Павел Васильев Христолюбовские ситцы Поэма в трех частях ---------------------------------------------------------------------------- Павел Васильев. Стихотворения и поэмы / Предисл., сост., подгот. текста С. А. Поделкова.- М.: "Советская Россия", 1989. ---------------------------------------------------------------------------- ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Глава 1 Четверорогие, как вымя, Торчком, С глазами кровяными, По-псиному разинув рты, - В горячечном, в горчичном дыме Стояли поздние цветы. И горло глиняное птахи Свистало в тальниковой мгле, И веретёна реп в земле Лежали, позабыв о пряхе - О той красавице рябой, Тяжелогрудой и курносой, В широкой кофте голубой, О Марье той желтоволосой. От свежака пенноголова, Вода шаталась не спеша, Густого цвета золотого, И даже в пригоршне ковша Она еще была медова... Она еще была, как ты, Любимая! Забыто имя - Не оттого ль в горчичном дыме, По-псиному разинув рты, Торчком, С глазами кровяными Восстали поздние цветы! Спят улицы. Трава примята. Не Христолюбова ль Игната Нам нужно вспомнить в этот раз, Как жил он среди нас когда-то И чем отличен был от нас? Тычинский поднимает руку: - Да, вспомнить нам его пора, Он затевал игру-разлуку У позднышевского двора. Рыбак, в рассветную погоду Он вместе с нами в тине вяз, Он с нами лазал в эти годы Зорить чужие огороды - Не отличался он от нас.- И Коробов в ответ: - Он лазал По огородам с нами. Но Известны здесь как богомазы Все Христолюбовы давно. Был дед его кровей суровых, Держал его в руках ежовых И в темной горнице своей Учил писать Золотобровых, Сурмленых божьих матерей. Хоть было мало в этом проку, Но отдышаться дал им нэп, И шли поблажки, И, жестоко Влюблен в Исусов желтооких, Дед всё сильней в упорстве креп. Окреп в своем упорстве яром И малевал святых церквам И обновленческим, И старым, И староверческим скитам. Но слухи шли, что Христолюбов (Хоть и почтенна седина) Охоч до смятых бабьих юбок И до казенного вина. Что коль не ладится работа. То матерится в бога он Так, что сурьма и позолота Хрустят И сыплются с икон. А внук давно привык к скуластым, Угрюмым ликам расписным, Его теперь тянуло к яствам, Лежавшим грудой перед ним: К черемухам, к багровым тучам, К плотам, идущим не спеша, И к щукам, и к язям пахучим, К кистям турецким камыша, К платкам-огневкам, к юбкам драным, К ветрам душистым в зеленях, К золотопятым и румяным Соседкам, пьющим чай в сенях. Сколь ни работал по указке, Сколь дрожь ни чувствовал в руке, Вставали радугою краски На горьком дереве ольхе, Весенним цветом, Цветом пылким... И замечать стал дед - вот-вот По божьим скулам вдруг ухмылка Лучом лукавым проскользнет. В очах апостольских - туманы, И у святых пречистых дев Могучи груди. Ноздри пьяны И даже губы нараспев! Глава 2 Зачем к нам ехал в захолустье Гостить и жить художник Фогг? Или в других местах искусства Он применить, чудак, не смог? Или, глаза сквозь стекла пуча И вслушиваясь в тишину, Хотел он здесь ясней и лучше Почтить российскую страну? Нет! На холстах больших и малых Он рисовал одно и то ж: Пруды, березы, лен и рожь - Любой казацкий полушалок Смелей и лучше в душу вхож. Его встречали по-простецки: - Что, пишешь, мол, - айда, вали! - Ради фамилии немецкой Оладьев жарких напекли Да шанег с ягодой... - Ешь, малый, Как водится, до ста осьми, У нас ведь тоже есть бывалый Народ ремесленный, - пожалуй, Хоть Христолюбовых возьми. Когда же, мастер красногубый, Сквозь вьюг отчаянный гудеж По невозделанной и грубой Земле ты к нам гостить придешь, Фогг? Он, душою неимущий, Не мог добыть на смысл права. Он шел, чуть горбясь, в самой гуще, В огне, В тумане естества. Он шел, все травы приминая, Даль сторонилась от него. Он шел, старик, не понимая В кипенье судеб ничего. Не понимая, что качели Свершают корабельный путь, Что парни под небом сумели Раздумье шапкой зачерпнуть, Что розан трепетный и алый На коромысле - тоже гнут. И Фогг кричит: - Послушай, малый Где Христолюбовы живут? - Вишь, голубь падает с разлета У Иртыша, где берег крут, Стоят высокие ворота, Там Христолюбовы живут! - В медовых язвах от испарин Торчат цветы, разинув пасть. И Фогг кричит: - Послушай, парень, Как к Христолюбовым попасть? - Стучи в калитку дольше тростью, В закрытый ставень вырезной, Пока от лая и от злости Не взмылит морды пес цепной. Сияет живопись нагая, Ущербный свет сердец благих, Святые смотрят не мигая, Как люди крестятся на них. Фогг долго щурится на доски: - Да, очень мило, - говорит.- Но у Исусов лица плоски, На их устах полынь горит.- И Христолюбов пальцем строго Ведет по кружеву стиха: "Нет правды аще как от бога, Ты бо един, кроме греха". У самого же под навесом Бровей густых, что лисий мех, Кривясь, запечным мелким бесом Рябой, глазастый пляшет грех. И темным дождичком в ненастье Винцом обрызганы усы... Там, за стеной, Соседка Настя - Браслеты дуты на запястье, На голове венец косы, Блестит веселый бисер пота У губ, и кожи розов цвет - Ее томит, Ей томно что-то, Она в постелях, ей охота... Да скоро ль возвратится дед? - А это что? - Средь змий и гадин Егорий храбрый на коне, А это внук работал... Складень Раскрыт! При восковом огне Сверкай, сверкай, уструг ольховый! Мы все живем, все видим сны, Возникни, ангел крутобровый, На диком зареве весны! И старый Фогт дается диву: Одета в радугу и нимб, Краса несметная лениво, Скользит, колеблясь, перед ним - Меж двух коровьих морд - святая, До плеч широкий синий плат, Глаза смешливы, бровь густая И платье белое до пят. И губы замкнуты... Но где-то На соловьиных их краях Таится долгий отблеск лета. Сейчас святая скажет: "Ах!" Сейчас она протянет руку, И синий плат сорвут ветра... Я вспомнил вдруг игру-разлуку У позднышевского двора. Мне б вновь лететь мечте вдогонки Во всю мальчишескую прыть Под светлым месяцем и тонких Кричащих девушек ловить. Не ты ль, Катюша, жаркотела, Возникла вновь? Но для кого? Не от дыханья ль твоего Икона эта запотела, О павлодарская жар-птица! На табуретку Фогг садится: - Да это Сурикова кисть! - И дед, дабы не осрамиться, Ему ответствует: - Кажись. Глава 3 Светло в полночь на сеновале. Звезда в продушине горит. Велит, чтоб люди крепче спали, Шумят цветы на сеновале... - Ты будешь, слышишь, знаменит, Тебе почет оказан будет, Есть много у тебя дорог, Со мной поедешь, выйдешь в люди, - Так говорит художник Фогг. - В соседстве с дедами седыми Что ты узнал, что видел ты? - В горячечном, горчичном дыме Стоят пудовые цветы: Всем место за столом по чину, Молитва есть "Помилуй мя", Сусало, грабли, плуг, овчины - Все эти вещи знаю я. - Я повстречал тебя. Ты - чудо. Но раз ты здесь возникнуть смог, Советую, беги отсюда, - Так говорит художник Фогг. - Ты будешь мастером, Игнаша, Тебе пойдет ученье впрок. Искусство - вот дорога наша...- Так важно повторяет Фогг. Не так ли нас, приятель, тоже От ненаглядной, Злой земли По пустырям, по бездорожью Чужие руки увели? Сквозь мир бродяг, сквозь сон бобылий, Сквозь бабьи вывизги потерь... Не так же ль нас с тобой хвалили? Не то же ль нам с тобой сулили? Мы разонравились теперь! Светло в полн_о_чь на сеновале, Смотри, Игнатий, не усни, Не мни цветов на одеяле, Привстань, в продушину взгляни - Летать и прыгать не умея, Горючие, вокруг луны Светясь, как при царе Птолмее, Светила расположены. Туманов мерное сиянье - Тучны вы, звездные поля! И в середине мирозданья Надежда господа - земля. Глава 4 Глядят с завалинок соседи. - Что ж? Стало быть, отъезд решен? Отпробуй на прощанье снеди И самоварной древней меди Последний раз послушай звон. Крестись и думай: "Надо, надо". Нет матери, и мертв отец. Ты сирота. И за оградой Во все колокола отрады Гудит прощальный бубенец. И дед, тебя собрав в дорогу, Строг и растерян у ворот, Зовет Сизмундовичем Фогга, Глаза платком расшитым трет. Он отпустил тебя от прясел Идти в неведомую мглу, Но передать обязан прасол Товар свой из полы - в полу. И ты стоишь, искусства рекрут, Распарен, мыт, одет, обут. Весь, как петушьи ку-ка-реку, Ботинки хромовые жмут, Крылатый чуб зачесан гладко, Рубаха в красных вензелях, Пиджак обужен, и в подкладку Зашит заветный шум бумаг. Последний поцелуй.- Поедем. - Ах, господи! - Что ж, все одно Сидят на лавочках соседи, Ржет конь и трогает: - Но, но! Но, но, товарищ! Понемножку! - Фогг на возок упал с колен. Ярковы взглянут ли в окошко? Проснется ль Юлька Хадонен! - Пошел! - Дед топчется и машет Платком. Скажи, издалека Тебе не явственно ль, Игнаша, Что у него горит рука? В рогах репейника кровавых К окраинам, наискосок В полынных, в лебединых травах Передвигается возок. Но прежде чем, узду ослабив, В скитанья отпустить, страна, Простая родина, по-бабьи Остерегает пестуна. Союз примет, союз упорный, Пригоден ли на что-нибудь? Угрюмый кот, хромой и черный, Перебегает трижды путь. Не оттого ль на сердце грустно? Вон девка за водой прошла. Игнатий, глянь, хоть ведра пусты, Ее походка тяжела. В ее походке лень и тяжесть: "Останься, о останься здесь. Тебя такой же силой свяжет, Ты будешь так же плотью цвесть. Густа, бесстыдна и невинна Девичья кровь, В ней солнце есть, В ней есть желанья именины - Останься, о останься здесь!" Так, прежде чем, узду ослабив, В скитанья отпустить, страна, Простая родина, по-бабьи Остерегала пестуна. А по небу просторным бегом Шел облаков кипучий вал. Над лошадиным крупом пегим Протяжно овод запевал. Был зной. И жестяные кровли, Накалены, воздеты ввысь, Как губы треснули, и кровью, Собачьей кровью запеклись. И горло глиняное птахи Свистало в тальниковой мгле, И веретёна реп в земле Лежали, позабыв о пряхе... ЧАСТЬ ВТОРАЯ Я узнаю свой век, Породу Его высоких звездных дум, Растет и крепнет год от году, Идет, Гудёт Зеленый шум! Когтями сжав полынь и дрёму, Гудят чугунные леса - У первенцев Наркомтяжпрома Давно окрепли голоса. Их нянчит мамка-индустрия... А ты, чье прошлое сума, Взглянув На их стальные выи, Не испужалась ли, кума? Кума! Решают сельсоветы Судьбу, сердечные дела. Из кос Для быстрой эстафеты Ты ленты синие дала. Известны нам Твой смех и сила, Твои сердечные дела - Худому мужу изменила, Сама в ударницы пошла! Не оттого ли каруселью В сиянье глаз, В раскатах, Влёт На виноградниках веселья Работа круглый год идет?.. "К нам черт грядет железнохвостый, Сей смрад Не минет никого, Пойдут желтуха и короста От пряжи мерзостной его. Моль на душе плешину вытрет, Натешит дьявола сверх мер..." Так провещал Апостол Митрий, Кержак, алтайский старовер. Но у паромных перевозов, Под дальней пристанью Угой, В триковой паре, Пьян и розов, Апологет кричал другой: "Средь масс Сомнений больше нету, Теперь, впервой за десять лет, Мы будем, граждане, одеты, - А говорят, что бога нет!" И, слишком плавный от досуга, Целуя воздух горячо, Куражился, Ходил по кругу Казацкий выговор на "чо": - Чо? Надот! - Слышал, чо ли, паря? - За правду, чо ли? - Кто ё знат! - Мануфактурный в Павлодаре Пускают нынче комбинат... . . . . . . . . . . . . . . . Согнувшись под стальным копытом, Нежданный получив удар, На ящерицу С перебитым Хребтом Похож был Павлодар. Обшит асфальтной парусиной, Гугнив И от известки бел, Еще он лаял мордой псиной И кошкой на столбах шипел. Шипел, Зрачки рябые сузив, В подушки пряча когти, Но Дорог железных Громкий узел Ему уже стянул давно Кадык И перешиб суставы, Усы спалил, И, на беду, Сверхсрочно шли и шли составы, Почавкивая на ходу. И грузчикам досталось хлопот, Когда, по-козьи бородат, В вагонах прибыл первый хлопок... Ого! Недели две подряд И день и ночь Велась разгрузка, Во мгле бессонные огни Жег Комбинат-текстиль. До пуска Остались считанные дни. Ночных сирен глухое пенье Напоминало долгий стон, И вой сигналов - наводненье, Казалось, город затоплен. Разорван вал, И дамбы сбиты, Теченьем согнуты сады, И негде нам искать защиты От мутной хлынувшей воды. Но сон железен. И на стройке, Отфыркиваясь, второпях Давились галькой гравемойки И оплывал Бетон в бадьях. И моторист вечерней смены Лебедку запускал. Сквозь тьму Большие звезды автогена Летели на руки к нему Огромен, Многоребер, Ярок, В плакатах с головы до пят, На курьих косточках хибарок Стоял Текстильный комбинат. Он знал, Что срок молчать не долгий, Ему работы хватит тут, Он знал, что на Днепре и Волге Его брать_я_ Легко живут, Что враг его давнишний умер... Клубами шла над степью пыль, Метался чибис, обезумев, Крича: текстиль! текстиль! текстиль! А Комбинат! Он стал виденьем, С легендами вступив в родство, И райской птицей По селеньям Летала сказка про него. И лишь кочевник нелюдимо Своих коней Гоня в аил, Его завидя, Говорил: "А, марево!" И ехал мимо. Но всё ж К открытые Комбината Весь край собрался, почитай, Кубань, Кедровая Палата, Черлак, Лебяжье И Китай {*}. {* Кубань, Кедровая Палата, Черлак, Лебяжье и Китай - пригородные места Павлодара.} На эту ситцевую пасху, На троицын Фабричный день, Забыв про всякую опаску, Шло сорок девять деревень. Как на пиру, В заздравье брату, Раз сорок девять, почитай, "Ура!" кричали Комбинату Кубань, Кедровая Палата, Черлак, Лебяжье И Китай. С трибуны, ветками обитой, Встав над толпою в полный рост, Оратор, всюду знаменитый. Такое слово произнес: - Товарищи мои родные! Я возвестить вам Громко рад - Деревне ситцы продувные Сегодня Дарит Комбинат. Товарищи мои и братья, Навек минули Дни потерь, Пусть носят праздничные платья В колхозах Девушки теперь! О том, что мы бедны, - Шептали, О том, что голодны, - Шептали, Но в клевете обчелся враг. Над жизнью Радостной и новой Подымем выше Кумачовый, Непобедимый красный флаг. Назло врагу и мироеду, Мы кровью добыли победу... Вниманье, граждане! Сейчас Здесь пронесут знамена-ситцы, Пускай весь мир На них дивится - Да здравствует рабочий класс! Как на пиру, в заздравье брату, Раз сорок девять, почитай, "Ура!" кричали Комбинату Кубань, Кедровая Палата, Черлак, Лебяжье И Китай. Над степью августовской голой Сияло солнце в злой пыли, Оркестр Исполнил марш веселый... И ситцы разные пошли. Они, светясь, горели краской. Но вдруг Увидел в них народ То, что на всенощной С опаской Пустынный колокол поет. Шел ветер горестный за ними... На них, В густом горчичном дыме, По-псиному разинув рты, Торчком, С глазами кровяными, Стояли поздние цветы. Они вились на древках - ситцы, Но ясно было видно всем - Не шевелясь, Висели птицы, Как бы удавленные кем. Мир прежних снов Коровьим взглядом Глядел с полотнищ... И, рябой, Пропитанный Тяжелым ядом, Багровый, Черный, Голубой, Вопил, недвижим! Былью древней Дымился в ситцевых кустах, Лежал заснувшею царевной С блудливой тенью на устах. Тих, полорот, Румян, беззлобен, И звал К давно ушедшим дням, Явясь химерою, подобьем Того, Что страшно вспомнить нам.