Витковский Андрей Генрихович
Три года стоянки

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

ТРИ ГОДА СТОЯНКИ.

I.

   Былъ сѣренькій, осенній день. Небо густымъ туманомъ коптѣло надъ землей; въ воздухѣ частилъ мелкій дождь. Весь уѣздный городъ К. съ его живописно разбросанными деревянными домиками принялъ пасмурный видъ. Блестящая колокольня соборной церкви еле свѣтилась въ вышинѣ, точно была флеромъ подернута; зеленые сады, огороды издали казались какими-то синеватыми пятнами; мокрые листья на деревьяхъ опустились и какъ будто плакали; величественная рѣка помутилась, пѣнилась и шумѣла сильнѣе обыкновеннаго; высокіе обрывистые берега ея, покрытые глиной да каменьями, размокли и обратились въ совершенную топь; когда-то твердыя ступени земляной лѣстницы, по которымъ дюжія горожанки съ коромыслами на плечахъ безъ устали сновали взадъ и впередъ, теперь смылись, сгладились, оставивъ только скользкіе слѣды своего прежняго существованія. Дома, съ запертыми на глухо окнами, смотрѣли какъ-то угрюмо, непривѣтливо; желтыя, форменныя стѣны присутственныхъ зданій приняли совсѣмъ не форменный, бурый цвѣтъ; на улицахъ была грязь страшная, вырытыя но бокамъ канавки залились водой. Не смотря на такое неблагопріятное время, на берегу рѣки, на спускѣ, около того мѣста гдѣ ходить черезъ нее паромъ, толпилась куча народа. Тутъ были мужики, бабы, дѣти, старики и старухи, удалые парни съ шапками на затылкахъ, полногрудыя молодыя мѣщанки съ пестрыми платочками на головахъ; между ними виднѣлись кое-гдѣ дамскія шляпки, самобытнаго туземнаго фасона, мужскія пальто различныхъ цвѣтовъ и достоинствъ, фризовыя шинели мелкихъ чиновниковъ, мѣстами проглядывали даже простые, засаленные халаты. Позади стояла крестьянская одноколка; изъ нея какъ-то боязливо, осаживая лошаденку назадъ, выглядывалъ старикъ крестьянинъ, а впереди его, врѣзавшись оглоблями въ толпу, помѣщался высокій господскій экипажъ, что-то среднее мѣжду каретой и коляской, запряженный тройкою рыжихъ лошадей съ рыжимъ кучеромъ на козлахъ и лакеемъ въ рыжей ливреѣ на запяткахъ. Въ экипажѣ, вытянувшись во весь ростъ и придерживаясь руками за кучерской армякъ, стояла сѣдая, дородная барыня.
   На паромѣ, при звукахъ цѣлаго хора трубачей, съ громкими заливными пѣснями, переправлялись кавалерійскіе солдаты. Остальная часть полка въ ожиданіи очереди была расположена на другой сторонѣ рѣки. Паромъ причалилъ, стукнулъ о бревенчатый плотъ, и кавалеристы одинъ за другимъ, кто галопомъ, кто рысью, шумно, весело, побрякивая саблями поднялись на берегъ. Толпа засуетилась и раздвинулась въ разныя стороны. Мальчишки забѣгали, экипажъ съ барыней попятился назадъ и ударился колесами въ ворота какого-то дома; крестьянинъ въ одноколкѣ совсѣмъ растерялся и торопливо, самъ не зная зачѣмъ, понукалъ свою тощую клячу.
   -- Вишь, смокли! замѣтилъ въ толпѣ какой-то парень, съ тупымъ удивленіемъ оглядывая гарцовавшихъ солдатъ.
   -- Смокнешь, мокрынь экая, отозвался другой.
   -- Служба!... на службѣ завсегда такъ, порядокъ такой, флегматически произнесъ старикъ съ широкой окладистой бородой.
   -- Сизый-то -- начальникъ надо быть, вишь усамъ ворочаетъ, анаралъ!... тихо говорилъ простой мужикъ, указывая своему товарищу на стоявшаго не въ далекѣ сѣдого полковника.
   -- Смотри-ка, Настя, смотри, саблищи какія, чай звону сколько, шептала краснощекая дѣвушка своей подругѣ. Ой смотритъ! вдругъ добавила она, засмѣялась и спрятала голову;
   -- Ой батюшки, отцы родимые, до косточекъ промокли! голосила старуха баба.
   Въ толпѣ раздавалось еще множество самыхъ разнообразныхъ восклицаній. Каждый съ любопытствомъ оглядывалъ вновь прибывшихъ гостей, какъ что-то диковинное, рѣдкое, дѣлалъ о нихъ свои замѣчанія, составлялъ различныя предположенія касательно ихъ будущей стоянки. Не одно женское сердце быть можетъ забилось сильнѣе обыкновеннаго при взглядѣ на молодцоватаго солдатика или статнаго молодаго офицера. Сколько надеждъ, опасеній, желаній, намѣреній быть можетъ шевельнулось при этой встрѣчѣ? Да и не мудрено, въ отдаленномъ городкѣ К, кромѣ инвалидной команды съ старымъ инвалиднымъ начальникомъ, другихъ военныхъ никого не было. А тутъ цѣлый полкъ, да еще и кавалерійскій, съ трубачами, съ пѣсенниками, цѣлая гурьба молодыхъ кавалеровъ, ловкихъ танцоровъ, жениховъ... Какъ не радоваться, какъ не вздохнуть отъ полноты души. Только черствые, сухіе эгоисты, люди старые, отставные, скопидомы смотрѣли на гостей какъ-то непріятно, изъ подлобья, точно видѣли въ нихъ враговъ своихъ, точно говорили между собой: "Жили мы до сихъ поръ одни тепло, просторно намъ было, теперь поневолѣ сжаться придется"!
   -- Стройся! вдругъ раздался голосъ сѣдого полковника.
   Толпа смолкла и удвоила вниманіе; солдаты выстроились, затянули какую-то пѣсню и, предводительствуемые офицеромъ, двинулись въ улицы города К.
   Стая мальчишекъ повалила вслѣдъ за ними.
   Паромъ снова причалилъ, новая часть полка снова загарцовала на берегу и потомъ двинулась вслѣдъ за первою.
   Часа черезъ полтора на рѣкѣ уже никого небыло, только нагруженныя телѣги да полковыя фуры съ большимъ трудомъ подымались по крутому, размокшему спуску.
   Нѣсколько времени спустя, по одной изъ городскихъ улицъ, шагомъ, верхомъ на лошади, опустивъ поводья и оглядываясь по сторонамъ, ѣхалъ молодой офицеръ. Въ нѣкоторомъ отъ него разстояніи, какъ-то отчаянно шлепая по грязи, повѣся голову и сильно размахивая руками, шелъ казенный деньщикъ. Порыжѣлый, засаленный сюртукъ его, на красной стаметовой подкладкѣ, лоснился и очень походилъ на атласный; синіе, демикотоновые, съ широкимъ краснымъ кантомъ брюки, заправленные въ короткіе сапожные голенищи, облипли на колѣняхъ; безобразная, клеенчатая фуражка торчала на правомъ ухѣ. Сзади, по срединѣ улицѣ, безпрестанно увязая въ грязи, тихо тянулся возъ нагруженный офицерскими пожитками.
   Доѣхавъ до перекрестка, офицеръ остановился. Деньщикъ поднялъ голову
   -- На право, ваше благородіе! громко крикнулъ онъ, и вдругъ, оборотясь къ мужику съ возомъ, гордо прибавилъ: за ними поварачивай, слышь!
   Пройдя еще улицу, процессія повернула къ рѣкѣ и вскорѣ остановилась передъ небольшимъ, одноэтажнымъ, бревенчатымъ домомъ, на воротахъ котораго было крупно написано мѣломъ: "г. поручикъ баранъ Шпигель".
   Офицеръ слѣзъ съ лошади.
   -- Здѣсь? спросилъ онъ, указывая на сосѣдній, довольно красивый домъ.
   -- Никакъ нѣтъ-съ, тамо-тъ жильцы стоятъ, отвѣтилъ деньщикъ и во всю мочь ударилъ кулакомъ въ калитку.
   Рябой, некрасивый мужикъ, въ красной рубахѣ, съ наброшеннымъ на плеча тулупомъ, черезъ минуту отворилъ ее,
   -- Фатеру ихъ благородію... намъ фатера назначена, слышь! Ворота отвори! повелительно говорилъ деньщикъ.
   Мужикъ постоялъ съ минуту, лѣниво повернулся, почесалъ затылокъ и пошелъ отворять ворота.
   Офицеръ ввелъ на дворъ лошадь.
   -- Куда тутъ? спросилъ онъ.
   Мужикъ указалъ на навѣсъ, заваленный всевозможнымъ хламомъ.
   -- Тамъ конюшня есть, ваше благородіе, въ комнату пожалуйте, комната какъ слѣдуетъ, господская, поубрать только, безъ всякой церемоніи, совершенно по хозяйски распоряжался деньщикь и ступилъ на лѣсенку.
   Офицеръ послѣдовалъ за нимъ.
   Они вошли сперва въ темныя сѣни, съ сырымъ, непріятнымъ запахомъ. Попавшая подъ ноги имъ курица пронзительно закудахтала, замахала крыльями и стремглавъ вылетѣла на дворъ.
   Деньщикъ распахнулъ дверь на лѣво.
   -- Комната, ваше благородіе, два окна, лежанка, ваше благородіе, кухня тоже, въ кухнѣ плита есть, все есть... ихъ и семьи только двое, бездѣтные... вода близко... Фатера настоящая! какъ-то проворно, торжественно говорилъ онъ, ступая по слѣдамъ офицера.
   Комната дѣйствительно была порядочная. Стѣны ея оклеенныя пестренькими, чистенькими обоями, весело рябили въ глазахъ; полъ лоснился и мѣстами былъ устланъ рогожами. Очень старинная, темная, краснаго дерева мебель была тщательно разставлена; на лѣво стоялъ неуклюжій, узенькій диванъ, съ какими-то львиными ножками, необыкновенно высокой спинкой и жесткой клеенчатой подушкой, надъ нимъ висѣло тусклое, небольшое зеркало въ почернѣлой рамѣ; по бокамъ, въ самомъ строгомъ симетрическомъ порядкѣ, красовались разнокалиберные стулья; около кресла похожаго на диванъ стояло другое, модное, обитое полинялымъ бархатомъ; въ углу помѣщался шкафъ; за стеклами его были также очень тщательно разставлены нѣсколько разрисованныхъ чайныхъ чашекъ и блюдечекъ съ различными надписями, три фарфоровыхъ золоченыхъ яйца, штукъ пять чайныхъ серебряныхъ ложекъ, графинчикъ съ отбитымъ горлышкомъ, солонка съ солью, какая-то конфетная фигурка, сильно засиженная мухами, скляночка изъ подъ духовъ и до полдюжины стакановъ и рюмокъ. У противоположной стѣны стоялъ огромный пузатый комодъ, съ дырами вмѣсто замковъ; надъ нимъ висѣла картина, изображавшая видъ какой-то обители, надъ ней другая, вырванная изъ моднаго журнала тридцатыхъ годовъ. Простѣнокъ между окнами занималъ столъ покрытый синею салфеткою; на окнахъ, заставленныхъ горшками жасмина и геранія, красовались кисейныя съ красною бахрамкою занавѣски; въ переднемъ углу помѣщались темные образа съ висѣвшею передъ ними лампадою. Огромная изразцовая лежанка была вся завалена мужскимъ и женскимъ платьемъ, по срединѣ ея блестѣлъ ярко вычищенный самоваръ. Вообще въ комнатѣ было необыкновенно чисто; нигдѣ ни пылинки, каждая вещь какъ будто прилипла къ своему мѣсту, точно никогда люди не жили въ ней, а только берегли ее, какъ что-то дорогое, неподходящее къ идъ обыденной будничной жизни, а нужное только про всякій случай.
   Офицеръ обернулся къ двери. Тамъ стоялъ тотъ самый мужикъ, который отворялъ калитку; нѣсколько впереди его, облокотясь на лежанку, выпятилась краснощекая баба въ сарафанѣ, съ платкомъ на головѣ, изъ за нея робко выглядывала дѣвочка недоростокъ.
   -- Вы хозяева? спросилъ гость, осторожно снимая свою мокрую шинель.
   -- Хозяева, отвѣтилъ мужикъ, переминаясь съ ноги на ногу.
   -- Мнѣ здѣсь квартира назначена... я здѣсь, въ этой комнатѣ хочу остановиться... я одинъ, мнѣ одной комнаты довольно, отрывисто говорилъ офицеръ, какъ бы выжидая согласія или возраженія.
   Мужикъ и баба молчали и только искоса поглядывали другъ на друга.
   -- Могу я здѣсь расположиться? Эта комната порядочная.. У васъ свое помѣщеніе есть? по прежнему продолжалъ онъ.
   -- У нихъ, ваше благородіе, нечего спрашивать, отъ начальства приказано... народъ такой! замѣтилъ деньщикъ, успѣвшій напустить на полу цѣлую лужу съ своего мокраго платья.
   -- Я Коршуновъ не съ тобой говорю, молчи! довольно рѣзко произнесъ офицеръ.
   Деньщикъ забормоталъ себѣ подъ носъ.
   Немалаго труда стоило гостю убѣдить хозяевъ. Квартира ему понравилась, но становиться на ней насильно онъ рѣшительно не хотѣлъ.
   -- Такъ ужъ я остановлюсь, вы не безпокойтесь, вы, вотъ только вашу одежу куда нибудь вынесите, остальное все здѣсь останется, цѣло будетъ, произнесъ онъ.
   -- Да куда вынести-то, вынести-то некуда, отвѣтила хозяйка... хоть на кофій пожалуйте, вынесемъ! неожиданно добавила она и какъ то непріятно улыбнулась.
   Офицеръ сунулъ ей въ руку какую-то монету. Она посмотрѣла на нее, потрясла да ладони, хотѣла еще что-то сказать, и вдругъ обратилась къ стоявшей сзади дѣвочкѣ.
   -- Ты чего тутъ? Вишь баринъ становиться хочетъ, слышь! Тащи одежу-то, ну! На передникъ подаритъ. Дѣвочка принялась убирать съ лежанки кафтаны и тулупы, взвалила ихъ на себя, и черезъ силу поплелась изъ комнаты. Хозяйка постояла съ минуту, оглядѣла вокругъ себя, точно искала чего-то, точно соображала, что оставить и что вынести, схватила со стола салфетку, подошла къ шкапу, головой покачала, потомъ вздохнула, перекрестилась и вышла.
   -- Вещи вносить! радостно замѣтилъ деньщикъ и удалился во свояси.
   Офицеръ сѣлъ на диванъ.
   -- Жена-то у тебя, братецъ, сердитая, кажется? шутя произнесъ онъ, обращаясь къ стоявшему въ дверяхъ мужику.
   -- Баба, равнодушно отозвался послѣдній и скрестилъ на груди руки.
   -- Ты давно женатъ?
   -- Женатъ-то, а годовъ семь будетъ.
   -- Дѣти есть?
   -- Нѣ, дѣтей нѣтъ, былъ одинъ да померъ.
   -- А это кто? спросилъ офицеръ, указывая на вошедшую снова дѣвочку недоростку.
   -- Энта-то, а дѣвчонка, Танькой прозывается. Дѣвочка, услышавъ свое имя, обернулась, но тотчасъ же снова нагрузила себя и вышла изъ комнаты.
   -- Да она чтожъ, у васъ живетъ?
   -- Нѣ, не живетъ, сосѣдская, шляется все, бѣгаетъ, чортъ такой!
   -- За что жъ ты бранишься?
   -- Дѣвчонка таковская, крѣпкая, ровно лѣшій!
   -- Тебя какъ зовутъ?
   -- Меня то, а Климомъ зовутъ Василичемъ... Жана Марьей Трофимовной прозывается, минуту спустя какъ-то почтительно прибавилъ мужикъ.
   -- Что у васъ въ городѣ много господъ живетъ? спросилъ офицеръ.
   -- Живутъ... господа есть.
   -- Богатые?
   -- Нѣ, богатыхъ нѣтъ, купцы больше. Эвоно-тѣ рядушкомъ господинъ живетъ, анаралъ... дочь у него, съ дочерью и живетъ... весь городъ подъ своимъ началомъ держитъ.
   -- Какъ подъ началомъ?
   -- Силу такую имѣетъ. Дочь красивая, Алена Ивановна по имени; у нихъ и Танька живетъ, ихняя, на побѣгушкахъ служитъ.
   Офицеръ задумался.
   -- Вы на долго-тъ что ли сюда пріѣхали? спросилъ хозяинъ.
   -- На долго братецъ, года три, четыре простоимъ.
   Мужикъ слегка вздохнулъ.
   -- Не стояли у насъ... какъ бы обиды какой не вышло, въ раздумьи произнесъ онъ и вдругъ прибавилъ: вы улана что-ли?
   -- Уланы, братецъ, уланы, повторилъ офицеръ и продолжительно зѣвнулъ.
   Между тѣмъ деньщикъ съ подводчикомъ успѣли внести два большіе чемодана, сундукъ, шкатулку, да какой-то огромный узелъ.
   Хозяинъ долго еще мялся около дверей, съ тупымъ любопытствомъ оглядывалъ офицерскіе пожитки, наконецъ видя что ему дѣлать нечего, почесалъ затылокъ и удалился.
   -- Прощайте! произнесъ онъ на порогѣ.
   -- Прощай братецъ! отозвался офицеръ.
   Деньщикъ принялся разставлять складную желѣзную кровать, при чемъ не то ворчалъ, не то пѣлъ себѣ подъ носъ; порой останавливался, искоса, взглядывалъ на барина, какъ, бы о чемъ-то спрашивалъ его, наконецъ полѣзъ въ чемоданъ, засунулъ руку куда-то въ глубь онъ вытащилъ два куска сахару и положилъ кхъ себѣ въ ротъ. Потомъ вынулъ бѣлье, одѣяло, понюхалъ попавшійся кусокъ мыла, и снова вернулся къ кровати.
   Офицеръ сидѣлъ молча, отвернувшись къ окну.
   Хозяинъ съ хозяйкой, побѣгушка Танька, сосѣдъ генералъ, его дочь, Богъ знаетъ по чему, какъ тѣни скользили въ, умѣ его. Онъ безсознательно останавливался то на одномъ, то на другомъ изъ этихъ лицъ, мысленно говорилъ съ ними, представлялъ себѣ фигуру генерала высокую, дородную, полную величія, припоминалъ непріятное рябое лицо хозяина, съ небольшими смотрящими изъ подлобья глазами, его клинообразную рѣдкую бороду, полную грудь хозяйки, пестрый сарафанъ ея и т. д. Всѣ эти предметы нисколько не занимали его, а какъ-то насильно въ туманѣ грезились ему; онъ дремалъ, то закрывалъ, то открывалъ глаза; усталость томила его; теплый комнатный воздухъ, послѣ сыраго и холоднаго, усыпительно дѣйствовалъ на нервы. Казалось, ему было лѣнь смотрѣть, думать; онъ собирался раздѣться, лечь, и между тѣмъ не рѣшался двинуться съ мѣста. Даже прекрасный видъ изъ окомъ не разбудилъ его вниманія, Онъ полюбовался имъ какъ-то минутно, вскользь, мимоходомъ. А видъ былъ дѣйствительно хорошъ. Дождь пересталъ, утренній туманъ разсѣялся, на небѣ изъ-за тучъ проглянуло солнышко и своими яркими лучами заиграло, заблестѣло во всѣхъ капляхъ еще не успѣвшей испариться воды. Подъ самыми окнами раскинулся небольшой полисадникъ съ нѣсколькими довольно жалкими кустами какихъ-то растеній; поперегъ его тянулась извилистая дорога, кое-гдѣ обсаженная густыми раскидистыми деревьями; далѣе, спрятавшись въ глубокомъ обрывистомъ оврагѣ, шумѣла рѣка, противоположный ея берегъ былъ усѣянъ разбросанными въ безпорядкѣ домами, часовнями, садами и огородами; правѣе ихъ на темнососновомъ фонѣ рѣзко бѣлѣла небольшая кладбищенская церковь; далѣе, мѣстность, раскинувшись на необъятное пространство, покрытая золотистою зеленью, то постепенно возвышалась, то уходила куда-то, то подымалась снова, и наконецъ, еще далѣе, темною, виноватою полосой сливалась съ небомъ.
   -- Эхъ, далеко видно! подумалъ офицеръ, протяжно вздохнулъ, положилъ на руки голову и закрылъ глава.
   -- Ваше благородіе, кровать готова! произнесъ деньщику взбивая кулаками барскую подушку.
   Офицеръ очнулся, потянулся на стулѣ и сталъ лѣниво раздѣваться.
   Деньщикъ съ трудомъ стащилъ съ него совсѣмъ мокрые сапоги.
   -- Въ три часа разбуди, самоваръ поставь, разбираться завтра будемъ! говорилъ офицеръ, съеживаясь на постели подъ мягкимъ одѣяломъ.
   Деньщикъ еще минуты двѣ, три провозился въ комнатѣ, ткнулъ ногою чемоданъ, вытеръ сапоги полою собственнаго сюртука, схватилъ подъ мышку барскую шинель, и, только получивъ втордчное приказаніе убираться вонъ, вышелъ въ сѣни. На крыльцѣ онъ встрѣтился съ хозяиномъ.
   -- Вишь, умаялся, спитъ, какъ-то недружелюбно, самъ о собою, отозвался онъ, отряхивая барскія брюки.
   -- Чай верстъ двадцать прошли? замѣтилъ хозяинъ.
   -- Двадцать! Такъ что, что двадцать, на конѣ ѣдешь... одиннадцать день шли, вотъ и считай, ну!.. У насъ что дни, что версты -- все едино, и тѣмъ, и другимъ считать можно, прибавилъ деньщикъ и самодовольно усмѣхнулся, точно былъ доволенъ, что задалъ мужику такую трудную задачу.
   Послѣдній почесалъ затылокъ.
   -- Верстъ двѣ сотни отвалили, порядочно!
   -- То-то порядочно. Нашъ братъ по тысячамъ ходитъ, а устали не чувствуетъ, человѣкъ такой!
   Хозяинъ тряхнулъ головой.
   -- Васъ какъ звать? нѣсколько спустя, спросилъ онъ.
   -- Меня-то? Меня зовутъ Кузьмой, по отчеству величаютъ Микифорычемъ, по фамиліи прозываюсь Коршуновымъ, а все вмѣстѣ взять, выходитъ Кузьма Микифорычъ Коршуновъ!.. такъ и зовутъ меня.
   -- Кузьма Микифорычъ, чуть не поскладамъ повторилъ мужикъ. А барина какъ звать? добавилъ онъ.
   -- Барина? Что спитъ-то? Егорій Петровичъ баринъ фонъ Шпигель, поручикъ. Вонъ его звать какъ! отвѣтилъ деньщикъ и гордо взглянулъ на хозяина.
   Послѣдній погладилъ рукою бороду.
   -- Богатый баринъ? спросилъ онъ.
   -- Какъ не богатый! Извѣстно богатый, на то и баринъ; небогатому быть не возможно, семь деревень дальнихъ, да три ближнихъ, весь вашъ городъ скупить можетъ. Нашему барину здѣсь негдѣ деньги тратить, потому дрянь, званія никакого нѣтъ.
   -- Городъ простой! подтвердилъ хозяинъ. Чай въ Питерѣ бывали?
   -- Мы съ бариномъ вездѣ бывали, по такимъ землямъ ѣздили, что супротивъ этого мѣста, что твой брилліантъ... рѣка теперича если течетъ такъ рѣка -- на одномъ берегу стоишь, другого видѣть не смѣй, даль! Мы, почитай, что во всемъ свѣтѣ были, въ Америку ѣздили... эвона-тъ! У васъ хозяйка что-ль стряпаетъ? совершенно неожиданно заключилъ дни
   -- Хозяйка. Вамъ обѣдать, что-ли? Щи есть.
   -- Обѣдать не обѣдать... нашъ обѣдъ поздній, а коли щи -- закусить можно; вотъ только лошадь управлю, мигомъ. Онъ швырнулъ въ уголъ находившіеся у него въ рукахъ сапоги и шинель, живо спустился съ лѣстницы и принялся возиться съ лошадью.
   -- Въ свѣтелку ступайте... я хозяйкѣ скажу, произнесъ мужикъ и поплелся во внутрь дома...
   -- Приду, приду, сами знаемъ... вишь лѣшій, говорилъ деньщикъ разнуздывая лошадь. Эка народъ глупый! Нашему брату только и жить, коли умъ есть, безъ ума ничего не подѣлаешь... Хуже скотины будешь, ну!.. Я имъ картины-то подведу, литеру такую пущу, что и... Ну, Васька, становись, ну, всякій свое знаніе понимать долженъ, ну! Онъ сильно потянулъ лошадь въ низенькую дверь конюшни, на минуту скрылся въ нее, потомъ вышелъ, взвалилъ на себя Лежавшее на телѣгѣ сѣдло и громко сбросилъ его на прлъ въ сѣняхъ.
   -- Фу ты тягота какая? проговорилъ онъ, отмахиваясь руками. Пойдти что-ли щи ѣсть!..
   Лицо его покоробилось, онъ замоталъ готовой и тяжелыми шагами, покачиваясь изъ стороны въ сторону, направился въ хозяйскую кухню.
   Григорій Петровичъ баронъ Фонъ-Шпигель, поручикъ ....скаго кавалерійскаго полка, былъ человѣкъ лѣтъ двадцати пяти, небольшаго роста, худенькій, съ недурнымъ лицемъ. Большой лобъ его оттѣненный свѣтло-русыми всегда гладко вычесанными, волосами выдавался, нѣсколько впередъ; голубые глаза изъ-подъ тонкихъ бровей смотрѣли какъ-то особенно мягко, симпатично, отчасти даже стыдливо, какъ иногда смотрятъ глаза свѣжей, неопытной дѣвушки. Носъ былъ прямой, совершенно пропорціональный всему окладу лица, подъ нимъ спускались небольшіе свѣтлые усы. Вообще во всей физіономіи и фигурѣ Шпигеля, въ его манерахъ, движеніяхъ, въ улыбкѣ, въ интонація голоса проглядывало что-то женское. Руки его были нѣжныя, маленькія, такія руки, что многія барыни почли бы за счастіе имѣть ихъ; цвѣтъ лица совершенно женскій -- блѣдно-розовый; голосъ его звучалъ чистымъ, тонкимъ теноромъ, и только иногда, въ сердцахъ, переходилъ въ голосъ мущины. Ходилъ Григорій Петровичъ также по-женски; онъ какъ-то черезчуръ частилъ своими маленькими, коротенькими ногами, ступалъ легко, не твердо, точно боялся не поспѣть за рослымъ человѣкомъ. Полковые офицеры часто смѣялись надъ нимъ, называли его полковой барышней, дочерью полка, дамой сердца и прочими нѣжными именами, а одинъ ротмистръ очень серьезно увѣрялъ, что барона по ошибкѣ мать на свѣтъ родила, что онъ былъ дѣвочкой, а потомъ, какъ-то нечаянно, по независящимъ обстоятельствамъ, сдѣлался мальчикомъ, что его только въ юпку наряди, такъ самъ чортъ до самой смерти отъ женщины не отличитъ. Эти шутки повторялись еще болѣе потому, что Шпигель не курилъ, не пилъ никакого вина, не игралъ въ карты, краснѣлъ, слушая не совсѣмъ скромные разсказы, и вообще отличался нѣкоторою щепетильностью, застѣнчивостью, несвойственною въ обыкновенномъ офицерскомъ кругу. Не смотря на все это, онъ былъ отличнымъ, ловкимъ ѣздокомъ, хорошо зналъ службу, усердно исполнялъ всѣ ея обязанности, считался лучшимъ офицеромъ въ полку. Онъ поступилъ въ полкъ лѣтъ шесть тому назадъ, но по моложавой наружности скорѣе походилъ на вновь выпущеннаго офицера. Двадцати пяти лѣтъ никто бы не далъ ему. Шпигель былъ сиротой. Въ одинъ годъ, еще будучи въ корпусѣ, онъ лишился отца и матери; изъ родныхъ имѣлъ только отдаленнаго дядю, стараго, больнаго Нѣмца, человѣка очень богатаго, но почти чужаго. Оставшіяся послѣ родителей небольшія деньги сначала помогли офицеру прилично одѣться, обзавестись всѣмъ необходимымъ, а впослѣдствіи ежегодно поддерживали его существованіе, доставляли возможность служить въ кавалеріи. Отецъ Шпигеля былъ родовой курляндскій Нѣмецъ очень хорошей фамиліи, владѣвшей когда-то огромнымъ состояніемъ, которое впослѣдствіи раздробилось по многочисленнымъ наслѣдникамъ, мать русская, такъ, что самъ Григорій Петровичъ по характеру, ко образу жизни вышелъ какимъ-то полу-нѣмецкимъ полу-русскимъ человѣкомъ. Воспитанный до тринадцати лѣтъ дома, подъ исключительнымъ надзоромъ матери, онъ пріобрѣлъ ту мягкость характера, тотъ простой, свѣжій взглядъ на жизнь, которые лучше всякаго образованія полируютъ человѣка, составляютъ крѣпкій залогъ его внутреннихъ достоинствъ. Особенныхъ способностей Шпигель не имѣлъ; учился въ корпусѣ такъ себѣ, всему одинаково, хорошо говорилъ по французски, прекрасно зналъ нѣмецкій языкъ, даже на фортопьянахъ игралъ не дурно. Онъ былъ образованъ свѣтски, кое-что читалъ, кое-что зналъ по-наслышкѣ, корпуснаго же немъ ничего не сохранилось. Вступивъ въ полкъ, Григорій Петровичъ остался вѣренъ самому себѣ; онъ не увлекался кутежнымъ обществомъ своихъ новыхъ товарищей, не присоединялся къ ихъ иногда шумнымъ собраніямъ, а напротивъ, какъ-то очень учтиво, незамѣтно отдалился отъ нихъ, поселился въ крошечной комнатѣ, чистенько убралъ ее, познакомился съ нѣсколькими семейными домами, читалъ книги и такимъ образомъ кое-какъ убивалъ скучное, свободное время. Не смотря на такое отчужденіе, офицеры очень любили фонъ Шпигеля. Впослѣдствіи, болѣе ознакомившись съ окружающимъ обществомъ, онъ иногда посѣщалъ самыя кутежныя компаніи, но дѣйствовалъ въ нихъ какъ зритель, а не какъ участникъ, и никто не преслѣдовалъ, никто не удивлялся ему; напротивъ, если бы онъ вздумалъ дѣйствовать иначе, офицеры непремѣнно удержали бы его.
   Образъ жизни Григорій Петровичъ велъ очень скромный. Онъ какъ-то умѣлъ справляться съ своими маленькими средствами, ни въ чемъ никогда особенно не нуждался, имѣлъ все необходимое, все въ порядкѣ, никому не былъ долженъ. Онъ вставалъ рано, выписывалъ нѣсколько журналовъ, имѣлъ небольшую походную библіотеку, охотно знакомился въ обществѣ, всегда былъ веселъ и любезенъ, не отказывался отъ удовольствій, любилъ и потанцовать, и провести вечеръ въ тихомъ семейномъ кругу, и поговорить о дѣлѣ, и потужить, и похохотать съ пріятелемъ.
   Въ квартирѣ Григорія Петровича всегда было чисто, уютно, нигдѣ ни пылинки, каждая вещь стояла на своемъ мѣстѣ. Что ни подадутъ -- обѣдъ, чай, кофе, смотрѣть любо-дорого, все такъ благородно, мило, все блеститъ какъ-то, совсѣмъ на холостого офицера не похоже, только развѣ Коршуновъ что нибудь напакостить. Одѣвался Шпигель также очень порядочно, безъ шику, безъ грому; не носилъ черезчуръ звенящихъ шпоръ, не выставлялъ на показъ толстой часовой цѣпочки, не душился, не помадился такъ, что въ другой комнатѣ слышно, не гремѣлъ саблею, не заламливалъ слишкомъ на бекрень шапки, а только каждая нитка цѣла на немъ; бѣлье прекрасное, чистое, и старенькій сюртукъ, и эполеты на плечахъ почернѣли, а все сидитъ такъ ловко, аккуратно, такъ прилично, ничто въ глаза не бросается, ничто взгляда не коробятъ,-- смотрѣть пріятно.
   Совершенную противоположность съ бариномъ составлялъ деньщикъ его, Кузьма Коршуновъ. Это былъ неуклюжій, рослый ярославецъ, до чрезвычайности неопрятный, съ самыми топорными чертами лица. Узенькій лобъ его вѣчно морщился, маленькіе глаза казались сонными и какъ-то недовольно смотрѣли на свѣтъ Божій, широкій носъ покосился на сторону, подъ нимъ торчали жесткіе какъ щетина усы; ниже ихъ, пальца на два въ ширину, расположились толстыя одутловатыя губы, которыя при постоянно открытомъ ртѣ выглядывали совершенной лепешкой. Черные клочками взъерошенные волосы на головѣ походили на растрепанный вѣникъ. Цвѣтъ лица его былъ закоптѣлый, синевато бурый, точно онъ не мылся никогда. Но особеннымъ несчастіемъ Коршунова были его истинно гигантской величины руки; съ ними онъ никакъ справиться не могъ: большую вещь ухватитъ, а съ маленькой бѣда -- или разобьетъ, раздавитъ, иди и того хуже, не дается да и шабашъ. Нельзя было безъ смѣха смотрѣть, когда онъ силился захватить съ пола какую нибудь нитку или иголку: сколько проклятій сыпалось въ это время изъ устъ его, весь вспотѣетъ и кончитъ тѣмъ, что выругается... Одѣвался Коршуновъ совершенно по-своему, такъ что даже иной разъ трудно было разобрать, какое платье на немъ; сколько баринъ ни давалъ ему и новыхъ вещей, и обносковъ, сколько ни взыскивалъ -- все было напрасно: получитъ новую вещь, порядочную, тотчасъ или перекроитъ ее на свой ладъ, или запачкаетъ въ два дня такъ, что хуже старой выйдетъ.
   -- Что ты сд