Витковский Андрей Генрихович
Из моего прошлого

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Училище.

   

Изъ моего прошлаго.

УЧИЛИЩЕ.

(Посвящается товарищамъ.)

I.

   Какое училище?.. спроситъ непремѣнно читатель; училища бываютъ разныя: высшія и низшія, приходскія, уѣздныя, духовныя, военныя, гражданскія? Вотъ вопросъ, который, признаюсь, крайне затрудняетъ меня. Вспомнимъ покойнаго Николая Васильича Гоголя: называлъ же онъ, во избѣжанія всякихъ непріятностей, департаментъ, въ которомъ служилъ Акакій Акакіевичъ, просто однимъ департаментомъ. По той же самой причинѣ, да проститъ мнѣ читатель, если я, не изъ желанія подражать великому художнику, а по его примѣру, назову мое училище просто однимъ училищемъ, но только не современнымъ, а давнопрошедшимъ.
   Въ настоящее время, Русь зашагала широко, вольно, какъ древній сказочный богатырь въ сапогахъ скороходахъ; куда не оглянись, отвсюду новымъ духомъ вѣетъ, все старое кой-какъ коротаетъ свой вѣкъ, только изрѣдка взглянетъ на свѣтъ божій, пуститъ словцо, другое, да и спрячется; самый образъ воспитанія юношества, этотъ корень общественнаго развитія, принялъ другое направленіе; въ рѣдкой семьѣ отецъ, по своимъ понятіямъ, сходится съ сыномъ.
   Кажется и не много прошло времени, всего лѣтъ двадцать, а взглянешь теперь на что прежнее, такъ и не узнаешь; поглядишь, поглядишь и рукой махнешь, словно и не родное тебѣ. Нѣтъ, видно матушка Россія по чугункѣ катится.
   Училище, въ которомъ я имѣлъ честь воспитываться, помѣщалось въ огромномъ каменномъ зданіи, принадлежавшемъ когда-то какому-то вельможѣ и сохранившемъ до нынѣ остатки своего прежняго величія. Исторія зданія, въ которомъ я провелъ нѣсколько лѣтъ моей юности, мнѣ неизвѣстна, да впрочемъ и кому какая нужда до этой исторіи. Мое намѣреніе разсказать читателю объ образѣ нашего воспитанія двадцать лѣтъ тому назадъ, о жизни воспитанниковъ, о характерѣ наставниковъ и вообще обо всемъ томъ, что касается внутренности учебнаго заведенія, такъ сказать, его души; а до наружности какое намъ дѣло, извѣстно, что она бываетъ обманчива.
   Я поступилъ въ училище въ 183.. году, четырнадцати лѣтъ отъ роду.
   Какъ теперь помню день или, лучше сказать, вечеръ моего поступленія.
   Долго прощалась со мной матушка со слезами на глазахъ, слезами радости, а отчасти и печали. Радовалась она тому, что вотъ и ея сынъ начинаетъ человѣческую дѣятельность, преобразовывается изъ ребенка въ юношу, поступаетъ въ одно изъ лучшихъ въ то время учебныхъ заведеній. Быть можетъ ей представлялась въ перспективѣ моя будущая самостоятельная жизнь, разумѣется въ радужномъ свѣтѣ, съ обезпеченными благопріобрѣтенными средствами или, по крайней мѣрѣ, съ мѣстомъ, дающимъ возможность пріобрѣтенія, съ крестами и чинами, съ милой женой и прелестными дѣтьми, которыхъ она, уже старушка, няньчитъ, приголубливаетъ, а дѣти протягиваютъ ей рученки, обнимаютъ, треплютъ за сѣдые волосы, называютъ бабушкой. Тосковала матушка о томъ, о чемъ тоскуетъ каждая любящая мать, при разставаньи съ любимымъ дѣтищемъ, тѣмъ болѣе, что обстоятельства заставляли ее уѣхать на нѣсколько лѣтъ въ деревню. Она вполнѣ сознавала всю необходимость и пользу нашей разлуки, видѣла въ ней свое и мое счастіе, но скучала о томъ, что съ этой эпохи кончалось ее женское, теплое воспитаніе. Она выпускала изъ рукъ своихъ прямое, ближайшее попеченіе, о своемъ сынѣ и передавала его подъ чужой кровъ, на руки постороннимъ людямъ, которые, Богъ ихъ вѣдаетъ, каковы-то еще будутъ для ея Миши, добрые или злые, судіи праведные или несправедливые.
   Кромѣ матушки, присутствовали, при отправленіи моемъ въ училище, двѣ или три старухи тетки. Одна_изъ нихъ желала мнѣ дослужиться до генеральскаго чина, какъ вѣнца всѣхъ благъ земныхъ; другая мѣтила выше и ограничивала честолюбіе андреевской лентой; третья, какъ болѣе матеріалистка, -- разбогатѣть, если не собственными средствами, то по крайней мѣрѣ съ помощію богатой невѣсты, преимущественно изъ купеческаго званія. Даже и дворня наша, состоявшая изъ старой кухарки Матрены и дѣвчонки Палашки (какъ ее всегда величали), не осталась безучастною при моемъ отправленіи. Матрена, вѣроятно изъ угожденія своей барынѣ, безпрестанно протирала грязнымъ передникомъ глаза свои и дѣлала гримасы, какъ бы собираясь чихнуть. Босоногая Палашка, съ котомъ Васькой на рукахъ, казалась болѣе равнодушною и занималась преимущественно разсматриваніемъ зубовъ у своей ноши.
   Прибѣжала также и бывшая моя нянька, старуха лѣтъ восьмидесяти, проститься съ ребенкомъ (какъ выражалась она); проститься потому, что съ поступленіемъ въ училище, я по ея мнѣнію, вдругъ сталъ и уменъ, и ученъ, и не досягаемъ. "Не приведетъ Господь и повидать-то больше, куда мнѣ старухѣ, говорила она; подикось, и на крылечко ихнее не пустятъ, увидитъ свицаръ еще треуховъ надаетъ, да и самъ-то батюшка, родимый-то мой, вѣдь не то, что махонькимъ былъ, небось въ своемъ званіи и признать не захочетъ!.. Далеко пойдетъ, охъ далеко, губернаторомъ аль министромъ будетъ". Нянька, какъ водится, притащила будущему губернатору иль министру хлѣбъ соль на дорогу, состоящій изъ пятка яблоковъ и выборгскаго трехъ-копеечнаго кренделя.
   Наконецъ матушка благословила меня, помолилась предъ образомъ и заставила меня помолиться, сказала краткую рѣчь, содержаніе которой заключалось въ наставленіи хорошо учиться и вести себя, слушаться наставниковъ, избѣгать общества дурныхъ воспитанниковъ и т. п. По окончаніи и этой церемоніи, я еще разъ окончательно со всѣми простился и отправился съ матушкой въ училище, напутствуемый и причитаньями няньки, и гримасами кухарки Матрены, и многоразличными желаніями тетушекъ.
   Что касается до меня собственно, то, признаюсь откровенно, разлука съ родными мало печалила меня. Хотя дома мнѣ было такъ привольно, матушка такъ баловала меня, но настоящее мое положеніе, удовлетворенное самолюбіе и воображеніе будущаго, затмли въ моей памяти и ласки матери и свободу домашней жизни. Я уже воображалъ себя, если не великимъ человѣкомъ, то, по крайней мѣрѣ, неограниченнымъ начальникомъ, внушающимъ страхъ и ужасъ своимъ подчиненнымъ. Что дѣлать? дѣти, глядя на взрослыхъ, рисуютъ съ натуры будущую картину своей жизненной и служебной дѣятельности.
   Пріѣхавъ въ училище, матушка проводила меня до пріемной, еще разъ простилась, еще разъ благословила, еще разъ сказала краткую рѣчь, еще разъ тихо, украдкой заплакала, скрывая свои слезы и замѣняя ихъ принужденной улыбкой. Бѣдная матушка! вѣроятно она предчувствовала, что много тяжкихъ испытаній предстоитъ перенесть ея Мишѣ.
   Оставшись одинъ, въ чуждомъ, незнакомомъ мнѣ мѣстѣ, я въ первый разъ почувствовалъ какую-то неловкость. Долго я не зналъ какъ выйдти изъ пріемной комнаты; полная нерѣшимость овладѣла мной; какъ-то безсознательно я принялся обчищать свое платье, не смотря на то, что оно было совершенно чисто, гладилъ свои волосы и безъ того приглаженные, поглядывалъ то на окно, выходящее на дворъ, по которому только что удалилась матушка, то на сапоги, то на висѣвшую лампу, то на дверь, ведущую къ камеры воспитанниковъ. Богъ знаетъ почему мнѣ пришли въ голову и нянька съ ее гостинцемъ, и гримасы Матрены, и желанія тетушекъ, и котъ Васька, и слезы матушки, и даже ватрушки, бывшія дома за обѣдомъ. Теперь, казалось, я бы радъ былъ и домой вернуться. Такъ страшно было переступить за порогъ нейтральной комнаты, тотъ порогъ, за которымъ начиналась казенная, общественная жизнь, съ свойственными ей требованіями. Къ счастію для меня, явился какой-то сторожъ, оказавшійся впослѣдствіи парикмахеромъ воспитанниковъ или, какъ называли его въ училищѣ, Theodor Rosegalion coiffeur de Paris (Theodor Rosegalion означало въ переводѣ Ѳеодоръ Розгайловъ). Пріободрившись, но не безъ замиранія въ сердцѣ, обдергивая безпрестанно бывшую на мнѣ курточку и напутствуемый парикмахеромъ, лукаво на меня посматривавшимъ, я вступилъ въ первую камеру училища, но здѣсь, не зная куда идти дальше, невольно остановился. Прислонясь къ первой попавшейся койкѣ, я стоялъ какъ потерянный, взоры мои блуждали и отыскивали вторичной выручки, въ видѣ Розгайлова. Воспитанники поминутно шмыгали мимо меня; одни проходили, не обращая никакого вниманія, другіе какъ-то свирѣпо взглядывали, нѣкоторые, поровнявшись, останавливались, осматривали меня съ ногъ до головы, какъ невидаль, спрашивали фамилію, имя, даже и отчество; я отвѣчалъ учтиво, раскланиваясь, какъ слѣдуетъ благовоспитанному мальчику, желавшему не уронить себя въ мнѣніи новаго общества. Одинъ пробѣжалъ и сдѣлалъ мнѣ ручку, другой показалъ кулакъ, третій скорчилъ какую-то гримасу и высунулъ языкъ.
   Не знаю долго ли бы я простоялъ на одномъ мѣстѣ, еслибъ подошедшій, также вновь поступившій мальчикъ, мой прежній знакомый, не напомнилъ мнѣ, что нужно явиться къ дежурному по училищу гувернеру. Я отправился. Дежурный сидѣлъ въ другой комнатѣ, окруженный человѣками десятью воспитанниковъ. Не успѣлъ я переступить порогъ, какъ былъ схваченъ подъ руки, поднятъ на воздухъ и опущенъ предъ самымъ носомъ начальника. Эта выходка крайне разсмѣшила все общество. Меня немедленно представили, то есть чья-то рука нагнула мою отуманенную голову, а нѣсколько голосовъ произнесли фамилію, не забывъ моего имени и отчества съ прибавленіемъ различныхъ, болѣе или менѣе острыхъ замѣчаній и эпитетовъ. Воспитанники, казалось, отнюдь не стѣснялись присутствіемъ начальства: настоящій дежурный повидимому былъ крайне любимъ ими, всѣ они называли его самыми нѣжными именами: папаша, Данилушка, другъ, ange, brave capitaine, слышались отовсюду. Двое воспитанниковъ обнимали талью дежурнаго, третій цѣловалъ его въ грудь, четвертый становился предъ нимъ на колѣни и т. д.
   Все это, признаюсь, крайне поражало меня, новичка, незнакомаго съ бытомъ училища; я не зналъ, что и подумать. И грозные, двусмысленные взгляды, и фамильярное обращеніе съ начальникомъ, и безпрестанные опросы фамиліи, и кулакъ, и языкъ, и сдѣланная ручка, все это смѣшалось въ головѣ моей и не позволяло вывести никакого заключенія. Я былъ совершенно уничтоженъ, не зналъ куда дѣться, что дѣлать, на что смотрѣть и только, при общемъ смѣхѣ, принужденно улыбался, самъ не зная чему.
   Въ девять часовъ насъ повели къ ужину. Здѣсь воспитанники пропѣли или, лучше сказать, прокричали, кто въ лѣсъ, кто по дрова, извѣстную застольную молитву. Ужинъ состоялъ изъ горячей воды, подернутой какимъ-то саломъ и носившей названіе супа, и гречневой размазни. До перваго кушанья положительно никто не дотрогивался, до втораго нашлось небольшое число охотниковъ. Причина такой умѣренности заключалась въ томъ, что такъ какъ все описываемое мною происходило въ праздникъ, то воспитанники, бывшіе въ отпуску, считали предосудительнымъ, послѣ домашнихъ лакомствъ, кушать казенную замазку, такъ называлась кашица. Я, разумѣется, не ѣлъ ничего. Во все продолженіе ужина, шумъ и говоръ не умолкали ни на минуту: кто звалъ солдата разносившаго кушанье, кто стучалъ ложкой въ тарелку, кто барабанилъ по столу, кто хохоталъ, кто бранился, кто бросалъ кусками чернаго хлѣба, кто просто кричалъ, такъ себѣ, безъ всякаго толку. Шумъ этотъ увеличился еще болѣе когда появились солдаты съ тарелками и разложенными на нихъ какими-то, совершенно правильными, кубическими кусочками. Тарелки эти, не доходя до стола, очищались въ одно мгновеніе, съ быстротою молніи, какъ выражались въ училищѣ. Большая часть воспитанниковъ опускала захваченные съ боя кусочки въ стаканы съ водой, сыпали туда же соль, накрывали ломтями чернаго хлѣба и ставили подъ столъ. Мнѣ подобнаго кусочка не досталось и потому я никакъ не могъ узнать изъ какого вещества состоялъ онъ. Только на слѣдующее утро оказалось, что кусочки были нечто иное, какъ чухонское масло, поданное къ кашѣ; прятали же его воспитанники за тѣмъ, чтобы утромъ намазать на казенную булку и съѣсть въ такомъ видѣ. Ужинъ кончился не совсѣмъ благополучно, случилось драматическое произшествіе, по поводу того же масла; одинъ изъ воспитанниковъ потребовалъ двойную порцію, солдатъ отказался принесть и получилъ за это громкую, чувствительную оплеуху. Не знаю было ли взыскано съ виновнаго за такое самоуправство или нѣтъ; судя потому какъ часто воспитанники безнаказанно награждали сторожей оплеухами, полагать надо, что и въ настоящемъ случаѣ оно было оставлено безъ вниманія.
   Послѣ ужина, воспитанники собрались въ рекреаціонную залу, для переклички. Церемонія эта производилась и впослѣдствіи, каждый вечеръ, и состояла въ томъ, что дежурный гувернеръ выкликалъ, по списку, фамиліи воспитанниковъ, а каждый воспитанникъ, дождавшись своей очереди долженъ былъ отвѣчать здѣсь. Дѣло кажется весьма простое; упоминаю объ немъ потому, что для меня оно сдѣлалось началомъ моихъ училищныхъ страданій.
   Вся эта процедура показалось мнѣ, незнакомому ни съ какими казенными формами, до крайности смѣшною, тѣмъ болѣе, что воспитанники, вмѣсто обычнаго отвѣта здѣсь, отвѣчали на разные голоса, кто пронзительнымъ дискантомъ, кто густымъ басомъ, кто теноромъ, кто просто крикомъ: что прикажете? present, ici, ich, азъ, я и т. п.. Не смотря на все мое стараніе, я не могъ удержаться и невольно, что называется, фыркнулъ. Вдругъ, чья-то сильная рука такъ ударила меня сзади, что искры посыпались изъ глазъ. Ошеломленный, я обернулся, быть можетъ съ намѣреніемъ отплатить тѣмъ же, но тутъ нога, замѣнившая руку, дала мнѣ такой толчекъ, что я какъ стоялъ, такъ и грохнулся на полъ. Не помню какъ я всталъ, какъ доплелся до своей кровати, какъ раздѣлся.... ударъ и паденіе совершенно ошеломили меня. Улегшись и закутавшись байковымъ одѣяломъ, я чувствовалъ какъ меня трясла лихорадка, голова кружилась и горѣла, сердце сильно билось. Долго, вѣроятно, я не могъ опомниться, наконецъ мысли начали, малу-по-малу, приходить въ порядокъ; незаслуженное оскорбленіе, досада, злость, срамъ и вмѣстѣ страхъ мѣнялись въ умѣ моемъ, волновали меня и выразились безсильными слезами. Обернувъ голову одѣяломъ и уткнувшись въ подушку, я горько заплакалъ или вѣрнѣе зарыдалъ; мнѣ пришли въ голову и мое дѣтство, и ласки матери, и все, все прошедшее, теплое, родное, а тутъ.... Боже мой, каково первое впечатлѣніе, даже и раздѣлить горя не съ кѣмъ, одна жесткая казенная подушка была свидѣтелемъ слезъ моихъ.
   Такъ нерадостно началась моя училищная жизнь. Не стану описывать какъ она продолжалась далѣе, а обращусь къ самому училищу и къ принятымъ въ немъ обыкновеніямъ.
   Въ училищѣ было четыре класса. Первый и второй, какъ старшіе, пользовались всѣми преимуществами и составляли училищную аристократію, гордую и неприступную; третій -- представлялъ собою переходное сословіе, а четвертый -- младшій, состоявшій исключительно изъ новичковъ и называвшійся Камчаткою, былъ лишенъ всѣхъ правъ гражданства и человѣческой свободы и находился почти въ такихъ же отношеніяхъ къ первому и второму классамъ, въ какихъ были древніе спартанскіе рабы къ кореннымъ жителямъ Спарты.
   Да не заподозритъ меня читатель въ преувеличеніи и искаженіи истины, нѣтъ, впередъ говорю, что я разсказываю живые факты, тѣ факты, которыхъ самъ былъ и свидѣтелемъ, и жертвою.
   Это отношеніе новенькихъ къ старенькимъ составляло какую-то особенность училища, его необходимую принадлежность, такъ сказать его душу, гордость и даже славу; оно не было дѣломъ случая, а передавалось изъ рода въ родъ, отъ поколѣнія къ поколѣнію или, лучше сказать, изъ класса въ классъ, передавалось по преданію, освященному обычаемъ, нарушеніе котораго считалось дѣломъ невозможнымъ, постыднымъ, гибельнымъ для духа училища, почти преступленіемъ.
   Такъ, напримѣръ, для наказанія новенькихъ, въ нѣкоторыхъ важныхъ случаяхъ, существовала даже особая, такъ называемая, исправительная плетка или звѣробой, съ пулею на концѣ, переходившая отъ потомства къ потомству и хранившаяся обыкновенно у самаго стараго воспитанника, отличавшагося особымъ звѣрствомъ въ обращеніи. Въ честь учрежденія этой плетки установлены были особые праздники, состоявшіе въ томъ, что каждый новенькій, безъ исключенія, награждался тремя поощрительными ударами, а потомъ кланялся, благодарилъ за испытанное удовольствіе и цѣловалъ орудіе своей казни.
   Наказывались новенькіе за все безъ исключенія: каждый старый воспитанникъ придирался сколько душѣ было угодно и всегда могъ найдти предлогъ для взысканія; если же никакого предлога не случалось, то наказывали такъ себѣ, изъ любви къ искусству, въ видѣ поощренія, приговаривая извѣстное изрѣченіе изъ русской исторіи; "земля наша велика и обильна, а порядка въ ней нѣтъ." Неисполненіе приказанія стараго воспитанника, хотя бы и не возможнаго, какъ напримѣръ, приказаніе перемѣнить фамилію или физіономію, незастегнутая пуговица, шумъ отъ походки, растегнутый воротникъ, малѣйшая неопрятность въ одеждѣ и вообще, каждое ничтожное, иногда невинное упущеніе, все это подвергало новичка болѣе или менѣе сильному истязанію. О преступленіяхъ большей важности и говорить нечего, они считались для новичка дѣломъ невозможнымъ, составляли исключеніе изъ общаго правила и, если случались, то весьма рѣдко и преслѣдовались жестоко. Даже и во время отпуска, у себя дома, новенькій не былъ въ безопасности. Каждый старый воспитанникъ могъ встрѣтить его на улицѣ, замѣтить что-нибудь, считавшееся предосудительнымъ, какъ напримѣръ: ѣзду на худомъ извощикѣ, грязные сапоги, надѣтую на бокъ фуражку, и отослать обратно въ училище.
   При этомъ не могу удержаться, чтобъ не разсказать одного бывшаго со мною случая. Великимъ постомъ, на послѣдней недѣлѣ, мы говѣли; наканунѣ исповѣди, я получилъ приказаніе отъ одного стараго воспитанника и, вмѣстѣ съ тѣмъ, пѣвчаго, переписать къ завтрашнему вечеру цѣлую тетрадь съ утреннимъ и вечернимъ церковнымъ служеніемъ. Что было дѣлать? Отказаться и подумать нельзя, а поспѣть невозможно. Съ отчаяніемъ и ругательствомъ въ душѣ, я принялся за работу, но не смотря на всѣ мои усилія, успѣлъ кончить къ назначенному сроку только половину. При этомъ у меня явилась счастливая мысль, подать заданное мнѣ дѣло въ то время, когда воспитанникъ придетъ съ исповѣди, то есть, въ святую минуту разрѣшенія его грѣховъ; я былъ увѣренъ, что будетъ разрѣшено и мое тяжкое преступленіе. Но увы! слова молитвы: "остави намъ долги наши, яко же и мы оставляемъ должникомъ нашимъ", вѣроятно не пришли на умъ старому воспитаннику; оказалось, что съ очищенною совѣстію онъ дѣйствовалъ какъ-то даже легче и свободнѣе, считая себя слѣпымъ исполнителемъ воли закона, карающаго преступленіе.
   Самое наказаніе совершалось, большею частію, безъ всякаго принужденія, такъ, какъ будто-бы это было въ порядкѣ вещей, взаимною обязанностію обѣихъ сторонъ, имѣвшею какую-то законную форму. Обыкновенно недовольный старый воспитанникъ говорилъ провинившемуся новенькому: "извольте ко мнѣ явиться." Получившій такое приказаніе исполнялъ его слѣдующимъ образомъ: предъ спаньемъ, раздѣвшись (что называлось въ кавалергардской формѣ), онъ приходилъ въ назначенное мѣсто, то есть, къ койкѣ своего повелителя, кланялся, разшаркиваясь, съ покорностію говорилъ: "честь имѣю, или имѣю счастіе явиться", получалъ приказаніе нагнуться или придти въ горизонтальную позу (выраженіе училища) и экзекуція совершалась.
   Малѣйшій крикъ, выраженіе боли, просьба о помилованіи вели только къ усиленію истязанія. Виновный долженъ былъ безъ униженія, не только съ твердостію, но даже съ какою-то радостію переносить заслуженную кару, какъ средство, служащее для его нравственнаго совершенства. Ослушники приказанія явиться наказывались на другой день вдвойнѣ и втройнѣ, смотря по расположенію духа своего покровителя. Нѣкоторые старые воспитанники собственноручно не наказывали, а наслаждались только созерцаніемъ экзекуціи; въ такомъ случаѣ,-- кромѣ виновнаго новичка, призывался новичекъ невинный, который и исполнялъ должность палача. При этомъ, если палачъ дѣйствовалъ худо, то роли мѣнялись. Такимъ образомъ, часто случалось, что два новичка, иногда закадышные между собою друзья, раза по три другъ предъ другомъ нагибались и раза по три другъ друга стегали.
   Особеннымъ звѣрствомъ въ обращеніи съ новенькими отличался второй классъ; первый, называвшійся чиновниками, держалъ себя уже какъ-то выше и считалъ отчасти унизительнымъ даже прикасаться къ новому воспитаннику; третій же пользовался только полуправами и хотя могъ наказывать, но дѣйствовалъ какъ-то тише, скромнѣе и вообще умѣреннѣе.
   При такомъ порядкѣ вещей, конечно, случались протесты и со стороны новенькихъ, но эти протесты составляли не болѣе какъ исключеніе, совершались они весьма рѣдко, быть можетъ въ нѣсколько лѣтъ разъ, кончались обыкновенно въ худую сторону для протестантовъ и представляли собою только феномены дерзости, необузданности, осмѣливавшейся оспаривать права, если не законной, то по крайней мѣрѣ, укоренившейся власти.
   Новенькіе такъ были запуганы, такъ убѣждены и пропитаны необходимостію рабства, такъ уничтожены, что рѣдкій изъ нихъ, не только предъ училищнымъ начальствомъ, но даже дома, родителямъ осмѣливался заикнуться о своемъ жалкомъ положеніи.
   Для устраненія всякихъ средствъ къ какому-нибудь тайному замыслу, въ училищѣ существовало обыкновеніе не позволять новенькимъ сходиться болѣе двухъ человѣкъ. Такимъ образомъ и самая мысль о возможности сопротивленія была подавлена въ ея основаніи.
   Кромѣ этихъ общихъ страданій, бывшихъ удѣломъ всѣхъ новенькихъ, нѣкоторые изъ нихъ играли роль, такъ называемыхъ любимцевъ, protégé. Въ эти любимцы попадали обыкновенно мальчики, отличавшіеся или не совсѣмъ видной наружностію, или неблагозвучной фамиліей, или другимъ какимъ недостаткомъ, или наконецъ, просто такъ себѣ, безъ всякой видимой причины, по одному счастью. Любимцами назывались они въ иносказательномъ смыслѣ, но на самомъ дѣлѣ были настоящими мучениками. Наказывались-они ежедневно, иногда нѣсколько разъ въ день, служили общимъ посмѣшищемъ, подвергались всевозможнымъ наругательствамъ. Для нихъ устраивались особыя церемоніи, какъ напримѣръ: бой быковъ, гонка сквозь строй, травля, лишеніе чиновъ и дворянства. Во всѣхъ этихъ піесахъ главными дѣйствующими лицами были любимцы. Лишеніе дворянскаго достоинства состояло въ слѣдующемъ: устраивался особый эшафотъ изъ табуретовъ, виновнаго, облаченнаго въ приличное случаю одѣяніе, состоявшее изъ вывороченной казенной куртки съ фамиліею на спинѣ, и бѣлаго бумажнаго колпака на головѣ, вводили на мѣсто казни, здѣсь читался ему заранѣе сочиненный приговоръ; затѣмъ старый воспитанникъ (обыкновенно составитель церемоніи) бралъ лазаретную туфлю и билъ мальчика по щекамъ, послѣ чего каждый могъ, въ свою очередь, награждать его тѣмъ же, такъ что иногда бѣдный четырнадцати лѣтній ребенокъ проходилъ сквозь ряды оплеухъ. Иногда, во время сильныхъ жаровъ, нѣсколькихъ любимцевъ раздѣвали до-нога, обвивали хмѣлемъ и устроивали изъ нихъ живыя картины. Несчастные должны были изображать собою миѳологическихъ боговъ и богинь. По окончаніи представленія ихъ клали на одну постель, укутывали множествомъ байковыхъ одѣялъ и заставляли лежать по нѣскольку часовъ сряду. Но этимъ не оканчивались страданія любимца. Онъ былъ безсмѣннымъ ординарцемъ, слугою, рабомъ, если хотите, почти вещію своего покровителя. Отъ послѣдняго зависѣло пустить своего protégé въ праздникъ въ отпускъ или оставить въ училищѣ. И при всѣхъ этихъ терзаніяхъ, не слышалось ни сопротивленія ни ропота; одинъ недовольный взглядъ былъ предлогомъ для наказанія; все сносилось безсловесно съ какимъ-то убѣжденіемъ въ необходимости и пользѣ заведеннаго порядка. Случалось, что мать вновь поступившаго, оставленнаго безъ отпуска, приходила въ училище упрашивать стараго воспитанника за своего сына. Чтобъ вполнѣ показать до какой степени звѣрства простиралось обращеніе старенькихъ съ новенькими, раскажу одинъ случай, въ бытность мою уже во второмъ классѣ. Въ числѣ вновь поступившихъ въ училище, былъ одинъ, у котораго пробивались усы; эти усы были сначала предметомъ насмѣшекъ, а впослѣдствіи они неоднократно намазывались скипидаромъ и зажигались. Иллюминація вполнѣ достойная Нерона и Каллигулы.
   Покровителями любимцевъ дѣлались, такъ называемые, старые, отпѣтые воспитанники, отличавшіеся совершенною безнравственностію, для которыхъ все было трынь-трава. Одинъ изъ нихъ напримѣръ, никогда не ходилъ въ отпускъ, не потому, чтобъ начальство не пускало его, а изъ собственнаго желанія. Черезъ двѣ субботы въ третью, онъ писалъ только домой слѣдующую записку: "Любезная матушка! (у него была мачиха) пришлите мнѣ столько-то денегъ, иначе я самъ приду въ отпускъ." И матушка, чтобъ не видать прекраснаго сына, всегда исполняла его просьбу.
   Кромѣ любимцевъ иносказательныхъ, изъ числа вновь поступившихъ, нѣкоторые мальчики, не болѣе двухъ или трехъ, дѣлались любимцами истинными. Таковые отличались обыкновенно весьма маленькимъ ростомъ и особенно располагающею симпатичною наружностію. Они не пользовались никакими правами, состояли на общемъ положеніи всѣхъ новенькихъ, но подвергались наказанію развѣ только въ видѣ какого-то поощренія или шутки. Обыкновенно старые воспитанники забавлялись, тѣшились ими какъ куклами. При этомъ слѣдуетъ замѣтить, что истинные любимцы были обязаны исключительно собственнымъ достоинствамъ: въ училищѣ, ни родственныя связи съ старыми воспитанниками, ни особенное покровительство начальства, нисколько не возвышали новенькаго, напротивъ, въ послѣднемъ случаѣ, за нимъ слѣдили еще неусыпнѣе, взыскивали еще строже.
   Не всегда впрочемъ новенькіе служили предметомъ наказанія; кромѣ того они употреблялись для услугъ, забавы и развлеченія старыхъ воспитанниковъ. Такимъ образомъ, нѣкоторые старенькіе приказывали новенькимъ носить себя на рукахъ, послѣ танцкласса обмахивать бумажными вѣерами. Набивать папиросы, выкидывать чудовищныя па, читать книги, переписывать, дѣлать гримасы, разсказывать анекдоты, пѣть пѣсни, будить ранѣе назначеннаго срока, достать спичку, линейку, карандашъ, сбѣгать туда-то, сказать то-то, -- все было дѣломъ новенькихъ.
   Были такіе артисты, которые заставляли каждый часъ, впродолженіе цѣлой ночи, будить себя, съ тою только цѣлію, чтобъ узнать степень послушанія и расторопности новичка.
   Иногда, лѣтомъ, въ жару, старенькій раздѣвался совершенно, а кругомъ себя ставилъ караулъ изъ новенькихъ. Обязанность караульныхъ состояла въ охраненіи спокойствія почивающаго. При этомъ случалось, что другой старенькій порывался пройдти сквозь охранную цѣпь, въ случаѣ непропуска грозилъ наказаніемъ, между тѣмъ какъ лежавшій обѣщалъ тоже при пропускѣ и несчастные караульные не рѣдко получали двойное возмездіе.
   Общее названіе всѣхъ вновь поступившихъ было: -- сила, частное -- рябецъ. Первое означало силу, легіонъ готовый всюду ринутся по слову старенькаго, второе, вѣроятно, происходило отъ слова рябчикъ и было, кажется, дано новенькимъ какимъ-то важнымъ лицомъ, посѣтившимъ училище. При крикѣ сила, каждый новенькій обязанъ былъ опрометью бѣжать къ кричавшему; съ неявившихся или опоздавшихъ взыскивалось на общемъ основаніи.
   Сверхъ всѣхъ исчисленныхъ привиллегій новенькихъ, они были обязаны нести особыя должности, дежурить по очереди. Нарядъ на дежурство поручался выбранному изъ среды рябцовъ -- рябецкому гувернеру или фельдфебелю, отличавшемуся большимъ ростомъ и тупостію умственныхъ способностей. Въ каждой камерѣ былъ свой особый дежурный; обязанность его состояла въ исполненіи порученій старыхъ воспитанниковъ и въ наблюденіи за начальствомъ, то есть, въ предупрежденіи о его появленіи. Былъ еще общій дежурный по часамъ, обязанный, во всякое время знать который часъ; дежурный по столовой сообщалъ всѣмъ и каждому изъ какихъ блюдъ будетъ состоять сегодняшній обѣдъ и ужинъ, дежурный и по тому мѣсту, носившему названіе кофе-ресторана училища, гдѣ воспитанники курили и собирались для дружескихъ бесѣдъ, гдѣ передавались взаимныя впечатлѣнія, гдѣ большею частію рѣшались важнѣйшіе вопросы училищной жизни, и тамъ былъ особый дежурный.
   Что касается до исполненія предписанныхъ начальствомъ постановленій, то новенькіе обязаны были исполнять ихъ въ самой строгой т