Утина Наталья Иеронимовна
Людоедка

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Очерк из жизни русских, праздношатающихся за-границей).

   

ЛЮДОѢДКА.

(Очеркъ изъ жизни русскихъ, праздношатающихся за-границей).

   Вѣра Гавриловна Жаркова пользовалась большимъ уваженіемъ въ нѣкоторыхъ кружкахъ петербургскаго общества. Самая лестная молва ходила о ней: говорили, что она женщина замѣчательнаго ума и замѣчательной энергіи. Многіе добивались чести быть принятыми въ ея домѣ. Хотя она и не была женщина ни особенно молодая, ни особенно красивая, но ее всегда окружала цѣлая толпа поклонниковъ. Нѣкоторые изъ нашихъ поэтовъ, и не какіе-нибудь рифмоплеты, а очень талантливые пѣвцы нашей родины, посвящали ей стихи.
   Играть такую видную роль было, конечно, пріятно Вѣрѣ Гавриловнѣ, но въ душѣ она не могла не подивиться, за что ее возвели на пьедесталъ. Ужь, конечно, не за то, что въ жизни ея случилось чисто-личное и, въ сущности, никому неинтересное обстоятельство: нѣсколько лѣтъ послѣ ея супружества съ Жарковымъ ею увлекся талантливый молодой писатель Томилинъ, которому посчастливилось обратить на себя ея исключительное вниманіе.
   Но что значитъ безсмертіе въ нашемъ бренномъ мірѣ! Колесо повернулось -- и безсмертный вчера, сегодня лежитъ подъ жорновомъ времени и оно безжалостно перетираетъ его въ порошокъ! Для Вѣры Гавриловны колесо повернулось въ самый разгаръ ея славы. Вѣчно разсѣянный, вѣчно занятый какими-нибудь соображеніями, Томилинъ шелъ однажды по Невскому. На одномъ изъ перекрестковъ ему предстояло перейти черезъ дорогу. Онъ шелъ, по обыкновенію, не обращая никакого вниманія на то, что дѣлается у него подъ носомъ, когда сильный ударъ дышломъ сшибъ его съ ногъ и лошадиное копыто сдавило ему грудь. Томилинъ поднялся безъ посторонней помощи и, придя немного въ себя, нашелъ достаточно силы, чтобы дойти до дому. Ничѣмъ серьезнымъ онъ не расхворался, но долго не могъ оправиться отъ ушибовъ, постоянно перемогался и, наконецъ, сталъ замѣтно хирѣть. Доктора посылали его за-границу, но со времени несчастнаго случая Томилинъ почти ничего не могъ заработать и, не имѣя средствъ жить за-границей, долженъ былъ удовольствоваться Крымомъ.
   Онъ уѣхалъ. Вѣра Гавриловна осталась съ мужемъ въ Петербургѣ. Многочисленный кругъ ея знакомыхъ съ любопытствомъ ожидалъ, какъ она поступитъ: поѣдетъ-ли къ Томилину или останется съ Жарковымъ? Многіе удивлялись, что она медлитъ ѣхать раздѣлить одинокую жизнь Томилина.
   Положеніе Вѣры Гавриловны становилось неловкимъ; ѣхать ей не хотѣлось. Она думала-думала, и все-же уѣхала. Съ полгода спустя она оповѣстила друзей и хорошихъ знакомыхъ, что находится въ Парижѣ и думаетъ остаться тамъ нѣкоторое время.
   Вѣра Гавриловна была женщина небогатая и должна была жить своимъ трудомъ; трудъ-же ея, разумѣется, былъ литературный. Она избрала мѣстомъ своего жительства Парижъ, такъ-какъ онъ представляетъ писателямъ много удобствъ по разнообразію и обилію матеріяловъ. Первыми трудами Вѣры Гавриловны были корреспонденціи, потомъ небольшіе очерки и разсказы. Всѣ работы ея отличались богатствомъ фантазіи и глубиной чувства. Въ отечествѣ опять стала ходить о ней лестная слава; теперь уже превозносили ея литературный талантъ.

-----

   Пріѣхавъ въ Парижъ, Вѣра Гавриловна поселилась не роскошно, но очень удобно. Квартира была уже для нея приготовлена, просторная, свѣтлая, выходящая въ Люксембургскій садъ.
   Она зажила въ ней доброй матерью семейства, окруженная рвбенкомъ, нянюшкой, кухаркой и новымъ избранникомъ.
   Какъ новымъ избранникомъ? а прежній? а мужъ?
   Мужъ?-- мужъ послѣ отъѣзда Вѣры Гавриловны тоже уѣхалъ изъ Петербурга въ свое небольшое, подгороднее имѣнье.
   Онъ хотѣлъ удалиться на время отъ столичной суеты и отдохнуть въ уединеніи, и Вѣра Гавриловна на прощанье, мило смѣясь, просила его присылать ей изъ его сельскаго далека какъ можно больше субсидій во всемірный вертепъ человѣческаго легкомыслія.
   А прежній избранникъ?-- онъ жилъ въ такой глуши, бѣдный домишко его былъ такъ отдаленъ отъ всего человѣческаго!.. Къ тому-же это не былъ больше прежній молодой писатель, отъ котораго такъ много ожидалось. Жизнь смяла его, здоровье надломилось совершенно. Работа шла такъ плохо, что почти ничего не приносила; нужно было часто прибѣгать къ помощи друзей. Лишенія, глушь, скучный уходъ за больнымъ -- и среди всего этого цвѣтущая Вѣра Гавриловна! Одно съ другимъ какъ-то не вязалось. Могильный покой безлюднаго мѣстечка, съ тощимъ, преждевременно отцвѣтшимъ человѣкомъ, не могъ замѣнить для Вѣры Гавриловны ни поклоненія свѣта, ни сознанія власти надъ десятками юношей.
   Новымъ избранникомъ Вѣры Гавриловны былъ тоже литераторъ, Арсеній Петровичъ Сокольскій, человѣкъ молодой, по крайней мѣрѣ, годами шестью моложе ея. Долгое время Сокольскій былъ ея восторженнымъ и безнадежнымъ поклонникомъ. Онъ уже совершенно хотѣлъ "оставить всякую надежду" пріобрѣсти любовь Вѣры Гавриловны, когда получилъ, однажды, записку приблизительно слѣдующаго содержанія:
   "Вы говорите, что любите меня. Вы знаете, что и я очень и очень благоволю къ вамъ. Ликвидируйте-же всѣ ваши дѣла, реализируйте ваше состояніе, пріѣзжайте въ Парижъ и устройте мнѣ тамъ приличное помѣщеніе. Если любовь ваша не пустая фраза -- вы это сдѣлаете. Если вы это сдѣлаете -- я ваша".
   Друзья Сокольскаго не могли понять, съ чего ямъ вдругъ точно бѣсъ овладѣлъ. Онъ рыскалъ по Петербургу цѣлыми днями, ища покупщиковъ на мебель, на книги, на картины. Онъ продавалъ даже шубу и какіе-то старые часы. Онъ предлагалъ за безцѣнокъ изданіе своихъ сочиненій.
   -- Деньги мнѣ нужны, говорилъ онъ,-- наличныя деньги, отъ нихъ зависитъ все мое счастье!
   Сокольскій очень скоро распродалъ все свое имущество и вмѣсто него положилъ въ карманъ тысячъ десять рублей. Это показалось ему порядочнымъ капиталомъ и, при помощи постоянной работы, сулило ему много лѣтъ спокойнаго счастія. Не думая долго, онъ отправился въ Парижъ и устроилъ для Вѣры Гавриловны помѣщеніе. Она не заставила долго ожидать себя.
   Болѣе года Сокольскій прожилъ очень хорошо и счастливо. Между нимъ и Вѣрой Гавриловной не было ни одной крупной ссоры. Хотя она была вспыльчива и говорила иногда рѣзкія вещи, но тотчасъ-же смягчала ихъ лаской. Сокольскій-же не былъ ни злопамятенъ, ни ворчливъ, а главное -- онъ вѣрилъ въ абсолютную правоту Вѣры Гавриловны. "Если я разсердилъ ее, часто думалъ онъ послѣ какой-нибудь вспышки Вѣры Гавриловны,-- то значитъ въ моихъ словахъ что-нибудь да было обидное для нея".
   Сокольскій быль особенно счастливъ, когда у него родился сынъ. Сколько строилъ онъ плановъ на его будущее! Сколько отрадныхъ минутъ провелъ у его колыбели!..
   Дни мирно бѣжали за днями среди радостей жизни и литературныхъ занятій, незамѣтно унося съ собой главный залогъ покоя и счастія: тысячи Сокольскаго уплывали, какъ весенняя вода. Вѣра Гавриловна открыла однажды шкатулку и тамъ оказалось всего нѣсколько тощихъ кредитныхъ бумажекъ. А тутъ былъ грудной ребенокъ съ кормилицей да старшій сынъ ея привыкъ ломать въ день по-нѣскольку игрушекъ. Она спросила себя: "на что будутъ наряжать кормилицу, на что покупать игрушки? На что кушать разныхъ омаровъ, цыплятъ, землянику? На что ѣздить по разнымъ театрамъ?" Эти и подобные вопросы замелькали, какъ молнія, въ головѣ Вѣры Гавриловны и она долго сидѣла, задумавшись, надъ цочти пустою шкатулкой.
   "Нужно Сокольскаго подтянуть, рѣшила она,-- пусть больше пишетъ".
   Въ русскихъ журналахъ все чаще и чаще стали появляться разсказы, подписанные именемъ Вѣры Гавриловны. Это была одна изъ ея фантазій: въ самомъ началѣ ея пріѣзда въ Парижъ, она, для шалости, подписала два разсказа Сокольскаго своимъ именемъ, и съ тѣхъ поръ это вошло у нихъ въ привычку.
   Небольшіе разсказы эти хотя и утвердили окончательно литературную извѣстность Вѣры Гавриловны, но не приносили ей ничего или почти ничего существеннаго. Микроскопическій доходецъ съ нихъ былъ такъ комично-ничтоженъ сравнительно съ обширными вкусами Вѣры Гавриловны, что его даже едва-ли хватало на покупку игрушекъ для маленькаго Васи, ея старшаго сына. Къ тому-же писать одинъ разсказъ за другимъ невозможно, не найдешь имъ всѣмъ помѣщенья. Сокольскій долженъ былъ взяться еще за какую-нибудь работу: онъ сталъ переводить большое ученое сочиненіе, проводя цѣлые дни въ своей не особенно уютной комнатѣ.
   Комната эта была небольшая, въ одно окно. Меблировка ея, особенно для Парижа, была самая простенькая: желѣзная кровать, сосновый столъ, соломенные стулья. Здѣсь не было ни занавѣски, ни зеркала. Единственную ея роскошь составляло широкое, мягкое кресло. Но оно было поставлено вовсе не для Сокольскаго -- на немъ любила покоиться такая-же широкая и мягкая Вѣра Гавриловна, медленно передвигая спицами своего вязанья.
   -- Ты скоро кончишь первую часть? спрашивала однажды Вѣра Гавриловна, сидя въ комнатѣ Сокольскаго.
   -- Право, не знаю, много еще остается.
   -- Какой ты лѣнтяй!
   Перо дрогнуло въ рукѣ Сокольскаго. Слова Вѣры Гавриловны не были сказаны въ шутку; въ нихъ звучали досада и укоръ.
   -- Ты сама видишь, я работаю больше полусутокъ.
   -- Да, но ты всегда хвасталъ, что необыкновенно быстро работаешь. Гдѣ-жь эта быстрота?
   -- Въ двѣ недѣли и перевелъ почти двадцать листовъ спеціальнаго сочиненія.
   -- Ну, хорошо, хорошо!..-- Вѣра Гавриловна махнула рукой.
   -- Это, по-твоему, мало?
   -- А позволь спросить, сколько это дастъ намъ рублей?
   Лицо Сокольскаго нервно передернулось.
   -- У тебя, съ нѣкоторыхъ поръ, все рубли да рубли!.. съ укоромъ вымолвилъ онъ.
   -- А ты хочешь питаться поэзій, не правда-ли? боготворить "прелестный плодъ твоей любви" и въ то-же время оставлять его безъ молока? Нечего сказать, практично!
   -- За что ты меня коришь, Вѣра? Все что у меня было, я отдалъ тебѣ. Теперь у меня остались только голова да руки, и ты видишь, что они не бездѣйствуютъ. Я готовъ работать до изнеможенія, только не кори меня! Слыша твои укоры, я прихожу въ такое отчаяніе, что готовъ размозжить себѣ голову!
   -- Ну, и съ Богомъ!
   Сокольскій пытливо посмотрѣлъ на Вѣру Гавриловну.
   -- Что это -- поддразниванье или фрондерство? спросилъ онъ съ горечью.
   -- А почему-же это не правда?
   -- Какія странныя шутки! отозвался онъ, пожавъ плечами.
   -- Ты знаешь, у насъ больше нѣтъ денегъ, а поставщики требуютъ уплаты, рѣзко перемѣнила разговоръ Вѣра Гавриловна.
   -- Не можешь-ли ты кое-что сократить изъ нашего обихода?
   -- Нѣтъ, не могу, ничего не могу, ни единаго куска сахару.
   -- А я не могу одинъ добывать деньги на всѣ наши огромные расходы. Ты сама знаешь, что это физически невозможно...
   -- Невозможно, по нужно, съ неподражаемымъ спокойствіемъ возразила Вѣра Гавриловна,-- иначе...
   -- Знаю, знаю, къ чему ты ведешь! Иначе мы возьмемъ жильца. Бери, Вѣра, бери, кого хочешь, я ничего не могу тутъ сдѣлать...
   -- Хорошо, я возьму!-- Съ этими словами Вѣра Гавриловна, не торопясь, вышла изъ комнаты.
   Вслѣдъ ей устремился жгучій и неопредѣленный взглядъ. Что выражалъ этотъ взглядъ: ненависть или отчаяніе человѣка, сознающаго себя униженнымъ? Лицо Сокольскаго осталось неподвижно и не выдало его тайны. Онъ скоро опять нагнулся надъ столомъ и сталъ писать. А Вѣра Гавриловна вернулась къ себѣ и тоже взялась за перо.
   "Любезный Приваловъ, писала она,-- сегодня я, вѣрно, встала съ правой ноги: сама я какъ-то необыкновенно весела и хочу доставить и другимъ удовольствіе, потому соглашаюсь на вашу просьбу и беру васъ къ себѣ пансіонеромъ. Комната ваша будетъ готова завтра; переѣзжайте, когда хотите. Преданная вамъ Вѣра".
   Жилецъ не замедлилъ явиться. Это былъ хорошій пріятель Сокольскаго, пріѣхавшій въ Парижъ слушать курсы въ Сорбоннѣ. Онъ всегда былъ въ числѣ восторженныхъ поклонниковъ Вѣры Гавриловны и, посѣщая ее въ Парижѣ, добивался необыкновенной чести жить въ какомъ-нибудь уголкѣ ея дома. Вѣра Гавриловна приняла слова эти въ буквальномъ ихъ смыслѣ; она очистила для Привалова какой-то чуланчикъ, куда едва-едва помѣстились кровать, стулъ да столъ. Но отводя его въ отданную комнату, она очень любезно замѣтила, что зала и столовая всегда въ его распоряженіи. О цѣнѣ не сговаривались, положено было брать съ него ежемѣсячно то, что придется на его долю.
   Приваловъ былъ человѣкъ крайне тихаго, немножко даже флегматическаго характера. Сидѣлъ онъ, большею частью, дома; любилъ бесѣдовать. Курсы Сорбонны не такъ были для него привлекательны, какъ разсказы Вѣры Гавриловны. Чудесно казалось ему встать утромъ, натянуть пиджакъ, сунуть ноги въ туфли и придти въ столовую, гдѣ Вѣра Гавриловна уже сидитъ за кофе передъ цѣлой грудой вкусныхъ печеній. Онъ съ улыбкой протянетъ ей руку,-- улыбка у Привалова была прелестная: радушная и веселая,-- освѣдомится о ея здоровьѣ и опустится въ вольтеровское кресло у окна. Вѣра Гавриловна нальетъ ему въ аппетитную чашку кофе, сама принесетъ и поставитъ ее на столикъ около него. Пьетъ Приваловъ кофе, слушаетъ разсказы Вѣры Гавриловны и думаетъ: "Какъ хорошо жить въ семействѣ! безъ труда поучаешься, безъ всякихъ усилій. И въ сюртукъ влѣзать, и шею обматывать галстухомъ не надо и сидѣть въ душной аудиторіи тоже не нужно!"
   А Вѣра Гавриловна, тѣмъ временемъ расписываетъ ему и о возвышенномъ, и о патетическомъ, и о практическомъ, слегка задѣвая и болѣе щекотливыя вещи. Иногда, какъ-будто нечаянно, сорвется у нея что-нибудь изъ ея интимныхъ, весьма интимныхъ воспоминаній, но она опомнится и прерветъ рѣчь на полу-словѣ.

-----

   -- Вы спрашиваете, какъ я сошлась съ Сокольскимъ? говорила какъ-то Вѣра Гавриловна;-- это съ вашей стороны довольно смѣлый вопросъ, но я все-таки отвѣчу вамъ. Онъ не давалъ мнѣ покоя: каждый день письма, отчаянныя признанія, угрозы убить себя. Все это происходило въ то время, когда я сама была разбита и уничтожена горемъ. Томилинъ ни за что не соглашался, чтобъ я ѣхала съ нимъ. Онъ умолялъ меня, чтобъ я не губила себя. Онъ ставилъ меня такъ высоко, что не могъ допустить и мысли видѣть меня сидѣлкою, даже у своего изголовья. Въ отчаяніи, что онъ отвергаетъ мои лучшія чувства, я лежала, какъ мертвая. Сокольскій пришелъ и сталъ утѣшать меня. Онъ говорилъ, что на югѣ Томилинъ скоро поправится и безъ моего ухода, что прежде всего мнѣ самой надо отдохнуть и перемѣнять обстановку, что все уже готово, что онъ устроилъ въ Парижѣ для меня помѣщеніе, что я тамъ вздохну и скоро выпишу туда-же Томилина. Онъ хвасталъ, что у него большое состояніе, что онъ перевезетъ Томилина, если нужно, въ Италію, въ Ниццу, въ Алжиръ. У меня тогда не было никакихъ средствъ къ жизни; ради Томилина, ради его удобствъ и спокойствія, я, наконецъ, согласилась. Но все-же я прежде съѣздила къ Томилину, устроила его такъ хорошо и удобно, какъ только могла, и обѣщала скоро выслать ему денегъ на переѣздъ на-границу.
   Приваловъ всталъ и съ глубокимъ почтеніемъ поцѣловалъ руку Вѣры Гавриловны.
   -- Вы необыкновенная женщина... началъ онъ.
   -- Полноте, что тутъ необыкновеннаго? перебила его Вѣра Гавриловна;-- слушайте дальше, если ужь я разговорилась. Сокольскій, какъ всѣ вы, господа молодые люди, конечно, обманулъ меня. Онъ воспользовался моею безпомощностью и довѣрчивостью. Онъ все нахвасталъ мнѣ: у него не было никакого состоянія. Онъ далъ кое-что для Томилина да здѣсь нанялъ довольно порядочную квартиру -- вотъ и все. Но вѣрьте: за это я дорого заплатила ему!.. я принудила себя любить его, когда сердце мое всегда принадлежало и теперь принадлежитъ Томилину.
   -- Неужели Сокольскій могъ...
   -- Мужчины все могутъ!..
   -- Но я зналъ его всегда за человѣка честнаго и очень деликатнаго.
   -- Въ интимной жизни люди иные, чѣмъ въ обществѣ. Сокольскій не только раздражителенъ, онъ золъ, сухъ, эгоистиченъ. Его сердитъ малѣйшее противорѣчіе... Развѣ вы не замѣтили, какое озлобленіе слышится въ его тонѣ?
   -- Онъ слишкомъ много работаетъ и устаетъ.
   -- Вы думаете, что онъ работаетъ? Вы ошибаетесь. Онъ днями, недѣлями дуется на меня и запирается въ своей комнатѣ. Онъ не можетъ выносить моей честности и непремѣнно хочетъ добиться, чтобъ я сказала ему, что люблю его больше, чѣмъ любила Томилина. Но это ложь, а лгать я никогда не умѣла!
   -- Странно! Мнѣ онъ этого не говорилъ; напротивъ, еще вчера онъ сокрушался, что у него нѣтъ средствъ доставить Владиміру Николаевичу...
   -- Все притворство, все комедія: онъ ненавидитъ его! Позвольте мнѣ знать это лучше васъ. Онъ былъ-бы очень радъ, еслибы Владиміръ умеръ.
   Вѣра Гавриловна вдругъ замолчала и поникла головой.
   -- И онъ, конечно, умретъ, тихо произнесла она:-- работать онъ не можетъ, никто о немъ теперь не заботится; выписать его сюда у меня нѣтъ денегъ, да онъ и не поѣдетъ, онъ уже слишкомъ слабъ...
   Приваловъ, сильно взволнованный, молча всталъ съ мѣста.
   -- Не плачьте, это вещь поправимая, говорилъ онъ успокоительно; -- у меня есть кой-какія деньжонки и я еще могу вытребовать.
   -- Что вы, какъ это можно! я совсѣмъ не для того...
   Но Приваловъ, не отвѣчая, вышелъ изъ комнаты.
   Черезъ нѣсколько дней Вѣра Гавриловна стала являться въ новомъ капотѣ и въ ея обѣдѣ произошла значительная перемѣна къ лучшему.

-----

   -- Вѣрочка, у тебя, кажется, есть деньги? нѣсколько дней спустя спросилъ Сокольскій.
   -- Откуда у меня вдругъ явятся деньги?
   -- Не знаю, но мы теперь опять живемъ роскошно.
   -- Я беру въ долгъ. Нельзя-же держать пансіонера и кормить его дрянью!
   -- Ахъ, Вѣра, Вѣра, какъ ты непрактична! Задавая каждый день обѣды, какую выгоду хочешь ты имѣть отъ жильца?
   -- Арсеній Петровичъ, если вамъ больше по нравится жить въ моемъ домѣ...
   -- Какъ въ моемъ домѣ!..
   -- Если вамъ больше не нравится жить въ моемъ домѣ, настойчиво повторила Вѣра Гавриловна,-- то вы можете убираться!
   Она быстро повернулась и направилась къ двери.
   -- Постой, постой! воскликнулъ Сокольскій.-- Объясни мнѣ...
   Но вмѣсто объясненій Вѣра Гавриловна мощно оттолкнула его рукой и скрылась. Ключъ ея двери щелкнулъ.
   -- Отворите! кричалъ внѣ себя Сокольскій, стучась въ запертую дверь ея комнаты.-- Отворите! я хочу, я требую объясненія!
   Отвѣта не было.
   -- Вѣра, ради всего святого, отвори мнѣ! умоляю тебя, заклинаю...
   Все было безмолвно. Сокольскій схватился за ручку и сталъ нервно вертѣть ее. Гука Привалова крѣпко стиснула его судорожные пальцы.
   -- Что ты, братъ, скандалъ дѣлаешь, не хорошо, произнесъ онъ успокоительно.
   -- Она не отворяетъ мнѣ!.. Она сказала ужасную вещь и ушла!.. Она была совершенно спокойна, когда меня уничтожила, и теперь можетъ спокойно сидѣть и слышать мое отчаяніе!..
   -- Я не дамъ тебѣ ломать двери! Пойдемъ, успокойся. Развѣ съ тобой можетъ говорить теперь женщина? Посмотри на себя: вѣдь ты бѣшеный.
   Сокольскій тяжело опустился на ближайшій стулъ.
   -- Я больше, чѣмъ бѣшеный, произнесъ онъ беззвучно, тупо смотря впередъ.-- Нѣтъ! воскликнулъ онъ, внезапно вскочивъ,-- бываютъ границы всему -- и страданію, и терпѣнію... Я терпѣлъ, терпѣлъ и не могу больше... Пойми ты: не чувствую больше силы терпѣть! Это не женщина, это камень, одаренный звѣрскою страстью! Пойми, какое это чудовище! Она еще не бросалась тебѣ на шею? Погоди, бросится!.. Смотри, какой ты рослый, красивый, да и деньги у тебя, вѣрно, водятся...
   Приваловъ схватилъ Сокольскаго въ охапку и потащилъ его въ его комнату.
   -- Ну ужь, братъ, ты того... слишкомъ зарапортовался, говорилъ онъ съ своей милой улыбкой.-- Хочешь содовой воды?-- сейчасъ освѣжишься. А то, право, не годится: стучишь, шумишь, орешь... Сплетни пойдутъ... Да и Вѣру Гавриловну какъ ты напугалъ!
   -- Да, напугаешь Вѣру Гавриловну!.. въ самомъ дѣлѣ, легко ее напугать!.. И что она изъ меня сдѣлала, эта баба!
   Сокольскій въ отчаяніи схватился за голову.
   -- Она меня вотъ такъ скрутила.-- И онъ скрутилъ попавшійся подъ руку носовой платокъ.-- И это еще не все: она меня скоро по частямъ расщиплетъ и выброситъ...
   -- Чепуху ты несешь, отозвался Приваловъ;-- ужь будто такъ и возможно взять человѣка да и скрутить!
   -- А знаешь-ли ты, что такое любовь? что такое безмѣрное, слѣпое довѣріе къ женщинѣ? Знаешь-ли, что такое неотступная мысль облегчить ей ея жизнь?.. Впрочемъ, гдѣ-жь тебѣ, тюря ты этакая, знать всѣ эти жгучія чувства! А вотъ я такъ прошелъ эту школу. Я отъ всего отрѣшился ради счастья этой женщины. Теперь всѣ мои человѣческія чувства истолчены въ ступѣ -- я тряпка, я дрянь... Пойми ты, вѣдь это она довела меня до этого, она меня раздавила, а теперь выгоняетъ!..
   -- Ты лжешь, я не выгоняю тебя! послышался голосъ Вѣры Гавриловны.-- Но если ты непремѣнно хочешь дѣлать третье лицо свидѣтелемъ нашихъ размолвокъ, то я скажу при немъ, что предлагаю тебѣ лучше разойтись, чѣмъ жить въ вѣчныхъ ссорахъ и сценахъ. Ты очень хорошо знаешь, какой у тебя былъ тяжелый характеръ, но я все терпѣла. Сегодня-же ты дошелъ, наконецъ, до невозможнаго безобразія... Если моя особа ожесточаетъ тебя, то самое лучшее -- не встрѣчаться больше съ нею. Не такъ-ли, Приваловъ?
   -- Совершенно справедливо, и въ словахъ Вѣры Гавриловны я не вижу для тебя ничего обиднаго.
   Сокольскій выслушалъ все молча, потомъ порывисто всталъ, близко подошелъ къ Вѣрѣ Гавриловнѣ, началъ говорить что-то безсвязное и упалъ во весь ростъ.

-----

   Тяжелую болѣзнь вынесъ Сокольскій, послѣ которой поправлялся очень медленно. Особенно сила воли, казалось, совершенно покинула его. По цѣлымъ часамъ онъ сидѣлъ въ своей комнатѣ, ничего не дѣлая, ничего не читая.
   Въ домѣ стало уныло. Приваловъ съ большой заботливостью ходилъ за больнымъ другомъ и мало времени посвящалъ Вѣрѣ Гавриловнѣ. Уединенная жизнь стала ей несносна и она рѣшилась завести знакомство.
   -- Приваловъ, говорила она однажды,-- можетъ быть, Сокольскій скорѣй поправился-бы, если-бъ у него было какое-нибудь общество? Познакомьте насъ съ кѣмъ-нибудь изъ вашихъ пріятелей.
   -- Можно, отозвался Приваловъ, взялъ шляпу, вышелъ и вернулся съ однимъ изъ своихъ пріятелей, Евгеніемъ Лукичомъ Кречетовымъ.
   -- Онъ у насъ всезнайка, говорилъ Приваловъ, рекомендуя гостя.
   -- Имѣю честь рекомендоваться, говорилъ Кречетовъ, развязно вертясь на каблукѣ своей длинной ноги (онъ былъ хромъ);-- вы видите передъ собой господина нахватавшагося хвостовъ всѣхъ наукъ и даже искуствъ,-- господина, представляющаго изъ себя въ интеллектуальномъ смыслѣ, такъ-сказать, мѣщанское одѣяло, т. е. удлинненный квадратъ, сшитый изъ безчисленнаго множества разноцвѣтныхъ лоскутковъ...
   -- Ну, положимъ, это и не совсѣмъ такъ, качая головой, началъ Приваловъ.
   -- А если и такъ, то вы должно быть преинтересный человѣкъ, отозвалась Вѣра Гавриловна;-- куда только ни повернешься -- все только спеціалисты и самые узкіе спеціалисты,-- это даже скучно! Интересно поболтать съ человѣкомъ, который самъ сознается, что въ немъ есть всего понемногу...
   -- Какъ въ бутылкѣ фокусника, перебилъ Кречетовъ,-- кто чего пожелаетъ, тотъ того и проси.
   -- Сядьте, что-жь вы все на ногахъ.
   -- То-есть вы хотѣли сказать: на ногѣ? Впрочемъ, не шутите съ моими ногами! Я имѣю передъ остальными людьми большое преимущество. Я могу быть съ ними, по желанію, и на короткой ногѣ, и на длинной.
   Приваловъ добродушно расхохотался, а Вѣра Гавриловна любезно замѣтила:
   -- У меня вы до сихъ поръ все вертѣлись на длинной ногѣ.
   Кречетовъ отдалъ ей честь по-военному, поднявъ два пальца къ виску, опустился на короткую ногу и заковылялъ къ покойному креслу. Онъ очень удобно утонулъ въ немъ, и такъ-какъ было жарко, попросилъ позволенія разстегнуть жилетъ. Позволеніе было дано; знакомство, съ первыхъ-же словъ, завязалось самое дружеское. Кречетовъ просидѣлъ у Вѣры Гавриловны часа два. наболталъ ей всякой всячины, разсказалъ ей много эпизодовъ изъ своей богатой приключеніями жизни и ушолъ съ смутнымъ понятіемъ, что въ домѣ Вѣры Гавриловны живетъ еще какой-то несчастный Сокольскій, который находится въ очень печальномъ положеніи и за которымъ она. присматриваетъ по добротѣ душевной.
   -- А ваша хозяюшка ничего... баба хватъ, говорилъ Кречетовъ Привалову, ковыляя по бульвару;-- конечно, въ сравненіи съ Венерой Милосской она, такъ-сказать, безпардонная рожа...
   -- Кому какъ! Вотъ хоть я за вашу Венеру Милосскую двухъ грошей не дамъ.
   -- Это, конечно; вкусы различны, смѣясь отозвался Кречетовъ.-- Впрочемъ, достоинства Венеры Милосской совсѣмъ и не нужны Вѣрѣ Гавриловнѣ. Вы рекомендовали мнѣ ее, какъ добрую мать семейства, нѣчто въ родѣ римской матроны. Такова она, вѣроятно, и есть; на что-же ей прелести Венеры Милосской, когда она просто русская баба, Жарчлха.
   -- Циникъ вы, циникъ! съ негодованіемъ воскликнулъ Приваловъ.-- Она, можетъ быть, единственная здѣсь вполнѣ образованная русская женщина, да къ тому-же и женщина добродѣтельная, съ твердыми убѣжденіями.
   Нисколько не стѣсняясь бульваромъ и многочисленными прохожими, Кречетовъ остановился и, размахивая руками, сталъ говорить таинственнымъ басомъ:
   -- Вообразите себѣ улицу въ Римѣ; на улицѣ мертвая тишина, сумерки ложатся на землю. Вдругъ съ шумомъ отворяется дверь, изъ нея выбѣгаетъ растрепанная женщина и поражаетъ себя кинжаломъ прямо въ сердце. "Скажите, кричитъ она,-- что добродѣтельная Лукреція предпочла смерть безчестью!" Въ этомъ-ли смыслѣ, милѣйшій Приваловъ, называете вы Жарчиху добродѣтельною?
   -- Если вы будете такъ пошло шутить, обиженно возразилъ Приваловъ,-- то я сейчасъ-же оставлю васъ.
   -- Простите, я и забылъ, что есть вещи священныя, коихъ не долженъ касаться грязный перстъ толпы...
   -- У васъ-то ихъ только, кажется, нѣтъ.
   -- А почему вамъ это такъ кажется? И. "мое сердце родникъ", и "мое чувство волна", и тоже въ моей душѣ скрывается "много перловъ чудныхъ". Жаль только, что эти перлы существуютъ въ душѣ моей въ отвлеченномъ смыслѣ этого слова. Ахъ, если-бъ они были реальные! Я-бы тотчасъ-же снесъ ихъ къ ювелиру, что было-бы мнѣ теперь весьма кстати. Впрочемъ, это говоритъ во мнѣ тотъ лоскутъ, который выкроенъ изъ остатковъ широкой натуры русскаго барина; лоскутъ-же философа-филистера выставляетъ мнѣ на видъ всю суетность презрѣннаго металла. Чтобъ примирить этихъ двухъ непріятелей, зайдемте въ кафе и угостите меня стаканомъ мазаграна.

-----

   По уходѣ Привалова и Кречетова Вѣра Гавриловна впала въ глубокое раздумье. Дѣла ея шли не особенно блистательно. Сокольскій не поправлялся или поправлялся такъ медленно, что не могъ работать, и даже переводъ спеціальнаго сочиненія такъ и застылъ на второй главѣ второго тома. Такимъ образомъ, Сокольскій вмѣсто кормителя семьи сталъ нахлѣбникомъ,