Венгеров Семен Афанасьевич
Провозвестники гусситского движения

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Милич.- Матвей из Янова.- Іоанн Гусс.- Иероним Пражский.

  

Провозвѣстники гусситскаго движенія *).

Миличъ.-- Матвѣй изъ Янова.-- Іоаннъ Гуссъ.-- Іеронимъ Пражскій.

*) Отрывокъ изъ этюда о гусситахъ и таборитахъ (Русская Мысль 1881 г.,. кн. XII).

   Печать необыкновенной нравственной глубины, составляющая отличительный признакъ гусситства, или вѣрнѣе не всего гусситства вообще, а только наиболѣе полнаго и послѣдовательнаго выраженія его, таборитства,-- эта печать прежде всего должна была отразиться на идеяхъ и принципахъ, провозглашенныхъ движеніемъ. И дѣйствительно, мы дальше увидимъ, что чего-нибудь выдающагося теоретическою новизной въ идеалахъ таборитства нѣтъ. Но за то по глубинѣ страстнаго стремленія къ истинѣ, по жгучести желанія воплотить слово въ дѣло,-- словомъ, по силѣ нравственнаго чувства табориты, за исключеніемъ первыхъ христіанъ, не имѣютъ ничего себѣ подобнаго во всей всемірной исторіи.
   Такая же печать глубокаго нравственнаго убѣжденія и необыкновенной нравственной силы лежитъ и на дѣятеляхъ движенія, на Гуссѣ, Іеронимѣ Пражскомъ и ихъ предшественникахъ -- Миличѣ и другихъ. Конечно, эти люди замѣчательны и своими интеллектуальными качествами: Миличъ въ умственномъ отношеніи былъ человѣкъ очень выдающійся; Гуссъ принадлежалъ къ лучшимъ богословамъ своего времени; Іеронимъ обладалъ такимъ пламеннымъ краснорѣчіемъ, что даже католическіе епископы, по-истинѣ "засмердѣвшіе" въ грѣхѣ, не могли устоять противъ обаянія его слова. Но все-таки не ученость и не краснорѣчіе выдвигаютъ Гусса и Іеронима въ первые ряды человѣчества. Такихъ богослововъ и ораторовъ исторія можетъ насчитать не одного. Но за то по нравственному своему совершенству, по готовности положить душу за проповѣдуемые идеалы -- и Гуссъ, и Іеронимъ стоятъ почти одинокими въ исторіи, такъ какъ, къ сожалѣнію, почти нѣтъ примѣровъ, чтобы люди первостепенной силы интеллекта стояли бы на такомъ же уровнѣ нравственной высоты.
  

I.

   Гуссъ не былъ первымъ проявленіемъ нравственнаго протеста чеховъ. Въ Чехіи никогда не было затеряно истинное пониманіе "проповѣди Великаго Учителя, потому что, какъ и болгаре, чехи приняли христіанство не по принужденію и не изъ политической необходимости. Когда въ 845 году четырнадцать воеводъ вмѣстѣ съ своими дружинами, въ разсчетѣ на милости нѣмецкаго короля Людовика, приняли христіанство, народъ не пошелъ за ними, а остался вѣренъ старымъ языческимъ вѣрованіямъ. Но нравственная евангельская проповѣдь Кирилла и Меѳеодія имѣла необыкновенно быстрый успѣхъ. Священное Писаніе объяснялось народу не на мертвомъ языкѣ древнихъ латынянъ, но на его же родномъ нарѣчіи, и потому находило доступъ въ его сердце. Потому также у чеховъ было несравненно больше истиннаго пониманія религіи любви, чѣмъ у другихъ европейскихъ народовъ, служившихъ Христу съ остервенѣніемъ язычниковъ. Что жй удивительнаго, что развратъ служителей Того, кто проповѣдывалъ на горѣ, такъ болѣзненно отозвался въ народномъ чувствѣ и задолго до Гусса вызываетъ протестъ! Гуссъ завершилъ цѣлую полосу подготовительнаго движенія. Еще въ срединѣ XIV столѣтія, т. е. при первыхъ всплескахъ мутной волны развращенности духовенства, въ Чехіи противъ этого уже раздается карающее слово. Такимъ образомъ здѣсь, какъ и въ богомильскомъ движеніи, мы видимъ ту быстроту протеста, которая такъ сильно противорѣчитъ представленію многихъ историковъ и публицистовъ относительно славянъ, какъ олицетворенія нравственной неподвижности.
   По странной случайности, первымъ изъ ряда проповѣдниковъ, подготовившихъ почву для принциповъ Табора, былъ нѣмецъ Конрадъ Вальдгаузеръ, родомъ изъ Австріи. Но то, что проповѣдь сто нашла себѣ отзвукъ только въ Чехіи, даетъ намъ право считать его чешскимъ дѣятелемъ и находить въ успѣхѣ его проповѣди черты для характеристики чешскаго народа.
   Конрадъ появляется въ Прагѣ около половины XIV столѣтія и начинаетъ громить роскошь и развратъ пражскаго населенія. Онъ возстаетъ противъ пышности въ одеждѣ, противъ изнѣженности и тщеславія. Но всего тяжелѣе громы его замѣчательнаго краснорѣчія падаютъ на клириковъ. "Если кто любитъ своего сына или свою дочь, пусть не отдаетъ ихъ къ монахамъ,-- говоритъ онъ своимъ прихожанамъ:-- тамъ ихъ совратятъ и собьютъ съ пути истины". Въ особенности сильно нападаетъ онъ на орденъ нищенствующихъ монаховъ. "Еслибы основатели ордена могли посмотрѣть на свое твореніе,-- говорилъ онъ,-- они бы пришли въ ужасъ. Но имъ бы не дали высказать своего негодованія,-- развратные, себялюбивые, тщеславные монахи побили бы ихъ каменьями" {Iordan: "Die Vorläufer des Hussitenthums in Böhmen", стр. 15.}. Самой церкви Вальдгаузеръ не трогалъ,-- онъ только желалъ "исправленія нравовъ въ духѣ первыхъ временъ христіанства" {Ibid., стр. 16.}.
   Въ 1364 году Вальдгаузеръ умираетъ. На смѣну ему является чистокровный славянинъ -- Миличъ изъ Кромерижа, въ Моравіи. Это былъ человѣкъ въ высшей степени замѣчательный, одна изъ самыхъ нравственныхъ личностей въ исторіи. Въ одно и то же время онъ соединялъ въ себѣ необыкновенную нравственную чистоту и изумительныя умственныя дарованія. Глубинѣ его теологическихъ познаній удивлялся самый знаменитый чешскій схоластикъ того времени, Адальбертъ Ранконисъ изъ Ерицина, бывшій ректоръ Парижскаго университета, въ удивленіи говорившій, что Миличъ въ одинъ часъ разрабатываетъ сюжетъ, на который знаменитѣйшіе ученые употребляютъ цѣлый мѣсяцъ {Palazsky. "Geschichte von Böhmen", Band. III, Abth. I, примѣчаніе 166.}. Не въ этомъ, однако же, заключается значеніе Милича. Значеніе его заключается въ той готовности, съ которою онъ отдалъ всю свою жизнь на служеніе тому, что онъ считалъ истиной. Отказавшись отъ богатаго прихода, отъ почетнаго и высокаго положенія при дворѣ Карла IV, Миличъ посвящаетъ всѣ свои таланты, всѣ свои познанія, все свое изумительное краснорѣчіе на борьбу съ развращенностью городскаго населенія и духовенства, становившеюся день это дня. наглѣе и безстыднѣе. Развращенность эта приняла въ умѣ Милича конкретную форму наступленія царства антихриста и противъ него-то онъ предпринимаетъ ожесточенную борьбу. Въ Миличѣ было столько нравственной силы, въ немъ накопилось столько негодованія противъ зла, онъ такъ страстно желалъ лучшихъ порядковъ, что каждый день проповѣдывалъ по два, по три часа на одну и ту же тему и постоянно находилъ новыя краски, новые примѣры, новые тексты, такъ что всякій разъ тысячи стекавшихся со всѣхъ сторонъ слушателей выходили одинаково потрясенные. И не только однимъ словомъ дѣйствовалъ Миличъ,-- вся его практическая жизнь тоже была посвящена насажденію правды и любви къ ближнему. "Со всякимъ, кто приходилъ съ нимъ въ соприкосновеніе,-- пишетъ современникъ его Матвѣй изъ Янова,-- онъ былъ одинаково любвеобиленъ и кротокъ; никто не уходилъ отъ него безъ утѣшенія. Это былъ второй пророкъ Илья. Онъ постоянно истязалъ свое тѣло постомъ, побоями и покаяніемъ. Его готовность служить благу народа, его неустанная дѣятельность въ этомъ смыслѣ превосходила человѣческія силы, противорѣчила человѣческой натурѣ. Безъ перерыва выслушивалъ онъ на исповѣди, посѣщалъ больныхъ и заключенныхъ, обращалъ на путь истинный колеблющихся и грѣшниковъ" {Denis: "Hues et les guerres hussites", стр. 20.}. Дѣйствіе его карающаго краснорѣчія было настолько неотразимо, что противъ него не устояли даже проститутки. Сотнями оставляли онѣ свое ремесло, такъ что вскорѣ опустѣлъ самый оживленный притонъ ихъ, такъ-называемая "Малая Венеція" (по-чешски "Benatky") и на мѣстѣ ея Миличъ выстроилъ пріютъ для раскаявшихся женщинъ, которому далъ названіе "Іерусалимъ". На устройство "Іерусалима" онъ истратилъ все, что имѣлъ, и продалъ даже самое драгоцѣнное свое достояніе-книги. Когда и этого не хватило, онъ сталъ выпрашивать деньги у богатыхъ пражанъ, и когда вмѣсто содѣйствія встрѣчалъ насмѣшки, онъ съ кротостью, которая никогда его не покидала, принимался за новые поиски {Iordan, стр. 34.}.
   Понятно, что такой человѣкъ не останавливался ни передъ чѣмъ, когда дѣло шло о томъ, чтобъ обнаружить истину. Онъ разъ публично обозвалъ антихристомъ самого императора. Удивительно ли послѣ этого, что онъ всею силой своего уничтожающаго краснорѣчія бичуетъ невѣжество, лѣность и развратъ духовенства, причемъ не дѣлаетъ исключенія для лицъ стоящихъ во главѣ церкви. Патеры сразу сообразили, съ кѣмъ имѣютъ дѣло. Если злоба у нихъ кипѣла противъ Вальдгаузера, то по отношенію къ Миличу дѣло этимъ не ограничивается. На него пишутъ грозный доносъ папѣ и тотъ вызываетъ къ себѣ на допросъ неумѣреннаго проповѣдника. Обрадовались пражскіе каноники, когда Миличъ послушался и отправился сначала въ Римъ, а потомъ въ Авиньонъ. "Jam Milicius cremabitur", то-есть скоро сожгутъ Милича, злорадно объявляли патеры съ церковныхъ каѳедръ. Миличъ какъ бы самъ старался о томъ, чтобы предсказаніе это сбылось. Прибывши въ Римъ, онъ и въ этомъ всемірномъ центрѣ разврата принимается проповѣдывать объ истинѣ и добрѣ.
   "Когда я потерялъ надежду увидѣть господина нашего папу въ Римѣ,-- пишетъ онъ,-- я рѣшился отправиться въ Авиньонъ. Тѣмъ временемъ духъ воспрянулъ во мнѣ, такъ что я не былъ въ силахъ не сказать себѣ: иди и прибей извѣщеніе къ дверямъ церкви Св. Петра, какъ ты это всегда дѣлалъ въ Прагѣ, когда хотѣлъ о чемъ-нибудь проповѣдывать. Напиши въ этомъ извѣщеніи, что ты хочешь проповѣдывать о томъ, что пришелъ антихристъ. Увѣщевай затѣмъ духовенство и народъ, чтобъ они молились за господина нашего папу и за господина нашего императора, дабы внушилъ имъ Господь внести порядокъ въ церковь, такъ чтобы правовѣрные могли бы вполнѣ служить Создателю.
   И рѣчь, которую ты скажешь, напиши сейчасъ же на бумагѣ, чтобы нельзя было извратить ея смыслъ, чтобы всѣ заговорили о затрогиваемомъ въ немъ предметѣ, чтобы злые пришли въ ужасъ, а добрые стали бы еще болѣе усердными слугами Господними" {Ibid., стр. 23.}.
   Все это Миличъ привелъ въ исполненіе и еслибы не заступничество нѣкоторыхъ знатныхъ римлянъ, ему бы пришлось плохо. Изъ Рима онъ отправился въ Авиньонъ, но тутъ онъ заболѣлъ и умеръ, въ великой радости всѣхъ тѣхъ, съ которыхъ онъ съ такою неустрашимостью сорвалъ маску и выставилъ на общественное позорище.
   Миличъ сдѣлалъ шагъ впередъ въ сравненіи съ Вальдгаузеромъ. Онъ несравненно болѣе расширилъ число, недовольныхъ современными порядками: Вальдгаузеръ проповѣдывалъ по-нѣмецки и слушателями его, слѣдовательно, являлось только городское населеніе Праги; Миличъ же проповѣдывалъ по-чешски и потому слова его раскатистымъ эхомъ пронеслись по всей Чехіи. Но болѣе всего шагъ впередъ, о которомъ мы говорили, заключается въ жгучести проповѣди Милича. Вальдгаузеръ каралъ не указывая такъ опредѣленно на причины, не говоря такъ опредѣленно объ истинныхъ виновникахъ развращенія нравовъ. Бальдгаузера пражскіе каноники конечно ненавидѣли, но для Милича они требовали костра. Въ проповѣди Милича патеры видѣли приближеніе къ той чертѣ, за которою слово переходитъ въ дѣло.
   Еще дальше Милича пошелъ Матвѣй изъ Янова. Значеніе его, какъ практическаго дѣятеля, не велико. Онъ проповѣдывалъ, но мало, и притомъ рѣчь его не отличалась тою огненностью, которая въ состояніи наэлектризовать толпу. За то огромно его значеніе какъ теоретика, какъ катехизатора нравственныхъ стремленій, одушевлявшихъ чеховъ. Теоретически Гуссъ не пошелъ дальше Матвѣя изъ Янова и многія сочиненія Матвѣя были приписаны Гуссу. Какъ мыслящій умъ, Матвѣй стоялъ выше Гусса и большинство своихъ положеній Гуссъ взялъ у него цѣликомъ, между прочимъ знаменитое причащеніе подъ двумя видами. Сочиненія Матвѣя интересны какъ программа, которую табориты старались выполнять до мелочей.
   Источникъ зла Матвѣй видитъ въ забвеніи слова Божьяго. Папы замѣнили ученіе Спасителя тысячью мелочей, которыя отвлекли вниманіе вѣрующихъ отъ высшихъ истинъ христіанства. Они поставили рядъ посредствующихъ звѣньевъ между вѣрующими и Богомъ, что противорѣчитъ ученію Христа. Всю вообще запутанную средневѣковую католическую догматику Матвѣй замѣняетъ однимъ положеніемъ -- подражаніемъ Іисусу Христу. Изъ этого проистекаютъ тѣ немногія, которыя вполнѣ достаточны, по его мнѣнію, чтобы стать истиннымъ христіаниномъ. Они состоятъ въ любви къ Богу и ближнимъ, въ смиреніи и самозабвеніи.
   Новаго въ ученіи Матвѣя было то, что основа христіанства есть Св. Писаніе и что не нужно посредствующихъ звѣньевъ между Богомъ и вѣрующимъ, и этимъ Матвѣй больше чѣмъ на 125 лѣтъ раньше Лютера провозгласилъ главные принципы реформаціи. Остальные принципы Матвѣя -- любовь въ ближнимъ, смиреніе и самозабвеніе -- не были, конечно, новы и, вѣроятно, не разъ произносились съ каѳедры тѣми же самыми лицемѣрами, противъ которыхъ сражался длинный рядъ чешскихъ нравственныхъ проповѣдниковъ. До нова была твердая рѣшимость дѣйствительно сдѣлать любовь къ ближнему краеугольнымъ камнемъ общественной и индивидуальной жизни. Ново было страстное желаніе воротить первые вѣка христіанства и положить Евангеліе въ основаніе всѣхъ общественныхъ отношеній. Табориты, до мелочей точные послѣдователи Матвѣя изъ Янова, знамениты не теоретическими заслугами, не умственною реформою; они знамениты какъ единственные, полные практическіе выразители проповѣди Великаго Учителя, какъ христіане, не оставшіеся ими только по имени, какъ люди, желавшіе основною чертой человѣческой натуры сдѣлать не любовь къ себѣ, а любовь въ другимъ.
   Матвѣемъ изъ Янова не ограничивается рядѣ предшественниковъ Гусса. Одновременно съ нимъ, въ его духѣ и направленіи, пишутъ Ѳома Штитный, Матвѣй изъ Кровова, Янъ изъ Бора, Вацлавъ Роле, Войтехъ Ранко, Янъ изъ Штекна и другіе. Для насъ интересно не самое ученіе этихъ проповѣдниковъ, мало разнящееся отъ ученія Матвѣя, но большое число ихъ. Оно показываетъ, какъ назрѣлъ протестъ, какъ необходима была буря, которая разсѣяла бы душившіе всѣхъ міазмы.
  

II.

   Мы уже видѣли, что самый рѣзкій, самый пламенный изъ предшественниковъ Гусса -- Миличъ -- былъ искренній католикъ и совершенно не касался догматовъ церкви. Онъ былъ не доволенъ только выполненіемъ ихъ, чего, конечно, было совершенно достаточно, чтобы возбудить въ членахъ клира живѣйшее желаніе сжечь его. Если народъ толпами стекался на проповѣди Милича, то не потому, что онъ въ нихъ возвѣщалъ какія-нибудь новыя истины, проводилъ какія-нибудь новыя идеи,-- нѣтъ, Миличъ говорилъ о вещахъ старыхъ какъ міръ. Но за то чувствовалось, что говоритъ человѣкъ изъ самой глубины глубоко-честнаго сердца, что онъ душу свою положитъ за правду и истину, а не фарисейски лицемѣритъ, подобно латино-нѣмецкимъ каноникамъ. Проповѣдь Милича относилась собственно не къ догмату, а къ христіанской дисциплинѣ, т. е. къ истинно-нравственной жизни.
   Этотъ же отличительный признакъ, т. е. слабое догматическое значеніе и высоко-нравственное, носитъ на себѣ и проповѣдь Гусса, чѣмъ и отличается отъ проповѣди Лютера, Кальвина, Цвингли и ближайшаго предшественника своего -- Виклефа.
   "Виклефъ былъ догматикъ, Гуссомъ же владѣла одна мысль -- исполнить вѣрно нравственный законъ христіанства. Трудно найти въ исторіи человѣка, который съ такой безусловною правдивостью осуществлялъ своею жизнью заповѣди Евангелія. Онъ подражалъ Творцу христіанства и въ томъ, что его ученіе не имѣло характера догматическихъ формулъ, а было полно живаго нравственнаго наставленія. Онъ не отличался ни необыкновенною ученостью, ни геніемъ первокласснаго писателя или проповѣдника: его сочиненія, его проповѣди не стоятъ выше средняго уровня произведеній тогдашняго схоластическаго богословія. Та изумительная сила обаянія, которое Гуссъ производилъ на весь народъ чешскій, истекала единственно изъ нравственнаго величія его личности и нравственнаго значенія его проповѣди.
   Онъ не въ силахъ былъ доказать догматически несостоятельность папскихъ притязаній; но его убѣдила ихъ нравственная невозможность. Таковъ складъ ума у этого человѣка: путаясь въ оковахъ схоластики, которая всецѣло господствовала въ тогдашней наукѣ, онъ теоретически недоумѣваетъ надъ спорными вопросами, но выводитъ каждый изъ нихъ на нравственную почву и тутъ уже прямо разрѣшаетъ" {Гильфердингъ: "Гуссъ". Заря 1870 г., No 10, стр. 4.}.
   Только-что приведенная характеристика, принадлежащая Гильфердингу, чрезвычайно вѣрно и мѣтко намѣчаетъ умственный и душевный обликъ Гусса. Его дѣйствительно нельзя назвать реформаторомъ католицизма, такъ какъ онъ самъ никогда изъ лона католицизма не хотѣлъ уходить. Всѣ его старанія сводятся не къ теоретическому пересозданію современнаго ему положенія церкви, а лишь къ тому, чтобъ уничтожить формальное отношеніе къ религіи. И правъ профес. Гёфлеръ, когда, разбирая идеи Гусса, замѣчаетъ: "Научная точка зрѣнія (то-есть въ данномъ случаѣ догматическая) для Гусса -- вещь второстепенная, а на первомъ планѣ у него стоитъ моральная" {"Fontes rerum Austriacarum", Band. I, Abth. VI, стр. 319.}. Гефлеръ дѣлаетъ свое замѣчаніе иронически, вполнѣ убѣжденный, что, показывая слабое богословское значеніе Гусса, онъ вмѣстѣ съ тѣмъ подрываетъ его значеніе вообще. Мы не станемъ здѣсь пускаться въ полемику съ почтеннымъ профессоромъ, который въ своихъ трудахъ по гусситству блестяще доказалъ, что большой умъ, недюжинный талантъ и обширная ученость могутъ идти рука объ руку съ самою поразительною нравственною тупостью. Для насъ въ мнѣніи Гёфлера важно совпаденіе его взгляда на дѣятельность Гусса со взглядомъ Гильфердинга. Гильфердингъ и Гёфлеръ -- это въ полномъ смыслѣ слова два полюса. Одинъ -- ярый славянофилъ, а другой -- изступленный противникъ всего славянскаго вообще и чешскаго въ частности; одинъ восторженно относится въ личности и дѣятельности Гусса, а другой всѣми неправдами старается развѣнчать его. И если тѣмъ не менѣе оба они согласны въ тонъ, что опорный пунктъ Гусса -- нравственная точка зрѣнія, то, значитъ, только такое впечатлѣніе можно вынести изъ знакомства съ жизнью и сочиненіями великаго чеха. Въ предыдущей статьѣ мы приводили рѣзкіе отзывы о церковныхъ неурядицахъ знаменитаго ректора Парижскаго университета, Жерсона {Русская Мысль, 1881 года, кн. XII: "Причины гусситско-таборитскаго движенія", стр. 188.}. Теоретически онъ былъ не менѣе рѣзокъ въ обличеніи, чѣмъ Гуссъ. И все-таки Жерсонъ считался гордостью католичества: "другаго Жерсона нѣтъ во всемъ христіанствѣ", говорили про него на Констанцскомъ соборѣ, а Гусса за то же самое осудили на смерть, причемъ Жерсонъ же былъ въ числѣ тѣхъ, которые настойчиво требовали примѣрной казни для еретика. Не теорія, значитъ, привела Гусса къ мученическому вѣнцу, а стремленіе провести въ дѣйствительность идеалы добра и правды.
   Но, конечно, самое сильное доказательство того, что значеніе Гусса не догматическое, а чисто-нравственное, что его нельзя считать реформаторомъ на ряду съ Лютеромъ, напримѣръ, это взглядъ самого Гусса на свою дѣятельность. Лютеръ открыто шелъ противъ католическаго ученія; онъ зналъ, что онъ -- "еретикъ" съ точки зрѣнія римской куріи, что онъ разрываетъ съ католичествомъ и создаетъ новое раздѣленіе въ христіанствѣ. Ничего подобнаго не подозрѣвалъ за собою Гуссъ. Съ самаго начала своей дѣятельности онъ считалъ себя правовѣрнымъ католикомъ и съ негодованіемъ отвергалъ обвиненіе въ еретичествѣ. За нѣсколько дней до отъѣзда въ Констанцъ, Гуссъ прибиваетъ къ стѣнамъ архіепископскаго дворца посланіе къ пражанамъ, въ которомъ объявляетъ о своей готовности предстать предъ соборомъ и между прочимъ говоритъ: "Вы всѣ, которые въ противность всякой справедливости, обвиняете меня въ еретичествѣ, явитесь открыто предъ архіепископомъ (пражскимъ) и тамъ безъ страха говорите, какія вы отъ меня слыхали еретичества; и если я буду уличенъ въ какомъ-нибудь заблужденіи (y kterem bludu) или еретичествѣ, я согласенъ потерпѣть наказаніе, полагающееся еретикамъ и заблуждающимся" { Petri de Mоadenovec:"Historіа de fatis et actis M. Johannis Hase". Constanciae, стр. 117.}. Никто не явился, и тогда Гуссъ запасается свидѣтельствомъ епископа Николая, удостовѣряющимъ (не совсѣмъ согласно съ мнѣніемъ большинства пражскаго духовенства), что въ своихъ проповѣдяхъ Гуссъ ничему еретическому не училъ и что вообще епископъ изъ многихъ бесѣдъ съ нимъ вывелъ заключеніе о немъ, какъ о вѣрномъ и истинномъ католикѣ {Ibid., стр. 119.}.
   Желаніе имѣть подобное свидѣтельство можно еще объяснить опасеніемъ за свою безопасность. Но вотъ, напримѣръ, предъ нами интимное письмо Гусса къ друзьямъ, писанное изъ Нюренберга. Съ восхищеніемъ разсказываетъ онъ въ немъ, какъ онъ бесѣдовалъ о своихъ догматическихъ мнѣніяхъ съ нѣмецкими патерами и какъ тѣ въ его мнѣніяхъ ничего еретическаго не нашли {Ibid., стр. 127.}. Все время своего пребыванія въ Констанцѣ Гуссъ съ самымъ искреннимъ отчаяніемъ сокрушался о томъ, что соборъ видитъ въ немъ еретика, какъ мы увидимъ дальше. Это отчаяніе не было вызвано страхомъ смерти,-- нѣтъ, Гуссъ дѣйствительно считалъ себя правовѣрнымъ католикомъ. "Я хотѣлъ бы лучше умереть, чѣмъ впасть хотя бы въ малѣйшее отступленіе", говорилъ онъ духовнымъ слѣдователямъ {Ibid., стр. 137.}. Наконецъ, предъ самою смертью своею, въ виду зажженнаго костра, Гуссъ продолжаетъ отстаивать себя отъ обвиненія въ еретичествѣ, говоритъ, что умираетъ невинный, что единственное намѣреніе его было отвратить людей отъ грѣха {Ibid., стр. 323.}, что онъ умираетъ оклеветанный ложными свидѣтелями. И дѣйствительно, если присмотрѣться къ постановленію собора о главномъ догматическомъ пунктѣ ученія Гусса, то окажется, что его осудили вполнѣ неправильно и что, слѣдовательно, даже съ узко-догматической точки зрѣнія Гуссъ не можетъ быть названъ еретикомъ.
   "15 іюня (1415 г.) въ общемъ собраніи собора осуждено причащеніе подъ обоими видами и въ изданной по этому случаю буллѣ сказано, что "хотя причащеніе подъ обоими видами, хлѣба и вина, установлено Іисусомъ Христомъ и оправдано примѣромъ апостоловъ и всей первоначальной церкви, но послѣ вышло изъ употребленія; въ отношеніи въ мірянамъ образовался похвальный обычай, котораго никто не смѣетъ преступить" {Бильбасовъ, В. А.: "Чехъ Ясъ Гуссъ, изъ Гусеница". С.-Пб. 1869 г.}.
   Выходитъ, что настоящими-то еретиками были католическіе установители разграниченія мірянъ и духовныхъ въ обрядѣ, предъ которымъ, кажется, уже всѣ должны быть равны.
   Итакъ, значеніе Гусса -- не въ "еретичествѣ" его, не въ умственномъ протестѣ противъ безобразія католичества. Всемірное значеніе его основано на глубинѣ его нравственнаго чувства, на непоколебимомъ стремленіи держать въ строгомъ соотвѣтствіи слово и дѣло, вообще на всемъ ансамблѣ нравственной личности великаго чеха. Обаяніе этой личности было такъ велико, что даже іезуитская недобросовѣстность не рѣшалась что-нибудь тутъ убавить. Вотъ что пишетъ, между прочимъ, одинъ изъ историковъ гусситскаго движенія, іезуитъ Бальбинъ, о Гуссѣ: "поведеніе строгое и безукоризненное, по свидѣтельству самихъ завистниковъ славы его; чудная гибкость характера; кротость и привѣтливость во всѣмъ, безъ различія званій" {Новиковъ: "Гуссъ и Лютеръ", т. I, стр. 5.}.
   Въ особенности была замѣчательна кротость Гусса и вполнѣ правъ Denis, называя его одною "изъ обаятельнѣйшихъ (les plus seduisantes) личностей въ исторіи" {Denis, стр. 102.}. Но, на ряду съ этою необыкновенною мягкостью сердца, Гуссъ обладалъ не менѣе замѣчательною твердостью воли. Подробныя біографіи Гусса переполнены безчисленными примѣрами нравственнаго величія знаменитаго проповѣдника. Мы не станемъ здѣсь останавливаться на нихъ и возьмемъ только для иллюстраціи поведеніе Гусса предъ отправленіемъ въ Констанцъ и во время пребыванія въ этомъ городѣ.
   Уже съ самаго начала своей борьбы съ неурядицею Гуссъ зналъ, чѣмъ пахнетъ такая борьба. Еще въ 1412 году, за три года до Констанцскаго собора, когда страсти враговъ его еще не были такъ распалены, онъ съ твердостью говорилъ: "я не остановлюсь даже въ виду костра". Въ письмѣ къ ректору Пражскаго университета онъ заявляетъ: "Никакія дурныя послѣдствія, каковы бы они ни были, не могутъ заставить меня свернуть съ пути истины. Если я дѣйствительно хочу вести жизнь по примѣру Христа, то необходимо, чтобъ я пострадалъ во имя Его. Что значатъ для меня богатства міра? Что значитъ униженіе? Смиренно перенесенное, оно только очищаетъ, освѣщаетъ лучезарнымъ блескомъ (истинныхъ) дѣтей Божіихъ. И что такое, наконецъ, смерть,-- что такое, если меня лишатъ этой жалкой жизни? Я встрѣчу бодро свою кончину, потому что вовсе не желаю жить въ этомъ развращенномъ вѣкѣ". Затѣмъ Гуссъ въ пламенныхъ выраженіяхъ рисуетъ распущенность духовенства и въ заключеніе восклицаетъ; "Горе мнѣ, если я не буду проповѣдывать противъ подобнаго нечестія! Горе мнѣ, если я не разольюсь въ слезахъ, если я не буду писать противъ него!" {Bonnechose: "Les réformateurs avant la Réforme. Jean et le Concile de Constance", т. I, стр. 131.}.
   Чѣмъ ожесточеннѣе становилась борьба Гусса съ духовенствомъ, тѣмъ менѣе дѣлалъ онъ себѣ иллюзій насчетъ ожидавшей его участи. Конечно, онъ могъ не отправляться въ Констанцъ, а въ Чехіи могущественно пробудившееся стремленіе къ реформѣ доставило-бъ ему личную безопасность. Но такое поведеніе казалось Гуссу недостойнымъ великой идеи нравственнаго обновленія, представителемъ которой онъ выступилъ, и, не внимая увѣщаніямъ многочисленныхъ друзей своихъ, онъ рѣшается отправиться въ самую пасть разъяреннаго чудовища -- на соборъ католическихъ епископовъ, которыхъ онъ предлагалъ лишить ихъ доходовъ. Гуссъ твердо зналъ, чего ему ждать отъ собора. Въ письмѣ къ ученику своему, магистру Мартину, писанномъ предъ самымъ отъѣздомъ, онъ дѣлаетъ формальное завѣщаніе, въ которомъ распоряжается своимъ маленькимъ имуществомъ -- книгами и вещами своими. Письмо было запечатано и на оболочкѣ Гуссъ сдѣлалъ надпись: "Прошу тебя, не открывай этого письма, пока не получишь извѣстія о моей смерти" {Petri de Mladenovec, стр. 122.}.
   Пражанамъ онъ писалъ: "Братья возлюбленные, пребывайте въ истинѣ, уповайте на милосердіе Божіе. Я отправляюсь безъ охранительной грамоты (она была выдана Гуссу позже) въ среду многочисленныхъ и злѣйшихъ враговъ моихъ. Свѣтлѣе солнца окажется правда, когда они возстанутъ на меня обвинителями. Число ихъ превзойдетъ число лжесвидѣтельствовавшихъ на Іисуса. Они выйдутъ изъ среды епископовъ и магистратовъ, князей міра сего и фарисеевъ. Но я твердо уповаю на всемогущаго Бога, что Онъ, въ силу своего обѣтованія и ради пламенной вашей молитвы, дастъ мнѣ уста и премудрость, которымъ не возмогутъ они противиться, и Духа Святаго, да пребываю въ истинѣ, дабы адскія врата не могли разлучить насъ. Онъ дастъ мнѣ силу противъ всѣхъ искушеній и мучительной смерти. Если казнь моя должна прославить Бога, да ниспошлетъ Онъ мнѣ ее скорѣе и да укрѣпитъ меня противъ ужасовъ смерти" {Приводимъ это письмо въ переводѣ Новикова. У Петра Младеновица, стр. 123--125.}.
   Грамота чрезъ нѣсколько времени, когда Гуссъ уже былъ въ пути, была ему выдана, но все-таки всѣ были убѣждены, что онъ не воротится, и всѣми силами старались удержать его въ Чехіи. Не только близкіе друзья, какъ, наприм., Іеронимъ Пражскій, но и совсѣмъ незнакомые люди, знавшіе его только по проповѣдямъ въ Виѳлеемской часовнѣ, предостерегали его. "Не возвратиться тебѣ",-- пророчески говорилъ ему простой сапожникъ, Андрей, по прозванью Полякъ {"Documenta mag. Joannis Huss" edidit Palazhy. Praga. 1869.}.
   Но не таковъ былъ Гуссъ, чтобъ отступиться отъ того, что считалъ своимъ нравственнымъ долгомъ.
   Если огромная готовность къ самопожертвованію выразилась уже въ твердомъ намѣреніи Гусса отправиться въ Констанцъ, то еще поразительнѣе, и можетъ-быть даже безпримѣрно въ исторіи, поведеніе великаго чеха послѣ того, какъ онъ предсталъ предъ соборомъ. Что дѣйствительно нравственный ригоризмъ Гусса достигаетъ поразительной высоты, читатель увидитъ изъ дальнѣйшаго изложенія. Но раньше мы желали бы подчеркнуть одно обстоятельство, которое крайне важно для полной оцѣнки нравственнаго величія Гусса и сильно подкрѣпляетъ насъ въ рѣшимости придать образу дѣйствій знаменитаго дѣятеля эп