый на ревельский песок, М-me Бланкенагель из Риги. Будберг, адъютант Дибича, был послан из Андрианополя в Константинополь уже по заключению мира с известием, что если через три дня не исполнит Диван условий, ему предписанных, фельдмаршал велит двинуться своему авангарду. Гордон, английский министр, говорил Будбергу: чего хочет ваш фельдмаршал? Истребления Оттоманской империи? От него зависит. -- Вечером бал в салоне Витта. Немецкая бережливость: допивали и доедали запасы, оставшиеся от вчерашнего пикника в Тишерте. С Будбергом, губернатором, выгодно пускать шутки в оборот; с одного его берешь сто процентов. Он всему смеется за сто человек. Я рассказывал ему о Ланжероне, слово его Паулуччи при отставке последнего: "Eh bien, general, vous etes dehors. -- Oui, mais l'empereur a ete si bon... Ah, oui, je vois, vous etes dedans" {Ну вот, генерал, вы и в отставке.-- Да, но император был так добр... -- Ах, да, я вижу, вы попали в ловушку (фр.). (Игра слов: dehors -- снаружи, dedans -- внутри).}. -- Слово его же: "Ваше превосходительство, порох_у_ не бойтесь, но ви его и не видумал_и_" -- или ответ его государю Александру на вопрос, о чем говорят Милорадович и Уваров: "Pardon, Sire, ces M. Mrs, parlent francais, je ne les comprends pas" {Простите, государь, эти господа говорят по-французски, я их не понимаю (фр.).} -- и он так расхохотался, что я боялся за него удара. Весь побагровел и валек на затылке его вздулся пуще прежнего44.
  

22-го [июля].

   Вчера купался в десятом [часу] утра и в десятом вечера в дождь. Дождь помешал мне ехать в Виттов салон. Сегодня писал я коротенькое письмо к жене. Вчера перечитывал несколько глав перевода "Адольфа". Государь в проезд свой через Дерпт был всем очень доволен, но увидел одного студента без галстуха и заметил о том Палену. Пален сделал выговор студенту, наказывая ему, чтобы он впредь так не ходил. Студент с удивлением отвечал, что у него галстуха и в заводе нет. Его посадили в карцер. "Ехаmen critique et resonne de l'enseignement dit universel, ou methode Jacotot, par M. Durivan" {Критическое и обоснованное обследование так называемого универсального обучения, или метод Жакото, сочинение г-на Дюриван (фр.).}. Опровержение методы ("Revue encyclop.", Novem., ["Ревю энсикл.", ноябрь] 1829)45. У нас по ценсурному уставу сочинения автора 25 лет по смерти его обращаются в общественную собственность. У французов после 20 лет. Следовательно, у нас нужен был бы по крайней мере 50-ти-летний срок. По деятельности, урожаю сам-двадцать, сам-тридцать изданий в книжной торговле право давности во Франции не может быть в соразмерности с нами. Возьмите, например, сочинение посмертное, которое наследниками напечатается год или два после смерти автора. Едва успеет выйти два издания, если сочинение огромное, и наследники уже лишатся своего достояния.
  

24-го [июля].

   Купался два раза, в 8-м [часу] утра и в 10-м вечера при луне. Кажется, уж слишком поздно. Обедал у Клюпфелей. После обеда пели Кольбарсы. Была молодая румяная баронесса Сакен; очень умильно и живо на меня поглядывала. Что же вышло? Она сходила с ума именно от любви к мужчинам и осталась одна любовь. Третьего дня был у Россильона, говорили о здешней мануфактурности, которой почти вовсе нет. Стеклянный завод, о коем писал мне Дружинин, уже не существует. Какой-то Унгерн заводит хорошую фабрику суконную; но она еще не в ходу. Есть где-то шляпная фабричка. Вообще, по словам Россильона, здесь нет фабричного движения, а одно рукоделие. По деревням ткут полотна, крестьяне ткут сукно себе на платье, или bure {Грубая шерстяная ткань (фр.).}. Шварц, фабрикант близ Нарвы, имел поставку одного офицерского сукна и получил большие пособия в прежнее царствование. Он был как-то употреблен прежде dans les fonds {В верхах (фр.).} и оказал услуги. Начинают здесь заниматься овцеводством. Эстландия и в особенности Ревель должны, кажется, пользоваться торговою и земледельческою промышленностью. Но порты заперты и хлеб без цены.
  

27-го [июня].

  
   Вчера купался утром в 8-м. часу и перед обедом в третьем. Обедал у Будберга. Говорили о фабрике записок, между прочими Gabrielle d'Estres [Габриэль д'Эстре], которая, вероятно, и грамоты не знала. Я говорил, что, восходя таким образом выше и выше, дойдут до записок Адама и Евы. После был у Левенштерна, виц-губер[натора]. Перед его дачею Христинский луг, так называемый потому, что был подарен царицею Христиною городу. Видел Магницкого, разговорчив и взглядывающий украдкою. Странная мысль сослать его в Ревель. Сказывают, Сперанский сказал: как можно послать Магн[ицкого] в Ревель? Туда посылают для здоровия, а он присутствием своим отравит воздух46. Вечером в салоне. Была царица. Написал я письмо к Россильону о здешних фабриках. Сегодня кончил я мой пересмотр "Адольфа".
  

26-30 [июля].

  
   Вчера купался два раза, утром и перед обедом. Вечер плясовый у Новосильцевых. La Reiney etait {Царица там была (фр.).}.-- Старик Бенкендорф] отец жандармского] был очень рассеян и ленив. Он должен был писать раз в год императрице и так тяготился этою обязанностью, что перед наступавшим сроком говаривал: "J'aimerai presque plutot aller moi-meme" {Я бы скорей согласился пойти туда лично (фр.).}. А жил он в Ревеле. О нем же рассказывают, что он у кого-то засиделся на бале, долго после конца бала и удивлялся и досадовал, что хозяин не едет.-- Сегодня писал к жене47.
  

27-го [июля].

  
   Купался вчера два раза до обеда. Вечером был у Тизенгаузен и потом с ними у Будберг. Старик Бенкендорф рассказывал Будбергу о времени волокитства Павла за Нелидовою в Гатчине осенью. Однажды пришел он в гостиную: перед маленьким столом, на котором стояли две свечи, сидел велик[ий] к[нязь] с Нелид[овой]. В глубине комнаты догорал огонь в камине. Разговор между двумя лицами был жив и вполголоса. Третьему лицу было тут неловко. Не смел он молчать всегда и слушать, не смел вмешиваться в разговор. Наконец Пав[ел] Петр[ович] говорит ему: "Eh bien, M-r de Benkendorff, vons ne vous occupez plus de politique? -- Et pourquoi non, votre Altesse? -- Mais voici sur la cheminee la gazette de Hamburg et vous n'en prenez pas connaissance" {-- Что же, г-н Бенкендорф, вы больше не занимаетесь политикой?-- Почему же нет, Ваше высочество?-- Но на камине лежит гамбургская газета, а вы с ней не знакомитесь (фр.).}. Бенкендорф отправился к камину и на беду его лежало на нем одно прибавление к газете. Делать нечего: читать должно при мерцающем свете потухающего камина. Чтение его продолжалось более часа. -- Это напоминает сцену Папатачи в "Италианке в Алжире". -- Вот французам дать бы эту оперу в Алжире при дее. Cela va devenir une piece de circonstance d'a propos a Paris {Это будет пьесой на злобу дня, и она придется очень кстати в Париже (фр.).}.
  
   Уж через час ее не будет между нами:
   Светило милое, которым небосклон
   Пред нашим взором был так пышно озарен,
   Сокроется от нас густыми облаками 48.
  
   Был я сегодня в эстляндской церкви. В темной глубине ее живописно пестреют разноцветные шапки эстляндок. Приятно видеть эту чернь грамотную с молитвенниками в руках. Перед выходом две старухи подходили друг к другу, приветствовались рукопожатием и одна у другой поцеловала руку. Я говорю, если привелось быть русским подданным, зачем бы уж не родиться эстляндцем, лифляндцем, курляндцем? Все же у них есть какое-то минувшее, на котором опирается настоящее c правами своими. Мы по пословице французской между минувшим и будущим -- -- -- на землю49. Сказывают, и ныне существует во всей древней силе своей вражда между курляндцами и лифляндцами.
  

28-го [июля].

  
   Сейчас ходил осмотривать сахарный завод. Клеменс сдал его Гартману за 2500 р. в год (по словам подмастерья, поляка из Минска, а вероятно жида: за 5000), он же получает часть в привилегированной плате от казны на 140 тыс. пудов, на десять лет, данной Клеменсу. Но зато песок должны они получать из Петербурга]. Гартман говорит, что ему было бы выгоднее получать из Гамбурга или прямо из Лондона. Вываривается 25 000 пудов. Можно бы и более по устройству завода, до 100 тыс., по словам хозяина, до 300 тыс., по словам подмастерья; но нет выгоды выработывать более, нежели количество, требуемое Ревелью, Дерптом, Пернау. Производство по-старинному. Гартман не доверяет паровому производству. Берт предлагал Петербургским] заводчикам купить у них секрет за 400 тыс. и с тем, чтобы у него же заказать все машины, всего около на миллион. Они просили доказать им прежде на опыте, что производство его выгоднее, и тогда купят они секрет. Но он на испытание не согласился. В доказательство, или в подтверждение своему неверию, показал мне Гартман патоку, купленную у Берта, в которой еще хранятся частицы чистого сахара, так что из 60 пудов купленной им патоки надеется он выварить еще пудов 20-ть сахару, чего быть не должно и чего нет в его патоке, уже очищенной от сахара. По словам его, Берт с досады на заводчиков, не купивших у него секрета, завел свой завод и продает сахар свой в убыток и в подрыв другим. Заводчики жаловались, но правительство не могло помешать Берту продавать сахар по цене, какая ему угодна. Дали другие привилегии (но, по словам Гартмана, вероятно, на то же производство с легкими изменениями) Мольво и другим. Он замечает и то, что если паровое производство было бы признано лучшим, то в Англии, в Гамбурге покинули бы старинную методу, а между тем некоторые ее держатся. Нужно около 200 тыс. для устройства завода по Бертовской методе. Содержание завода здесь не дешевле Петербурга ни по части дров, ни по части работы. Одна выгода, что он дешевле нанимает завод. Он говорит, что довольствуется рублем барыша на пуд. По мнению его, свекловичный песок не выгоден. Можно составить из него лучший рафинат, но другие переработки уже не доставляют такого хорошего сахара, как из другого песка; так что фунт сахара, обходящийся поэтому в 80 гривен, по свекловичному обойдется в рубль. Из пуда песка выходит около 36 фунтов сахара. В свекловице много кислых частиц, которых совершенно отделить нельзя и которые портят нижние сахары.
   Вчера купался два раза перед обедом. Обедал у Будберга. Вечером был у Дивова, прежде у витрификатора. Шалунья Россети писала: "a Marie Cluet [?]: exploitez Wiasemski, il est aimable qnand il ne le veut pas trop" {Марии Клюэ: "Используйте Вяземского, он может быть любезным, если сам не слишком к тому стремится" (фр.).}. Дам же я ей за это. -- У Нелидовой сундук с письмами Павла и своим журналом. -- Сегодня Матвей просился у меня пойти посмотреть Барона, которого здесь держат в церкви на место святого (due de Croy [Герцог де Круа]). По его мнению, он сохранился от прохлаждения тела на счет здешних купаний. Карамзины платят по 10 коп. за каждую змею, которую поймают около дома. Солдаты-сенокосы приносят их. Однажды дали одному 20 копеек за змею. На другой день приносят новую и получив 10 копеек солдат говорит: "Нет, пожалуйте 20 коп. -- Да ведь вам сказали, что будут давать по 10. -- Нет, воля ваша, а нам по этой цене ставить нельзя".
  

31-го [июля].

  
   Эти дни купался по два раза. Сейчас возвращаюсь из моря в десятом часу вечера на прощание.
  
   В твои <холодные> прохладные объятья
   Кидаюсь я в последний раз.
   Облобызаемся, как братья,
   О, море! в сей прощальный час.
  
   Впечатления этих дней: прибытие флота -- обстроилась пустыня моря. Вчера 30-го ездили на корабль "Император Александр". Капитан Сущов. Говорил: что был Христос для христиан, Петр Великий был для русских. На одном маневре морском на днях корабль, на котором находился император, был вслед за кораблем "Петр Великий". Замечено флотом. Кивера -- ведра для залития в пожар. 28. Блестящий салон: девицы Краузе из Петербурга]. M-me Knoring [Г-жа Кноринг] из Дерпта, что называется по-польски przystoyna kobieta {Красивая женщина (польск.).}. Вчера пир в Вимсе. Через два часа сажусь в коляску. Еду в Петерб[ург]. Отправил письмо Софии к царице50.
  

4-го августа. С.-Петербург.

  
   Выехал я из Ревеля во втором часу ночи на 1-е число. Приехал в Нарву часу в первом ночи. Ночевал, на другой день утром ездил я с управляющим Нарвскою полициею осмотривать фабрики суконную, уксусную, где, между прочим, подчивали меня хорошим сотерном, рейнвейном и шампанским. Выехал я из Нарвы в два часа днем и прибыл в Петерб[ург] в 5 утра. Нарва пользуется своими правами. Правители его избираются из купечества. Кнутом не секут, а есть розги в известную меру, которые считаются парами, так что за смертоубийство дается не более 120 удара. В Нарве сад порядочный и сам садовник махровая роза или махровый розовый пион. Город очень падает, а прежде процветал торговлею. Придв: апт: сод: в к. около 7 л. каждые 3 м. долж. б. дон. о н. ц. Жил он очень смирно {Расшифровываем: Придворный аптекарь содержался в крепости около 7 лет, каждые 3 месяца должны были доносить о нем царю.} 51. В Ревеле 31-го знали уже о делах Франции. Француз de Vienne [Вьенн] или что-то на это похожее получил о том письмо от брата. Что может быть нелепее le Rapport au Roi [Доклада королю] 25 июля? О печатании везде говорится тут, как о каком-то существе, забывая, что оно орудие. Разве одна оппозиция выдает журналы? И министерство имеет свои. Если оппозиционные более действуют на мнение, то доказательство неопровергаемое, что министерство не симпатизирует с мнением. Таким образом, можно и о даре слова qu'il est dans sa nature de n'etre qu'un instrument de desordre et de sedition {Что его свойство -- быть только орудием беспорядка и мятежа (фр.).}. При Нероне язык был орудие проклятий, при Тите орудием благословения52.
  

6-го [августа].

  
   Писал я к жене 4-го и сегодня, и Карамзиным сегодня.
  

18-го[августа], Остафьево.

  
   Все мое пребывание в Петербурге, до 10-го числа было отдано на съедение хлопотам об отъезде, выправке нужных бумаг от министра, департамента etc. Однажды обедал я у министра: он был ласков, но, кажется, озабочен французскими делами. При всей холодной сухости его в нем много внимательности. Говоря о Шатобриане, он сказал: касетчик (газетчик) и министр как-то вместе не ладят, и, как будто спохватись, прибавил: "хотя, разумеется, литература весьма благородное дело"63. Далее, замечая, что свобода французов есть только желание сбить министров с места и заместить их, прибавил он: "хотя истинную свободу я очень почитаю".
   Французская миссия показалась мне жалко глупа в эти важные обстоятельства. Лагрене даже сдуру танцевал с детьми у [графин]и Бобринской. У меня были два спора, прежарких с Ж[уковским] и П[ушкиным]. С первым за Бордо и Орлеанского. Он говорил, что должно непременно избрать Бордо королем и что он верно избран и будет. Я возражал, что именно не должно и не будет. Si un diner rechauffe ne valut jamais rien, une dynastie rechanffee vaut encore moms {Если подогретый обед никуда не годится, то подогретая династия -- того менее (фр.).}. В письме к Карамзиным объяснил я и расплодил эту мысль54. С П[ушкиным] спорили мы о Пероне. Он говорил, что его должно предать смерти и что он будет предан pour crime de haute trahison {За государственную измену (фр.).}. Я утверждал, что не должно и не можно предать ни его, ни других министров, потому что закон об ответственности министров заключался доселе в одном правиле, а еще не положен и, следовательно, применен быть не может. Существовал бы точно этот закон и всей передряги не было, ибо не нашлось бы ни одного министра для подписания <пяти> знаменитых указов. Утверждал я, что и не будет он предан, ибо победители должны быть и будут великодушны. Смерть Нея и Лабедоиера опятнали кровью Людовика XVIII. Неужели и Орлеанский, или кто заступит праздный престол, захочет последовать этому гнусному примеру. Мы побились с П[ушкиным] о бутылке шампанского. Говорят о каком-то завещательном письме Люд[овика] XVIII, в котором предсказывал всю эту развязку55.
   10[-го] выехали мы из Петербурга] с Пушкиным в дилижансе. Обедали в Царск[ом] Селе у Жуковского. В Твери виделись с Глинкою. 14-го числа утром приехали мы в Москву. Жена ждала меня дома. Был я у к[нязя] Дмит[рия] Владимировича] и у Дмитриева. Голицын видит во французских делах второе представление революции. Смотрит он задними глазами. Денис говорит о нем, что он все еще упоминает о нынешнем, как об XVIII веке, так затвердил он его. Поехали мы с женою в Остафьево. 15-го праздновали имянины Маши. 16-го были в Валуеве у молодых Пушкиных. Графиня Эмилия шутя поцеловала у меня левую руку. Все ахнули и расхохотались. 17-го писал я в Ревель к Карамзиным 56.
  

Остафьево, 25-го [августа].

  
   Бедный Василий Львович скончался 20-го числа в начале третьего часа пополудни. Я приехал к нему часов в одиннадцать. Смерть уже была на вытянутом лице и в тяжелом дыхании его. Однако же он меня узнал, протянул мне уже холодную руку свою и на вопрос Анны Николаевны: рад ли он меня видеть? (с приезда моего из Петерб[урга] я не видал его) отвечал он слабо, но довольно внятно: очень рад. После того, кажется, раза два хотел он что-то сказать, но уже звуков не было. На лице его ничего не выражалось, кроме изнеможения. Испустил он дух спокойно, безболезненно, во время чтения молитвы при соборовании маслом. Обряда не кончили, помазали только два раза. Накануне был уже он совсем изнемогающий, но увидя Александра, племянника, сказал ему: "как скучен Катенин!" Перед этим читал он его в "Литерат[урной] Газете". Пушкин говорит, что он при этих словах и вышел из комнаты, чтобы дать дяде умереть исторически. Пушкин был, однако же, очень тронут всем этим зрелищем и во все время вел себя, как нельзя приличнее. На погребении его была депутация всей литературы, всех школ, всех партий: Полевые, Шаликов, Погодин, Языков, Дмитриев и Лже-Дмитриев, Снегирев. Никиты Мученика протопоп в надгробном слове упомянул о занятиях его по словесности и вообще говорил просто, но пристойно67. Я в Пушкине теряю одну из сердечных привычек жизни моей. С 18-ти летнего возраста и тому двадцать лет был я с ним в постоянной связи. Сонцев таким образом распределил приязни Василья Львовича: Анна Львовна, я и однобортный фрак, который переделал он из сюртука в подражание Павлу Ржевскому. Черты младенческого его простосердечия и малодушия могут составить любопытную главу в истории сердца человеческого. Они придавали что-то смешное личности его, но были очень милы.
   У Веревкиных 22-го вечером виделся я с вел[иким] кн[язем]. Он был ко мне очень внимателен, в первый раз после Варшавской моей истории. За ужином говорил, что ему все равно ночью не спать только с тем, чтобы днем были indemnitee {Вознаграждения (фр.).}, упомянул он о indemnitee Ланжерона, прибавя, что хороши они теперь. И тут, обратясь ко мне, говорил о делах Франции. Le principe qui a amene ces consequences, говорил он, est fautif, il n'y apasle mot a dire: il faut maintenir ce qu'on a jure une fois, mais aussi tout ce qui s'est fait apres est odieux. Tout cela n'est que du jacobinisme {Слов нет, виновен первоисточник, который повлек за собой ряд последствий. Следует поддерживать то, что скреплено клятвой, но вместе с тем все, что произошло потом -- отвратительно. Все это только якобинство (фр.).}. Хороша его коронация, говорил он об Орлеанском57.
   Вообще трудно судить заранее об этих происшествиях. Если все обдержится, усядется и укоренится, то, разумеется, революция эта будет прекрасною страницею в истории Парижа, но можно ли надеяться на прочность содеянного? Est-ce une grande pensee qui est venue du coeur? {Действительно, ли это великая мысль, которая идет от сердца? (фр.).} Тогда хорошо, но если тут одно личное честолюбие, то прока не будет. Впрочем, о многом и превратно судят: например, ужасаются трехцветной кокарде, забывая, что она знаменье не одной гильотины, а двадцатилетней славы, двадцатилетнего имперского господства Франции в Европе. Как французам отказаться от этого достояния из угождения к Бурбонам, которые доказали не раз, что они не умеют царствовать. Доселе все случившееся, за исключением нескольких театральных выходок Орлеанского, законно и свято, если святы права народа, искупившего их своею кровью и бедствиями разнородными; но по мне Орлеанский что-то ненадежен. Он не герой этой революции, а актер ее: следовательно, может силою обстоятельств быть вынужден играть и другую ролю или пересолить нынешнюю; а может быть и лучше, что в этой драме нет героя, pour-vu qu'il у aye de l'ensemble {Лишь бы только действовал в ней ансамбль (фр.).}. Революции на одно лицо суть революции классические: эта Шакеспировская 59. 21 [-го] обедали мы у Дмитриева с слепцом Молчановым. В министерстве они не ладили. Одно утро собрались у нас с Пушкиным: Бартенев-Костромской, Сергей Глинка, Сибилев, Нащокин Павел Воин[ович]. Возвратился я сюда 23-го. Вчера обедали у нас двое Олениных. Contes d'Espagne et d'ltalie par Mr. Alfred de Musset.
  
   Rafael
  
   ...La poesie
   Voyez-vous c'est bien... mais la musique c'est mieux.
   La langue sans gosier n'est rien -- voyez le Dante;
   Son Seraphin dore ne parle pas -- il chante!
   C'est la musique, moi, qui m'a fait croire en Dieu.
   (Les marrons du feu) {*}.
   {* Сказки Испании и Италии, соч. г-на Альфреда де Мюссе.
   Рафаэль Поэзия прекрасна,
   Но только музыка -- наперсница души.
   Язык без горла -- нем. Того же Данте мненья:
   У ангелов его в устах не речь, а пенье.
   Уверовать в творца мне музыка дала.
   (Каштаны из огня)
   Перевод Ю. Корнеева.}
  
   Мне также приходило в голову утвердить превосходство музыки над живописью тем, что ангелы не живописуют, а воспевают славу Всевышнего. В этих сказках много бюрлескного, много шалостей, но много и прелестного, совершенно нового. Строфы "Mardoche" ["Мардоша"] напоминают строфы "Don Juan" ["Дон Жуана"]60.
   23-го отдал молодому Озерову письма в Варшаву: к Нессельроде, Тимирязеву.
  

Сентября 3-го дня, Остафьево.

  
   Последние дни августа провел в Москве. Был бал 26-го у к[нязя| Сергея Михайловича. Странно, что был бал у него, но и то странно, что у куратора не было ни одного члена университетского. Наши вельможи думают, что ученость нельзя впускать в гостиную. Голицын, как шталмейстер, который конюшнею заведывает, но лошадей к себе не пускает. Велик[ий] к[нязь] был на бале. 28-го был бал подписной в доме Дурасова.-- Говоря о возможности войны и о том, что будто предложен был вопрос: нужно ли объявить войну? слепец Молчанов сказал мне, что если он был бы в этом совете, то отвечал бы, что задача самого вопроса заключает в себе ответ и отрицание. Когда спрашивается, что должно ли начать войну, то уже верно, что не должно; ибо в случаях обязательства воевать в силу договора или в случаях вторжения неприятельского в границы, тут нечего и спрашивать. Писал я с Бартеневым к Ланскому в Кострому. В Остафьеве написал к Мещерской, к Толмачову, к Жуковскому, к Хитровой, Дмитр[ию] Бибикову. В последних трех письмах о Глинке: с письма к Биб[икову] оставлена копия.-- 28-го ездил представляться велик [ому] князю 61.
  

Остафьево, 3-го октября, пятница.

  
   Сегодня минуло две недели, что я узнал о существовании холеры в Москве. 17-го вечером приехал я в Москву с Николаем Трубецким. Холера и Парижские дела были предметами разговора нашего. Уже говорили, что холера подвигается, что она во Владимире, что учреждается карантин в Коломне. Я был убежден, что она дойдет до Москвы. Зараза слишком расползлась из Астрахани, Саратова, Нижнего, чтобы не проникнуть всюду, куда ей дорога будет. 18-го меня давило какое-то предчувствие. Вечером был я у Кутайсова, где нашел Льва Перовского, возвращающегося из Казани и далее: он следовал за болезнью, которую настигал в разных губерниях и по наблюдениям своим уверял, что она наносная. Вообще все думали, что она поветрие, и потому и дали ей ход. Мнение его еще более подтвердило мое. На другой день поехал я к Николаю Муханову, чтобы узнать о действиях холеры и Закревского, проехавшего через Москву, и о средствах защищаться против неприятеля, если он приступит. Нашел я у него Маркуса и узнал, что неприятель уже в Москве, что в тот же день умер студент, что умерло в полиции несколько человек от холеры. Меня всего стеснило и ноги подкосились. Отсутствие жены, поехавшей <в Москву> к матушке, неизвестность, что благоразумнее: перевезти ли детей в Москву, или оставаться в деревне, волновали и терзали меня невыразимо. Наконец, решился я на Остафьево: запасся пиявками, хлором, лекарствами, фельдшером и приехал вечером в деревню. До нынешнего дня лихорадка сомнений, тоска держат меня.-- Я писал к Карамзиным 2 раза, к Бибикову, к Дружинину, к Хитровой о Глинке, к Жуковскому, к Толмачеву раза два.-- В день отъезда моего из Москвы, я забежал к Яру съесть кусок на дорогу, нашел тут Веневитинова, Зубкова, Аника и московского откупщика Мартынова. Говорил с первым о моих сомнениях, что делать: перевезти ли детей в Москву или нет, и о сожалении, что мой дом внаймах, говоря, что, кабы не это, я переехал бы с детьми тотчас в Москву. После обеда откупщик этот мне предложил верхний этаж дома Киндяков а, им нанимаемого, если я только соглашусь подвергнуться строжайшим карантинным мерам, которые он в доме своем предпримет, если болезнь установится в городе.-- После получил я в Остафьеве записку от Веневитинова, предлагающего мне также несколько комнат в доме своем. Это происшествие доказало мне, что я не мог бы быть нигде правителем. У меня много решимости в предначертании плана, но в самую минуту эту чувствую, что недостает силы, чтобы поддержать исполнение оного, не в отношении к себе, а в отношении к другим. У меня нет силы повелительной. Впрочем, и то сказать, что в службе, вероятно, имел бы я более энергии, имея более средств принудить к повиновению. Теперь нет у меня никого, кому мог бы я передать свои приказания с уверением, что они будут в точности исполнены: и эта неуверенность расслабляет волю. Приехав в Остафьево, горячо принялся я за учреждение предохранительных мер всякого рода, но не все выдержал. Повиновение не внушается разом: нужно взрастить его в привычках повинующихся. Мы с женою ездили к Четвертинским и на Калужской дороге встретили мужиков, возвращающихся из Москвы; они кричали нам: мор 62.
  

4-го [октября].

  
   В эти две недели прочел я "Записки кардинала Ретца". Что за imbroglio {Путаница (ит.).}, что за scene a tiroir {Сцена, лишенная всякой связи (фр.).}, вся эта драма de la Fronde [Фронды]. Волокитство и пронырство, de la galanterie et des intrigues {Галантность и интриги (фр.).} были душою ее. Под конец так запутаешься в множестве лиц, в многосложности мелких действий и побуждений, что потеряешь и нить. Всего замечательнее в этой книге политические и характеристические апофегмы автора. Из них можно составить катехизис в пользу возмутителей a l'usage des factieux. Парижское население действовало против Мазарина, как ныне против Полиньяка. Но ныне более благоразумия в поколении. Тогдашнее и самые главы возмущения действовали, как дети. Определяли начала, учреждали меры, приводили их в действие самыми крутыми способами и пугались последствий. Самый Ретц не знал, чего хотел, не говоря уже о принцах63. Прочел я и "Granby, roman fashionable" ["Гренби, фешенебельный роман"]. В самом деле, читая этот роман, думаешь, что переходишь из гостиной в гостиную. Нет ничего глубокого, нового в наблюдениях, но много верности. Кажется, если написать мне роман, то в этом роде 64: тут нет и ткани плотно сотканной, а просто перемена лиц и декораций. В переводе сказано, что роман сочинения лорда Норманди, а в "Globe" ["Глоб"] (из коего есть выписка в начале моего журнала) сказано, что он лорда Ribblesdale [Риблесдэла].-- Вчера писал я к Карамзиным, к Дельвигу с отрывками к[нягини] Зенеиды, к Николаю Муханову и к Васильевой в Москву.
  

6-го [октября].

  
   Вчера писал я Жихареву, Ник[олаю] Муханову, к Д. В. Голицыну о грабительстве кордонных казаков, которые за деньги пропускают из города и впускают.-- Приезд государя в Москву есть точно прекраснейшая черта. Тут есть не только небоязнь смерти, но есть и вдохновение, и преданность, и какое-то христианское и царское рыцарство, которое очень к лицу владыке. Странное дело, мы встретились мыслями с Филаретом в речи его государю. На днях, в письме к Муханову, я говорил, что из этой мысли можно было бы написать прекрасную статью журнальную. Мы видали царей и в сражении. Моро был убит при Александре, это хорошо, но тут есть военная слава, есть point d'honneur {Дело чести (фр.).}, нося военный мундир и не скидывая его никогда, показать себя иногда военным лицом. Здесь нет никакого упоения, нет славолюбия, нет обязанности: выезд царя из города, объятого заразой, был бы, напротив, естествен и не подлежал бы осуждению. Следовательно, приезд царя в таковой город есть точно подвиг героический. Тут уже не близ царя близ смерти, а близ народа близ смерти 65.
   Я прочел "Mes pensees" ["Мои мысли"] Лабомеля, которого знал доныне по щелчкам Вольтера. Он совсем умный человек: многие из политических мыслей удивительны по тогдашнему времени, в них есть предвидение. К тому же он знал тогда, чего не знали французы: Европы. Он говорит о Пруссии, Швеции, Англии. Вот некоторые из его мыслей: Le gouvemement militaire est tout nerf: mais s'il en a la force, il en a aussi toute l'aridite; le gouvernement commence par elever un Empire et finit par l'aneantir, semblable a ces remedes qui redonnent d'abord de la force au malade et qui finissent par lui oter la vie.-- On peut juger de la puissance d'un Etat par le nombre d'hommes qu'il peut mettre sur pied et de l'affai-blissement de cet Etat par le nombre d'hommes qu'il met sur pied [?] (не в бровь, а в самый глаз).-- Les grands sont comme les Hotentots: nous les trouvons admirables, quand nous leur trouvons le sens commun.-- Les louanges d'un sot ne devraient pas me flatter et cependant me flattent pres-qu'autant que celles d'un homme d'esprit: un sot, dans le moment qu'il me loue devient homme d'esprit; l'homme d'esprit qui me loue n'est qu'un juge equitable.-- M. de Fontenelle a dit: le naif est une nuance du bas. La Fontaine aurait dit: le naif est le sublime du naturel.-- On sait qu'on est habile homme: on sent qu'on est grand homme.-- Le sang froid est au politique ce que la verve est au poete.-- Он оправдывает суд над Карлом и Кромвелем. Говорит о России. Параграф о Петре Великом: II batit pour l'eternite.-- La Russie n'est qu'un geant enchaine; on la craint plus qu'elle n est a craindre.-- Le merite de la plupart des rois est de l'etre, le defaut de quelques uns est de l'etre. -- Les Anglais ont une excellente maxime: un prince vertueux n'a pas besoin d'un grand pouvoir: un prince vicieux n'en est pas digne.-- On peut definir la constitution d'Angleterre: une constitution ou tous peuvent tout.-- Il faudrait a la plupart des Etats un bon banquier pour roi (это сказано было за сто лет).-- Il у a peu de belles vies en detail: les grands hommes ne le sont qu'en gros.-- Много сильных истин о могуществе торговли на судьбы государств и народов.-- Je voudrais bien savoir de quel droit les petits princes, un due de Gotha, par exemple, vendent aux grands le.sang de leurs sujets pour des querelles ou ils n'ont rien a voir. On s'est donne a eux pour etre defendu et non pour etre achete.-- Il n'est pas possible qu'il у ait de bonnes tetes dans un pays, ou il n'est pas permis d'avoir le coeur haut.-- Tel homme est irregulier dans sa conduite uniquement parce que sa position ne lui permet pas meme les plats plaisirs du mariage.-- La premiere reflexion conduit les hommes au plaisir; с'est la seconde qui у conduit les femmes.-- В некоторых местах возражения на Вольтера, но умеренные. В одном месте: И у a eu de plus grands poetes que Voltaire; il n'y en eut jamais de si bien recompenses, parce que le gout ne met jamais de bornes a ses recompenses. Leroi de Prusse comble de bienfaits les hommes a talent precisement par les memes raisons, qui engagent un prince d'Allemagne a combler de bienfaits un bouffon ou un nain.-- Aujourd'hui tout est marchand. L'interet est le principe de tous les Etats. Si vous en exceptez la Turquie et un autre pays encore soumis a la crainte, le commerce est partout le supreme legislateur (за сто лет).-- La religion chretienne adoucit les moeurs: mais n'a-t-elle pas enerve les courages? C'est le clerge qui a toujours confondu l'obeissance avec la servitude, с'est la religion qui a fait evoquer le clegre. C'est depuis J[esus] C[hrist] que l'univers a ete etonne de se voir esclave. Наполеон говорил, что он посадил бы Корнеля в свой Государственный совет: здесь почти та же мысль: un etranger, arrivant a Paris, fut fort surpris d'apprendre, que Corneille n'est pas ministre d'etat и проч.-- Si j'etais roi!... "Si vous etiez roi, vous gou-verneriez l'Etat aussi mal que votre maison".
  
   [Перевод]
  
   Военное правительство полно энергии, но если оно и отличается силой, оно также отличается и бесплодностью; правительство начинает с того, что возвышает империю, и кончает тем, что сводит ее на нет. В этом оно подобно лекарствам, которые сперва придают больному силу, а затем отнимают у него жизнь. О могуществе государства можно судить по тому числу людей, которых оно может выставить (в армии), а о слабости этого государства по числу людей, которых оно выставляет. Вельможи подобны готентотам; они кажутся нам замечательными, когда мы находим у них здравый смысл. Похвалы глупца не должны были бы льстить мне и, однако, они льстят мне почти так же, как и похвалы умного человека: расточая мне похвалы, глупец становится умным человеком; если же меня хвалит умный человек, он является лишь справедливым судьей. Г. де Фонтенель сказал: наивность является оттенком низости. Лафонтэн сказал бы: наивность это верх естественности. Можно знать за собой качества ловкого человека; свое величие можно только чувствовать. Хладнокровие для политика является тем же, что вдохновение для поэта... [о Петре:] Он строил для вечности. Россия представляет собой гиганта в оковах; ее боятся больше, чем она того заслуживает.-- Заслуга большей части царей в том, что их боятся, недостаток некоторых из них в том же. Англичане обладают превосходным правилом: добродетельный князь не нуждается в большой власти, князь порочный недостоин ее.-- Можно определить конституцию Англии: конституция, при которой все -- могут все. Большинству государств следовало бы иметь на месте царя хорошего банкира. О жизни достойных людей известно мало подробностей: о великих людях знаешь только в общем и целом...-- Я бы очень хотел знать, по какому праву мелкие князья, какой-нибудь герцог де Гота, например, продают более крупным князьям кровь своих подданных за ссоры, в которых эти подданные не участвуют. Эти люди стали их подданными, потому что искали у них защиты, а вовсе не для того, чтобы их покупали. В стране, где не позволено иметь благородное сердце, не может быть и умных людей. Какой-нибудь человек проявляет непостоянство в своем поведении только потому, что в его положении ему не разрешены даже такие заурядные удовольствия, которые даются браком. Мужчины предаются удовольствиям при первом побуждении; женщины снисходят до них уже после вторичного размышления... Существовали поэты более крупные, нежели Вольтер; не было ни одного, кто получил такие же вознаграждения, ибо вкус никогда не ставит преград к своим наградам. Прусский король осыпает благодеяниями талантливых людей в силу тех побуждений, которые заставляют какого-нибудь немецкого принца осыпать щедротами шута или карлика. В настоящее время все продажно. Выгода -- вот принцип, которым руководятся все государства. Если вы исключите из них Турцию и одну страну, еще находящуюся под гнетом страха, то всюду высшим законодателем является торговля. Христианская религия смягчает нравы: но разве она не приводила в отчание мужество? Духовенство всегда смешивало понятие покорности с рабством. Религия вызвала духовенство к жизни. Со времени И[исуса[ Х[риста] вселенная не переставала изумляться, видя себя в рабстве...
   Один иностранец, приехавший в Париж, был чрезвычайно удивлен, узнав, что Корнель не является государственным министром (и проч...) "Если бы я был королем..." "Если бы вы были королем, вы управляли бы вашим государством так же плохо, как вашим домом" (фр.).
  
   -- Это напоминает слово Бороздина Шепелеву: "Если я имел бы счастие заседать в Государственном совете,-- говорил Шепелев,-- я государю сказал бы..." "Глупость", -- прервал его тот наотрез66.
   В моем издании Лабомеля (7 изд. Лондон 1827) много пропусков, точек, заглавных букв. Должно поискать другое.
   Я прочел вчера снова комедию Екатерины: "О время" и нашел тут два эпиграфа при случае: "Чудно! Нашлась и в Москве молчаливая девица!" -- "Да кому придет на ум, чтоб свадьба могла за кузнечика разойтиться".-- Лабомель родился 1727 г.-- "Имянины Г-жи Ворчалкиной", так же комедия императрицы. Действия и тут ни на волос. В роле проектера Некопейкова несколько смешных выходок: проект о употреблении крысьих хвостов с пользою. Эпиграфов и тут жатва большая. Если писать роман светский, то непременно брать эпиграфы из нашего театра. Например: "Казна только что грабит; я с нею никакого дела иметь не хочу", (как не узнать тут царского пера: постороннему не позволили бы сказать это).-- "Тьфу пропасть какая! Да как тебе не скучно столько бедную бумагу марать чернилами".-- "Только позвольте мне всегда, когда я захочу, ездить в комедии, на маскарады, на балы, где бы они ни были: в этом только мне дайте полную свободу и не прекословьте никогда: впрочем, я век ни за кого не захочу и с вами не расстанусь" (Олимпиада матери своей Ворчалкиной).-- "Пропустим чрез кого-нибудь слух, что скоро выдет от правительства запрещение десять лет не венчать свадеб; и что в это время, следственно, никто ни замуж выйти, ни жениться не может".-- Чудо, что за эпиграфы! Ничуть не хуже эпиграфов des anciennes comedies {Из старинных комедий (фр.).} в романах В. Ск[отта].
  

8-го [октября].

  
   Вот еще из других комедий: "Салмина: Да и указ есть такой, чтоб дураков и дур не венчать, да этот указ из моды вышел" ("Пустая ссора" Сумарокова).
   "Изъяслав: Что ты в доме здесь лакей или шут"? ("Три брата совместника" Сумарокова]). Лука Карамзинской.
   "Дорант: Я его еще не защипнул" (о письме) ("Лихоимец" Сумар [окова]).
  

9-го [октября].

  
   Сегодня послал в Подольск письма к Карамзиным], к Алек[сандру] Булгак[ову], к Демиду.
  

14-го [октября].

  
   Я в этих днях прочел театр Дидерота и его драматические рассуждения. "Le fils naturel" ["Побочный сын"] просто скучен. В "Отце семейства" более жизни и движения, но все, и то и другое, -- проповеди в действии. В рассуждениях его более драматического, чем в драмах, а в драмах более рассуждений, чем драматического. Иное в них темно и ничего не имеет существенного, но многое сближается с природою или с романтическою драмою, хотя он и сидит на трех единствах67. Читал я Записки к[нязя] Шаховского. Занимательны, но не дописаны. Наши авторы все жеманятся, боятся наскучить читателям и потому неудовлетворительны. В анналистах одно скучно: сухость. Или анналист без ума и без дарования, тогда читать его нечего: или он с умом и есть ему что порассказать и тогда скромность его, малоречивость досадна. Как, например, Шаховскому не проболтаться про Бирона, Миниха (о Шуваловых, он, например, сказал довольно: тут за живое задирало). Как ему не подробнее описать было конференции министров, которые при Елисавете заключали перемирия без ведома ее. Вот что был тогда самодержец. Со всем тем Шаховского Записки одна из занимательнейших русских книг. Вот дюжина таких книг, и у нас были бы основы для исторических романов, комедий68.
  

19-го [октября].

   В пятницу 17-го послал я в Подольск письма: к Мещерской, Кологрив[овым], Кривцов[ым], Орловым, Муханову, Демиду, Алек. Пушкину. Сегодня: к Демиду, Мух[анову], Карамзиным].
  

24-го [октября].

  
   Вчера писал я через Подольск Карамзиным], г[рафине] Фикельмонт, Толмачеву, Клостерману (о Фон-Визине), Булгакову Алекс[андру].-- Сочинения и переводы Перевощикова -- хорошая книга. Он писатель мыслящий. Жаль только, что он предпочитает другой прозе прозу Ломоносова, Хераскова, Шишкова69. Прозу Шишкова! Как будто это проза, как будто есть у него слог? Право, даруемое иным писателям освобождать себя от ценсуры, в государстве, где существует ценсура, похоже на право, которое бы дали некоторым лицам проезжать карантины, не подвергаясь установленному очищению. Или нужна ценсура, или нужны карантины, или нет: если нужны, то какие допускать различия.
  

27-го [октября].

   Вчера написал я через Подольск: Карамзин[ым], Жуков[скому], Булгак[ову], Демиду.
  

29-го [октября].

   -- А, право, напрасно бедного Тредьяковского закидали так грязью. Его правила о стихосложении вовсе недурны. Его мысль, что язык наш должен образоваться употреблением, что научат нас (то есть должны бы) искусно им говорить и благоразумнейшие министры и проч.: очень справедлива. Он чувствовал, что письменный язык один есть мертвый. В речи своей академической говорит он между прочим: разве только одно сложение стихов неправильностью своей утрудить вас может; но и то, господа, преодолеть возможно, и привесть в порядок: способов не нет] некоторые жил имею. В конце речи, предлагая ее смиренно на суд и исправление Академии, просит он из неслаткия сделать ее хотя несколько пошлою и приятною.-- И сколько возможно чаще б богатая рифма звенела полубогатые (Предисловие). -- И как вы, Государь мой, изволите меня всеприят-ным вашим спрашивать, какая ж бы ныне была уже в поэзии и в стихах нужда, когда все-на-все исправляется прозою? -- Потолику между учениями словесными надобны стихи, поколику фрукты и конфекты на богатый стол по твердым кушаниям.
  
   Марс речь предприял: не о том ли дело
   Есть Петре Российском, коего весь мир
   Выше чтит меня, называя смело
   Новым Марсом всюду? и проч.
  
   Сказано: о Сем. Марс взревел жестоко,
   Пал было, но тот на ноги вскочил.
   Не ушло б и после время быть в звездах.
  
   (Плач о кончине Петра Великого). Надобно когда-нибудь сличить переводы "L'art poetique" ["Поэтического искусства"] Тредьаковского и Хвостова.
  
   Досужных дней труды, или трудов излишки,
   О, малые мои две собранные книжки;
   Вы знаете, что вам у многих быть в руках.
  
   (Заключение. Издатель к обеим своим книжкам.) Чем это не нашего времени стихи. Наперстничество употреблено у него в смысле соперничество. Иван Иван[ович] Дмит[риев] видел в Рязани сына Тредьаковского, приезжавшего к нему с лентою через плечо по фраку70.
  

30-го [октября].

  
   Соберите все глупые сплетни, сказки, и не сплетни и не сказки, которые распускались и распускаются в Москве на улицах и в домах по поводу холеры и нынешних обстоятельств. Выйдет хроника прелюбопытная. В этих сказах и сказках изображается дух народа. По гулу, доходящему до нас, догадываюсь, что их тьма в Москве, что пар от них так столбом и стоит: хоть ножом режь. Сказано: "la litterature est l'expression de la societe" {Литература является выражением общества (фр.).}, а еще более сплетни, тем более у нас нет литературы. У нас литература изустная. Стенографам и должно собирать ее. В сплетнях общество не только выражается, но так и выхаркивается. Заведите плевальник (Из письма к Н. Муханову. Пишу о том и А. Булгакову).
  

31-го [октября].

  
   Послано через Подольск письма: Карамзиным], Дмитриеву, Булгакову, Муханову, Демиду. В самом деле любопытно изучать наш народ в таких кризисах. Недоверчивость к правительству, недоверчивость совершенной неволи к воле всемогущей оказывается здесь решительно. Даже и наказания божия почитает она наказаниями власти. Во всех своих страданиях она так привыкла чувствовать на себе руку владыки, что и тогда, когда тяготеет на народе десница вышнего, она ищет около себя ил