Утина Наталья Иеронимовна
Два мира

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

ДВА МІРА.

РОМАНЪ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

I.

   Въ квартирѣ Катерины Платоновны Ознобиной, въ залѣ, ярко освѣщенной сотнями свѣчъ, раздавались звуки вальса Гуно изъ Фауста. Танцующихъ было немного, такъ что пары могли кружиться свободно, а сидящая, нетанцующая публика маменекъ, тетушекъ и бабушекъ, составляющая необходимое memento mori всякой бальной залы, могла свободно наблюдать и порешоптываться. На этотъ разъ вниманіе солидныхъ барынь было исключительно, обращено только на одну пару и -- нужно отдать справедливость ихъ вкусу -- пара была безукоризненная. И кавалеръ, и дама были высоки и стройны; въ движеніяхъ ихъ была легкость и грація. Начавъ безъ особеннаго увлеченья, они плыли все быстрѣе и быстрѣе, глаза ихъ горѣли, щеки покрылись тонкимъ слоемъ краски, объятья какъ-будто дѣлались тѣснѣе... Это былъ не простой, ничего незначущій вальсъ: въ немъ было чувство, увлеченіе... Но, повидимому, болѣе всѣхъ былъ занятъ этимъ вальсомъ одинъ господинъ, стоявшій въ дверяхъ, за портьерой. Господинъ этотъ, князь Константинъ Федоровичъ Горскій, съ волненіемъ слѣдилъ за вальсирующей парой, и время отъ времени приливавшая къ его лицу кровь ясно говорила, что на сердцѣ у него неспокойно. Отъ его глазъ не ускользнуло, что дама сказала что-то своему кавалеру, и это заставило его покраснѣть. Однако онъ скоро убѣдился, что въ словахъ ея не могло быть ничего преступнаго. Они остановились. Кавалеръ предложилъ ей руку и повелъ ее черезъ гостиную въ будуаръ. Они прошли мимо князя, но не замѣтили его; она глядѣла разсѣянно, ни на чемъ не останавливая своего взора, онъ любезно отвѣчалъ на комплименты старичка, который шелъ съ нимъ рядомъ.
   -- Такіе вальсеры, какъ вы, говорилъ старичекъ,-- нарождаются вѣками, какъ и всякіе другіе артисты. Vous êtes une vraie perfection, mon cher m. Eopatine...
   -- Monsieur, vous êtes trop indulgent...
   Обмѣниваясь любезностями, они дошли до будуара; старичекъ тотчасъ-же отсталъ отъ Лопатина и многозначительно улыбнулся, будто желая сказать: знаю, голубчикъ, что теперь я лишній! а между тѣмъ онъ зналъ, что дама Лопатина -- невѣста и что провозглашенный женихъ ея вовсе не Лопатинъ, а тотъ самый князь, который съ такимъ волненіемъ слѣдилъ за вальсомъ. Старичекъ встрѣтилъ князя среди гостиной и ему показалось, что онъ песовсѣмъ спокоенъ, и такъ-какъ онъ принадлежалъ къ высшему свѣту, то и любилъ немножко помучить своего ближняго.
   -- Князь, ну, признаться, недурной у васъ вкусъ: какая грація, какое благородство!..
   Князь хотѣлъ отвязаться отъ него нѣсколькими любезными фразами, но это было не совсѣмъ легко: старичекъ, какъ піявка, присосался къ нему съ комплиментами. Князь, наконецъ, не выдержалъ, довольно рѣзко прервалъ разговоръ и въ одинъ мигъ былъ въ дверяхъ будуара. Его невѣста сидѣла на кушеткѣ, а Лопатинъ, въ самомъ почтительномъ разстояніи, на стулѣ. Юлія Петровна встала и протянула жениху обѣ руки.
   -- А-а, вотъ вы, наконецъ; гдѣ-же вы пропадали?
   -- Помилуйте! вы прошли мимо меня и даже не удостоили меня взглядомъ! полушутя, полуобиженно отвѣтилъ князь.
   -- Возможно-ли! но если это и было -- виноватъ Alexandre; онъ кружилъ меня до обморока.
   -- Кузина, вы такъ гнѣваетесь на меня, будто я совершилъ какое-нибудь преступленіе, отозвался Александръ Лопатинъ,-- mais j'implore votre grâce, и надѣюсь, что заслужу ваше прощеніе.
   Онъ всталъ, низко поклонился и вышелъ. Князь сѣлъ около Юліи.
   -- Julie, вы заставили меня пережить скверную минуту...
   -- Я васъ не понимаю... И она покачала головой.
   -- Этотъ вальсъ съ Лопатинымъ...
   Юлія улыбнулась.
   -- Вы шутите, князь? спросила она, какъ-будто въ недоумѣніи. Но онъ былъ смущенъ и серьезенъ; Юлія всплеснула руками.
   -- Какъ! вы говорите серьезно?.. вы ревнуете?..
   Князь молчалъ.
   -- Constantin, успокойтесь и простите, что я смѣюсь, но мнѣ, право, очень смѣшно; я жалѣю, что изъ-за пустяковъ доставила вамъ непріятность. Но вѣдь Alexandre мой родственникъ, и я всегда позволяла себѣ съ нимъ нѣкоторую короткость. Когда я еще была въ институтѣ, онъ часто возилъ мнѣ конфектъ и въ шутку ухаживалъ за мной. Съ тѣхъ поръ мы такъ и привыкли къ институтскимъ отношеніямъ. Honni soit qui mal y pense...
   Юлія закончила свои слова поцѣлуемъ, отъ котораго у князя закружилась голова.
   -- Скоро-ли наступитъ тотъ. счастливый день, когда небо Италіи будетъ свидѣтелемъ нашего счастья? прошептала она.
   -- Скоро, моя Julie, отозвался князь, и кузенъ Лопатинъ не тревожилъ больше его сердца.
   Юлія Петровна Ознобина была дѣвушка древняго дворянскаго рода. Отецъ ея давно умеръ, спустивъ въ нѣсколько лѣтъ огромное состояніе; мать отдала ее въ екатерининскій институтъ, а сама безвыѣздно поселилась въ деревнѣ, съ цѣлію сберечь оставшіяся копейки, чтобы, по выходѣ дочери изъ института, блеснуть въ свѣтѣ и найти ей богатаго жениха. Преслѣдуя эту цѣль, Катерина Платоновна ни на минуту не забывала о ней. Впродолженіи шести лѣтъ она брала со всякаго, что могла и гдѣ могла. Тихая и любезная съ своими ровнями, съ привѣтливыми манерами и сладкимъ голосомъ, она являлась грозной и непоколебимой съ людьми, которые имѣли какое-нибудь отношеніе къ ея карману. Она никому ничего не спускала, никакое несчастіе не трогало ее. Въ соображеніяхъ, какимъ образомъ извлечь изъ каждаго хоть сколько-нибудь пользы, проводила она не скучая цѣлые часы. Къ выходу дочери изъ института Катерина Платоновна достигла своей цѣли: ей удалось скопить порядочную сумму денегъ и очень выгодно продать половину своего имѣнія. Такимъ образомъ, она могла принять дочь въ хорошую столичную квартиру и сдѣлать ей богатый гардеробъ.
   Юлія, однако, тотчасъ-же замѣтила, что, несмотря на внѣшнюю роскошь, она дѣвушка далеко не богатая. Когда гостей не было, мать съ дочерью жила болѣе чѣмъ скромно, дрожа надъ каждой копейкой. Катерина Платоновна часто бранила прислугу, брюжжала и сердилась, что "люди" объѣдаютъ и разоряютъ ихъ. Юлія поняла изъ двухъ-трехъ разговоровъ съ матерью, что съ ихъ скудными средствами имъ долго не продержаться въ блескѣ и роскоши, и тотчасъ-же вошла въ соображенія Катерины Платоновны. Она сообразила, что времени терять не нужно, и стала показываться всюду, заведя бездну богатыхъ и знатныхъ знакомствъ чрезъ нѣкоторыхъ изъ своихъ институтскихъ подругъ. Всюду она, разумѣется, ѣздила съ матерью. Рѣдкая дѣвушка появляется въ свѣтъ съ такимъ блескомъ, какъ Юлія, рѣдкая на первыхъ-же порахъ заставляетъ такъ много говорить о себѣ и кружитъ такъ много головъ направо и налѣво. Но голова самой Юліи была не изъ легко-кружимыхъ. Сердце Катерины Платоновны иногда замирало, когда она видѣла, что Юлія какъ-будто отдаетъ предпочтеніе человѣку ей неподходящему, и она со страхомъ говорила дочери:
   -- Ахъ Юля, Юля, что это ты затѣваешь?..
   Но Юлія съ улыбкой отвѣчала:
   -- Мамаша, развѣ вы не видите, что я только такъ... Неужели вы думаете, что я такъ глупа и влюблюсь въ этого Вертера! пусть онъ немножко повздыхаетъ: это развиваетъ легкія...
   Юлія хохотала, а успокоенная мать хвалила житейскій тактъ своей дочери.
   Наконецъ, насталъ желанный день -- ее полюбилъ князь Горскій. Юлія сообразила, что такое дорогое сердце можетъ и не встрѣтиться во второй разъ, и призвалась матери, что она влюблена. Катерина Платоновна даже зарыдала отъ восторга, когда Юлія объявила ей, что влюблена въ князя, и совершенно серьезно подумала, что это Богъ посылаетъ ей награду за всѣ ея лишенія и жертвы. Юлія сказала князю послѣ перваго-же ихъ объясненія, что она не имѣетъ никакого состоянія; князь былъ глубоко тронутъ этимъ искреннимъ признаніемъ и, горячо цѣлуя ея руки, сообщилъ ей, что его состоянія хватитъ имъ и на сто лѣтъ роскошнѣйшей жизни. Князь говорилъ правду и Юлія знала это давно.
   Тотъ вечеръ, на которомъ мы застали ихъ, былъ дѣвичникъ Юліи; свадьба должна была состояться чрезъ нѣсколько дней, и Юлія прощалась съ своими подругами и родственниками. Съ какой-же стати между княземъ и Юліей, почти наканунѣ ихъ брака по любви, замѣшался вопросъ о какомъ-то кузенѣ Лопатинѣ?
   Александръ Александровичъ Лопатинъ былъ двоюродный племянникъ Катерины Платоновны и habitué ея дома. Въ былое время мать его часто навѣщала Юлію въ институтѣ, гдѣ была и ея собственная дочь и даже въ одномъ классѣ съ Юліей. Когда пріѣзжала Лопатина, и часто съ однимъ изъ своихъ сыновей,-- у нея было ихъ двое,-- то вызывали обѣихъ дѣвушекъ. Если съ старухой пріѣзжалъ старшій сынъ. Викторъ, то Юлія немножко скучала, если-же меньшой, Александръ, то Юлія весело болтала съ нимъ и ей дѣлалось грустно, когда наступалъ часъ разлуки. Никто не обращалъ на молодыхъ людей вниманія -- родство дозволяло имъ короткость. Иногда только подруги шутили надъ Юліей, и въ глубинѣ души Юлія не безъ умиленія вспоминала о своемъ красавцѣ-кузенѣ, а Александръ, дѣйствительно, былъ очень красивъ. Онъ былъ высокаго роста, прекраснаго сложенія, съ развязными, смѣлыми движеніями; въ правильныхъ чертахъ его было гордое выраженіе, все существо дышало сознаніемъ своего умственнаго и физическаго превосходства надъ копошившимся вокругъ него муравейникомъ. И Юлія была такая-же -- она была тоже горда и величественна, потому-то кузенъ Лопатинъ и нравился ей болѣе, чѣмъ кто-нибудь другой. И она нравилась ему, но этимъ отношенія ихъ и оканчивались.
   Правда, года два тому назадъ, когда Юлія пріѣзжала еще изъ института провести каникулы на дачѣ Лопатиныхъ, въ ихъ отношенія замѣшалось одно крошечное обстоятельство, о которомъ, до дня дѣвичника, они вспоминали со смѣхомъ. Однажды вечеромъ, гуляя съ Юліей по саду, Александръ остановился и порывисто обнялъ Юлію.
   -- Julie, vous me rendez fou! воскликнулъ онъ.
   Юлія вырвалась изъ его объятій, выпрямилась и повелительно произнесла:
   -- Прошу васъ не дѣлать глупостей, если вы не хотите, чтобъ я оставила васъ сію-же минуту! Давайте вашу руку и извольте спокойно продолжать прогулку.
   Александръ повиновался, но волненіе одолѣвало его.
   -- Сядемте, я задыхаюсь, прошепталъ онъ.
   Юлія сѣла на ближайшую скамейку, Александръ опустился передъ ней на колѣни.
   -- Клянусь никогда не говорить вамъ о томъ чувствѣ, которое туманитъ мнѣ голову, но, Julie, не будьте жестоки -- я умоляю васъ объ одномъ поцѣлуѣ... только объ одномъ, и онъ на вѣки будетъ позабытъ!
   Хотя и были сумерки, но все-же Александръ могъ увидѣть или, скорѣе, угадать, что его не оттолкнутъ, если онъ украдетъ этотъ поцѣлуй, и онъ со страстью припалъ губами къ губамъ Юліи. Она тихо отстранила его.
   -- Вы въ самомъ дѣлѣ съ ума сошли! прошептала она, но оттолкнувшая его рука дрожала. На ней было надѣто кольцо съ брилліантикомъ; онъ сдернулъ это кольцо.
   -- Что вы дѣлаете, отдайте мнѣ кольцо!
   -- Никогда!-- И онъ спряталъ его въ карманъ жилета.
   Юлія рѣзко повернулась и направилась къ дому. Александръ остановилъ ее.
   -- Julie, это кольцо будетъ для меня святымъ воспоминаніемъ о нашемъ rêve d'amour. Не отнимайте его у меня: оно будетъ моей путеводной звѣздой въ трудныя минуты жизни и талисманомъ, который спасетъ меня отъ многихъ искушеній!.. No suis aussi ardent, que je suis jeune, чуть слышно прибавилъ онъ, наклоняясь надъ ней.
   Юлія вздрогнула и встала. Она не отвѣтила на просьбу Александра прямымъ согласіемъ.
   -- Пойдемте домой, ужь поздно и насъ вѣрно ждутъ, сказала она,-- и не смѣйте никогда больше напоминать мнѣ о вашемъ безуміи. Я вамъ это запрещаю, слышите? Если вы когда-нибудь хоть намекнете на этотъ глупый вечеръ -- кольцо у васъ. будетъ отнято!..
   По выходѣ Юліи изъ института, Александръ часто навѣщалъ ее и продолжалъ свое родственное ухаживаніе, но ни онъ, ни она и по думали о возможности соединиться бракомъ. Онъ зналъ, что она бѣдна, а онъ хотѣлъ взять за женой, по крайней мѣрѣ, столько-же, сколько имѣлъ самъ; она знала, что ея красота даетъ ей право претендовать на болѣе блестящее положеніе, чѣмъ то, которое составилъ-бы ей Александръ. Ставъ невѣстой князя, Юлія сама сообщила объ этомъ Александру и разыграла даже роль влюбленной; Александръ сдѣлалъ видъ, что вѣритъ своей кузинѣ, и съ жаромъ пожелалъ ей счастія. Съ того дня и до настоящаго дѣвичника отношенія ихъ были самыя обыкновенныя. Но вотъ заиграли валѣсъ Гуно; Александръ пригласилъ Юлію; она подала ему руку и, сама не знала, какъ, у нея сорвалась фраза:
   -- Провальсируемте, какъ Маргарита съ Фаустомъ, и я похороню на-всегда мою молодость!
   И они провальсировали.
   Дойдя до кушетки, Юлія въ изнеможеніи опустилась на нее; Александръ нерипо сжалъ ея руку.
   -- Помните, Julie, ту аллею и тотъ вечеръ...
   -- Тссъ... Julie больше нѣтъ, Julie умерла...
   -- Такъ я прощаюсь съ мертвой!-- И онъ,.какъ въ тотъ вечеръ, припалъ губами къ ея губамъ. Губы мертвой Юліи горѣли и трепетали...
   Шаги приближались къ двери и голосъ князя слышался все яснѣе и яснѣе. Александръ въ мигъ оправился и сѣлъ отъ Юліи на почтительное разстояніе. Такъ тайна ихъ и осталась ихъ тайной.
   

II.

   Въ углу танцовальной залы, между окномъ и портьерой, сидѣла молодая дѣвушка. На ней было бѣлое платье изъ легкаго тюля; весь головной уборъ состоялъ изъ розы съ длинной вѣткой. Этотъ эфирный нарядъ очень шелъ къ нѣжной фигурѣ дѣвушки. Она была очень тонка и мила; едва-едва средняго роста, формы ея еще не приняли возмужалой округленности, ея плечи можно было-бы упрекнуть за нѣкоторую худобу, нѣжный овалъ лица за нѣкоторую удлиненность, но это не отнимало у дѣвушки ея миловидности. Бѣлый лобъ ея съ приподнятыми на немъ волнистыми волосами, большіе синіе глаза съ темными рѣсницами, слегка вздернутый тонкій носикъ и небольшой ротъ,-- все это носило отпечатокъ задумчивости и кротости. Нѣсколько болѣзненная блѣдность говорила ясно, что оранжерейное воспитаніе неблагопріятно повліяло на дѣвушку отъ природы слабаго сложенія. Было ясно, что этой дѣвушкѣ нужно было-бы провести дѣтство на просторѣ, на чистомъ, свѣжемъ воздухѣ, что ей нужно былобы даже шалить и рѣзвиться, чтобъ организмъ ея могъ доработаться до надлежащаго развитія. А между тѣмъ четыре стѣны за оградой и душный воздухъ многолюднаго института сдѣлали то, что въ девятнадцать лѣтъ ей нельзя было дать больше шестнадцати. Эта дѣвушка была сестра Александра -- Полина.
   "Вотъ я опять на балу... что за тоска! думала она, сидя въ углу.-- Цѣлый годъ нѣтъ покоя!.. Ужь лучше-бы опять въ институтъ, тамъ, по крайней мѣрѣ, дадутъ вечеръ и долго ужь не тревожатъ, и любезничать ни съ кѣмъ не заставляютъ... А тутъ -- изволь любезничать!.. Неужели всѣмъ дѣвушкамъ выпадаетъ такая скучная доля, какъ мнѣ?.. Вѣдь вотъ завтра бабонька опять будетъ браниться, а тётя будетъ читать длинную, скучную нотацію!... а мама еще спрашиваетъ, почему я не ласкова... какъ-же я могу быть ласкова, когда мнѣ надоѣдаютъ?.. Фи, какой противный вальсъ, только смотрѣть -- такъ ужь голова кружится!... "
   Полина посмотрѣла въ противоположную сторону и въ дверяхъ замѣтила старшаго брата.
   "Какое умное лицо у Виктора, продолжала она свои размышленія,-- точно будто онъ царь между всѣми. Какъ-бы мнѣ хотѣлось послушать, что онъ говоритъ съ такими умными людьми, какъ онъ самъ... Ахъ, даже страшно подумать, что-бы со мной было, если-бы меня ввели въ общество магистровъ и профессоровъ"...
   Въ эту минуту Виктора заслонила Юлія, и когда она стала удаляться, Полина машинально слѣдила за ней глазами; потомъ она опять взглянула на брата; взгляды ихъ встрѣтились; Полина смѣшалась и опустила глаза въ полъ.
   Танецъ кончился; къ Полинѣ подошла хорошенькая, нарядная старушка.
   -- Полина, другъ мой, что ты забилась въ уголокъ и такая грустная сидишь? кроткимъ голосомъ спросила она.
   -- Я очень устала, мама.
   -- Помилуй, дружокъ, ты не танцовала ни польки, ни вальса. Ты думаешь, твоя мама не слѣдитъ за каждымъ твоимъ шагомъ? Ты такая миленькая и не умѣешь пользоваться своей миловидностью. Взгляни когда-нибудь на себя въ зеркало, когда танцуешь, какая ты легкая и граціозная!
   Полина сдѣлалась еще грустнѣе и подумала:
   "Зачѣмъ мама льститъ мнѣ? Зачѣмъ ей непремѣнно хочется, чтобъ я была тщеславная?..."
   -- А ты вотъ забьешься въ уголъ, продолжала Софья Ивановна,-- и проводишь время на балу, точно на похоронахъ; ктоже тебя замѣтитъ? Въ свѣтѣ нужно немножко бойкости,-- вотъ, посмотри, Julie...
   -- Julie -- красавица...
   -- И ты очень мила, и даже гораздо граціознѣе Julie! Ну, сдѣлай мнѣ удовольствіе, докажи, что ты меня любишь, будь немножко полюбезнѣе и не танцуй съ такой длинной фигурой, будто тебя насильно сюда привезли. Да? обѣщаешь мнѣ?
   -- Я-бы очень хотѣла веселиться, но у меня сегодня болитъ голова.,
   Софья Ивановна приложила руку къ ея лбу.
   -- Это, вѣрно, нервная боль, жара у тебя нѣтъ...
   Раздался ритурнель кадрили и къ Полинѣ подлетѣлъ офицеръ. Она подала ему руку и стала съ нимъ на мѣсто. Она была очень недовольна, что солгала матери; эта ложь мучила ее.
   "Что-же мнѣ дѣлать, если мама не хочетъ понять, что мнѣ не доставляетъ никакого удовольствія нравиться хоть-бы этому офицеру!.. что я буду говорить ему? и что мнѣ за дѣло до того, что онъ обо мнѣ подумаетъ или скажетъ? Положимъ, онъ скажетъ: какая Полина Александровна любезная дѣвица!-- да мнѣ отъ этого еще хуже будетъ: тогда и онъ, и всѣ другіе, еще чаще будутъ звать меня танцовать и придется всѣмъ имъ говорить то-же самое... Какъ обидно, что я солгала матери!.. И что это у нея за несчастная привычка заставлять меня любезничать?.. Никакихъ просьбъ моихъ не слушаетъ и отстанетъ только тогда, когда я скажу, что нездорова".
   Полина думала все это между фигурами кадрили и между любезными фразами своего кавалера, на которыя она отвѣчала машинально и односложно, и кавалеръ, дѣйствительно, нашелъ, что она не особенно любезна, но извинилъ ей все за ея миловидность.
   Полива произвела на балѣ мало эфекта. Въ залѣ, правда, нашелся человѣкъ, который съ интересомъ слѣдилъ за ней и почти часъ былъ занятъ исключительно ею. Онъ былъ молодъ, лѣтъ двадцати семи, хорошаго средняго роста. Черты его хотя и не были правильны, но въ нихъ виднѣлась энергія и привычка думать. Темно-голубые глаза его глубоко свѣтились изъ орбитъ сквозь золотые очки; носъ былъ нѣсколько великъ и съ порядочнымъ горбомъ; темные волосы откинуты были назадъ, окладистая темная бородка рѣзко выступала на бѣлой рубашкѣ. На немъ былъ приличный бальный нарядъ, т. е. фракъ и открытый жилетъ, но даже не особенно тонкій знатокъ могъ-бя замѣтить, что онъ одѣтъ не по послѣдней модѣ. Онъ не танцовалъ совсѣмъ, и никто его объ этомъ не просилъ; люди, подходившіе къ нему, говорили ему лестныя фразы насчетъ его учености. Онъ принималъ ихъ съ вѣжливымъ равнодушіемъ.
   Вотъ этотъ-то господинъ и заинтересовался Полиной, но для нея это было совершенно безразлично, потому что это былъ ея старшій братъ Викторъ, сначала кандидатъ петербургскаго университета, а потомъ магистръ исторіи, приготовляющійся въ скоромъ времени защищать свою докторскую диссертацію.
   Полина мало знала своего ученаго брата. Когда она была въ институтѣ, онъ очень рѣдко навѣщалъ ее, а когда она вышла, онъ былъ за-границей и провелъ тамъ весь годъ, протекшій послѣ ея выпуска. Онъ вернулся только за нѣсколько дней и все хлопоталъ по своимъ дѣламъ. Полина видѣлась съ нимъ не каждый день, и то только здоровалась съ нимъ и прощалась, и въ душѣ сильно побаиваясь своего серьезнаго Виктора. Онъ не сдѣлалъ перваго шага къ сближенію съ ней -- она показалась ему, какъ всѣ барышни, ни лучше, ни хуже другихъ. Хотя Викторъ и не любилъ свѣтскихъ развлеченій, по отказаться отъ дѣвичника Юліи не могъ и, скрѣпя сердце, поѣхалъ. Собесѣдника, съ которымъ-бы онъ могъ пріятно провести время, онъ себѣ не нашелъ, и потому стоялъ въ дверяхъ и смотрѣлъ, какъ мимо него летали пары. Отъ скуки онъ сталъ перебирать всѣхъ дѣвицъ и въ шутку думать, которой изъ нихъ могъ-бы отдать предпочтеніе. Но Викторъ былъ разборчивъ: ни одна, даже Юлія, не приходилась ему по вкусу. Онъ случайно взглянулъ на сестру, подумалъ, какая она вялая и каксе пошлое воспитаніе даютъ свѣтскимъ дѣвушкамъ, вбивая имъ въ голову, что очень красиво быть ходячими мертвецами.-- "Что это какой у нея грустный видъ? продолжалъ онъ думать:-- вотъ она глядитъ на Юлію... вѣрно, ей немножко завидно, что она не производитъ такого-же эфекта, какъ ея кузина... "
   Въ эту минуту глаза брата и сестры встрѣтились; Полина быстро опустила свои внизъ.
   "Ага, угадалъ!" подумалъ Викторъ.
   Скоро къ Полинѣ подошла Софья Ивановна и Викторъ видѣлъ, что между матерью и сестрой происходитъ кроткое несогласіе. Когда Полина пошла танцовать, а Софья Ивановна снова сѣла на мѣсто, Викторъ подошелъ къ ней и всталъ за ея стуломъ.
   -- Что это Полина какъ-будто скучаетъ? спросилъ онъ.
   -- Это тебѣ только такъ показалось, Victor, гдѣ-жь она скучаетъ?
   -- Развѣ вы не замѣчаете? Ей, вѣрно, не очень нравится, что она не вызываетъ такихъ восторговъ, какъ ея кузина.
   -- Ахъ, Victor, ты совсѣмъ несправедливъ къ сестрѣ! Посмотри на нее и согласись, что она очень мила; дѣвушки въ тысячу разъ хуже ея производятъ эфектъ, а Полина -- какъ ребенокъ: у ней совсѣмъ нѣтъ желанія нравиться...
   Викторъ посмотрѣлъ на сестру и ему, дѣйствительно, показалось, что она почти насильно танцуетъ съ офицеромъ.
   -- Сколько я ни прошу ее, продолжала Софья Ивановна,-- она все-же не можетъ переломить себя и стать немножко поразвязнѣе. Она очень добрая дѣвочка, и я знаю, что ей хочется сдѣлать мнѣ пріятное, но она никакъ не можетъ справиться съ собой, потому-то я и не браню ее, а только упрашиваю.
   Викторъ еще пристальнѣе посмотрѣлъ на сестру. "Кто знаетъ, подумалъ онъ,-- можетъ быть, это грустное выраженіе -- совсѣмъ не зависть и не уязвленное тщеславіе".
   -- Такъ отъ чего-же, спросилъ онъ,-- вы не позволите сестрѣ сидѣть дома и дѣлать, что ей хочется?
   -- Ахъ, Богъ съ тобой, Victor! вѣдь она не мужчина! въ ученые она, что-ли, пойдетъ? И что-бы сказала бабушка, тетя Катя, братъ и всѣ родные, если-бы Полина вздумала сидѣть дома и никуда не показываться!..
   -- Но если Полина скучаетъ въ свѣтѣ?
   -- Я и вида не показываю, что это замѣчаю, поспѣшно перебила его мать,-- мало-ли что! Она должна привыкнуть. И я была робкая, да привыкла-же... А какихъ слезъ это мнѣ стоило!..
   -- Такъ вы сестру избавили-бы отъ этихъ слезъ. Ахъ вы, мама, злая! пошутилъ Викторъ.
   Софья Ивановна покраснѣла.
   -- Ты ей, ради-бога, не внушай такихъ идей: это нехорошо...
   -- Какихъ идей?
   -- Ну, да разныхъ... завиральныхъ идей... вотъ хоть-бы, напримѣръ, что въ свѣтѣ скучно.
   -- Мама, признайтесь откровенно, смѣясь, говорилъ Викторъ,-- весело-ли Полинѣ въ свѣтѣ, хотя я и не сказалъ ей ни одного словечка?
   Кадриль кончилась. Въ залѣ всѣ засуетились. Викторъ тоже оставилъ свое мѣсто и подошелъ къ сестрѣ.
   -- Тебѣ, кажется, не весело? спросилъ онъ и предложилъ ей руку.
   -- Нѣтъ, ничего... отозвалась она.
   Викторъ съ улыбкой посмотрѣлъ ей прямо въ глаза.
   -- Такъ я ошибся! сказалъ онъ:-- мнѣ показалось, что тебѣ было-бы гораздо пріятнѣе сидѣть дома, въ своей уединенной комнатѣ, чѣмъ въ этомъ шумномъ бальномъ залѣ.
   Что должна была отвѣтить бѣдная Полина, застигнутая врасплохъ,-- солгать или признаться?
   -- Выѣздовъ я не люблю, отвѣтила она,-- но мама хочетъ, чтобъ я выѣзжала, и я дѣлаю это съ удовольствіемъ.
   -- Чтобы сдѣлать ей пріятное?
   -- Да.
   Онъ съ лаской посмотрѣлъ на нее и промолчалъ. Онъ не сталъ вымогать у нея -- какъ она боялась -- почему да отчего она не любитъ свѣта. Онъ заговорилъ съ ней о постороннихъ вещахъ, посмѣялся нѣсколько надъ балами, разсказалъ два-три смѣшныхъ случая, которые приключились съ нимъ самимъ по разсѣянности, и началъ говорить еще что-то, когда раздались звуки мазурки. Полина должна была оставить брата и идти танцовать. Викторъ подумалъ, глядя ей вслѣдъ: "Бѣдная моя сестра! затрутъ ее, и жизнь сдѣлаетъ изъ нея бальную куклу, а потомъ пассивную мамашу!.."
   Полина между тѣмъ ничего не могла подыскать, что-бы сказать своему кавалеру,-- она все думала о братѣ. Онъ первый заговорилъ съ ней серьезно, какъ съ взрослымъ человѣкомъ, а не съ дѣвочкой, и нарочно не сталъ вымогать, почему она не любитъ выѣздовъ. "Ахъ, онъ, вѣрно, говорилъ со мной потому, что ему весь вечеръ было скучно и не съ кѣмъ было душу отвести... А завтра ужь онъ опять будетъ только здороваться со мной и прощаться!.."
   Все это думалось Полинѣ во время мазурки; ей представлялась вся картина ея обыденной жизни. Съ завтрашняго-же утра всѣ домашніе опять будутъ помыкать ею, пользуясь тѣмъ, что она меньшая между взрослыми, а главное дѣвица, т. е. существо, которому вмѣняется въ обязанность быть со всѣми окружающими внимательной и любезной.
   Сопровождаемые послѣдними звуками мазурки, всѣ отправились въ столовую я сѣли за ужипъ. За ужиномъ было произнесено солидными господами нѣсколько краткихъ спичей съ пожеланіями счастія будущимъ супругамъ. Въ концѣ ужина начались общія поздравленія съ чоканьемъ бокаловъ, а потомъ оркестръ заигралъ еще кадриль, послѣ которой всѣ должны были разъѣхаться и дать хозяевамъ покой. Большая часть гостей осталась и на эту кадриль, но нѣкоторые уѣхали. У Полины не оказалось кавалера -- она сдѣлала это нарочно,-- и ихъ семья незамѣтно вышла изъ залы.
   -- Мама, довезите меня въ своей каретѣ, замѣтилъ Викторъ.
   -- Съ удовольствіемъ.
   Дорога была дальняя; Софья Ивановна слегка дремала, дѣти ея изрѣдка перебрасывались общими фразами. Когда они пріѣхали, Викторъ сталъ прощаться. Сперва онъ простился съматерью, потомъ съ сестрой.
   -- Прощай, Полина; мы, кажется, оба устали. Ухъ, какъ хорошо, когда въ ушахъ не звенитъ и въ глазахъ не рябитъ!
   Онъ протянулъ ей руку, Полина пожала ее.
   -- Полина, поцѣлуй-же брата, замѣтила Софья Ивановна.
   -- Зачѣмъ ей цѣловать меня, если она не хочетъ? шутя спросилъ онъ.
   -- Съ чего-жь она не будетъ хотѣть? Ты съ ней такой ласковый! замѣтила Софья Ивановна.
   -- А развѣ нужно только не грубить дѣвушкѣ, чтобы она хотѣла цѣловать молодого человѣка? лукаво отозвался онъ.
   -- Какой-же ты для нея молодой человѣкъ -- ты ей братъ...
   -- Но позвольте, мама, вѣдь я все-таки молодой человѣкъ, почти незнакомый Полинѣ.
   -- Полно, Victor, дурачиться! поцѣлуй сестру и разойдемтесь.
   -- Ужь если вамъ непремѣнно хочется, чтобъ я цѣловался съ дамами, такъ вотъ-же вамъ!..
   Викторъ обнялъ свою мать, звонко поцѣловалъ ее въ щеку, и быстро скрылся за дверью. Дамы тоже разошлись по своимъ комнатамъ. Софья Ивановна очень устала и, вѣрно, скоро уснула, а Полина хотя и легла, но уснуть не могла. Сквозь шутки брата сквозило чѣмъ-то серьезнымъ, намекавшимъ ей на другую жизнь, чѣмъ та, которую она репертировала по приказанію своей мамаши; она видѣла, что онъ не хочетъ насильно вторгаться въ ея сердце и цѣловать ее, когда она не проситъ его...
   "Въ самомъ дѣлѣ, думала она,-- развѣ Викторъ мнѣ не такой-же чужой, какъ и всѣ? Онъ мнѣ даже болѣе чужой, чѣмъ любой изъ нашихъ институтскихъ учителей. Отчего-же мама непремѣнно хотѣла, чтобъ я поцѣловала его? А онъ какой умный! Онъ первый обращается со мной, какъ съ человѣкомъ; неужели этому научили его книги? Неужели всѣ умные люди такіе добрые? Вотъ мама все говоритъ, что Викторъ скорѣе умный человѣкъ, чѣмъ добрый, а вообще говорятъ, что лучше быть добрымъ, чѣмъ умнымъ,-- отчего-же всѣ добрые до сихъ поръ мучатъ меня, а умный два раза въ нѣсколько часовъ поступилъ со мною такъ, какъ должны-бы поступать всѣ добрые?"
   Эти и подобныя мысли долго не давали Полинѣ спать, но, наконецъ, и она уснула.
   

III.

   Александръ, разумѣется, остался на послѣднюю кадриль и даже танцовалъ ее съ Юліей. Какъ читатель, вѣрно, знаетъ, какой-нибудь танецъ послѣ ужина дозволяетъ нѣкоторую безцеремонность, и потому многіе не надѣли перчатокъ. Александръ куда-то забросилъ свои и дама позволила ему не искать ихъ. Во время solo въ пятой фигурѣ на лѣвой рукѣ его, какъ искра, блеснулъ брильянтикъ.
   -- Отдайте мнѣ кольцо, сказала Юлія, возвращаясь съ нимъ на мѣсто.
   -- Никогда! отвѣтилъ онъ рѣшительно.
   -- Однако, Alexandre! этого нельзя... начала-было Юлія, но онъ перебилъ ее:
             -- "А счастье было такъ возможно,
             Такъ близко... "
             -- "Но я другому отдала
             И буду вѣкъ ему вѣрна!"
   докончила Юлія.-- Отдайте мнѣ сейчасъ кольцо!
   -- Никто не вправѣ требовать, чтобы я разстался съ единственнымъ воспоминаніемъ о моемъ блаженствѣ, и вы менѣе, чѣмъ кто-либо! Вы для меня умерли, по воспоминаніе о васъ вѣчно останется со мной...
   Дѣвичникъ, наконецъ, кончился; всѣ гости разъѣхались; остался одинъ только князь и говорилъ въ гостиной съ Катериной Платоновной. Юлія ушла въ свою спальню, которая тоже была ярко освѣщена, какъ и всѣ другія комнаты. Между окнами стояло огромное трюмо, а на противоположной стѣнѣ висѣло немножко наклонно овальное зеркало. Трюмо отражало зеркало и, такимъ образомъ, Юлія могла видѣть себя со всѣхъ сторонъ.
   Юлія подошла къ трюмо; въ немъ отразилось нѣжнѣйшее лицо блондинки съ темными большими глазами. Свѣтлые пепельные волосы, какъ легкій пухъ, падали кудрями до самаго пояса; кругленькія плечи утопали въ густомъ лебяжьемъ пуху, нашитомъ около ворота розоваго платья.
   Сама Юлія засмотрѣлась на себя и улыбнулась себѣ,-- такъ нравилось ей отраженіе ея. Она даже приподняла губки, чтобы показать себѣ два рада бѣлыхъ, какъ перлы, зубовъ. Она повернула голову и посмотрѣла на свое крошечное ушко, въ которомъ горѣлъ огромный брильянтъ, подарокъ князя; приложила къ щекѣ руку -- и нашла, что и рука безукоризненно хороша. И вдругъ, рядомъ съ ней, представилась ей низенькая, коренастая фигура князя, съ порядочной лысиной и вздернутымъ носомъ, и сейчасъ-же смѣнилась красавцемъ Александромъ.
   "Онъ былъ-бы пара по красотѣ, подумала она и въ дальнемъ уголку ея сердца закопошилось что-то горькое.-- Il m'a troublé!.. ахъ, боже, этотъ поцѣлуй и этотъ взглядъ!" Юлія закрыла глаза и полушопотомъ высказала волновавшее ее чувство. "О, князь! зачѣмъ онъ не похожъ на Александра!"
   А князь между тѣмъ все еще разговаривалъ съ своей будущей тещей; онъ поздравлялъ ее съ удавшимся вечеромъ и вручилъ ей крупную сумму на свадебныя булавки Юліи. Когда комедія отказовъ и упрашиваній кончилась и деньги изъ кармана князя перешли въ карманъ Катерины Платоновны, женихъ пошелъ проститься съ невѣстой. Онъ отворилъ дверь, Юлія быстро взялась за ухо, будто снимая серьгу. Князь подошелъ къ ней -- и бѣдная Юлія увидѣла на яву то, чѣмъ за нѣсколько минутъ пугало ее только воображеніе; фигура князя никогда еще не казалась ей менѣе привлекательной; она даже сдѣлала невольное движеніе отвращенія. Но князь не замѣтилъ его: онъ такъ былъ поглощенъ своими личными чувствами, что не обратилъ на него никакого вниманія. Онъ подошелъ къ Юліи и взялъ ея руки.
   -- Julie, вы точно Мадонна! произнесъ онъ въ восторгѣ.
   "А ты точно обезьяна!" подумала Юлія, по улыбнулась ему и крѣпко пожала его руки.
   -- Прощайте до завтра, сказала, она,-- идите, ужь поздно...
   Руки Юліи хрустнули -- такъ сильно сжалъ ихъ Горскій; она слегка вскрикнула, освободилась отъ него и быстро отошла. Горскій опомнился.
   -- Простите меня! едва слышно прошепталъ онъ, уже выходя изъ комнаты.
   Юлія бросилась въ кресло и заплакала -- такъ князь Горскій показался ей отвратителенъ и такъ неотступно преслѣдовалъ ее неотразимый и искушающій образъ Александра!
   Нѣсколько времени Юлія просидѣла подъ впечатлѣніемъ самыхъ тяжелыхъ чувствъ. Скоро, очень скоро настанетъ день, когда она сдѣлается княгиней. За знатность, богатство, блескъ она отдаетъ свое сердце, хоронитъ молодость, красоту и, можетъ быть, губитъ всю свою жизнь.
   "Можетъ-ли женщина прожить всю жизнь безъ любви?" задала она себѣ вопросъ, и представилось ей, что надъ ней низко, низко наклоняется Александръ, что она чувствуетъ его горячее дыханье на своемъ лицѣ, что дрожащая рука его крѣпко обвивается около ея таліи, а кругомъ все тихо, нѣтъ ни звука...
   Юлія вскочила и расхохоталась.
   "Я, кажется, становлюсь сантиментальной барышней! подумала она.-- Что за чепуха, что за вздоръ лѣзутъ мнѣ въ голову! Будто я живу гдѣ-то на лунѣ..."
   Она опять стала передъ зеркаломъ.
   "И съ этой-то красотой не быть княгиней, не быть богатой, не держать цѣлую толпу поклонниковъ у своихъ ногъ!" -- Она презрительно улыбнулась и пожала плечами.-- "Пожертвовать всѣмъ будущимъ изъ-за чего-то... pour un je ne sais quoi!.. Нѣтъ, княгиня, вы еще поцарствуете!.."
   Юлія быстро удалилась на другой конецъ комнаты, а потомъ стала медленно и важно снова подходить къ трюмо, не спуская съ себя глазъ. Она вообразила себѣ, что проходитъ по залѣ, наполненной народомъ, что всѣ глаза устремлены на нее, что изъ устъ многихъ вырываются восклицанія несдержаннаго восторга, а на лицѣ ея нѣтъ ни смущенія, ни самодовольства, ни дѣтской радости, что ею любуются. На немъ не отражается и тщеславнаго волненія, которое такъ часто можно замѣтить на лицѣ красивой женщины. Княгиня Юлія идетъ по залѣ свободно, просто,-- идетъ вовсе не для того, чтобы показать свою красоту и великолѣпнѣйшій нарядъ свой,-- о, вовсе нѣтъ!-- а потому, что уже цѣлые полчаса, ей любезно кивала всѣми уважаемая знатная старушка, которой и она хочетъ оказать особенное вниманіе. Подходя къ ней, Юлія протягиваетъ ей руку и не только любезно, но даже нѣжно улыбается ой. И что это за улыбка! что за взглядъ! Всѣ находящіеся около старушки несомнѣнно должны заключить, что невозможно встрѣтить на землѣ сердца нѣжнѣе и добрѣе, чѣмъ сердце княгини Горской!
   Юлія приняла свой нѣжный взглядъ и одъ былъ такъ неоспоримо прекрасенъ, что она ужь совершенно натурально улыбнулась. Онъ былъ глубокъ и задушевенъ и обманулъ-бы самаго тонкаго знатока человѣческаго сердца.
   Люди вообще склонны заключать о нравственныхъ достоинствахъ или недостаткахъ человѣка по выраженію его взгляда. А между тѣмъ какъ часто случается, что взглядъ ни болѣе, ни менѣе, какъ превосходно затверженная роль, которая производитъ тѣмъ больше впечатлѣнія, чѣмъ артистъ лучше владѣетъ своей ролью. Юлія была хорошая артистка. Узенькое-преузенькое сердечко ея съ самаго дѣтства сосредоточило всю нѣжность свою на красотѣ ея фигуры. Съ первыхъ-же дней ея поступленія въ институтъ она стала любимицей очень многихъ, начиная съ директрисы. Ее цѣловали, ей дарили хорошенькія бездѣлушки, въ ушахъ ея постоянно звучали слова: красавица! маленькая королева! ангелъ! волшебница! По воскресеньямъ, когда пріѣзжали родственники дѣвицъ и Юлія вмѣстѣ съ Полиной выходили къ Софьѣ Ивановнѣ, всѣ смотрѣли на нее; иные, видѣвшіе ее прежде, улыбались, тѣ же, которые видѣли ее въ первый разъ, сейчасъ-же спрашивали у своихъ родственницъ, кто она, говорили имъ что-то, долго глядѣли на нее, даже наводили на нее свои лорнеты; отъ ближайшихъ слышались замѣчанія: charmante! adorable! Въ послѣдніе два года, вмѣстѣ съ матерями, тетками и всякими родственницами, все чаще и чаще стали появляться и молодые люди -- офицеры, правовѣды, студенты; они тотчасъ-же искали кого-то глазами и останавливали свой взглядъ на Юліи. Когда родственники разъѣзжались, Юлія постоянно слышала отъ подругъ однѣ и тѣ-же фразы: Ахъ, знаешь, Julie, вѣдь мой братъ (или кузенъ, или товарищъ брата) нарочно пріѣзжалъ, чтобы взглянуть на тебя, и уѣхалъ просто очарованный тобой. Какая ты счастливица, всѣ въ тебя влюбляются!
   А Юлія улыбалась и думала: "Hommage à la plus belle, что-жь тутъ удивительнаго!" Но подругамъ своимъ этого она не говорила, а принималась изощрять и упражнять свой умъ, ѣдко критикуя и передразнивая всѣхъ бывшихъ посѣтителей.
   Свою наружность Юлія изучила до тонкости.она знала малѣйшее движеніе, которое идетъ или нейдетъ къ ней. Она имѣла случай такъ изучить себя, пользуясь особенной любовью одной изъ классныхъ дамъ. Юлія вошла однажды, вмѣстѣ съ другими подругами, въ комнату одной изъ пепиньерокъ. Между прочей мебелью былъ большой, старый шкапъ съ зеркальной дверцей. Она не обратила на него особеннаго вниманія и потомъ долгое время не вспоминала о немъ; но когда изъ ребенка она развилась въ дѣвушку, ей очень хотѣлось изучить себя во всѣхъ своихъ движеніяхъ, видѣть себя всю, съ головы до ногъ, овладѣть такимъ искуствомъ мимики, чтобы каждая складка лица, мановеніе брови и взгляда выражали, по ея желанію, то, что хотѣлось ей выразить.
   Юлія стала наблюдать за людьми вообще и вывела то заключеніе, что никто не умѣетъ держать себя такъ, какъ этого требуютъ великосвѣтскіе подмостки, та салонная комедія, которая розыгрывается на житейской сценѣ поддѣльныхъ шиньоновъ, подкрашенныхъ бровей, искуственныхъ зубовъ, париковъ и т. п. Ее стала все чаще и чаще тревожить мысль, что и она совсѣмъ не знаетъ себя и у ней, вѣрно, нерѣдко проявляются манеры, совершенно къ ней неидущія. Эта мысль дѣлалась все упорнѣе и мучительнѣе. Лицо свое Юлія могла видѣть въ большое зеркало дортуара, но, во-первыхъ, что значитъ изучить одно лицо, а во-вторыхъ, въ дортуарѣ всегда подруги, не станетъ-же она цѣлый часъ смотрѣться въ зеркало въ ихъ присутствіи! Ей вспомнился зеркальный шкапъ класной дамы, и она незамѣтно стала заискивать въ ней. Мѣсяца черезъ два класная дама была увѣрена, что она такая-же любимица Юліи, какъ и Юлія ея. Ласкаясь къ ней, Юлія часто стала жаловаться на головныя боли; она приписывала ихъ шуму, который ни на минуту не умолкаетъ впродолжоніи цѣлаго дня.
   -- Если-бы вы позволили мнѣ хоть изрѣдка приготовлять уроки въ вашей комнатѣ, однажды сказала Юлія,-- я увѣрена, у меня не такъ часто болѣла-бы голова.
   -- Но, душенька, на это нужно особое разрѣшеніе начальницы.
   -- А развѣ получить его очень трудно? Право, mademoiselle, я такъ часто страдаю...
   -- Ну, хорошо, я какъ-нибудь спрошу у директрисы; можетъ быть, она и позволитъ, такъ-какъ моя комната примыкаетъ къ вашему дортуару.
   Директриса сама баловала Юлію и, разспрося ее подробно о ея головныхъ боляхъ, разрѣшила ей ходить готовить уроки въ комнату классной дамы. Юлія не употребила во зло позволенія директрисы; -- она уединялась въ комнату классной дамы только въ тѣ дни, когда та дежурила и комната ея была свободна.
   Книги и тетради Юліи оставались на столѣ открытыми на всякій случай и она терпѣливо твердила тотъ урокъ, который долженъ былъ сдѣлать изъ нея безукоризненную красавицу. Зеркальный шкафъ почтенной дѣвицы былъ ея наставникомъ и совѣтчикомъ. Онъ одинъ зналъ, сколько трудовъ ей стоило выработать въ себѣ ту граціозную естественность, которая составляла неоспоримую прелесть ея личности; какъ часто негодовала она сама на себя, нетерпѣливо топала на себя ножкой или сердито хмурила брови за то, что ей долго не удавался ея глубокій, нѣжный взглядъ. Теперь, въ ночь своего дѣвичника, Юлія недолго оставалась передъ трюмо; заучивать ей было нечего: она уже давно и превосходно знала свою роль. Она только хотѣла побаловать себя, показать себѣ, какой эфектъ будетъ производить княгиня Горская; а можетъ быть, она сдѣлала это для своего утѣшенія, для того, чтобы заставить замолчать другое чувство, которое никакъ не хотѣло отъ нея отвязаться. Это чувство было упорнѣе, чѣмъ всѣ ея самоутѣшенія, оно тревожило ее даже тогда, когда она начала снимать свои дорогія украшенія, даже тогда, когда она отворила шкатулку и, пряча въ нее жемчужное ожерелье, серьги и браслеты, говорила себѣ: "Я должна точно такъ-же спрятать и замкнуть свои глупыя фантазіи, какъ эти драгоцѣнности! "
   Она позвонила; вошла дѣвушка.
   -- Разстегните мнѣ платье и приготовьте постель, отрывисто и повелительно произнесла Юлія.
   Дѣвушка принялась исполнять приказъ барышни. За дверью послышался недовольный голосъ Катерины Платоновны:
   -- Я тебѣ говорю, что на подносахъ оставалась куча угощеній!.. Не смѣй мнѣ грубить!.. Ахъ вы воры! кругомъ насъ обворовываете!..
   Она влетѣла въ комнату Юліи и съ силой хлопнула дверью передъ ворчавшимъ лакеемъ.
   -- Всѣ подносы пусты! Какъ это тебѣ нравится, Юля? Пока я съ княземъ разговаривала, они изволили все по карманамъ растащить...
   -- Ахъ, maman, сдѣлайте милость, оставьте все это! не терпѣливо возразила Юлія.-- Toujours des démêlés avec les gens! съ презрѣніемъ добавила она по-французски.
   -- И ты, небойсь, тоже за обѣ щеки набила себѣ ротъ барскими конфектами? накинулась Катерина Платоновна на дѣвушку, не обращая никакого вниманія на слова дочери.-- Постойте, вотъ только свадьбу сыграемъ, я васъ всѣхъ растасую!..
   -- Помилуйте, Катерина Платоновна, не видала я, что-ли, вашихъ конфектъ-съ!.. А меня ужь Юлія Петровна обнадежила...
   -- Что-о... что Юлія Петровна?..
   -- Да, да, maman, перебила Юлія,-- Настасья служила мнѣ порядочно и я беру ее за-границу. Я такъ хочу и князь такъ хочетъ.
   -- Я знаю что князь все хочетъ, чего ты хочешь! уже садясь, говорила Катерна Платоновна,-- да отошли ты ее скорѣй: не могу видѣть этой рожи! прибавила она запальчиво, замѣчая, какіе взгляды торжества бросала на нее горничная.
   -- Мнѣ Настасья еще нужна: вѣдь вы видите, что ничего не убрано и свѣчи не погашены!
   Юлія говорила съ матерью холоднымъ и настойчивымъ тономъ. Катерина Платоновна не разъ замѣчала, что въ послѣднее время она часто стала говорить съ ней этимъ тономъ, но она не дѣлала Юліи никакихъ замѣчаній; богатое супружество Юліи все искупало въ ея глазахъ и она допускала, что ей надоѣдаютъ мелочныя придирки къ прислугѣ, когда черезъ нѣсколько дней она должна сдѣлаться богатѣйшей женщиной и княгиней. Но все-же Катерину Платоновну уязвлялъ нетерпѣливый тонъ дочери. Она краснѣла и, сжавъ свои губы, нѣкоторое время не могла говорить съ ней.
   Такъ случилось и теперь. Юлія не торопясь раздѣвалась, дѣвушка убирала вещи и гасила свѣчи, а Катерина Платоновна безмолвно сидѣла въ креслѣ. Юлія не заговаривала съ ней; ей было досадно, что мать ея -- une femme vulgaire, какъ купчиха или попадья, бранится съ прислугой, кричитъ, сердится, краснѣетъ. Какъ возьметъ она такую женщину въ свой княжескій донъ, гдѣ все должно ходить, какъ по стрункѣ.
   -- Ну, теперь подите, сказала она горничной,-- мнѣ васъ больше не нужно. Прощайте, maman, я ложусь.
   И Юлія, дѣйствительно, легла. Катеринѣ Платоновнѣ не оставалось ничего больше, какъ поцѣловать свою дочь и удалиться въ свою комнату. Она это и сдѣлала, но, уходя отъ Юліи, подумала съ горечью:
   "Ну, ужь характерецъ! Желѣзо! какъ-есть подходящій для знатной особы -- для княгини".
   

IV.

   Въ то время, какъ Юлія только еще ложилась, князь Горскій уже спалъ. Утомленіе дня или, скорѣй, шумной ночи нагнало на него крѣпкій, спокойный совъ. Впрочемъ, какъ-же было и не спать спокойно въ такой комнатѣ, какъ спалъ онъ у князя на такой постели, какъ его постель?
   Комната была просторна, съ свѣтлыми обоями и тяжелыми штофными драпировками. Полъ былъ устланъ ковромъ, въ которомъ утопала нога. Кровать помѣщалась не вдоль стѣны, а упиралась въ стѣну только изголовьемъ. Въ углу, недалеко отъ кровати, на легкой, высокой колоннѣ горѣлъ ночникъ затѣйливаго и необыкновеннаго фасона. Глядя на эту комнату, можно было сказать сразу, что комната эта убрана не во вкусѣ русскаго барина: на ней лежалъ отпечатокъ извѣстнаго комфорта, который напоминалъ стиль богатаго сына Альбіона.
   Князь и былъ до нѣкоторой степени англоманъ. Многое чрезвычайно нравилось ему во всемъ строѣ англійской жизни. Ему нравился не только внѣшній комфортъ, какъ, напр., меблировка дома, регулярность жизни, отношенія къ прислугѣ, но и самые принципы, на которые опирается вся машина англійскаго правленія. Онъ считалъ вполнѣ разумнымъ, чтобы аристократія занимала въ странѣ первое и главное мѣсто, но онъ хотѣлъ, чтобы она дѣйствительно заслуживала этой роли по своему умственному превосходству, по умѣнью держать въ рукахъ власть, и власть либеральную, не давящую, не притѣсняющую. Онъ хотѣлъ, чтобы высшій класъ премьировалъ не только по богатству и знатности рода, но и по блестящимъ талантамъ своихъ представителей, по ихъ покровительственнымъ отношеніямъ къ людямъ среднихъ сословій, преданнымъ наукамъ и искуствамъ.
   Князь съ грустью видѣлъ, что въ его отечествѣ высшее сословіе совсѣмъ не подходитъ къ его идеалу; смолоду оно предается крайне пустой и разгульной жизни; съ годами особенно хорошо одаренныя или счастливыя головы, конечно, выбиваются на свѣтъ и дѣлаются важными лицами въ административномъ мірѣ, но большая часть ведетъ лѣнивую и пустую жизнь у себя дома или въ чужихъ краяхъ. Всѣ такъ и остаются не только до старости, но даже до самой смерти или шалунами, или повѣсами, или брюзгливыми домашними тиранами и самодурами. Съ грустью видѣлъ князь, что если-бы даже въ русской жизни и явился русскій лордъ, какъ онъ себѣ представлялъ его, то надъ нимъ или посмѣялись-бы или опять-таки назвали-бы его самодуромъ, который не знаетъ, какую ему выдумать выдумку. На него за спиной указывали-бы пальцемъ и говорили-бы: "Смотрите, смотрите, какая обезьяна! кордитъ англичанина, c'est un maniaque!"
   Князь Горскій былъ очень самолюбивъ; служить предметомъ насмѣшекъ онъ никакъ не позволилъ-бы себѣ, потому симпатіи и теоріи оставались въ его головѣ и вовсе не примѣнялись къ его внѣшнимъ поступкамъ. Несмотря на то, что онъ много читалъ иностранныхъ газетъ и журналовъ въ своемъ кабинетѣ, несмотря на то, что его всегда особенно интересовалъ вопросъ о народныхъ школахъ и высшихъ учебныхъ заведеніяхъ, какъ у насъ, такъ и за границей, и что онъ составилъ себѣ по этому предмету даже цѣлую библіотеку,-- въ глазахъ общества онъ былъ гвардейскимъ полковникомъ и съ необыкновенною точностью исполнялъ всѣ свои служебныя обязанности. Только серьезное нездоровье удерживало его дома. Съ своими товарищами онъ былъ всегда вѣжливъ, не возвышалъ голоса, не говорилъ никогда грубаго слова, но не спускалъ имъ ни одного промаха, не наложивъ на нихъ закономъ положеннаго наказанія; особенноже былъ неумолимъ къ тѣмъ изъ нихъ, которые позволяли себѣ съ солдатами грубости или побои. "Дворянство должно подавать черни примѣръ, говорилъ онъ,-- а не становиться съ ней на одну доску и не позволять себѣ площадныхъ ругательствъ и дракъ". Князя любили, но вмѣстѣ съ тѣмъ и боялись, считая его человѣкомъ, отъ глазъ котораго не ускользнетъ ни малѣйшаго упущенія.
   Военную службу свою князь не любилъ; уже много разъ онъ хотѣлъ промѣнять ее на гражданскую, но отецъ его, который умеръ только за два года до настоящаго времени и быль воплощеніемъ крайняго самодурства, и думать объ этомъ не хотѣлъ. Князь много разъ пробовалъ говорить съ нимъ, но всякій разъ вполнѣ неудачно; наконецъ, онъ махнулъ рукой и постарался, какъ можно лучше, пользоваться своимъ свободнымъ временемъ. Князь былъ хорошій сынъ, необыкновенно терпѣливый и почтительный. Онъ вообще находилъ, что долгъ каждаго порядочнаго человѣка -- строго исполнять всѣ свои обязанности; въ обязанности сына входило послушаніе волѣ родительской и князь безпрекословно исполнялъ всѣ приказы своего родителя, какъ-бы они ни противорѣчьи его личнымъ вкусамъ и наклонностямъ.
   Такъ жизнь его и тянулась изъ году въ годъ. Когда отецъ его умеръ, ему было уже около тридцати-семи лѣтъ и оставалось прослужить еще два года, чтобы выдти въ отставку съ мундиромъ, густыми эполетами и лишнимъ крестомъ, прибавленнымъ къ его остальнымъ крестамъ и медалямъ. Онъ уже втянулся въ службу и не хотѣлъ бросать ее, не получивъ извѣстныхъ выгодъ. Когда онъ сдѣлалъ Юліи предложеніе, онъ подалъ просьбу объ отставкѣ; она была принята и онъ увольнялся съ тѣми знаками отличія, на которые разсчитывалъ. Онъ получилъ бумагу о своемъ увольненіи за нѣсколько дней предъ дѣвичникомъ; онъ вздохнулъ свободно и съ довольнымъ видомъ опустился въ кресло.
   Князь былъ счастливъ; счастье пришло ему какъ-то разомъ. Въ ту минуту, какъ онъ заканчивалъ свою служебную карьеру, онъ встрѣтилъ прелестную дѣвушку, которая должна была скоро стать его женой. Конечно, счастье приходило къ нему нѣсколько поздно, но до сихъ поръ выборъ его всегда падалъ на женщинъ, изъ которыхъ ни одной онъ не могъ взять себѣ въ жены. Три раза онъ былъ влюбленъ въ замужнихъ женщинъ; съ двумя изъ нихъ былъ въ близкихъ отношеніяхъ. Но отношенія эти не давали ему отрады; онъ краснѣлъ и сердился на себя, часто даже называлъ себя подлецомъ за то, что дѣлается сообщникомъ обманщицы. Любовь его оба раза скоро проходила и смѣнялась глубокимъ презрѣніемъ. Онъ презиралъ въ своей возлюбленной безнравственную женщину, которая за спиной мужа заводитъ любовные шашни. Третью князь любилъ страстно, долго, цѣлые три года, но платонически и безнадежно. Онъ видѣлся съ ней довольно часто, но никогда не дѣлалъ ей признанія, и она никогда не подавала вида, что догадывается о его чувствахъ, хотя князь зналъ, что она догадывается. Но самая ея скромность, ея вѣрность разъ даннымъ клятвамъ, ея спокойствіе и ясность,-- спокойствіе и ясность совершенно чистой совѣсти,-- придавали ей въ глазахъ князя святую прелесть и онъ никогда не рѣшился нарушить ея внутренняго мира и вызвать въ этой свѣтлой душѣ грѣховныя желанія. Князь любилъ эту женщину упрямо и безмолвно, любилъ ее до той самой минуты, пока не узналъ о ея внезапной смерти за-границей. Какъ громомъ поразила его эта смерть и онъ долго былъ въ страшномъ отчаяніи. Но и отчаяніе его проявлялось какъ-то своеобразно. Такъ, въ самый день извѣстія о ея смерти онъ спокойно обѣдалъ со своимъ отцомъ; вечеромъ поѣхалъ съ нимъ въ театръ. На слѣдующій день съ утра отправился на службу, потомъ поѣхалъ сдѣлать неизбѣжные дѣловые визиты; зашелъ къ отцу, когда тотъ далъ ему знать, что у него собрались гости,-- однимъ словомъ, ни въ первый день, ни во второй, ни во всѣ послѣдующіе князь ни разу не нарушилъ обыденнаго хода своей жизни. Только въ своемъ кабинетѣ, и то когда онъ былъ совершенно одинъ, князь подвергался страшной душевной апатіи. Онъ весь опускался, лицо его искажалось, цѣлыми ночами просиживалъ онъ въ своемъ креслѣ и часто плакалъ навзрыдъ, какъ ребенокъ или какъ нервная женщина. Но никто не видѣлъ и не подозрѣвалъ его горя, и если-бы хоть кто-нибудь о немъ догадался, князь почувствовалъ-бы, навѣрно, изступленную ярость -- въ этомъ онъ былъ неисправимъ: людское сожалѣніе, точно такъ же, какъ и насмѣшки, было ему невыносимо.
   Кромѣ этихъ привязанностей, князь былъ нѣсколько разъ искренно влюбленъ въ лоретокъ, и каждый разъ старался сдѣлать изъ предмета своей любви честную женщину, то-есть онъ убѣждалъ ее бросить разсѣянную жизнь и сосредоточить свою привязанность на немъ. Но онъ не обратилъ на путь истины ни одной изъ нихъ. Или ему смѣялись въ лицо, или увѣряли, что такая жизнь, какую онъ предлагаетъ, скучная и непривычная, или выслушивали его покорно, соглашались принять всякія условія, будто-бы изъ любви къ нему, но проходило нѣсколько времени -- и оказывалось, что онъ великолѣпно одураченъ. Это внутренно каждый разъ все болѣе и болѣе уязвляло его самолюбіе; онъ сталъ съ недовѣріемъ, почти съ презрѣніемъ относиться ко всѣмъ женщинамъ. Въ кокетствѣ ихъ онъ видѣлъ разсчетъ; въ любезности -- игру, въ наивности -- обманъ. Князь негодовалъ, всѣхъ женщинъ, и честныхъ и падшихъ, называлъ куртизанками и сдѣлался-бы совершеннымъ врагомъ всего женскаго пола, если-бы въ немъ не оставалось живого воспоминанія о его любви къ "чистой и непорочной женщинѣ, сошедшей въ преждевременную могилу". Жизненный опытъ доказалъ ему, что она, конечно, была исключеніемъ, но если нашлось одно, почему-же не можетъ найтись и другое?
   Чувствуя, что молодость уходитъ, князь сталъ искать и пристально всматриваться, не попадется-ли ему въ жизни еще и другое исключеніе, и вдругъ, на первыхъ-же порахъ своихъ серьезныхъ поисковъ, онъ встрѣтилъ Юлію, которая слегка напомнила ему его умершую возлюбленную.
   Князь увидѣлъ Юлію въ первый разъ на балѣ, а потомъ часто встрѣчалъ ее въ гостиныхъ лучшихъ домовъ большого свѣта. Онъ пожелалъ быть ей представленнымъ. Страхъ его, что, познакомясь съ нею ближе, онъ непремѣнно разочаруется въ ней, не оправдался. Она ему еще гораздо больше нравилась у себя дома, чѣмъ на пышномъ балѣ или на званомъ вечерѣ. Дни проходили, а князь все болѣе и болѣе привязывался къ Юліи. Онъ любилъ ее, какъ прелестную дѣвушку, которая гордо и достойно носила на своемъ прекрасномъ лицѣ отпечатокъ возвышенной души и нелегко поддающагося сердца. Онъ видѣлъ, что она со всѣми ровна и привѣтлива, но никому не отдаетъ кокетливаго, мелочного предпочтенія. Она далеко не была пуританка, она не корчила изъ себя въ двадцать лѣтъ святошу, а, напротивъ смѣялась, шутила, любила общество,-- но все это дѣлала не такъ, какъ всѣ, не съ ужимками и фальшью, а просто, прямо и откровенно...
   Разсудокъ князя пересталъ, наконецъ, руководить его поступками; -- онъ слушался только своего чувства, а чувство говорило ему, что онъ не можетъ не любить Юлію за красоту, за умъ, за тактъ, за чистоту и честность, за то, наконецъ, что она "исключеніе" и соединяетъ въ себѣ всѣ физическія и нравственныя совершенства, какъ бываютъ исключенія, которыя, при страшномъ физическомъ безобразіи, къ тому-же еще непомѣрно злы и способны на всякую низость.
   Послѣ нѣсколькихъ мѣсяцевъ знакомства князь окончательно увлекся ею. Не видѣть ее сдѣлалось для него настоящей мукой. Всѣ часы, проводимые въ разлукѣ съ нею, онъ думалъ о ней. Иногда, возвратясь домой съ какого-нибудь вечера, онъ садился у огромнаго камина въ своемъ кабинетѣ и, машинально глядя на игру огня, просиживалъ до глубокой ночи, все думая о ней. Чаще всего представлялась она ему у этого самаго камина. Она отбрасываетъ свою сдержанность, она не думаетъ больше о сохраненіи своего достоинства, она знаетъ, что можетъ быть съ нимъ на распашку, что онъ за это не меньше будетъ уважать ее. Только съ другими, съ чужими она должна быть всегда на-сторожѣ, а онъ для нея самый близкій человѣкъ и взаимная любовь ихъ даетъ имъ право не наблюдать за каждымъ шагомъ... Почти въ сорокъ лѣтъ онъ мечталъ, какъ юноша, и ни разу не задалъ себѣ вопроса: "А Что, если Юлія вовсе не исключеніе?"
   И въ этотъ вечеръ, нѣсколько минутъ ревности не оставили въ умѣ князя никакого слѣда сомнѣнія или недовѣрія. Онъ то хохоталъ надъ собой, то чрезвычайно философски доказывалъ себѣ, что въ каждомъ русскомъ человѣкѣ есть капля татарской крови, то-есть варварской крови, которая нѣтъ-нѣтъ да и прошибетъ. Онъ не понималъ, какъ онъ могъ найти въ самыхъ невинныхъ отношеніяхъ Юліи и Александра что-нибудь выходящее изъ границъ родственнаго дружелюбія? Какимъ-же болваномъ онъ долженъ былъ показаться Юліи, когда онъ краснѣлъ, какъ ракъ, и болталъ пошлую чепуху!
   Если-бы князь не былъ увѣренъ въ любви Юліи, его крайне уязвляло-бы воспоминаніе о томъ, что онъ явился передъ нею въ пошлѣйшемъ видѣ ревниваго жениха. Но обоюдная любовь ихъ все искупала; князю не было унизительно, что она можетъ замѣтить въ немъ недостатокъ. Онъ зналъ, что если-бы онъ замѣтилъ въ ней недостатокъ, и особенно такой, который-бы еще сильнѣе выказывалъ ея любовь къ нему, онъ не только-бы простилъ ей его, но она стала-бы ему еще дороже.
   Ложась спать, князь еще разъ подумалъ, какъ люди вообще глупы, какъ они склонны поднимать бурю въ стаканѣ воды и какъ часто они ставятъ на карту все свое будущее изъ-за того, что имъ вдругъ придетъ въ голову нелѣпѣйшая мысль. На этомъ разсужденіи князь загасилъ свѣчку и скоро глубоко уснулъ.
   

V.

   Сойдя съ лѣстницы вмѣстѣ съ нѣкоторыми другими гостями, Александръ Лопатинъ сѣлъ въ сани и велѣлъ кучеру ѣхать домой. Проѣзжая по Большой Конюшенной, мимо дома, гдѣ жила одна изъ великосвѣтскихъ лоретокъ, которая теперь пользовалась его исключительнымъ покровительствомъ, онъ замѣтилъ, что сквозь темныя гардины блестѣли яркія полосы свѣта. Ему эта женщина уже надоѣла и онъ искалъ удобнаго случая покончить съ ней.
   "А, у Адельфины свѣтъ, подумалъ онъ;-- лучшаго случая мнѣ не представится!" -- и велѣлъ кучеру остановиться.
   Онъ взялся за ручку входной двери; она была отперта, какъ всегда, когда Александръ бывалъ у Адельфины. Онъ поднялся въ первый этажъ и слабо позвонилъ; ему отворилъ заспанный лакей. Александръ сбросилъ шубу и вошелъ въ столовую. За столомъ сидѣли четыре господина и двѣ дамы. Не стану описывать ихъ, щадя скромность читателя...
   Одна изъ женщинъ вскрикнула и закрыла лицо руками, но Александръ отдернулъ ихъ.
   -- Пойдемте въ другую комнату, сказалъ онъ и они вышли.-- Вы, кажется, позабыли о нашемъ условіи? спросилъ Александръ съ притворнымъ гнѣвомъ и тотчасъ-же продолжалъ:-не оправдывайтесь! Неужели вы воображаете, что я позволю водить себя за носъ?
   -- Но, Alexandre...
   -- Молчите! вы застигнуты въ расплохъ!
   Староватенькая лоретка чувствовала, что спасенья, дѣйствительно, мало; она знала, что уже порядочно надоѣла своему молодому покровителю, но все-же надѣялась хоть сколько-нибудь продлить свои отношенія къ нему, такъ-какъ Александръ былъ очень великодушный покровитель. Она бросилась на колѣни.
   -- О, не отталкивай меня! прости, прости! воскликнула она, какъ ужь, вѣроятно, восклицала безчисленное множество разъ, и всегда въ той-же патетической позѣ и съ тѣми-же умоляющими жестами.
   Александръ не оттолкнулъ ее, а расхохотался и мазнулъ пальцемъ по ея лицу.
   -- Вотъ твоя красота! сказалъ онъ и показалъ окрашенный палецъ.
   Адельфина приняла это за глубочайшее оскорбленіе и между ними началась бурная сцена, съ безцеремонными выраженіями и некрасивыми попреками, которая кончилась полнымъ разрывомъ.
   Какъ не похожъ былъ во время этой сцены Александръ на того изящнаго, утонченно-любезнаго и увлекательнаго молодого красавца, о которомъ мечтала теперь не одна Юлія, а многія барышни и барыни, имѣвшія счастье покружиться съ нимъ въ какомъ нибудь танцѣ!..
   Пріѣхавъ, наконецъ, домой, Александръ прямо прошелъ въ спальню и бросился въ постель.
   Но посмотримъ, что это былъ за герой нашей сѣренькой жизни. Оба брата Лопатины воспитывались въ университетѣ; Викторъ былъ на филологическомъ факультетѣ, Александръ -- на юридическомъ. Оба они блестящимъ образомъ окончили курсъ и получили золотыя медали за свои диссертаціи. Александръ считался однимъ изъ самыхъ даровитыхъ юристовъ. Обладая блестящимъ и быстрымъ умомъ, онъ умѣлъ кстати блеснуть и своими знаніями. Его рѣшительный и твердый тонъ, его рѣзкія противорѣчія собесѣднику и презрительная иронія, часто оставляли послѣднее слово за нимъ. Многіе его не любили и считали нахальнымъ, за то другіе высоко цѣнили его умъ и знанія и пророчили ему блестящую карьеру.
   По окончаніи курса Александръ поступилъ на службу въ сенатъ и въ настоящее время былъ уже прокуроромъ. Но эта должность не нравилась ему. Обвинять и вѣчно только обвинять становилось ему противно. Часто вмѣсто обвинительнаго акта ему хотѣлось составить защитительную рѣчь, но должность его этого не допускала, и онъ заглушалъ въ себѣ несовсѣмъ отрадное чувство тѣмъ утѣшеніемъ, что онъ оказываетъ преступникамъ все-же очень ощутительную услугу, формулируя обвиненіе какъ можно мягче и этимъ устраняя отъ многихъ тяжелыя наказанія.
   Такъ утѣшалъ себя прокуроръ, противъ своего желанія подбирая и нанизывая обвинительные пункты. А между тѣмъ прокуроръ мечталъ о другомъ -- онъ мечталъ о гласномъ судопроизводствѣ. Ему чрезвычайно нравилась судебная процедура на Западѣ и онъ посвящалъ всѣ свои свободные часы на ея изученіе и на составленіе проекта гласнаго судопроизводства. При этомъ судопроизводствѣ онъ разсчитывалъ сдѣлаться адвокатомъ. Его живая, плавная рѣчь, его изворотливость и сила доказательствъ, его умѣніе рѣзать и уничтожать противника, легкость, съ которою онъ подбиралъ самыя запутанныя статьи закона, наконецъ, представительность и изящество его наружности,-- все сулило ему блестящій успѣхъ на этомъ поприщѣ. Часто думалъ онъ, сидя одинъ въ своемъ богатѣйшемъ кабинетѣ, что гласное судопроизводство уже введено, что оно съ восторгомъ принято всѣми прогрессивными людьми. А кто болѣе всего старался о его введеніи?-- Александръ Лопатинъ. Чей проектъ оказался лучше всѣхъ?-- Александра Лопатина. Кто тотчасъ-же бросился въ адвокатуру?-- Александръ Лопатинъ. Кто считается теперь лучшимъ адвокатомъ по знаніямъ и безкорыстію?-- Александръ Лопатинъ.
   Да, прокуроръ мечталъ объ адвокатурѣ. Онъ съ сладкой улыбкой думалъ о томъ, съ какой увѣренностью будетъ уничтожать какого-нибудь господина, подобравшаго цѣлый рядъ обвинительныхъ пунктовъ, и разбивать въ пухъ и прахъ весь эшафодажъ его доказательствъ въ присутствіи многихъ сотенъ свидѣтелей! Но, къ несчастью, эта заманчивая картина оставалась пока мечтой, а дѣйствительность заставляла его самого играть роль того господина, котораго онъ разбивалъ съ такой злобной охотой на радость цѣлымъ сотнямъ поклонниковъ прогресса.
   Александръ далеко не былъ чиновникомъ; онъ не пренебрегалъ службой потому только, что она могла послужить его цѣлямъ. Онъ хотѣлъ большаго, чѣмъ повышеній по службѣ. Обыденная карьера и обыденные успѣхи казались ему слишкомъ мизерными для его внутренней стоимости. Онъ хотѣлъ, чтобы его имя было связано съ чѣмъ-нибудь новымъ, выходящимъ изъ ряду вонъ и ставящимъ его на пьедесталъ умственнаго превосходства.
   Работая съ энергіей надъ достиженіемъ своей задачи, Александръ съ удовольствіемъ являлся и въ свѣтъ. Онъ не избѣгалъ его; напротивъ, чрезвычайно любилъ балы, вечера, пикники; любилъ общество дамъ. Онѣ помогали ему пріятно отдыхать и переносили его въ другую сферу. Онъ страшно кокетничалъ съ женщинами и сдѣлалъ много побѣдъ на своемъ недолгомъ вѣку -- ему было двадцать пять лѣтъ. Считая любовь забавой, онъ, однако, только тогда не пренебрегалъ воспользоваться побѣдой, когда ему отъ этого не грозило никакой непріятностью. Онъ хладнокровно взвѣшивалъ всѣ pro и contra и только въ такомъ случаѣ ѣхалъ "къ ней" на любовное свиданіе, если разумъ говорилъ ему, что онъ рискуетъ весьма немногимъ.
   Съ дѣвицами Александръ держалъ себя на-сторожѣ и ухаживалъ за красивыми только слегка. Жениться онъ еще не хотѣлъ и боялся попасться въ просакъ. Единственная дѣвушка, для которой онъ когда-то сдѣлалъ исключеніе, была Юлія; но Юлія не поддалась своему чувству и его очеровавію и наотрѣзъ отвергла его даже еще тогда, когда была только институткой. Это придало ей въ глазахъ Александра особенную привлекательность и задѣло его за-живое. Ему иногда очень хотѣлось знать, скороли-бы она сдалась ему, если-бы онъ продолжалъ настойчивѣе ухаживанье? Но онъ не рѣшился удовлетворить своему любопытству. Когда Юлія вышла изъ института, онъ разсудилъ, что она, какъ дѣвушка небогатая, непремѣнно должна желать какъ можно скорѣе пристроиться, что онъ для нея очень приличная партія и что если-бы онъ ухаживалъ за ней слишкомъ настойчиво, она не пошла-бы на интригу, а заставила-бы его непремѣнно жениться на себѣ. Потому Александръ ограничивался намеками, полусловами, воспоминаніями и только тогда снова далъ себѣ нѣкоторую волю, когда увѣрился, что она не будетъ претендовать на него, какъ на жениха.
   Александръ былъ крайне веселъ и оживленъ на дѣвичникѣ; онъ сознавалъ, что и ее могъ-бы записать въ число своихъ побѣдъ, а эта побѣда едва-ли не была самая блестящая. Онъ слишкомъ хорошо зналъ своего поля ягоду и видѣлъ, какъ въ зеркалѣ, всю заботу разсчета, взвѣшиванья и обдумыванья, которая должна была постоянно происходить въ прелестной головкѣ его кузины. И вдругъ грудь ея тяжело дышетъ отъ волненья, она на нѣсколько минутъ теряется, не противится его поцѣлую, не отнимаетъ своего кольца...
   Самъ Александръ слегка краснѣлъ отъ удовольствія, глаза его горѣли, довольная, вполнѣ довольная улыбка озаряла его лицо. Въ первый разъ въ жизни ему казалось, Что онъ влюбленъ.
   "Влюбленъ во влюбленную въ меня дѣвушку, наканунѣ ея брака съ другимъ!" была первая мысль, которая пришла ему въ голову, когда онъ проснулся на слѣдующее утро. Это показалось ему такъ забавно, что онъ весело и громко разсмѣялся.
   

ГЛАВА ВТОРАЯ.

I.

   Полина спала не больше трехъ часовъ, когда въ комнату вошла горничная не молодыхъ лѣтъ, чрезвычайно чисто и акуратно одѣтая. Она подошла къ постели и посмотрѣла на спокойное личико спящей барышни.
   "Ухъ, проклятая старуха! подумала она,-- чтобъ ужь ее скорѣй Господь прибралъ! Живетъ, чужой вѣкъ заѣдаетъ... И какъ-же мнѣ ее будить, коли она только-что уснула?.. А та, ехидна, пойди совсѣмъ ужь разъярилась... что ни мигнетъ -- то дѣвушка прилетитъ..."
   Полина глубоко вздохнула и немножко повернулась; горничная тихо прошептала:
   -- Полина Александровна!
   Полина тотчасъ-же открыла глаза.
   -- Что? развѣ ужь поздно?
   -- Какой поздно! рань такая, что боже упаси: и восьми часовъ нѣтъ!
   -- Такъ зачѣмъ-же вы меня разбудили, Анисья Степановна? или бабонька...
   -- Кто-жь другой привередничаетъ! перебила Анисья Степановна -- никакъ съ шести часовъ свою дѣвушку разъ пятьдесятъ сверху внизъ гоняла!
   -- Что ей нужно? съ просонья спросила Полина.
   -- Чтобъ вы скорѣй пришли ей про вчерашній дѣвичникъ разсказывать; не успѣетъ она за день-то наслушаться! Охъ, старость не радость! Старики и взаправду точно дѣти -- подавай имъ сейчасъ-же, что хотятъ, да и только!..
   -- Ахъ, Анисья Степановна, какъ вставать не хочется! произнесла Полина, потягиваясь и зѣвая,-- въ головѣ точно свинецъ налитъ и ноги ломитъ.
   -- Анисья Степановна, вы у барышни? раздался голосъ за дверью.
   -- Идутъ, идутъ, только платочекъ накинутъ! отозвалась Анисья Степановна, не отворяя дверей.
   -- Ужь очень бабонька серчаютъ, ради Христа, поскорѣй!
   Шаги побѣжали по коридору; Полина стала одѣваться. Она была блѣдна, даже желта, и то-и-дѣло нервно зѣвала. Ноги ея не ходили; она сѣла на стулъ.
   -- Пожалуйста, причешите меня какъ-нибудь: всѣ волосы у меня перепутаны, а расчесать силъ нѣтъ.
   -- Ишь, какъ натрепалъ, проклятый французъ. Я ихъ кое-какъ подколю, а потомъ и по прядкамъ расчешемъ.
   -- Хорошо. Дайте мнѣ розовый капотъ: я, не одѣваясь, къ бабонькѣ сбѣгаю.
   Полина накинула капотъ и завернулась въ шаль. Она вышла на парадную лѣстницу и поднялась этажемъ выше. Горничная осталась въ комнатѣ, чтобы прибрать разбросанные бальные наряды. Полина, не позвонивъ, вошла въ дверь и черезъ залу прошла въ смѣжную комнату.
   Не по одному духу можно было догадаться, что въ ней живетъ старый человѣкъ: все въ комнатѣ было на старинный ладъ и носило отпечатокъ древности. Около одной изъ стѣнъ, въ тепломъ углу, недалеко отъ печки, въ огромномъ креслѣ помѣщалось чудовище. Этому чудовищу, съ повязанной фуляромъ головой, невозможно было сразу дать пола. Крупныя черты лица и нѣсколько бородавокъ съ длинными сѣдыми волосами, даже нѣсколько отдѣльныхъ пучковъ волосъ на подбородкѣ -- явно говорили, что это долженъ быть мужчина; но обрюзглое лицо, бывшее когда-то полнымъ, отвислые мѣшки кожи на щекахъ и около подбородка заставляли предполагать въ немъ бывшую женщину. Дѣйствительно, это была женщина, восьмидесятилѣтняя старуха Лопатина, бабонька, какъ называли ее въ домѣ.
   Бабонька вполнѣ владѣла своими умственными способностями. Она лишилась только ногъ, лѣтъ пять тому назадъ. Это было для нея громаднымъ несчастіемъ, потому что она лишилась своего любимаго препровожденія времени, то-есть, она не могла всюду совать своего носа и заставать въ расплохъ разныхъ "Пашекъ, Машекъ, Ванекъ и тому подобную сволочь". А старуха Лопатина была убѣждена, что господамъ предназначено свыше держать холоповъ въ ежевыхъ рукавицахъ, и вдругъ Господь послалъ ей такое несчастіе -- отнялъ ноги. Впрочемъ, она нашла себѣ нѣкоторое утѣшеніе: не задолго до того времени, какъ хватило ее параличемъ, было освобожденіе крестьянъ и она поплатилась на первыхъ-же порахъ нѣсколькими десятками рублей и "срамомъ" за трёпку, произведенную надъ "свободными людьми". Она никакъ не могла переварить мысли, что ее, генеральшу Лопатину, какой-нибудь молокососъ, котораго самого нужно еще розгами сѣчь, заставляетъ платить штрафъ за то, что она учитъ холоповъ уму-разуму! Это униженіе такъ грызло старуху, что она даже проводила безсонныя ночи, злясь на весь міръ. Но Господь сжалился надъ ней и отнялъ у ней ноги -- къ чему были онѣ ей теперь, когда онъ попустилъ совершиться на землѣ беззаконію?
   Ноги старухи не дѣйствовали, но руки ея не укрощались, а языкъ и подавно не умолкалъ. Своихъ двухъ "дѣвокъ", уже наемныхъ, она грызла цѣлый день и часто задавала имъ и щелчки и даже оплеухи, когда онѣ перепосили ее съ кресла на кровать. Вольныя дѣвушки не терпѣли обидъ и бѣгали жаловаться къ Софьѣ Ивановнѣ. Чуть-ли не каждый день были слезы и жалобы, и даже деньги, предлагаемыя имъ Софьей Ивановной, не всегда могли соблазнить ихъ и заставить примириться съ бранью и колотушками бабоньки. Онѣ отходили и опять нужно было искать новыхъ. Софья Ивановна была истинная мученица своей свекрови и выносила ея тиранію съ ангельскимъ терпѣніемъ, а старуха изо дня въ день дѣлалась все хуже и злѣе, и, разумѣется, вся злоба ея выливалась на то, что зачѣмъ-де въ мірѣ все дѣлается теперь по другому, а по такъ, какъ сто лѣтъ тому назадъ? Софья Ивановна была въ этомъ вполнѣ неповинна; она не могла-бы никакими силами остановить, въ угоду бабушкѣ, хода прогресса, но старуха грызла ее постоянно и Софья Ивановна съ покорностью выносила незаслуженную кару за то, что бабонька не отправилась къ праотцамъ въ надлежащее время.
   Въ сущности старуха очень любила и Софью Ивановну, и всѣхъ ея дѣтей; Полину даже особенно любила и рѣшила оставить ей всѣ свои брильянты и жемчуги; но она была женщина твердаго характера и требовала, чтобъ "всякъ сверчокъ зналъ свой шестокъ". Она была убѣждена, что передъ восьмидесяти-лѣтней старухой весь домъ "долженъ" ходить на цыпочкахъ и что ея обязанность, какъ старшей въ родѣ, поддерживать во всѣхъ страхъ и трепетъ. И когда она видѣла, что передъ ней трепещутъ, то сейчасъ-же сбавляла діапазонъ своего голоса и смягчала свои выраженія; если-же трепетъ начиналъ проходить, тотчасъ-же снова закатывала залпъ.
   Какъ всѣ старые люди, бабонька страдала безсонницей; утромъ она просыпалась очень рано, часовъ въ пять, и ее не обыкновенно раздражала общая тишина, какъ въ домѣ, такъ и на улицѣ. Въ это время она всего больше сердилась съ "дѣвками" и "гоняла" ихъ будить лѣнтяекъ. Но никто не хотѣлъ вставать такъ рано, и потому волей-неволей старуха была обречена на одиночество часовъ до восьми, когда къ ней являлась Полина.
   Лопатины занимали весь свой трех-этажный домъ на Литейной. Въ первомъ этажѣ были пріемныя комнаты и комнаты Софьи Ивановны и Полины. Второй былъ раздѣленъ на двѣ квартиры: налѣво жила старуха, направо Александръ. Въ третьемъ жила давно овдовѣвшая дочь старухи, которую всѣ называли тетей Катей; родная племянница Софьи Ивановны, Лина, дѣвочка лѣтъ десяти, и ея гувернантка Амалія Карловна; братъ Софьи Ивановны, дядя Никаноръ, отставной маіоръ, контуженный въ голову во время венгерской кампаніи, и, совершенно въ сторонѣ, окнами во дворъ -- Викторъ. Софья Ивановна очень сокрушалась, что ея старшій сынъ живетъ въ такой канур123;, какъ она называла его три свѣтлыя, хорошенькія комнаты, тогда какъ Александръ занимаетъ пол-этажа, по Викторъ еще студентомъ жилъ въ этихъ комнатахъ и никакъ не хотѣлъ разстаться съ ними.
   Итакъ, кромѣ Полины, въ домѣ Лопатиныхъ было еще нѣсколько господъ, но бабонька почему-то думала, что она имѣетъ больше всего права распоряжаться Полиной. Она такъ была въ этомъ увѣрена, что даже иногда посылала за ней ночью; впрочемъ, это случалось не часто.
   Когда Полина вошла, она тотчасъ увидала, что старуха гнѣвается.
   -- Здравствуйте, бабонька, произнесла она и хотѣла поцѣловать руку старухи.
   -- Ахъ ты дѣвчонка непослушная!.. сколько разъ прикажешь за тобой посылать, а?
   -- Извините, бабонька... начала-было Полина.
   -- Нечего извините! вотъ только смѣй въ другой разъ опоздать, такъ я тебѣ покажу, какая я бабонька!.. Сто разъ за ней посылай, а!.. Да ты должна со всѣхъ ногъ бѣжать, да еще у двери ждать, пока тебя впустятъ!.. а ты что?-- тебѣ велятъ идти, а ты, небойсь, съ боку на бокъ переваливаешься!..
   -- Анисья Степановва только-что разбудила меня...
   -- Анисья Степановна! передразнила бабонька.-- Сколько разъ я приказывала тебѣ не смѣть дѣвку Анисьей Степановной называть? Что она?-- Аниська, холопка подлая, тьфу...
   Бабонька слегка плюнула и долго все въ этомъ-же родѣ шпиговала Полину. Нервы Полины были раздражены отъ утомленія прошлой ночи и отъ недостатка отдыха; на глазахъ ея навернулись слезы; бабонька это замѣтила.
   -- Ну, что-жь, ты вдоволь вчера напрыгалась? перемѣнила она разговоръ.-- Весело было?
   Полина разсказала все, что было на балу; старуха слушала съ интересомъ и подробно разспрашивала, кто въ чемъ былъ и кто что говорилъ, и много-ли головорѣзовъ Полинѣ строили куры. На этотъ послѣдній вопросъ бабонька получила неудовлетворительный отвѣтъ.
   -- Глупая ты дѣвчонка! вотъ Юлія -- молодецъ; она себѣ князя подцѣпила, а вѣдь съ тобой вмѣстѣ изъ института вышла. А ты когда невѣстой станешь?
   -- Не знаю, бабонька.
   -- Не знаю, бабонька! опять передразнила старуха Полину.-- Кто-же это знаетъ? Нынче вѣдь вы, дѣвчонки, сами жениховъ себѣ ловите... а ты что-жь развѣся губы сидишь, почему князя къ себѣ не приворожила, а?.. вотъ вѣдь Юля-же съумѣла.
   -- Юля красавица.
   -- А ты, небойсь, не красавица? Чѣмъ ты хуже Юли? Ты вылитый отецъ, а онъ всегда красавцемъ слылъ! Нѣтъ, капризница ты, упрямица, по своей глупой головѣ все дѣлать любишь. Ты богачка, брилльянтами я тебя засыплю!.. и если-бъ за князя вышла, я-бы тебѣ къ твоему приданому еще изъ своей шкатулки прикинула. А ты вотъ Юлѣ князя уступила! нищей дѣвчонкѣ! Всего-то у ней въ карманѣ -- блоха на цѣпи, да клопъ на арканѣ, а тоже, поди, княгиней будетъ! Что ты князя-то упустила?
   -- Онъ не меня полюбилъ, а Юлю.
   -- Полюбилъ! скажите, пожалуйста, полюбилъ! да съ чего-жь онъ Юлю полюбилъ, а не тебя? я-жь тебѣ по-русски говорю, что ты и знатнѣй, и богаче!
   -- Она ему понравилась, а не я...
   -- Ну, вотъ и объяснила! Полюбилъ да полюбилъ, понравилась да понравилась. Коли ты дура, такъ я тебѣ вотъ что скажу: ты должна-бы приласкать князя, да съ нимъ-бы полюбезничить, да сказать ему два-три лестныя словца, да вздохнуть -- вотъ тогда-бы онъ за тобой и остался. А сдѣлала ты это, скажика бабонькѣ,-- сдѣлала?
   -- Нѣтъ, тихо отвѣчала Полина.
   -- Ну вотъ, я-жь тебѣ и говорю, что ты капризница!
   -- Я рада, что онъ полюбилъ Юлю, а не меня: я-бы за него не вышла, онъ мнѣ не нравится.
   -- Молчи! не смѣй мнѣ опять говорить свои глупости! Скажите, пожалуйста -- не нравится!.. кому нужно знать, кто тебѣ нравится. Если-бы я только узнала, что ты какому-нибудь князю отказала, я-бы съ тобой поговорила...
   Бабонька погрозила пальцемъ.
   -- Распустила васъ всѣхъ мать-то ваша безголовая!
   Слезы опять навернулись на глаза Полины; она знала, какъ много ея мать страдала отъ "старости" бабоньки; какъ часто, даже въ эти годы (Софьѣ Ивановнѣ было около пятидесяти лѣтъ), она плакала отъ ея безжалостной грубости, и въ Полинѣ возмущалось чувство справедливости, когда бабушка бранила ея мать, несмотря на ея доброту и терпѣніе.
   -- Что вы все маму браните, сказала она:-- вы сами знаете, какая она добрая.
   -- Что-о-о! что ты говоришь? бабушкѣ наставленіе читаешь?.. Былъ-бы твой отецъ живъ, показалъ-бы онъ тебѣ, что значитъ мнѣ грубить!
   Старуха опять погрозила пальцемъ. Нервы Полины не выдержали: въ это утро уши ея были особенно чувствительны къ браннымъ словамъ брюзгливой старухи,-- въ нихъ еще звучали слова ея брата, полныя уваженія и доброты, и въ умѣ ея особенно настойчиво закопошился протестъ. "Да зачѣмъ-же я позволяю такъ унижать себя! Я просто не должна переносить такой брани! Старуха! Да что-же изъ того, что старуха! И я должна смиренно слушать, какъ меня бранятъ ни за что и даже угрожаютъ мнѣ!"
   -- Нѣтъ, бабонька, этому-бы не бывать! воскликнула Полина и покраснѣла во все лицо.-- Если-бы меня хоть пальцемъ кто-нибудь тронулъ, я-бы изъ дому убѣжала, а бить-бы себя не дала! Ни-за-что! прибавила она съ разстановкой.
   Въ первую минуту бабушка даже онѣмѣла,-- до такой степени показалось ей неправдоподобнымъ, чтобы Полина могла произнести эти слова; но потомъ она излилась цѣлымъ потокомъ такихъ энергическихъ выраженій, какихъ уши настоящихъ поколѣній, можетъ быть, совсѣмъ и не слышали. По крайней мѣрѣ, Полинѣ не часто приходилось слышать отъ бабоньки такіе эпитеты, какими она наградила ее въ это утро. Она закрыла лицо руками и заплакала.
   Анисья Степановна пришла и выручила ее изъ бѣды.
   -- Полина Александровна, сказала она,-- маменька приказала попросить васъ чай заварить; всѣ сейчасъ въ столовую сойдутъ. Пожалуйте-съ.
   -- Ну, цѣлуй руку и ступай съ Богомъ! сказала умилостивившаяся слезами Полины бабонька.-- Ишь, плакса! слова нельзя ей сказать!
   Полина должна была переломить свою гордость и поцѣловать руку старухи, подавивъ въ себѣ чувство глубочайшаго отвращенія...
   "Я точно собака, думала она,-- меня бьютъ, а я должна вилять хвостомъ и лизать руки!"
   -- Что это вы, Полина Александровна, все огорчаетесь! Однимъ-бы ухомъ слушали, а въ другое-бы выпускали! Старый человѣкъ всегда любитъ молодого помучить! говорила ей Анисья Степановна въ утѣшеніе.
   

II.

   Когда Полина явилась въ столовую, самоваръ уже кипѣлъ и на подносѣ были разставлены чашки всѣхъ членовъ семейства, кромѣ двухъ сыновей Софьи Ивановны. Полина заварила чай и сѣла около самовара, въ ожиданіи прихода лицъ, пьющихъ чай въ столовой. Ей не пришлось долго ждать -- дверь съ шумомъ распахнулась и въ комнату влетѣла дѣвочка.
   -- Что это, Поля, какъ сегодня поздно чай пьютъ? Эта противная Амалія Карловна проморила меня голодомъ цѣлые два часа! Вы вотъ танцуете, конфекты, мороженое ѣдите, а я изъ-за васъ голодать должна да нѣмецкія слова долбить!
   Все это Лина говорила безъ передышки и разводя руками.
   -- Садись, я тебѣ налью чаю, отвѣтила Полина.
   -- Побольше сахару и сливокъ съ пѣнками... вотъ такъ; ты добрая, Поля, я тебя люблю!
   Лина вскочила и звонко поцѣловала двоюродную сестру въ щеку.
   Въ дверяхъ показалась бѣлобрысая фигура съ красными вѣками и рѣдкимъ проборомъ. На ней была темная юбка и малиновое гарибальди; широкій поясъ туго перехватывалъ ея тонкую, безконечно-длинную талію. Она сдѣлала Полинѣ книксенъ и сѣла возлѣ Лины. Разговоръ начался по-нѣмецки.
   -- Хорошо-ли вы отдохнули?.. любезно спросила она.-- Ахъ, Лина, да не кладите-же вы въ ротъ такіе большіе куски!
   -- Благодарю васъ, очень хорошо! отвѣтила Полина машинально.
   -- Оставьте меня хоть ѣсть, какъ я хочу! воскликнула Лина.
   -- Nicht so schreien! остановила ее нѣмка,-- это неприлично маленькой дѣвочкѣ... М-lle Pauline, много тамъ было гостей?
   -- Да, много: танцующихъ паръ двадцать пять или тридцать.
   -- Ахъ, какъ весело!.. Лина, да но кладите-же на столъ локтей! Фи, какія у васъ грубыя манеры!
   -- Отстаньте отъ меня, я не за урокомъ!.. Полинька, дай еще чаю.
   -- Ахъ, in-elle Pauline, слишкомъ много сливокъ; нѣтъ, нѣтъ, этого нельзя, Лина должна пить молоко.
   -- Но, кажется, докторъ сказалъ, что сливки Линѣ не вредны.
   -- Все-равно, m-elle Paulino, не нужно ребенку давать чаю со сливками.
   -- Что вамъ за дѣло, съ чѣмъ я пью чай? запальчиво воскликнула дѣвочка.-- Вы все дѣлаете, чтобы злить меня! Цѣлое утро голодомъ меня морите и глупости разныя долбить заставляете.
   -- Лина, не нужно сердиться, остановила ее Поленька.
   -- Да, да, я правду говорю! не ѣшь того, не ѣшь этого, не спрашивай, не отвѣчай, не клади локтей, не ходи во всю ногу, не зѣвай по сторонамъ -- вѣдь это, наконецъ, взбѣситъ! Она думаетъ, что я маленькая, такъ меня можно цѣлый день мучить!
   -- Вотъ вы видите, что это за дѣвочка! ну, какъ-же я могу съ ней справиться? она злой, презлой ребенокъ, ничего не хочетъ слушать и меня-же бранитъ! Я честная дѣвушка и сирота, уже сквозь слезы говорила Амалія Карловна,-- никто не защититъ меня...
   -- Не огорчайтесь, Амалія Карловна, вѣдь Лина -- ребенокъ, она не хочетъ васъ обидѣть.
   Но Лина тоже чуть не плакала.
   -- Что это за мученье, пищала она: -- прежде все бранится, а потомъ плачетъ!
   Этой сценѣ положилъ конецъ приходъ тети Кати.
   Тетя Катя была вдова и, говорятъ, въ свое время выходила замужъ по любви. Теперь ей было сорокъ лѣтъ съ небольшимъ. Вдовой она была уже лѣтъ двадцать и постоянно жила вмѣстѣ съ Лопатиными. По наружности она была маленькая, худенькая особа съ птичьимъ лицомъ. Живые глазки, острый носикъ и маленькій ротикъ съ тоненькими губками придавали ей совершенно птичью физіономію. Она была помѣшана на акуратности и приличіяхъ и, въ самомъ дѣлѣ, все въ ней было акуратно и все она дѣлала прилично. Особенно не могла она выносить негладко причесанныхъ волосъ и современныя модныя прически приводили ее въ страшное негодованіе. Въ головѣ ея сложился "идеалъ" того, какъ должна держать себя молодая дѣвушка, и она съ горемъ видѣла, что племянница ея, Поленька, но совсѣмъ подходитъ къ этому идеалу. Дѣлать ей за это вульгарные выговоры -- фи! этого тетя Катя никакъ-бы себѣ не позволила, это было-бы противъ всѣхъ ея правилъ; на молодую дѣвушку нужно дѣйствовать резонами и убѣжденіями.
   Тетя Катя, съ примазанными волосами,-- Лина увѣряла, что она примазываетъ ихъ клеемъ,-- мило улыбнулась Поленькѣ и подошла къ ней.
   -- Вотъ, моя миленькая, какая ты сегодня блѣдненькая, сказала она.-- А ты, Лина, все бушуешь?.. Здравствуйте, Амалія Карловна.
   Всѣ поздоровались съ тетей Катей и Липа начала-было изливать передъ ней свои горести.
   -- Ахъ, сдѣлай милость, не говори такъ громко!.. Ты знаешь мои нервы... Сдѣлай милость замолчи. Вотъ тебѣ кренделекъ.
   Лина взяла крендель и замолчала.
   -- А какая Полина была вчера авантажная, начала пищать тетя Катя, обращаясь къ Амаліи Карловнѣ,-- просто прелесть! такая блѣдненькая, интересная!..
   -- Я не могу себѣ этого представить! отвѣтила нѣмка съ умильной улыбкой.
   -- Только Полина немножко угрюма и не такъ любезна, какъ этого требуетъ приличіе свѣта.
   "Ну, подумала Полина,-- опять за меня принялась!"
   -- Вотъ ты, моя милашечка, теперь немножко покраснѣла, и посмотри, какая стала хорошенькая! Если-бы ты была немножко полюбезнѣе, ты-бы оживилась и тоже-бы покраснѣла, а то ты ужь слишкомъ блѣдненькая, это мнѣ даже Léon замѣтилъ, прибавила она многозначительно.
   -- Мнѣ все равно, что находитъ Léon...
   -- Милая Полина, перебила ее тетя Катя,-- молоденькой дѣвушкѣ не слѣдуетъ такъ говорить; она должна умѣть всѣмъ нравиться. Она никогда не должна показывать вида, что ей что-нибудь скучно или непріятно.
   -- Кончайте и пойдемте наверхъ, говорила между тѣмъ гувернантка своей воспитанницѣ.
   -- Я еще съ тетей не здоровалась.
   -- Софья Ивановна устала и выйдетъ поздно, вамъ нечего тутъ сидѣть.
   -- Я не хочу идти наверхъ!..
   -- Ахъ, Лина! пожалуйста, не кричи!.. ты знаешь мои нервы.-- Молоденькая дѣвушка -- обратилась она опять къ Полинѣ,-- должна быть всегда кротка и скромна, должна все дѣлать тихо и со вниманіемъ; особенно должна одѣваться акуратно.
   Тетя Катя посмотрѣла на довольно-таки растрепанные волосы Поленьки.
   -- Волосы причесывать гладко (она провела руками по своимъ блестящимъ волосамъ, спускавшимся на самую шею, какъ уши лягавой собаки) съ утра надѣвать корсетикъ; даже у себя въ комнатѣ всегда сидѣть прямо...
   -- Я вамъ говорю, что не пойду, что вы ко мнѣ пристаете?
   -- Я скажу Софьѣ Ивановнѣ, что не могу больше здѣсь оставаться, если вы меня не слушаетесь.
   -- Ну, и убирайтесь!
   -- Ахъ, Лина! сдѣлай милость, въ моемъ присутствіи не грубить; ты знаешь, какъ это неприлично!
   -- Лина, замѣтила Поленька,-- приди-ка ко мнѣ, я тебѣ что-то скажу на ушко.
   Лина подбѣжала.
   -- Что ты мнѣ обѣщала еще вчера и каждый день обѣщаешь? Вѣдь ты видишь, что мучишь Амалію Карловну. Ты забыла, что я тебѣ про институтъ разсказывала? А вѣдь черезъ два года ты тоже должна туда поступить. Будь умница, Амалія Карловна все-таки гораздо добрѣе другихъ.
   -- Я знаю, что Амалія Карловна добрая, я-бы ее очень любила, если-бъ она мнѣ не такъ надоѣдала. А то право, Поленька, терпѣнія нѣтъ: каждую минуту меня шпигуетъ, отвѣтила Лина тоже шепотомъ.
   -- Ну, поди-же теперь, нехорошо при тетѣ...
   Лина опять поцѣловала Поленьку.
   -- Пойдемте, Амалія Карловна, теперь я ужь хочу идти наверхъ.
   Обрадованная Амалія Карловна сдѣлала два реверанса и пошла за побѣжавшей впередъ дѣвочкой.
   -- Здравствуйте, тетя! послышался голосъ Лины въ корридорѣ и раздались поцѣлуи;-- вчера вечеромъ я очень много капризничала, но это потому, что Амалія Карловна меня бѣсила; а потомъ я все-таки попросила у нея прощенія, потому что она плакала.
   -- А сегодня ты была умница или тоже капризничала? спросилъ голосъ Софьи Ивановны.
   -- Ахъ, цѣлое утро! послышался отчаянный отвѣтъ Амаліи Карловны.
   -- Ну ужь, пожалуйста, не лгите: всего только какихъ-нибудь полчаса...
   -- Какое воспитаніе, и это -- дѣвочка! пожавъ плечами, подивилась тетя Катя.
   -- Она очень добрый ребенокъ... начала-было Поленька.
   -- Душенька моя, ты не должна защищать Лину: она капризна, своенравна, непослушна, а это совсѣмъ неприлично ребенку. Она ни въ грошъ не ставитъ свою гувернантку и постоянно шумитъ въ домѣ. Мои комнаты на противоположномъ концѣ, а я часто вынуждена подходить къ ея двери и стучать ей; она такъ неделикатно относится къ моимъ первамъ...
   Вошла Софья Ивановна и опять началось здорованье.
   -- Вы еще не отдохнули, chère Sophie?
   -- И вы тоже, милая Catherine, кажется, не совсѣмъ хорошо выспались?
   Затѣмъ стали перебирать все, что было вчера на балу; Софья Ивановна была репортеромъ, а тетя Катя слушательницей, постоянно вставлявшей въ разговоръ свои замѣчанія о свѣтскихъ приличіяхъ и неприличіяхъ. Наконецъ, разговоръ истощился, всѣ встали изъ-за стола и перешли въ гостиную.
   -- Полина, ты-бы пошла причесаться, дружечекъ, замѣтила тетя Катя.
   Полина съ радостью исполнила совѣтъ тетки. Она пришла въ свою спальню, и бросилась въ кресло. Голова ея болѣла, во всемъ тѣлѣ ощущалась страшная слабость.
   "Господи! подумала она,-- вотъ жизнь, которая выпадаетъ на долю молоденькой дѣвушки! А я-то мечтала въ институтѣ, что по выходѣ буду свободна!"
   Хорошенькія ручки дѣвушки-ребенка опустились на розовый капотъ и головка ея склонилась на грудь, какъ у завядшаго цвѣтка.
   -- Маменька послала меня помочь вамъ одѣваться... или оставить васъ немножко отдохнуть? спросила вошедшая Анисья Степановна.
   -- Оставьте минутку... или нѣтъ, все равно, давайте одѣваться!
   -- Вотъ и дѣло; волосы-то цѣлый часъ будемъ расчесывать.
   Поленька сбросила свой капотъ и надѣла вышитый бѣлый пеньюаръ съ широкими рукавами. Она сѣла къ туалету à la Pompadour и начала съ помощью Анисьи Степановны расчесывать свои взбитые волосы. Эта операція не заняла такъ много времени, какъ предполагала Анисья Степановна; черезъ полчаса волосы ея мягкими русыми волнами низко падали по бѣлому пеньюару; надъ ея головой былъ точно вѣнокъ изъ легко изгибающихся золотистыхъ волосъ.
   Ручка двери, ведущей изъ спальни Поленьки въ ея кабинетъ, внезапно повернулась, но дверь не отворилась.
   -- Кто тамъ? спросила Поленька.
   -- Что ты дѣлаешь, Pauline?
   -- А, Саша! подожди минутку, я сейчасъ отворю.
   Александръ ничего не отвѣтилъ.
   -- Анисья Степановна, давайте скорѣй капотъ.
   Но Анисья Степановна не успѣла исполнить желанія барышни, какъ торжествующій Александръ вбѣжалъ къ сестрѣ черезъ дверь корридора.
   -- Ah! vilaine petite soeur, je veux vous surprendre! пошутилъ онъ.
   Поленька такъ обомлѣла, что опять опустилась на стулъ. Она даже не могла привѣтствовать брата,-- такъ выходка его показалась ей нахальной.
   -- Зачѣмъ ты ко мнѣ ворвался, когда я не хочу,-- вѣдь я раздѣта!
   -- Я именно и хотѣлъ застать васъ въ négligé! Я всегда вижу васъ такъ чопорно одѣтою, что у меня явилось ребяческое желаніе посмотрѣть, какова-то Полина Александровна въ своемъ пеньюарчикѣ?
   -- Это совсѣмъ не извиняетъ того, что ты ко мнѣ ворвался, повторила Полина.
   Александръ въ первый разъ видѣлъ сестру въ négligé, какъ онъ говорилъ; можетъ быть, даже въ первый разъ видѣлъ ее, то-есть полюбопытствовалъ разглядѣть, какова она. Въ салонахъ и театрахъ она терялась, но тутъ, въ своей спальнѣ, отдѣланной пестрымъ ситцемъ съ букетами, на голубой подкладкѣ, въ этой бѣлой одеждѣ, съ роскошными распущенными волосами, она показалась ему чрезвычайно изящной.
   -- Ты точно Миньона, произнесъ онъ, не обращая вниманія на недовольный видъ сестры,-- неужели тебѣ девятнадцать лѣтъ?
   -- Ну хорошо; ты объ этомъ меня послѣ спросишь, а теперь или къ себѣ, Саша, мнѣ нужно одѣваться...
   -- Что за вздоръ! почему нужно, кто тебѣ велитъ? ужь не тетя-ли Катя? Знаешь, Полина, вѣдь ты изъ такихъ женщинъ, которыя бы могли сводить насъ съ ума. Въ тебѣ всѣ задатки большихъ побѣдъ. Какъ-же я этого до сихъ поръ не замѣтилъ? Выдери меня за уши.
   Онъ присѣлъ около ея стула и подставилъ ухо.
   -- На что мнѣ сводить съ ума? И безъ меня дураковъ много, а ты хочешь еще сумасшедшихъ разводить! Но прошу тебя, Саша, оставить меня; мнѣ, право, нужно одѣваться.
   -- Вотъ милыя разсужденія! отозвался онъ, вставая и точно не слыша ея послѣднихъ словъ: -- не хочу сводить съ ума! Полина, такъ только разсуждаютъ нѣмецкія барышни, которыя мечтаютъ о хижинѣ и супѣ изъ незабудокъ. Dans le monde où nous vivons il faut savoir imposer, surtout quand on est belle.-- И онъ поднялъ ея волнистую косу.
   Она рѣзко отдернула голову.
   -- Впрочемъ, дѣло не въ томъ: я пришелъ сказать тебѣ, что черезъ двѣ недѣли большой балъ въ дворянскомъ собраніи и я прошу тебя на вторую кадриль. О костюмѣ не заботься: я тебѣ его презентую -- si madame le permet, заключилъ онъ съ поклономъ.
   -- Мы объ этомъ успѣемъ поговорить, а теперь право, Саша, оставь меня...
   -- Ты не хочешь говорить, а я не хочу уйти! шутилъ Александръ, усаживаясь на кушетку.
   Полина замолчала и наклонила голову. Александръ смотрѣлъ на нее.
   "Какая граціозная, нѣжная фигура! вотъ ужь, дѣйствительно, никогда своихъ не цѣнимъ! Полина непремѣнно должна произвести въ свѣтѣ впечатлѣніе; ее слишкомъ оттѣсняли, а она застѣнчива и робка; нужно помочь ей стать на ноги, а тамъ сама себя поддержитъ... чтобъ женщина да не была тщеславна!.."
   Такъ размышлялъ Александръ, глядя на сестру, а. сестра сидѣла, отвернувъ голову и нахмуривъ брови. Онъ всталъ.
   -- Ну, хорошо, я ухожу. Видишь, какой я послушный! Но не нужно надувать губки, это къ тебѣ совсѣмъ нейдетъ! Помни: вторая кадриль за мной!
   Выходя онъ подумалъ: "Пол-вечера буду танцовать съ сестрой и тѣмъ обращу на нее вниманіе свѣта; ею заинтересуются и m-elle Lopatine будетъ играть не послѣднюю роль. Нужно спросить у Julie, кто шьетъ ей платья".
   Александръ мечталъ о будущихъ успѣхахъ въ свѣтѣ сестры, при его помощи, а на Полину безсонная ночь и непривѣтливый пріемъ бабоньки произвели особенно дурное впечатлѣніе. Она принимала все болѣзненно и въ поступкахъ каждаго изъ членовъ семьи видѣла себѣ обиду. Вторженіе брата въ ея комнату ужасно оскорбило ее; она даже видѣла въ этомъ насиліе и пренебреженіе. По его уходѣ она облокотилась на туалетъ и долго не могла подняться съ мѣста.
   "Право, я точно кукла: всякій дѣлаетъ со мной, что ему угодно! Просьбъ моихъ никто слушать не хочетъ -- хоть говори, хоть нѣтъ! Какой нахальный этотъ Саша!"
   Поленька сдѣлала нетерпѣливое движеніе.
   -- Полина Александровна, никакъ вы на братца гнѣваетесь?
   -- Конечно, Анисья Степановна; какъ онъ смѣлъ придти, когда я вовсе не просила его?
   -- Ой, полно, Полина Александровна! что-жь тутъ за грѣхъ: онъ не чужой какой,-- онъ вамъ братецъ! Другія сестры такъ радуются, когда братья къ нимъ ласкаются, а вы вотъ сердитесь. Вѣдь это онъ отъ сердца дѣлаетъ,-- любя.
   -- Коли любитъ, такъ и долженъ дѣлать, что мнѣ пріятно; зачѣмъ-же онъ лѣзетъ, когда я раздѣта?
   -- Христосъ съ вами! да гдѣ-жь вы раздѣты? платье до верху застегнуто. На балахъ-то при чужихъ шейку да ручки открываете, а тутъ братъ родной въ капотѣ видѣть не смѣй. Вамъ сегодня бабонька выспаться не дала, вотъ вамъ все какъ-будто и обидно... Платье какое надѣвать станете?
   -- Все-равно... дайте какое тамъ первое виситъ.
   Анисья Степановна пошла на платьемъ, а Поленька, заплела свои волосы въ двѣ косы и закинула ихъ за спину. Она быстро одѣлась и вышла въ кабинетъ. Кабинетъ ея былъ рядомъ съ гостиной, гдѣ теперь сидѣли находившіеся за чайнымъ столомъ. Портьеры въ гостиную были опущены, но дверь не закрыта; дребезжащій голосъ тети Кати явственно долетѣлъ до ушей Полины.
   -- Я вамъ говорю, chère Sophie, вы должны его урезонить...
   -- Катерина Андреевна, отозвался дядя Никаноръ,-- оставьте молодежь: пусть ее перебѣсится. Мы сами были молоды.
   -- Что-жь я могу тутъ сдѣлать, chère Cathérine? Развѣ Саша меня послушаетъ?-- возразила Софья Ивановна.
   -- Какъ-же онъ можетъ не послушать васъ: вѣдь вы ему мать. А то посудите: въ домѣ дѣвица, а онъ чуть-ли не въ шесть часовъ утра домой возвращается! Вѣдь она можетъ это замѣтить! Вотъ и вчера онъ возвратился чуть-ли не двумя часами позже меня, а я оставалась до самаго конца. Сегодня утромъ я послала Марью спросить кучера, гдѣ они были, и, разумѣется, оказалось, что у этой...
   -- Охота вамъ, Катерина Андреевна, себя безпокоить, снова произнесъ маіоръ,-- вѣдь молодой человѣкъ...
   -- Пожалуйста,-- Никаноръ Ивановичъ, не учите меня! раздраженно сказала тетя Катя,-- я вамъ говорю, chère Sophie, я собственными глазами видѣла на его столѣ бронзовую ножку.
   -- Зачѣмъ-же вы ходите въ его комнаты? c'est indiscret...
   -- Вотъ мило! А если-бы Полина случайно вошла къ нему и увидѣла такую неприличность!
   Поленька ничего не поняла, но обомлѣла. "Куда это Саша ѣздитъ по ночамъ?" спрашивала она себя; не желая подслушивать, она вошла въ гостиную. Она замѣтила, что мать и тетка многозначительно переглянулись и тетка начала, какъ-будто продолжая разговоръ.
   -- А тутъ холодновато.
   -- Ахъ, что вы, Cathérine, здѣсь жарко!
   -- Нѣтъ, нѣтъ, право-бы подложить въ каминъ.
   И она позвонила.
   -- Полина, поди въ мою спальню, обратилась къ ней Софья Ивановна,-- и тамъ въ шифоньеркѣ, не помню, въ какомъ ящикѣ, поищи стальной бисеръ и принеси мнѣ его, другъ мой.
   Полина пошла и обыскала всѣ ящики, но бисера не нашла. Когда она возвратилась, сестрицы опять переглянулись и на этотъ разъ мать замѣтила:
   -- Да, чудесная теперь санная дорога, послѣ завтрака нужно прокатиться.
   -- Мама, я не нашла бисера.
   -- Полина Александровна, васъ Амалія Карловна наверхъ проситъ. Маленькая барышня опять ничего слушаться не хотятъ, доложила дѣвушка сверху.
   Поленька пошла наверхъ. Лина, дѣйствительно, капризничала. Амалія Карловна плакала.
   -- Вотъ посудите сами, Полина Александровна, что я могу тутъ сдѣлать?-- Не хочетъ читать исторію Смарагдова, и называетъ ее ученой чепухой.
   -- Да, не хочу; на что мнѣ всѣ эти Псамметихи, Семирамиды, Ксерксы и какъ ихъ тамъ еще? Зачѣмъ я стану зубрить ихъ на память, когда я не понимаю, изъ-за чего они тамъ спорили и дрались?
   Что тутъ дѣлать? опять пришлось Поленькѣ дѣйствовать на личную дружбу къ ней дѣвочки и разсказывать о томъ, что ожидаетъ ее въ институтѣ. Дѣло кое-какъ начало улаживаться.
   -- Вы-бы, Амалія Карловна, сказала Поленька по-нѣмецки,-- не такъ часто муштровали ребенка; право, предоставьте дѣвочкѣ немножко побольше свободы, и она будетъ васъ слушать.
   -- Ахъ, милая m-elle Pauline, какъ-же я смѣю это сдѣлать? Какая-же я буду гувернантка, если не буду останавливать ребенка? Ваша мама откажетъ мнѣ отъ мѣста и я останусь на улицѣ. Я очень люблю Лину и мнѣ часто жаль надоѣдать ей, но вѣдь я должна ее останавливать.
   Въ это время, все еще всхлипывая, Лина принялась читать въ полголоса походы Ксеркса.
   Поленька сошла внизъ и сѣла къ своему столу.
   "Боже мой! отчего мама не возьметъ для Лины другую гувернантку? А то заставляютъ ее слушаться Амалію Карловну -- дѣвушку, которая понятія не имѣетъ о воспитаніи... Она бѣдная -- и должна быть гувернанткой, точно также, какъ я барышня -- и должна быть любезна. Никому и въ голову не придетъ спросить ее, хочется-ли ей быть гувернанткой, чувствуетъ-ли она къ этому призваніе... "
   -- Полина, ты тутъ? Поди къ намъ, посиди съ нами, тебя цѣлое утро не видно.
   Поленька взяла книгу.
   -- Помоги мнѣ, дружокъ мой, кончить этотъ цвѣтокъ: никакъ съ нимъ справиться не могу.-- И Софья Ивановна встала изъ-за пялецъ.
   Поленька довольно нетерпѣливо взяла стулъ и сѣла къ пяльцамъ; это не ускользнуло отъ всевидящаго ока тёти Кати.
   -- Полина, моя душечка, молоденькая дѣвушка должна стараться избѣгать рѣзкихъ манеръ, это неприлично, начала тётя Катя и продолжала свою рѣчь до безконечности.
   -- Вотъ-бы кому слѣдовало родиться мужчиной и сдѣлаться пасторомъ! думала Полина, быстро выводя узоръ.
   Такъ просидѣли все утро, до тѣхъ поръ, пока человѣкъ не доложилъ, что "фриштыкъ поданъ".
   Послѣ завтрака Поленька хотѣла идти въ свою комнату и прилечь на кушетку; она чувствовала настоятельную потребность отдохнуть. Съ завтрака до обѣда тётя Катя проводила время у матери; дядя Никаноръ ходилъ по Невскому и занимался политикой или игралъ на билліардѣ; братья никогда не показывались, а Поленька съ матерью исполняли свои свѣтскія обязанности, то-есть, ѣздили съ визитами или принимали у себя, ходили гулять, занимались покупками и т. п. Но въ это время частенько выдавались часа два или три отдыха, когда, по случаю особеннаго утомленія, Софья Ивановна не приказывала никого принимать. Поленька проводила это время за книгой, иногда-же, измученная недостаткомъ сна, крѣпко засыпала. Если-бъ она не имѣла возможности возстановлять свои силы хоть этимъ неправильнымъ дневнымъ отдыхомъ, она непремѣнно расхворалась-бы и не выдержала-бы постояннаго утомленія и суеты, такъ-какъ каждый вечеръ ложились очень поздно, по случаю баловъ, театровъ и другихъ увеселеній.
   Поленька надѣялась отдохнуть въ своей комнатѣ, но раздался звонокъ, пріѣхали съ визитомъ и нужно было остаться въ гостиной. Софья Ивановна забыла сказать швейцару -- никого не принимать. Когда, наконецъ, около четырехъ часовъ гостиная опустѣла, Полина почувствовала даже тошноту -- такъ она устала.
   -- Мама, я пойду въ свою комнату.
   -- Иди, иди, моя милая, хотя я не знаю, какъ это я одна поѣду въ лавки.
   -- Нельзя-ли завтра, мы-бы утромъ выѣхали...
   -- Что ты, Полина: въ одинъ день m-ine André ни за что не сдѣлаетъ тебѣ платья!
   -- Я надѣну вчерашнее, оно не разорвано.
   -- И думать невозможно!.. Нѣтъ ужь ты, душенька, одѣнься по-теплѣе и поѣдемъ; черезъ четверть часа дома будемъ, тогда ты до обѣда отдохнуть можешь, и я прилягу... Ты знаешь, сегодня опера...
   -- Опять Травіата? Ахъ какъ она мнѣ надоѣла!
   -- Будь умница, одѣнься сегодня поэлегантнѣе; а теперь,-- разъ, два, три и поскачемъ; живо домой вернемся.
   Поленька стояла въ нерѣшимости, на лицѣ ея выразилось что-то въ родѣ отчаянія.
   -- Мама, мнѣ кажется, я заболѣю, произнесла она.
   -- Полно, что ты! воздухъ оживитъ тебя; тебѣ именно воздуха недостаетъ: ты все дома сидишь, оттого такая блѣдная...
   Поленька больше не возражала; она надѣла свой бархатный полушубокъ и шапочку и поѣхала съ матерью закупать новые наряды для новаго бала. Читатель можетъ вообразить себѣ, съ какой охотой и съ какимъ интересомъ эта полумертвая дѣвушка заботилась о томъ, чтобы нарядъ былъ ей къ лицу. Изъ лавокъ поѣхали къ m-me André и вернулись домой за полчаса до обѣда. Поленька буквально изнемогала, она дошла до кушетки и легла. Сонъ мучилъ ее, но нервы были такъ возбуждены и раздражены, что она не могла сомкнуть глазъ и ей приходили въ голову однѣ только безотрадныя мысли.
   

III.

   Я подробно описала этотъ день изъ жизни Поленьки потому, что онъ былъ болѣе или менѣе похожъ на всѣ дни, которые она проводила послѣ выхода изъ института. Съ небольшими измѣненіями во внѣшнихъ событіяхъ, въ общемъ они представляли неизмѣнное то-же. На Поленьку они дѣйствовали все безотраднѣе и безотраднѣе и довели ее до того душевнаго унынія, въ какомъ она была, когда познакомился съ ней читатель. Поленька чувствовала себя вполнѣ одинокой. Дѣлая всѣмъ угодное по обязанности, она никому не могла сказать слова по-душѣ. Откровеннѣе чѣмъ со всѣми другими, она была съ Анисьей Степановной, но что-же значила для нея Анисья Степановна? Хотя она была умная и добрая женщина, потому что никогда не ужасалась и не читала Поленькѣ нотацій, когда у барышни срывались слова несдержаннаго ропота, но ея положеніе горничной не позволяло ей явно держать сторону Поленьки и поддакивать ея непослушанію и ропоту на старшихъ. Поленька это понимала и потому если и говорила иногда съ Анисьей Степановной, то слова срывались у нея невольно, въ минуту досады или слишкомъ сильнаго душевнаго волненія. Анисья Степановна никогда не порицала за это Поленьку, но старалась ее разжалобить, что, молъ, любя ее, такъ дѣлаютъ, думаютъ, что ей такъ пріятно и хорошо и т. п.
   Бѣдная Поленька лежала съ воспаленной головой и въ ней калейдоскопомъ вертѣлись разные мысли и образы. Одинъ образъ выступалъ всего рельефнѣе -- образъ брата Виктора. Съ любовью и благодарностью думала она о немъ. Онъ первый и единственный изъ всѣхъ близкихъ выказалъ ей уваженіе; онъ подошелъ къ ней какъ-то мягко и дружески-сдержанно, а не принуждалъ ее, по праву близкаго родства, къ непремѣнной короткости.
   Поленька чувствовала себя одинокой и далеко не счастливой, а между тѣмъ она сознавала, что ей позавидовали-бы многія изъ ея подругъ. Она вошла въ семью, которая держала открытый домъ; она была окружена роскошью, всегда выѣзжала въ отличномъ экипажѣ, на отличныхъ лошадяхъ; въ театръ ѣздила не иначе, какъ въ бель-этажъ. Мать любила ее, то-есть, никогда не говорила ей ни одного рѣзкаго слова, заботилась о мельчайшихъ подробностяхъ ея туалета, постоянно мучилась тѣмъ, что она не будетъ такъ авантажна, какъ могла-бы быть; тетка тоже была съ ней ласкова, дарила ей бездѣлушки, золотыя вещицы,-- однимъ словомъ, Поленьку судьба и люди баловали. А все-таки ее грызла тоска; за все, что ей давали, отъ нея требовали только быть всѣмъ довольной и чувствовать себя счастливой.
   "Отчего-же мнѣ никакъ не удается чувствовать себя счастливой? думала она.-- Вѣдь это неблагодарность, эгоизмъ. Вѣдь мнѣ должно-бы нравиться все, что для меня дѣлаютъ, ужь потому только, что это дѣлаютъ отъ искренняго сердца..."
   -- Полина Александровна, братецъ приказали спросить, угодноли вамъ принять ихъ, они дожидаются въ корридорѣ, провозгласила Анисья Степановна, отворяя дверь.
   Поленька спустила ноги съ кушетки и не могла ничего выговорить -- въ первый разъ ее посылали спросить, расположена-ли она видѣть родного. Это что-то небывалое.
   -- Полина Александровна, вѣдь они въ корридорѣ ждутъ!
   -- Просите, просите, конечно! вскликнула она и встала.
   Викторъ вошелъ и пожалъ ей крѣпко руку. Онъ попросилъ ее остаться на кушеткѣ и взялъ стулъ. Онъ очень хорошо замѣтилъ, что она блѣдна и разстроена, и онъ сдѣлалъ очень вѣрное предположеніе о томъ, что составляло причину ея невеселаго вида, но онъ опять не сталъ тревожить ее разспросами.
   -- Я приходилъ уже два раза навѣстить тебя, сказалъ онъ,-- да то были гости, то васъ не было дома.
   -- Да, сегодня былъ какой-то особенно длинный и безпокойный день, отозвалась она.
   Викторъ пристально и серьезно посмотрѣлъ на сестру и ему стало очень жаль ее; ему хотѣлось разсѣять ее постороннимъ разговоромъ, чтобы не одно только домашнее наполняло ея мысли.
   -- Да, да, иные дни кажутся особенно скучными и надоѣдливыми; вотъ и у меня выпадаютъ такіе-же дни. Иногда сидишь надъ чѣмъ-нибудь, ничего не удается, работа нейдетъ, а время, какъ на зло, тянется, тянется, какъ-будто ему никогда и конца не будетъ!
   -- И у тебя часто выпадаютъ такіе дни? спросила Поленька, желая знать, не участь-ли всѣхъ людей большую часть времени проводить тоскливо.
   -- Нѣтъ, очень рѣдко. Впрочемъ, когда втянешься въ какое-нибудь занятіе, то и не замѣчаешь, какъ время летитъ...
   "А вотъ я такъ никогда не могу забыть своей хандры", подумала Поленька и сказала громко: -- Отчего-же всегда говорятъ, что никто такъ не хандритъ, какъ ученые, что скука написана у нихъ на лицѣ?
   -- Оттого, что для другихъ они ужасно скучны, возразилъ онъ, улыбаясь,-- ученые не любезны, не внимательны, не развязны; если они и пускаются въ свѣтскіе разговоры, то все кажется, что они думаютъ о другомъ. Какъ-же могутъ свѣтскіе люди не находить ихъ скучными!
   -- Ну а самимъ имъ развѣ не скучно? Вотъ хоть тебѣ -- вѣдь тебя тоже считаютъ ученымъ...
   -- Нѣтъ, мои занятія мнѣ никогда не надоѣдаютъ. Когда сидишь за работой, все остальное какъ-то стушевывается и исчезаетъ. За исключеніемъ рѣдкихъ дней неудачъ, все забывается и даже времени не помнишь.
   Поленька съ любопытствомъ слушала брата; она вспомнила, что иногда въ институтѣ, особенно когда задавали дѣлать сочиненіе на тему, которая ей нравилась, она испытывала чувство, очень похожее на то, о которомъ говорилъ братъ. Мысли ея какъ-то всѣ сосредоточивались на одномъ предметѣ; она забывала свои институтскія обязанности, часто ее ловили на какомъ-нибудь промахѣ или недосмотрѣ, подруги смѣялись надъ ней и продѣлывали съ ней разныя проказы, а Поленька хотя и знала, что все это непремѣнно такъ происходитъ, но какъ-то этого не замѣчала и всѣ мысли ея упорно и неотступно вертѣлись около одной и той-же точки. Но брату своему она этого не сказала, а нерѣшительно спросила:
   -- Мама мнѣ недавно говорила, что ты скоро будешь докторомъ, это правда?
   -- Да, недѣли черезъ три я буду защищать свою диссертацію.
   Викторъ видѣлъ, что Поленька не совсѣмъ поняла его и объяснилъ ей, что значитъ защищать диссертацію.
   -- Постой, я попрошу мать сдѣлать мнѣ удовольствіе.
   -- Какое?
   -- Пріѣхать съ тобой послушать мою защиту.
   -- Какъ, развѣ можно? Гдѣ-же ты будешь защищать ее?
   -- Въ большой залѣ университета; на хоры часто приходятъ дамы, а тѣмъ болѣе близкія родственницы диспутанта.
   Сердце Поленьки забилось. Она обрадовалась, что хоть разъ въ жизни услышитъ что-нибудь умное. Она совсѣмъ позабыла о почтительномъ страхѣ, который внушалъ ей ученый братъ.
   -- Хоть только погляжу, какой видъ имѣютъ умные люди и послушаю, что они говорятъ! воскликнула она съ улыбкой,-- а то ты представить себѣ не можешь, что за тоска! Съ тѣхъ поръ, какъ я вышла изъ института, я все только слышу и вижу однѣ глупости. Иногда мнѣ это такъ надоѣдаетъ, что я, просто, готова нагрубить, но мама за это на меня разсердится... Ахъ, нѣтъ! мама ни за что не согласится свезти меня на твой диспутъ и тетя скажетъ, что это неприлично... Если-бы я еще была любезная... а то я совсѣмъ не любезная и всѣ онѣ въ душѣ на меня сердятся.
   -- Такъ ты будь любезна, что тебѣ стоитъ.
   -- Не могу, Викторъ, право не могу, я не умѣю! Я иногда въ отчаяніе прихожу, что не могу угодить матери; меня это ужасно огорчаетъ; а потомъ подумай, что быть любезной -- это значитъ говорить то, о чемъ совсѣмъ не думаешь, то-есть лгать.
   -- А развѣ ты никогда не лжешь?
   Поленька покраснѣла и опустила глаза.
   -- Я лгу, когда ужь совсѣмъ иначе невозможно, робко призналась она.
   Виктора глубоко тронуло это искреннее признаніе.
   -- Что люди называютъ ложью, замѣтилъ онъ,-- не всегда ложь. Часто это просто отклоненіе назойливаго любопытства. Не всегда удобно говорить то, что думаешь. Люди такъ различны по характерамъ и взглядамъ! Убѣжденія одного вызываютъ въ другомъ неудовольствіе или негодованіе, а такъ-какъ, возбудивъ негодованіе, легко оказаться страдательнымъ лицомъ, то, конечно, и стараешься избѣгать этого. Не такъ-ли, Поленька?
   Поленька съ восторгомъ посмотрѣла на брата.
   "Нѣтъ, подумала она,-- положительно умные люди несравненно добрѣе добрыхъ".
   -- Какъ это ты все знаешь? сказала она громко и хотѣла повѣрить брату, какъ ея положеніе иногда бываетъ ложно и тяжело, но раздался звонокъ, сзывающій къ обѣду.
   Викторъ предложилъ сестрѣ руку.
   -- А мама все-же ни за что не согласится повести меня на диспутъ, замѣтила она, опираясь на его руку.
   -- Увидимъ, произнесъ онъ, но въ этомъ увидимъ Поленька прочла непремѣнное обѣщаніе. Ей такъ стало весело, что въ эту минуту она отъ души поцѣловала-бы брата. Они вошли въ столовую. Всѣ пріятно ахнули на разные тоны, когда увидѣли Поленьку подъ-руку съ старшимъ братомъ, а, можетъ быть, ахнули и потому, что на лицѣ Поленьки не видѣлось той покорной, но безвыходной скуки, которую нагоняли на нее свѣтскія и домашнія обязанности молоденькой дѣвушки.
   Александръ явился къ обѣду, когда всѣ уже сидѣли за столомъ. Онъ подошелъ прямо къ Поленькѣ и подалъ ей чудесную бѣлую камелію и бонбоньерку. Тетя Катя едва-едва отдала ему поклонъ и старалась отворачивать отъ него свой птичій посъ. Она дѣлала это такъ явно, что даже Поленькѣ это бросилось въ глаза и она припомнила утренній странный разговоръ въ гостиной.
   Софья Ивановна взяла камелію и стала ею восхищаться; тетя Катя замѣтила, не обращаясь къ Александру:
   -- Дѣвицѣ приличнѣе приносить розу или букетъ фіялокъ, чѣмъ эти цвѣты.
   -- Чѣмъ-же, chère tante, неприличны камеліи? обратился къ ней съ усмѣшкой Александръ, сдѣлавъ удареніе на послѣднемъ словѣ.
   -- Прошу тебя не оскорблять моего слуха, замѣтила тетя Катя и вся вспыхнула, къ большому удивленію Поленьки.
   -- Я васъ не понимаю, chère tante!-- И Александръ съ притворнымъ недоумѣніемъ пожалъ плечами.
   Тетя Катя ничего не отвѣтила и нервно принялась ѣсть. Софья Ивановна неодобрительно посмотрѣла на сына и покачала головой; тотъ какъ-то многозначительно осклабился, а Поленька только недоумѣвала: зачѣмъ всѣ эти непріятности изъ-за цвѣтка?
   Вечеромъ ей пришлось-таки ѣхать въ оперу и бороться съ безсонною ночью впродолженіи нѣсколькихъ часовъ.
   

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

I.

   Многолюдная, хотя не особенно шумная свадьба Юліи кончилась. Молодые остались одни, даже мать Юліи, послѣ нѣсколькихъ пролитыхъ слезъ и щедрыхъ поцѣлуевъ и благословеній, уѣхала къ себѣ, оставивъ дочь въ роскошно-отдѣланномъ домѣ князя, гдѣ праздновалась свадьба.
   Князь былъ необыкновенно взволнованъ;-- цѣлыхъ четыре часа онъ долженъ былъ выносить свѣтскіе, пошлые -- какъ ему казалось -- поздравленія и комплименты, всю эту болтовню праздныхъ языковъ и весь этотъ наборъ фарисейскихъ словъ, которыми обыкновенно награждаютъ молодыхъ въ первые часы послѣ ихъ брака. Приличія не дозволяли князю не отвѣчать любезностями на любезности, но въ душѣ онъ сильно негодовалъ. Ему было досадно на своихъ гостей; ему было обидно, что Юлія, ставъ княгиней Горской, не ему даритъ свои первыя улыбки, а расточаетъ ихъ направо и налѣво, въ сущности равнодушнымъ къ ней, но любопытнымъ зрителямъ. Наконецъ, все въ домѣ затихло и за послѣднимъ гостемъ захлопнулась массивная дверь княжескаго дома.
   -- Уѣхали, сказалъ про себя князь, и вздохнулъ свободнѣе.
   Онъ прошелъ анфиладу душныхъ и еще освѣщенныхъ комнатъ, въ которыхъ суетилась прислуга, задувая свѣчи и убирая хрустальныя тарелочки съ остатками лакомствъ, и тихо постучалъ въ затворенную передъ нимъ дверь. Отвѣта не было. Онъ постоялъ и постучалъ снова. Ручка неслышно повернулась и дверь отворилась. Юлія, все еще въ свадебномъ нарядѣ, стояла передъ своимъ мужемъ. Голова ея была опущена, руки висѣли по бокамъ и терялись въ кружевныхъ волнахъ дорогого тюника; на лбу едва замѣтно обозначилась морщинка, придававшая ей видъ тревоги. И въ самомъ дѣлѣ, эта морщинка выдавала томительное состояніе духа Юліи; она съ безпокойствомъ думала о томъ, что минута расплаты подходитъ все ближе и ближе.
   Юлія вполнѣ удовлетворила своему тщеславію; она хотѣла сдѣлаться княгиней Горской, пожинать лавры въ свѣтѣ, блистать передъ своими подругами богатствомъ и общественнымъ положеніемъ. Наконецъ цѣль ея достигнута. Но дорого-ли ей обойдется достиженіе этой цѣли?-- вотъ о чемъ она думала теперь. Передъ свѣтомъ она одержала одну изъ блистательнѣйшихъ побѣдъ, она могла съ гордостію сказать, что, можетъ быть, изъ тысячи ея подругъ, только ей одной выпала такая счастливая доля, и эту долю она завоевала своимъ умѣньемъ нравиться, своимъ искусствомъ поддѣлывать свои чувства, какъ она поддѣлывала выраженіе своего красиваго личика; но теперь, въ эту интимную минуту супружеской жизни, Юлія была не княгиня,-- а законная жена. Юлія молчала, стоя не передъ княземъ, какъ она за полчаса сидѣла съ нимъ рядомъ за свадебнымъ столомъ,-- а передъ своимъ мужемъ, съ которымъ неразрывно соединена ея судьба на всю жизнь. Она видѣла, что онъ былъ взволнованъ, что онъ не могъ произнести ни слова; она опустила глаза и долго не имѣла силы поднять ихъ. Наконецъ, она превозмогла себя и нерѣшительно взглянула на князя; глаза ихъ встрѣтились -- Юлія вздрогнула, князь нервно схватилъ ее за руку.
   -- Милая моя! могъ онъ только произнести, и повелъ Юлію къ образу.-- Помолимся! прошепталъ онъ и всталъ на колѣни.
   Юлія тоже, встала и сложила руки; на минуту исказилось ея лицо, изъ глазъ полились слезы. Князь не смотрѣлъ на нее. но и молиться не могъ; онъ машинально дѣлалъ десятки недодѣланныхъ крестовъ, но молитва не шла у него на умъ.
   Онъ всталъ.
   -- Julie! воскликнулъ онъ,-- любишь-ли ты меня, моя Julie!
   -- Да, едва слышно произнесла Юлія и слабо сжала его руку.
   

II.

   На слѣдующее утро молодые встрѣтились въ будуарѣ, Юлія подставила князю свою мраморную щеку; во всемъ лицѣ ея не ни кровинки. А князь былъ, какъ наканунѣ, на седьмомъ небѣ счастія. Онъ восхищался Юліей, онъ былъ болѣе влюбленъ въ нее, чѣмъ когда-либо, онъ былъ такъ переполненъ своей любовью, что даже не замѣчалъ въ ея лицѣ довольно замѣтной перемѣны.
   Да, въ Юліи совершилась необыкновенная перемѣна. Она, видимо, пережила въ нѣсколько часовъ цѣлую житейскую драму. Каждую минуту она должна была подавлять въ себѣ возмущающееся чувство и говорить себѣ страшныя слова: "я обманула его!" Въ отвращенію Юліи прибавилось что-то очень близкое къ ненависти, когда она почувствовала, что избавиться отъ князя ей невозможно, что она связана съ нимъ на всю жизнь, и за его искреннее увлеченіе, за его горячую любовь и на его честный вопросъ, даже послѣ вѣнца,-- любитъ-ли она его?-- Юлія въ глубинѣ души: своей отвѣчала рѣшительнымъ: "нѣтъ".
   Для Юліи было истиннымъ облегченіемъ, когда ихъ tête-à-tête былъ нарушенъ пріѣздомъ Катерины Платоновны. Отъ глазъ опытной старухи не ускользнуло, что Юлія далеко не въ праздничномъ настроеніи духа. Она съ безпокойствомъ посмотрѣла на князя, но сіяющій видъ его тотчасъ-же успокоилъ ее. Поболтавъ съ тещей самымъ радушнымъ образомъ впродолженіи получаса, князь вышелъ изъ будуара.
   -- Юля, что съ тобой? былъ первый вопросъ Катерины Платоновны.
   -- Ничего, отозвалась рѣзко Юлія.
   -- Ну, какъ-же ничего -- ты сама на себя не похожа!
   -- За то я жена князя Горскаго и онъ любитъ меня... страстно любитъ... съ горькой ироніей произнесла Юлія.
   -- Ну, что-жь, и слава Богу, что мужъ твой любитъ тебя.
   Юлія молчала.
   -- Такъ тебѣ хотѣлось-бы, чтобъ мужъ твой не любилъ тебя?
   Опять отвѣта не было.
   -- Юленька, что-жь ты мнѣ ничего не скажешь?
   -- Ахъ, мама, да что-жь я буду говорить вамъ! раздражительно проговорила Юлія, пожавъ плечами.
   Катерина Платоновна холодно посмотрѣла на дочь.
   -- Вѣдь ты сама все дѣло сладила... начала-было она, но Юлія нетерпѣливо встала съ мѣста.
   -- Ну-да, ну-да; что-жь, развѣ я васъ въ этомъ упрекаю? Я очень счастлива, я княгиня, я богата и вдобавокъ мужъ мой влюбленъ въ меня... мнѣ остается только благодарить судьбу...
   Юлія не договорила; она подошла къ окну и стала барабанить по стеклу пальцами. Катерина Платоновна была сильно озадачена.
   -- Ты съумасшедшая, Юля, сказала она, наконецъ;-- я рѣшительно не понимаю, чего ты хочешь...
   Князь вернулся; всѣ трое прошли въ столовую завтракать. День тянулся для Юліи безконечно, но и онъ прошелъ. Вечеромъ доложили о пріѣздѣ Лопатиныхъ; Юлія, съ согласія князя, просила ихъ пріѣхать провести съ ней послѣдній вечеръ передъ ея отъѣздомъ заграницу. Виктора не было, но Александръ явился сказать кузинѣ нѣсколько прощальныхъ словъ. Юлія была слишкомъ горда, чтобы подать поводъ думать, что она не вполнѣ счастлива; только-что явились постороннія лица, тщеславіе взяло верхъ надъ всѣми другими чувствами и она сдѣлалась мила и нѣжна съ княземъ.
   Между прочимъ, Александръ вспомнилъ о своемъ намѣреніи заказать сестрѣ бальное платье у той-же портнихи, у которой одѣвалась Юлія.
   -- Дайте мнѣ адресъ вашей швеи, сказалъ онъ: -- я хочу чтобы Полина заказывала свои платья у нея-же.
   -- Извольте, я очень рада; она лишается во мнѣ главнаго источника своего дохода...
   -- Какъ, развѣ она не знаменитость?
   -- О, нѣтъ! Она училась у знаменитости, но потомъ оставила магазинъ. Знаменитость вдругъ стала дѣлать мнѣ безвкусныя отдѣлки И я доискалась до причины; я отыскала мою швейку и, какъ сами видите, всегда одѣта со вкусомъ.
   Юлія дала ему адресъ швеи и просила сказать ей, что это именно она, Юлія, посылаетъ его къ ней. Затѣмъ они заговорили о другомъ и скоро простились на долгое время.
   

III.

   На слѣдующій день молодые предприняли свое заграничное путешествіе. Они отправились прямо въ Ниццу, чтобы пробыть тамъ, сколько поживется. Князь хотѣлъ нанять виллу за городомъ, гдѣ-нибудь въ лимонной рощѣ, вдали отъ свѣта и людей, чтобы жить вполнѣ другъ для друга, но Юлія не раздѣляла пасторальнаго настроенія своего мужа. Она старалась доказать ему, какъ неосновательно тратить десятки тысячъ, чтобы прожить какихъ-нибудь два-три мѣсяца. По ея мнѣнію, они должны были-бы поселиться гдѣ-нибудь въ отелѣ; это казалось ей гораздо удобнѣе и избавляло ихъ отъ домашнихъ хлопотъ, которыя, по мнѣнію, всегда нарушаютъ поэзію жизни. Князь былъ побѣжденъ; да впрочемъ, ему было все равно, гдѣ-бы ни жить, только-бы жить другъ для друга. Юлія осмотрѣла всѣ лучшіе отели и наняла помѣщеніе въ одномъ изъ самыхъ многолюдныхъ. Квартира ихъ была особнякомъ и великолѣпная, князь отдѣлалъ ее совершенно по вкусу своей жены. Юлія имѣла утѣшеніе "жить на людяхъ" и, разыгрывая роль влюбленной молодой, окружать себя общими восторгами и вниманіемъ.
   Все скучающее въ великолѣпномъ отелѣ и жаждущее чего-нибудь новенькаго было заинтересовано "молодыми". Князю и Юліи оказывали множество любезностей и вниманія. Мало-по-малу завязались знакомства и Юлія проводила свой медовой мѣсяцъ веселѣе, чѣмъ думала. Утромъ она и князь выходили наслаждаться красотами южной природы, а по возвращеніи передъ завтракомъ мужъ читалъ ей въ слухъ газеты и журналы. Послѣ завтрака они ѣздили кататься, одни или, чаще, въ большомъ обществѣ. Такъ время и проходило до обѣда. Послѣ обѣда, который кончался не раньше восьми часовъ, она съ мужемъ проходила прямо въ общую гостиную и оставалась въ ней впродолженіи всего вечера; они поднимались къ себѣ уже далеко за полночь.
   Князь былъ совершенно счастливъ. Юлія такъ явно пользовалась каждымъ случаемъ выказать ему вниманіе, что князю и въ голову не приходило усомниться въ ея любви. Чувство ревности никогда больше не смущало его. Восторгъ, который она возбуждала въ обществѣ, казался ему не только естественнымъ, но и должнымъ; ему было пріятно, что Юлія не можетъ показаться безъ того, чтобы сразу не расположить людей въ свою пользу. Правда, ему-бы иногда хотѣлось, чтобы въ ней было поменьше сдержанности, когда они бывали вдвоемъ, но онъ объяснялъ это ангельской скромностію женщины и еще больше любилъ ее за эту сдержанность. Другое дѣло -- Юлія; при всемъ внѣшнемъ спокойствіи и блескѣ ей не доставало того внутренняго счастія, безъ котораго трудно примириться съ жизнію, какъ-бы она ни была роскошно обставлена. Юлія не могла побѣдить въ себѣ затаенной антипатіи къ князю и этотъ постоянный разладъ съ самой собою отравлялъ ей лучшія минуты ея жизни. Она дѣлала все, чтобы какъ можно больше быть между посторонними и какъ можно меньше оставаться съ мужемъ съ глазу на глазъ. Но она устраивала это незамѣтно, всегда гладя князя бархатной рукой, всегда выказывая явное желаніе сдѣлать такъ, какъ онъ хочетъ, и все-таки дѣлала по-своему.
   День проходилъ за днемъ и, по внѣшности, Юлія какъ-будто свыклась и примирилась съ своей судьбой, но внутренно сердце ея постоянно возмущалось противъ неизбѣжности покоряться. Ничто не въ силахъ былъ заставить ее позабыть Александра. Часто задавала она себѣ вопросъ: почему она не сдѣлала ни шагу, чтобы быть его женой? Въ этой фразѣ для Юліи было все. Она чувствовала, что жизнь ея съ Александромъ была-бы совершенно иною, не такъ завидною по внѣшней обстановкѣ, но вполнѣ отвѣчавшею инстинктамъ ея сердца и внутреннему миру. Она былабы m-me Lopatiùe, но имя это немногимъ хуже ея собственнаго. При нѣкоторомъ savoir-faire, она могла-бы производить въ свѣтѣ не меньше эфекта, чѣмъ подъ ореоломъ княгини Горской. Александръ несомнѣнно любилъ ее,-- могъ-ли-бы онъ устоять противъ женитьбы?
   "И этотъ красавецъ былъ-бы моимъ мужемъ!.. а теперь?.." И холодный потъ выступалъ на ея лбу при этомъ роковомъ вопросѣ.
   Теперь только Юлія ясно поняла, что значитъ выйдти за мужъ за нелюбимаго человѣка. Фактъ этотъ простъ и обыкновененъ, слова эти произнести очень легко, но подъ ними скрывается цѣлый радъ мучительнѣйшихъ мыслей и чувствъ. Только современенъ, когда женщина или привыкнетъ къ своей роли, или сдѣлается, какъ камень, равнодушна ко всему окружающему, она примиряется съ своимъ положеніемъ, но на первыхъ порахъ ей нужно постоянно подавлять и сдерживать себя. Ей кажется, что весь міръ сталъ-бы другимъ, если-бы его не было съ ней, что люди стали-бы добрѣе и природа красивѣе. Ей кажется, что и сама она была-бы лучше и что даже о немъ вспоминала-бы безъ горечи и отвращенія. Все это много разъ передумывала Юлія, но тутъ передъ глазами ея вдругъ выростало огромное чудовище, египетская пирамида. Она всматривается, и что-же?-- вмѣсто іероглифовъ, тутъ были человѣческія лица: старыя, молодыя, красивыя, уродливыя, умныя, нахальныя,-- лица, которыя встрѣчались въ жизни. Лица эти живы, они мигаютъ, киваютъ и улыбаются ей. Она смотритъ въ вышину, пока глазъ можетъ что-нибудь разсмотрѣть -- и пирамидѣ нѣтъ конца, и на какое-бы лицо она ни посмотрѣла, она непремѣнно встрѣтится съ нимъ глазами... Даже, когда она сидитъ среди многолюднаго общества, въ безукоризненномъ нарядѣ, когда она знаетъ; что всѣ восхищаются ею или завидуютъ ей, и тутъ повременамъ вдругъ что-то кольнетъ ее въ сердце и захватитъ дыханіе. Иногда взглянетъ она на князя -- онъ улыбается своему собесѣднику или играетъ въ уголкѣ залы въ шахматы, и такъ онъ беззаботенъ, такъ спокоенъ, видно, что дни идутъ для него незамѣтно, безъ всякой борьбы, безъ внутреннихъ тревогъ, и вдругъ овладѣетъ Юліей бѣшеное желаніе сдѣлать ему что-нибудь очень, очень непріятное, чтобы онъ тоже страдалъ, чтобы онъ плакалъ и мучился, какъ она сама. И еще больше ненавидитъ она его, если въ эту минуту встрѣтятся ихъ глаза. Онъ ласково улыбнется ей и ждетъ, пока она тоже отвѣтитъ ему ласковой улыбкой. И губы Юліи, дѣйствительно, принимаютъ ту складку, которая придаетъ имъ ласковое выраженіе.
   Тяжелую работу задала себѣ Юлія, но она не отступила отъ своей задачи; она рѣшилась во что-бы то ни стало достойно удержаться въ своемъ высокомъ положеніи. Размышленія о князѣ находили на нее мучительнымъ наплывомъ и много разъ продолженіи дня тревожили ее, но не все-же время думала она о немъ -- у нея были и болѣе отрадныя мысли. Она много думала о своихъ нарядахъ, о томъ, какой болѣе всего подходитъ къ такому-то случаю. Иногда она долго колебалась, надѣть-ли ей голубую ленту или зеленую, причесать-ли ей волосы длинными локонами или, напротивъ, подобрать ихъ высоко, на самое темя. И какъ въ институтѣ, такъ и теперь она любила по-долгу стоять передъ зеркаломъ и изучать различные оттѣнки выраженія своей физіономіи и игру своихъ артистическихъ манеръ. Кромѣ того. Юлія скоро замѣтила, что она недостаточно знакома съ модной беллетристикой и стала читать романы. Князь находилъ это совершенно естественнымъ и даже просилъ читать ихъ вслухъ, когда глаза ея утомлялись.
   Такимъ образомъ, ихъ жизнь шла мирно и ровно.
   

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

I.

   На Васильевскомъ островѣ, у Средняго проспекта, въ пятой линіи, нанимала маленькую квартирку вдова Алексѣева и жила въ ней съ своей дочерью. Квартирка эта состояла изъ двухъ комнатъ и кухни. Изъ крошечной передней вела дверь въ пріемную; войдя въ нее, можно было сразу догадаться, что тутъ живетъ швея. Комната была просторная, чистая и свѣтлая, мебель стариннаго фасона. У одной изъ стѣнъ стоялъ огромный платяной шкапъ, по бокамъ его двѣ передвижныя вѣшалки на ножкахъ; у противоположной стѣны -- диванъ, передъ нимъ столъ и нѣсколько стульевъ. Всюду были разложены разныя недоконченныя платья всѣхъ цвѣтовъ и матерій. На стѣнахъ висѣло въ деревянныхъ рамкахъ нѣсколько этюдовъ карандашомъ, въ простѣнкѣ -- зеркало, на окнѣ -- канарейка.
   Во всей комнатѣ только одинъ уголокъ представлялъ собой нѣчто веселое и уютное,-- уголокъ у одного изъ оконъ. Въ немъ было очень удобное малиновое кресло новаго фасона, передъ нимъ столикъ съ тяжелой швейной подушкой; подоконникъ былъ уставленъ дешевыми цвѣтами; немножко въ сторону висѣла этажерка съ книгами. Видно было, что этотъ уголокъ устроенъ былъ заботливой рукой.
   Сосѣдняя комната была спальня и столовая вмѣстѣ. Кромѣ двухъ кроватей,-- одной, покрытой пестрымъ одѣяломъ, другой -- бѣлымъ съ кисейной оборочкой и кисейнымъ-же покрывальцомъ на подушкахъ,-- въ этой комнатѣ былъ большой столъ, шкапъ съ посудой, кіотка съ образами и нѣсколько стульевъ.
   Въ пріемной комнатѣ, на стулѣ у окна, подъ самой канарейкой, сидѣла женщина лѣтъ пятидесяти въ ситцевомъ черномъ платьѣ съ бѣлыми точками, въ старенькой душегрѣйкѣ и въ кисейномъ чепчикѣ, обшитомъ около лица густой рюшью. Все на ней было акуратно, но старенько. Она тщательно выводила не совсѣмъ ровные стежки, зашивая что-то старое.
   На малиновомъ креслѣ помѣщалась дѣвушка лѣтъ восемнадцати. Она не была въ траурѣ. Ея станъ гладко охватывало сѣрое шерстяное платье, обшитое чернымъ бархатомъ, сверхъ котораго былъ надѣтъ розовый холстинковый передничекъ съ карманами и оборкой. Дѣвушка не была ни худа, ни полна. Темные волосы ея были зачесаны назадъ и на затылкѣ обвивались около гребня. Темно-сѣрые глаза смотрѣли необыкновенно ясно, дѣтски-ясно, если можно такъ выразиться; на щекахъ разливался нѣжный румянецъ. Видно было, что эта дѣвушка береженая, ее держали какъ барышню, и если-бы она не сидѣла въ эту минуту надъ спѣшной работой, надъ стежкой шелковаго лифа, ее никто-бы не принялъ за бѣдную швейку.
   Старуха была вдова Дарья Осиповна Алексѣева, а молодая -- дочь ея, Маша.
   Разныя грустныя обстоятельства заставили Машу сдѣлаться швеей. Отецъ ея, мѣщанинъ, торговалъ на Васильевскомъ островѣ посудой. У него было двое дѣтей -- сынъ и дочь. Сынъ былъ тремя годами старше дочери и посредствомъ чьего-то покровительства попалъ на казенный счетъ въ гимназію. Дочь-же понравилась одной богатой барышнѣ, которая заходила иногда въ лавку ея отца покупать посуду. Барышня немножко скучала дома и отъ нечего дѣлать стала учить Машу читать и писать. Маша была но только красива, но оказалась и понятливой; барышня полюбила ее и Маша изъ году въ годъ ходила къ ней учиться два раза въ недѣлю. Но барышня сама воспитывалась въ какомъ-то пансіонѣ и всего знала по-немножку. Больше всего любила она произведенія нашихъ поэтовъ и познакомила съ ними Машу очень рано. Уже въ одинадцать лѣтъ Маша знала на-память цѣлые отрывки стиховъ и съ волненіемъ подражала декламаціи барышни. Она пристрастилась къ стихамъ, потому что они "звучатъ такъ пріятно", какъ она говорила. Этотъ вкусъ къ пріятному сталъ развиваться въ Машѣ съ удивительной быстротой; рѣшительно во всемъ она стала прежде всего подмѣчать изящную сторону. Барышня поощряла этотъ вкусъ и мечтала сдѣлать изъ Маши художницу.
   Отецъ барышни былъ однимъ изъ самыхъ лучшихъ профессоровъ живописи въ академіи художествъ; у него была бездна картинъ и эстамповъ. Иногда дочь просила у отца позволенія просмотрѣть одну или двѣ изъ его папокъ; лучшіе изъ нихъ она уносила въ свою комнату и разсматривала ихъ вмѣстѣ съ Машей. Она объясняла Машѣ, какъ умѣла, сюжеты картинъ, а ученица жадно слушала ее, не отрывая глазъ отъ картины и провѣряя, то-ли живописецъ нарисовалъ, что говоритъ барышня. Иногда она находила, что онъ не такъ передалъ свою мысль, какъ-бы слѣдовало, и говорила это барышнѣ, а барышня приходила въ восторгъ отъ ея артистическаго чутья и съ жаромъ принималась внушать ей, что она непремѣнно должна сдѣлаться художницей.
   Дѣтство Маши было вполнѣ счастливое,-- она не помнила, чтобъ отецъ или мать когда-либо ударили ее или строго побранили. Ее всегда баловали и холили, а съ тѣхъ поръ, какъ она стала ходить къ барышнѣ и какъ барышня часто хвалила ее родителямъ, ей стало еще лучше. По мѣрѣ того, какъ она училась и дѣлала успѣхи, съ ней обращались какъ съ большой и съ равной.
   На одинадцатомъ году, по желанію барышни и съ согласія родителей, Маша начала учиться рисованію. Барышня съумѣла такъ заманчиво представить старикамъ, какая завидная доля предстоитъ Машѣ въ будущемъ, какъ художницѣ, что Алексѣевы не только не мѣшали дочери заниматься живописью, но и поощряли ее. Могло-ли имъ придти въ голову сдѣлать изъ нея сидѣлку въ посудной лавкѣ, когда дочь одного изъ тузовъ искуства брала ее подъ свое покровительство и обѣщала поставить ее на ноги? Кромѣ того, у нихъ оставался сынъ, котораго они знали мало, такъ-какъ онъ приходилъ къ нимъ только по воскресеньямъ, и изъ котораго отецъ разсчитывалъ сдѣлать своего помощника. Но когда сынъ перешелъ въ седьмой классъ, а Машѣ было уже болѣе четырнадцати лѣтъ, старикъ Алексѣевъ умеръ.
   Эта смерть перевернула всю жизнь семейства Алексѣевымъ. Наличнаго капитала у нихъ не было, онъ весь былъ въ торговыхъ оборотахъ и такъ незначителенъ, что только навыкомъ и разсчетливостью старикъ могъ поддерживать свою коммерцію впродолженіи многихъ лѣтъ. Дарья Осиповна, по смерти мужа, продолжала торговлю, но дѣло шло хуже и хуже. Коммерческіе разсчеты никакъ не давались ей, а взять сына изъ гимназіи, когда ему оставалось всего нѣсколько мѣсяцевъ до выхода, ей было жаль, да и сынъ убѣдительно просилъ оставить его кончить курсъ. Дѣла Дарьи Осиповны, наконецъ, совершенно запутались и необходимость заставила ее все распродать и раздѣлаться съ лавкой. По окончаніи ликвидаціи, у нея оказался небольшой капиталецъ, тысячи въ двѣ, и двое несовершеннолѣтнихъ дѣтей на рукахъ.
   А между тѣмъ Маша дѣлала быстрые успѣхи въ рисованіи; всѣ стѣны ихъ квартирки были увѣшаны ея рисунками -- головками, сдѣланными смѣлымъ и бойкимъ штрихомъ. Дарья Осиповна надѣялась найти кой-какую работу, и перебиваясь кое-какъ, дождаться той минуты, когда Маша выростетъ и будетъ въ состояніи зарабатывать себѣ хлѣбъ живописью. Она надѣялась, что, по выходѣ изъ гимназіи, сынъ ея тоже пріищетъ себѣ мѣстечко и облегчитъ ея положеніе. Но разсчеты ея не сбылись.
   Покровительница-барышня вышла замужъ за итальянца и поѣхала съ нимъ на его родину, а подъ покровительствомъ ея отца уже было столько бѣдныхъ учениковъ, что онъ почти не обращалъ вниманія на Машу. Кромѣ того Маша стала понимать, что не такъ-то легко добиться въ живописи порядочныхъ результатовъ, что нужно убить много лѣтъ на ученье и много положить на него трудовъ, здоровья и денегъ. Сперва, пока она еще была ребенкомъ, ей очень легко было заслужить похвалу и одобреніе, но когда отъ нея стали требовать уже сознательной работы и строгаго соблюденія гармоніи линій и чистоты рисунка, она увидѣла, что не такъ-то легко все это дается, какъ она воображала. Это открытіе нисколько не обезкуражило Машу,-- она была готова еще втрое больше работать,-- но ее обезкураживало другое: она узнала, какъ различныя условія художественнаго образованія, предоставленныя юношамъ и дѣвушкамъ. "Безъ натуры и анатоміи, говорилъ часто профессоръ,-- нельзя дойти до правды; пока вы не пройдете чрезъ эту школу, вы всегда будете дѣлать ошибки въ пропорціяхъ. Займитесь лучше пейзажемъ, цвѣтами или одной головкой безъ торса. Вы знаете, что дѣвицы у насъ не допускаются рисовать натуру". Маша никакъ не могла примириться съ совѣтомъ профессора. Воображеніе уносило ее далеко и представляло ей цѣлыя картины, изображенныя на полотнѣ, а ей совѣтовали рисовать цвѣточки!
   Все это очень огорчало Машу и она не разъ говорила объ этомъ съ своей матерью, но все-же продолжала рисовать съ гипса, пока еще не рѣшила, слѣдуетъ-ли ей оставить рисованіе и поискать чего-нибудь другого.
   Весной сынъ Дарьи Осиповны вышелъ изъ гимназіи. Торговли больше не было и онъ, по словамъ матери, долженъ былъ самъ пристроить себя къ занятію. Но въ головѣ юноши засѣло другое: онъ непремѣнно хотѣлъ продолжать свое образованіе. Между вдовой и ея дѣтьми пошли безконечные толки о томъ, какимъ образомъ это можно было-бы осуществить. Сынъ увѣрялъ мать, что ему нужно очень небольшую поддержку для начала, какую-нибудь сотню рублей, чтобъ выйдти на самостоятельный путь. Мать этому охотно вѣрила, но это разрушало всѣ ея планы. Она надѣялась, что сынъ, окончивъ гимназичіскій курсъ и пристроивъ себя къ какому-нибудь дѣлу, черезъ годъ, много черезъ два, въ состояніи будетъ содержать не только себя, но и сестру, а тутъ ей.нужно было еще надолго отказаться отъ этой надежды.
   Маша отнеслась къ желанію брата иначе. Съ горемъ дошла она однажды до убѣжденія, что мать хочетъ упросить брата принести ей жертву, для того, чтобъ она могла продолжать любимое ея занятіе. Несмотря на свою молодость, она стала думать, на чьей сторонѣ выгода и кому изъ нихъ легче выбиться -- ей или брату? Тысячу разъ передумывала она все то-же и то-же, и безпощадная дѣйствительность доказывала ей, что мужчинѣ все-таки легче пробить себѣ дорогу, что братъ ея съ меньшими трудами могъ-бы дойти до желанныхъ результатовъ, а ей придется еще много-много лѣтъ посвятить на свое ученье, и, кто знаетъ, пробьется-ли она, несмотря на всѣ свои усилія и жертвы своего брата? Горько плакала Маша, раздумывая объ этомъ въ своемъ уединеніи. Она сообщила о своемъ планѣ брату и просила дать ей отвѣтъ по совѣсти и сказать всю правду. Онъ могъ только подтвердить справедливость ея разсужденія. Паша больше не колебалась.
   И дочери, и матери было одинаково трудно отказаться отъ мечты, которую онѣ лелѣяли уже иного лѣтъ, но необходимость заставила ихъ покориться. Маша вышла изъ школы, братъ ея поступилъ въ университетъ. Братъ исполнилъ свое обѣщаніе, и ни копейки не стоилъ матери; онъ платилъ ей за себя, но лишняго не могъ давать ничего. Она и не думала просить его объ этомъ; она видѣла, какъ много онъ трудился и какъ трудно ему доставался трудовой грошъ. Хотя онъ и жилъ съ сестрой и съ матерью, но онѣ почти не видѣли его: почти весь день онъ проводилъ внѣ дома, а когда возвращался, то работалъ по поднимая головы.
   Машѣ Дарья Осиповна не могла предложить ничего другого, какъ поступить къ какой-нибудь хорошей портнихѣ на обученье. Зная, какой опасности подвергаются молодыя дѣвушки во время своего обученія, Дарья Осиповна не рѣшилась отдать Машу на житье въ мастерскую. Она помѣстила ее къ одной француженкѣ, съ тѣмъ условіемъ, что Маша будетъ приходить къ ней утромъ и уходить вечеромъ. Дарья Осиповна сама отводила Машу и сама приходила за ней. Условіе было заключено на три года.
   Мастерица скоро замѣтила, что Маша приноситъ ей большую выгоду. Дѣвушка работала съ такимъ усердіемъ, легкостью и вкусомъ, что уже черезъ два года только кроила и нашивала отдѣлки. Воображеніе помогло Машѣ и въ швейномъ искуствѣ; ея отдѣлки носили отпечатокъ не простого навыка, пріобрѣтеннаго привычкой, но чутья артистки. Мастерица отличала ее за это, дѣлала ей льготы и учила ее говорить по-французски; она даже обѣщала платить ей хорошее жалованье по окончаніи ученья, если Маша согласится переѣхать къ ней и сдѣлаться главной закройщицей. Но на это Маша не могла дать отвѣта впередъ.
   Три года спустя послѣ поступленія ея брата въ университетъ и незадолго до окончанія срока ея ученья, на голову вдовы и дочери упалъ страшный ударъ: единственная ея надежда, сынъ ея, вдругъ оставилъ университетъ и, подъ вліяніемъ юношескаго увлеченія своей ученицей, дѣвушкой богатаго семейства, отправился съ этимъ семействомъ, въ качествѣ учителя, за-границу...
   Съ горькими слезами простились съ нимъ мать и сестра; для нихъ онъ все равно, что умеръ...
   И положеніе Маши въ мастерской сдѣлалось невыносимымъ. Пользуясь ея безусловной покорностью и нуждой, на нее возлагали такой непосильный трудъ, что она стала чувствовать боль въ груди и сильное, болѣзненное истощеніе. Дѣвушка возвращалась домой измученной и нерѣдко съ воспаленными глазами отъ утомленія и слезъ. Она долго молчала, чтобы но огорчить матери, наконецъ, не вынесла и сказала ей:
   -- У мастерицы мнѣ быть дольше не подъ силу; я лучше дома работать буду, мамочка.
   Подумали онѣ, и Маша стала работать у себя. Онѣ наняли ту квартирку, въ которой мы ихъ застали. За эти годы изъ ихъ маленькаго капитальца выбыло много сотенъ, и Маша должна была разсчитывать только на свои руки.
   Она не пропала. Двѣ-три изъ постоянныхъ заказчицъ ея мастерицы вдругъ стали недовольны работой магазина и замѣтили, что ихъ принимаетъ не Маша, а другая дѣвушка. Онѣ спросили, гдѣ Маша, и добились ея адреса. Дѣвушкамъ, какъ Юлія, портниха, подобная Машѣ, очень съ руки: она -- неизвѣстная, начинающая, дорожитъ практикой и главное -- беретъ за работу чуть-ли не треть того, что нужно платить модному магазину. Для небогатыхъ барынь это очень важное условіе, тѣмъ болѣе, что, пользуясь всѣми удобствами, онѣ какъ-будто еще и благодѣяніе оказываютъ, а потому и не церемонятся заставлять двадцать разъ передѣлывать платье, если оно не совсѣмъ приходится имъ по вкусу. Такимъ образомъ, Маша имѣла столько заказовъ, что Дарья Осиповна должна была отказаться отъ своего мѣста,-- она всѣ эти годы была сторожихой при баняхъ,-- и взять на себя свое маленькое хозяйство.
   

II.

   Мать и дочь сосредоточенно и молча работали -- каждая спѣшила окончить свою работу. Дарья Осиповна, наконецъ, прервала молчаніе.
   -- Вотъ ужь скоро и Великій постъ -- какой-нибудь мѣсяцъ остался...
   -- Да, мама, работы будетъ поменьше, возразила Маша.
   -- Замучила тебя Юлія Петровна, совсѣмъ лица на тебѣ нѣтъ.-- Ничего, сегодня я ужь отдохнула. А мнѣ все-же очень жаль, что она уѣхала: вѣдь главная-то работа отъ нея была.
   -- За то ужь и капризница!..
   -- Всѣ онѣ такія; Юлія Петровна ничуть не хуже другихъ. Напротивъ, если она довольна, то такъ и говоритъ; и князю даже при мнѣ сказала: "вотъ та дѣвица, которая шьетъ мнѣ такія славныя платья!" А другая, мама, вѣдь и этого не скажетъ.
   Дарья Осиповна ничего не отвѣтила; она только махнула рукой, будто желая сказать: "ну ихъ!" -- и обѣ продолжали работать.
   Въ часъ мать и дочь сѣли обѣдать, а въ два Маша уже опять точала свой лифъ, а старуха опять сидѣла у другого окна.
   Къ дому ихъ подъѣхали щегольскіе сани. Изъ нихъ вышелъ высокій господинъ и сталъ звонить дворника.
   -- Смотри-ка, Маша, какой богатый баринъ у насъ остано: вился! Ты его не знаешь?
   -- Какой красивый! Нѣтъ, мама, откуда-жь мнѣ его знать?
   -- Я думала, что это, можетъ быть, кто-нибудь изъ тѣхъ, что ѣздили къ вашей мадамъ.
   -- Нѣтъ, его тамъ никогда не бывало.
   Маша продолжала шить; минуты черезъ три раздался звонокъ въ ихъ скромной квартиркѣ.
   -- Здѣсь живетъ Алексѣева, швея?
   -- Здѣсь-съ, пожалуйте.
   Красивый господинъ, знакомый вамъ Александръ Лопатинъ, вошелъ въ пріемную. Маша встала и поклонилась ему. Александръ взглянулъ на нее и тотчасъ-же лицо его приняло пріятное и любезное выраженіе.
   -- Меня послала къ вамъ моя двоюродная сестра, Юлія Петровна, и рекомендовала мнѣ васъ, какъ швею-артистку. Впрочемъ, я имѣлъ уже много доказательствъ, что это вполнѣ справедливо.
   Онъ слегка поклонился. Маша подала ему стулъ. Онъ сбросилъ свою дорогую шубу и сталъ объяснять Машѣ причину своего визита, прося помочь ему придумать сестрѣ его, Полинѣ, банный нарядъ. Онъ подробно описалъ наружность сестры и передалъ Машѣ лифъ одного изъ ея платьевъ.
   Маша положила передъ Александромъ цѣлую кипу модныхъ картинокъ и они вмѣстѣ выбрали самый изящный костюмъ. Александръ замѣтилъ, что Маша, дѣйствительно, артистка. Онъ взглянулъ на нее и потомъ, случайно, на стѣну. На ней висѣла въ черной рамкѣ голова Ромула. Работа была превосходная и штрихъ смѣлый.
   -- Какой славный рисунокъ, замѣтилъ мимоходомъ Александръ.
   Маша покраснѣла.
   -- Это только работа начинающей, выдала она себя.
   -- То-есть чья?
   -- Моя, давнишняя, когда я была почти ребенкомъ.
   Александръ посмотрѣлъ вопросительно.
   -- Да-съ, когда отецъ былъ еще живъ и мы были люди съ достаткомъ, пояснила старуха.
   Маша вся вспыхнула и поспѣшила замять этотъ разговоръ.
   -- Сдѣлайте одолженіе, поблагодарите отъ меня. Юлію Петровну за то, что она не забыла меня, а я приду помѣрить вашей сестрицѣ платье въ субботу утромъ.
   -- Хорошо-съ; вотъ нашъ адресъ и наша фамилія; по утрамъ сестра всегда дома.
   Александръ простился и вышелъ. Маша подошла къ окну и смотрѣла, какъ онъ садился въ сани; потомъ она опять принялась за свой лифъ, но красивый господинъ не выходилъ у ней изъ головы. Ея бѣдная комната показалась ей еще бѣднѣе, мебель еще дряхлѣе и непригляднѣе, а онъ какъ будто озаренный свѣтлымъ лучемъ. Его длинные рыжеватые волосы блестѣли на солнцѣ точно золото; его темные большіе глаза горѣли какимъ-то особеннымъ блескомъ; рыжеватая бородка окаймляла кожу необыкновенной бѣлизны и тонкости, а руки его были такъ безукоризненно-прекрасны, какъ модель, съ которой Маша не разъ рисовала идеалъ мужской руки. Отъ него пахло какими-то нѣжными духами, запахъ которыхъ долго послѣ его ухода все еще чувствовался въ комнатѣ.
   Въ ея воображеніи замелькали всевозможные герои произведеній Пушкина, Жуковскаго, Лермонтова.
   "Демонъ, вѣрно, былъ такой-же красивый!" подумалось ей и она стала мысленно повторять лучшія мѣста изъ демона.-- "Вотъ, если-бъ я была теперь художницей, я-бы нарисовала Демона!"
   Машѣ представилась цѣлая картина; она стала придумывать общій планъ и всѣ ея мельчайшія подробности. Передъ ней замелькали кисти, краски, полотно, палитра. Ей представилось, что она сидитъ въ своей мастерской и дѣлаетъ углемъ эскизъ той картины, которая такъ ясно и живо отпечатлѣлась въ ея воображеніи.
   Она замечталась. Она работала нервно, безпокойно и почти не смотрѣла на свое шитье; мысли ея были совершенно въ другомъ мірѣ. Она уколола палецъ и тутъ только опомнилась.
   -- Что я, сумасшедшая! громко вскликнула она.
   -- А что, Маша?
   -- Палецъ уколола и не замѣтила, что криво нашила! Все нужно распороть, вотъ скука-то!
   -- Какъ-же ты это не замѣтила?
   -- Да вотъ, совсѣмъ не о томъ думала.
   -- О чемъ-же ты это замечталась?
   -- О книгахъ старыхъ...
   -- То-то! ужь я думала, о чемъ-нибудь новомъ.
   Маша вспыхнула.
   -- Да, и о новомъ... застѣнчиво прибавила она; -- какой этотъ господинъ долженъ быть добрый: какъ онъ о сестрѣ своей заботится.
   -- И, и, Маша, полно! Что за особенная доброта такая,-- сѣлъ въ сани и прокатился! Я тутъ никакой доброты не вижу.
   -- Все-таки, мама, много-ли братьевъ о сестрахъ своихъ заботятся? Я почти никого не знаю; все имъ кажется, что другія хороши, а сестры -- такъ-себѣ, что на нидъ глядѣть! А этотъ съ какой любовью о своей заботится: чтобъ и хорошенькая-то она была, и чтобъ платье-то ей по вкусу пришлось.
   Дарья Осиповна ничего не возразила дочери.
   -- Вѣдь правда, мама? спросила Маша, помолчавъ.
   -- А кто ихъ знаетъ!-- отвѣтила старуха и разговоръ между ними прекратился.
   

III.

   Въ назначенную субботу Маша отправилась примѣрить Поленькѣ платье, и оно оказалось впору. Поленька не приняла никакого участія въ примѣркѣ и крайне равнодушно отнеслась къ своему наряду. Она обошлась съ Машей вѣжливо и обѣщала прислать за платьемъ, но Маша не видѣла въ ней той привѣтливости, которая была въ ея братѣ, и по красотѣ она многимъ уступала ему. Александра Маша не видѣла,-- его не было у Поленьки,-- за то на стѣнѣ висѣли три фотографическіе портрета: ея, матери и по бокамъ -- обоихъ братьевъ. Маша сейчасъ-же узнала въ одномъ изъ нихъ Александра; но впечатлѣніе, произведенное его приходомъ, уже сгладилось, а портретъ его, сдѣланный однообразнымъ колоритомъ фотографіи, скорѣй терялся, чѣмъ выступалъ въ общемъ однообразіи довольно яркихъ цвѣтовъ пестрой мебели; онъ глядѣлъ какъ-то безжизненно и столько-же напоминалъ живого Александра, сколько высушенный цвѣтокъ напоминаетъ живой, въ полномъ его блескѣ и свѣжести.
   "Какъ, однако, фотографія безжизненна, подумала Маша;-- то-ли дѣло, если-бъ этотъ портретъ былъ написанъ красками. Если-бы я умѣла теперь писать, онъ, можетъ быть, пріѣхалъ-бы ко мнѣ и заказалъ-бы портретъ вмѣсто этого платья".
   Маша, однако, со вниманіемъ исполнила свою обязанность портнихи и до мелочей исправила всѣ недостатки своей работы. Когда она пришла домой, она разсказала матери, какъ богато и хорошо живутъ Лопатины и какая добрая, вѣжливая и внимательная -- эта Поленька.
   -- Постараюсь хорошенько потрафить, сказала Маша,-- можетъ быть, еще работы дадутъ, хотя она, кажется, не модница и не любитъ нарядовъ. Ей мать говоритъ: ты, Полина, посмотри хорошенько въ зеркало, правится-ли тебѣ; а она дѣлаетъ только видъ, что смотритъ: да, мама, мнѣ очень нравится, вѣдь это Саша выбиралъ, такъ должно быть хорошо.
   -- Ну, что-жь, и лучше съ такой дѣло имѣть, по крайней мѣрѣ, нѣтъ капризовъ и неудовольствій.
   -- А мнѣ такъ обидно стало, что я всѣ свои старанія на ея платье положила, а она какъ-будто и не посмотрѣла.
   -- Подожди, Маша, вѣдь оно еще не кончено; вотъ какъ оно совсѣмъ готово будетъ, такъ ужь навѣрно понравятся.
   Маша принялась за работу. Прошло еще два дня и впечатлѣніе, произведенное на нее Александромъ, совсѣмъ стушевалось. Въ тотъ самый день, когда Маша оканчивала свою работу, Александръ вторично вошелъ въ ихъ квартиру. Маша сидѣла спиной къ двери и увидѣла его въ зеркало.
   -- Извините, что я такъ вторгаюсь къ вамъ, но сестра сказала мнѣ, что скоро пошлетъ за платьемъ, вотъ я и заѣхалъ посмотрѣть, удалось-ли оно.-- Чудо! воскликнулъ онъ, отойдя на нѣсколько шаговъ;-- да вѣдь вы настоящая артистка, Марья Михайловна.
   Маша покраснѣла до ушей и сердце ея забилось,-- такъ ей пріятно было слышать, что ея вкусъ признанъ артистическимъ такимъ человѣкомъ, какъ Александръ.
   -- Это не простое исполненіе бальнаго наряда, продолжалъ Александръ: -- тутъ своего рода вдохновеніе и талантъ! Какъ жаль, что это только платье, а не какое-нибудь произведете художества! докончилъ онъ, опять взглянувъ на Ромула.
   Машей овладѣлъ какой-то восторгъ; если-бъ она смѣла, она-бы схватила его руку и поцѣловала ее. Онъ понялъ, что она вложила въ это платье много труда и частицу своего художественнаго таланта. Въ первый разъ ей приходилось быть творцомъ, а не простымъ исполнителемъ чужого вкуса,-- даже платья. И когда она его задумала и исполнила, онъ воскликнулъ: "чудо!" Что было-бы, если-бы вмѣсто платья она исполнила того-же Демона, какъ онъ представлялся ей нѣсколько дней тому назадъ! О, онъ навѣрно тоже сказалъ-бы: "чудо!"
   Все это вдругъ завертѣлось въ головѣ Маши, и она только черезъ нѣсколько минутъ замѣтила, что кромѣ "здравствуйте", еще не сказала гостю ни слова,-- дорогому гостю, который первый понялъ тѣ чувства, которыя таились въ ея душѣ.
   -- Сдѣлайте одолженіе, подойдите поближе, сказала она,-- можетъ быть, вблизи вы найдете что-нибудь неловкимъ.
   -- Нѣтъ, сказалъ онъ подойдя,-- и вблизи не нахожу ничего, къ чему можно было-бы придраться! Простите меня за нескромное замѣчаніе, но мнѣ, право, очень странно и необъяснимо, какъ это вы стали швеей? Говорю вамъ серьезно, ваше призваніе быть художницей.
   -- Не всегда можно дѣлать то, что хочется, отвѣтила Маша:-- я хотѣла быть художницей, да обстоятельства не позволили.
   Александръ былъ еще въ шубѣ; онъ снялъ ее и сѣлъ.
   -- Незваный гость хуже татарина, сказалъ онъ,-- но я все-таки не могу устоять противъ желанія узнать, какія злыя обстоятельства загубили явные признаки большого таланта?
   Онъ вопросительно взглянулъ на Машу. Она начала-было отдѣлываться общими фразами, но Александръ съ такой искренностью настаивалъ на томъ, чтобы она сказала ему правду, что мать и дочь откровенно разсказали ему, какія невзгоды довели Машу до необходимости взяться за иголку.
   -- Вотъ такъ-то, заключила Дарья Осиповна,-- дошелъ сынъ мой почти до конца ученья и сломился; мы съ дочкой и остались сиротами.
   -- Такъ онъ былъ въ университетѣ?
   -- Да-съ, въ университетѣ, вотъ и книги его еще остались.
   Дарья Осиповна указала на верхнюю полку этажерки. Александръ подошелъ; книги студента были на второмъ планѣ, а на первомъ -- любимые поэты Маши. Онъ посмотрѣлъ на заголовки.
   -- Это мои, сказала она, подходя. вмѣстѣ съ Александромъ.
   -- Наши лучшіе поэты! Вы ихъ всѣхъ читали?
   -- Да, ужь очень давно; моя покровительница дарила мнѣ ихъ къ разнымъ праздникамъ.
   -- Не то, что читала, замѣтила Дарья Осиповна:-- наизусть знаетъ; изъ году въ годъ только и было одно это чтеніе. Да и читать-то ей некогда было: все у мастерицы сидѣла. Иногда въ шесть часовъ утра отправится, а домой возвращалась только послѣ полуночи. Я за ней приду въ восемь, да гдѣ-нибудь въ уголку и засну, дожидаясь, пока ее отпустятъ. Домой она придетъ усталая, какое-жь тутъ чтеніе!
   -- А съ другими авторами нашей литературы вы знакомы? спросилъ Александръ.
   -- Очень мало, отвѣтила Маша:-- мнѣ иногда попадались стихи или повѣсти, но очень рѣдко.
   -- Постойте-же, я завезу вамъ книги, которыя васъ займутъ: повѣсти и романы Тургенева. Вы увидите, какъ они интересны.
   -- Благодарю васъ, вы очень добры, но, право, ничѣмъ не заслужила вашей любезности.
   -- Помилуйте! мнѣ это ничего не стоитъ, а вамъ доставитъ удовольствіе.
   -- Только я, можетъ быть, не буду въ состояніи возвратить ихъ вамъ довольно скоро: могу читать только вечеромъ...
   -- Держите сколько хотите: у меня нѣсколько экземпляровъ этихъ сочиненій. Я кому-то собирался подарить ихъ, да такъ они и остались на моемъ столѣ.
   Онъ посмотрѣлъ на часы.
   -- Ай-ай, сколько времени я у васъ, отнялъ!
   Онъ набросилъ на плечи шубу и схватилъ шапку.
   -- Прощайте, Марья Михайловна, еще разъ благодарю за платье. Прощайте, матушка.
   Онъ протянулъ Машѣ руку и крѣпко пожалъ ее, а Дарьѣ Осиповнѣ только поклонился и вышелъ. Проводивъ его до двери, Маша вернулась къ платью и съ особеннымъ тщаніемъ сложила его, чтобы не заставлять ждать посланнаго. Заснувшія было мечты съ новой силой начали осаждать ее. Что-то радостное и праздничное представлялось ей при мысли объ Александрѣ. Онъ былъ точно свѣтлый лучъ, проникнувшій въ темный казематъ заключеннаго. Однообразная жизнь Маши скрашивалась теперь болѣе радостными ощущеніями...
   Она провела надъ шитьемъ лучшіе годы своей юности, она часто чувствовала, какъ тѣло ея разбито отъ усталости, а голова горитъ отъ непосильной работы, и никто, никогда изъ многихъ окружавшихъ ее людей не пожалѣлъ ее, никто не поинтересовался узнать, не надоѣло-ли ей ея ремесло, не хотѣла-ли она отдохнуть, забыть о немъ хоть на одинъ день. Всѣмъ она чужая и всѣ ой были чужіе; сердечнаго слова она ни отъ кого не слышала и никому не могла его сказать. Только мать много и часто ласкала ее, но и она старательно обходила тяжелые вопросы о скукѣ ея неизбѣжныхъ занятій.
   Насталъ и на улицѣ Маши праздникъ. Нежданно-негаданно явился человѣкъ, который выказалъ сердечное участіе къ ея положенію. Машѣ казалось, что онъ сразу отгадалъ, какое томительное чувство лежало у ней на сердцѣ. Въ его простой фразѣ: "я завезу вамъ книги, онѣ займутъ васъ", Маша прочла несравненно больше, чѣмъ могли заключать въ себѣ эти слова. Тутъ было желаніе доставить ей отраду, дать ея уму новую пищу... "Я завезу" -- значитъ, самъ хочетъ передать ихъ; это не то, что послалъ лакея и отдѣлался!
   И представилось Машѣ ясно, какъ Александръ собираетъ книги, какъ завертываетъ ихъ въ бумагу, перевязываетъ снуркомъ; какъ онъ надѣваетъ шубу, садится въ сани и ѣдетъ къ ней; какъ онъ звонитъ и входитъ въ комнату и въ печальной комнатѣ этой вдругъ разливается свѣтъ, тепло и благоуханье...
   "Все это для меня! Но что-жь я для него, для этого богача и красавца? Чѣмъ-же я заслужила его вниманіе? Всѣ эти любезники у m-me Alice были такіе нахальные и противные, а онъ такой милый, онъ совсѣмъ на нихъ не похожъ! Онъ ничего не сказалъ мнѣ такого, что они говорятъ... Ему, вѣрно, жаль меня, что я все надъ работой сижу. Книги привезетъ, какой онъ добрый!.. и съ сестрой тоже добрый. Что-то тамъ, въ этихъ книгахъ, написано?"

"Я дамъ тебѣ все, все земное... "

   вдругъ пришло ей въ голову, и она вспыхнула. Точно стрѣла кольнула ее въ сердце и на мгновеніе у ней помутилось въ глазахъ. Дарья Осиповна о чемъ-то спросила ее; Маша слышала голосъ матери, но не отдала себѣ въ этомъ сознательнаго отчета и не отвѣтила. Ея руки опять нервно, по привычкѣ, дѣлали стежки, но голова не принимала въ работѣ никакого участія.
   А на Дарью Осиповну нашла грусть; она время отъ времени поглядывала на Машу, и послѣ фразы, оставленной безъ отвѣта, сама задумалась. Въ сумерки она молча зажгла лампу и поставила ее на столикѣ передъ Машей, потомъ прошла въ кухнюи поставила самоваръ. Когда онъ вскипѣлъ, она позвала дочь, Маша все еще шила.
   -- Что-жь, Машенька, иди, чай давно готовъ, повторила Дарья Осиповна свое приглашенье.
   -- А-а, ужь и чай? сейчасъ, мамочка, только кусочекъ дошью.
   Маша пришла и сѣла противъ матери. Дарья Осиповна не была такъ весела, какъ обыкновенно, но Маша этого не замѣтила.
   -- Машенька, зачѣмъ ты согласилась принять отъ барина книги? лучше-бы отказалась, замѣтила Дарья Осиповна.
   -- Что ты это говоришь, мажа? зачѣмъ мнѣ было отказываться?
   -- Чтобъ потомъ не пожалѣть, отвѣтила Дарья Осиповна и замолчала.
   Маша тоже молчала; ей было грустно. Разъ въ жизни человѣкъ выказалъ ей участіе, пожалѣлъ ее, а родная мать находитъ, что ей слѣдовало добровольно отвергнуть это участіе, отвернуться отъ него, собственными руками разбить свое счастіе, о которомъ смутно мечталось столько лѣтъ! И все это изъ-за того, чтобъ потомъ не пожалѣть, какъ говоритъ мама.
   -- О чемъ-же я буду жалѣть, если прочту его книги?
   -- Ужь лучше-бы онъ къ намъ никогда не заѣзжалъ! Боюсь я... произнесла Дарья Осиповна и остановилась на полсловѣ.
   Слезы навернулись на глазахъ Маши.
   -- Мамочка! не говори мнѣ этого, а то мнѣ покажется, что ты меня не любишь! Я знаю, ты меня очень любишь, а не хочешь вмѣстѣ со мной порадоваться, что мнѣ улыбнулась жизнь. Подумай, какой онъ добрый! Что значу я для него? А онъ хочетъ, чтобы мнѣ было повеселѣе. Ахъ, мама, не отравляй мнѣ радости, я такъ сегодня счастлива! Вѣдь онъ знаетъ, какъ мнѣ должно быть скучно, онъ хочетъ, чтобъ мнѣ было лучше,-- за что-жь я буду отворачиваться отъ него?
   Маша встала и подошла къ матери; Дарья Осиповна не возражала ей, но какая-то мрачная дума, точно облако, пробѣжала по ея блѣдному лицу! Мужъ умеръ, сынъ погибъ, а дочь... и Дарья Осиповна тихо и незамѣтно для Маши заплакала. И чѣмъ можетъ тутъ помочь она, глупая старуха, которая никогда не имѣла на дочь свою никакого вліянія?
   -- Мамочка, чего-же ты боишься?
   Дарья Осиповна громко зарыдала и обвила шею единственнаго человѣка въ мірѣ, для котораго жила и на которомъ сосредоточилась вся ея любовь.
   -- Они нами тѣшутся, а потомъ бросаютъ насъ, вымолвила она,-- не вѣрь имъ Маша, что мы для нихъ!
   Маша радостно улыбнулась.
   -- Это тѣ любезники, а этотъ -- не любезникъ. Ну, признайся, вѣдь онъ не любезникъ?
   -- Нѣтъ, не любезникъ.
   -- Ну вотъ видишь, и плакать не надо. А любезника я-бы сама сейчасъ-же вытолкала изъ двери. Неужели ты забыла, что всѣ называли меня гордячкой!
   Дочь еще разъ приласкала свою старуху, и такъ была занята своими свѣтлыми мечтами, что больше о ней и не думала, а Дарья Осиповна вовсе не утѣшилась. Чѣмъ больше она вглядывалась въ безпечную радость Маши, тѣмъ чаще захватывало у нея сердце. Наконецъ, она подошла къ кіоткѣ, встала на колѣни и стала горячо молиться о томъ, чтобы Господь отвратилъ отъ ея ребенка горькую чашу.
   

IV.

   Платье Полины произвело фуроръ не только въ домѣ Лопатиныхъ, но и на балѣ. Его положительно замѣтили, а вмѣстѣ съ нимъ замѣтили и Полину. Александръ былъ доволенъ, а Софья Ивановна рѣшила сдѣлать изъ Маши свою постоянную портниху. На слѣдующій-же день она послала за ней и дала ей новый заказъ. Маша, разумѣется, была рада, тѣмъ болѣе, что Софья Ивановна не любила обсчитывать и прибавила ей цѣпу за фасоны. Маша прибѣжала домой въ восторгѣ.
   -- Что это они всѣ одинъ другого добрѣе! Мать его такая обходительная и сама хочетъ мнѣ больше платить за работу. Всѣ торгуются, а они прибавляютъ!
   Въ тотъ-же день заѣхалъ къ ней Александръ и привезъ книги, которыя она ожидала впродолженіи трехъ сутокъ съ такимъ нетерпѣніемъ.
   -- Вотъ книги, сказалъ онъ,-- а когда кончите эти, у меня другія къ вашимъ услугамъ.
   Онъ остался не больше пяти минутъ и даже не снималъ шубы. Онъ опять протянулъ ей руку на прощанье, но не сказалъ, заѣдетъ-ли еще разъ или нѣтъ.
   Цѣлая недѣля прошла; Маша не замѣчала, какъ летѣло время,-- она читала привезенныя ей книги. Она жертвовала отдыхомъ и сномъ, чтобы поскорѣй прочесть ихъ, и много часовъ истиннаго блаженства доставило это чтеніе; ей казалось, что она переживаетъ вмѣстѣ съ этими героями и героинями авторской фантазіи всѣ ихъ радости и огорченія, что она знаетъ ихъ оченьочень близко, ліобитъ однихъ и ненавидитъ другихъ. Она доходила даже до такого увлеченія, что въ нѣкоторыхъ героиняхъ видѣла себя; особенно правились ей Наталья въ Рудинѣ и Ася.
   "Только онъ не такой, какъ герои Тургенева. Неужели Тургеневъ никогда не встрѣчалъ ни одного такого человѣка, какъ онъ? Отчего-же онъ не описалъ ни одного, похожаго на него?"

-----

   Счастье, можетъ быть, и улыбнулось Машѣ, но здоровье ея немножко пострадало отъ безсонныхъ ночей, наполовину проведенныхъ надъ книгами, наполовину въ тщетномъ стараніи заснуть и тѣмъ угомонить безпокойную голову, а также отъ усиленной работы дня; заказовъ было сверхъ силъ и нельзя было не принимать ихъ; подходилъ Великій постъ -- время, когда работа идетъ плохо, по крайней мѣрѣ, пять недѣль.
   Маша стала необыкновенно нервна, у нея постоянно была лихорадка: она даже работала лихорадочно: много дѣлала впродолженіи одного часа, потомъ впадала въ апатію и руки ея едва-едва двигались.
   Черезъ недѣлю опять явился Александръ подъ предлогомъ заказать сестрѣ какую-то мантилью. Онъ не потратилъ много словъ на объясненіе заказа и тотчасъ-же спросилъ про книги. Маша отъ души благодарила его! Они стали перебирать все, что Маша успѣла прочесть.
   -- И Фауста читали?
   -- Да, только вчера кончила.
   -- Знаете-ли вы исторію настоящаго Фауста, какъ написалъ ее Гёте?
   -- Нѣтъ.
   -- Ну, такъ слушайте, я вамъ ее разскажу въ нѣсколькихъ словахъ.
   Онъ сѣлъ противъ Маши и сталъ разсказывать. Онъ обладалъ даромъ слова и говорилъ красиво, плавно, съ чувствомъ. Нѣтъ! никакая книга не передавала до сихъ поръ Машѣ такъ картинно и наглядно мысль автора, какъ эта живая рѣчь! Маша жадно слѣдила за Александромъ и всѣмъ существомъ своимъ вслушивалась въ его слова. Когда, послѣ описанія Фауста, Александръ перешелъ на встрѣчу его съ Маргаритой, то Машѣ показалось, что Маргарита не въ силахъ была-бы устоять противъ него.
   Но печальный разсказъ былъ конченъ: тюрьма за убійство ребенка и ранняя смерть Маргариты, невѣрность и забывчивость Фауста, вѣчно къ чему-то стремящагося...
   Александръ замолчалъ и пристально посмотрѣлъ на Машу; она сидѣла молча, смотря на него, но глубоко взволнованная разсказомъ. О чемъ думала Маша?-- она глядѣла на Александра и извиняла Фауста!
   -- Что-же, Марья Михайловна, вамъ жаль бѣдную Маргариту? замѣтилъ Александръ съ улыбкой.
   Маша покачала головой.
   -- Она испытала счастье быть любимой... и такимъ человѣкомъ, какъ Фаустъ! За это счастье можно заплатить многими страданіями...
   Александръ всталъ, заложилъ руки въ карманы, прошелся разА два по комнатѣ и остановился противъ Маши.
   -- Ахъ вы, фантазёрка! сказалъ онъ и взглянулъ на нее такъ ласково, что сердце ея забилось.-- Позвольте мнѣ доставить дочери вашей маленькое удовольствіе, обратился онъ къ Дарьѣ Осиповнѣ:-- мы сейчасъ говорили объ одномъ литературномъ произведеніи, которое послужило темой для оперы; ее играютъ завтра на Большомъ театрѣ; позвольте мнѣ прислать вамъ два билета.
   -- Мы никогда въ Большомъ театрѣ не бывали, сударь; ужь я не знаю, какъ Маша...
   -- Да, мама, да, позволь! воскликнула Маша, подходя къ матери;-- видишь, какой Александръ Александровичъ добрый!
   Александръ сказалъ еще нѣсколько словъ и уѣхалъ. Часа черезъ два Маша получила два билета въ балконъ третьяго яруса и либретто оперы.
   На слѣдующій день обѣ онѣ одѣлись въ самыя лучшія платья и пѣшкомъ отправились въ театръ. Въ первый разъ въ жизни Маша попала въ оперу. Когда она вошла, глаза ея разбѣжались: она никогда еще не видѣла такъ много красивыхъ и нарядныхъ женщинъ вмѣстѣ и такое яркое освѣщеніе; а когда раздались первые звуки пѣнія, у нея положительно закружилась голова.
   Опера уже началась, когда въ партерѣ явился Лопатинъ. Онъ обернулся, дойдя до своего мѣста, посмотрѣлъ вверхъ и улыбнулся.
   Какъ въ чаду возвратилась Маша домой и на слѣдующій день не могла даже работать. Ночь провела она безъ сна и у нея сдѣлалась такая страшная головная боль, что она ничего не видѣла.
   -- Маша, ты совсѣмъ себя изведешь, если это будетъ такъ продолжаться. Подумай, вѣдь ты не барыня, чтобъ тебѣ по театрамъ разъѣзжать! ты труженица, должна сама зарабатывать себѣ кусокъ хлѣба и работать неутомимо... Не бери ты больше билетовъ, брось ты всѣ эти затѣи...
   -- Мамочка, да пожить хоть недѣльку, чтобъ и мнѣ было чѣмъ молодость помянуть, благо есть такой человѣкъ, который не гнушается обо мнѣ позаботиться!
   -- А что голова?
   -- Легче; послѣ обѣда шить буду.
   Маша исполнила свое обѣщаніе и принялась за шитье, но на ней лица не было: вялая кожа и мѣстами красныя пятна, мутные глаза и сухія губы. Она съ отвращеніемъ шила какое-то платье и день казался ей безконечнымъ, а въ ушахъ все раздавались звуки пѣнія и музыки...
   Слишкомъ сильное физическое утомленіе взяло свое: Маша едва напилась чаю, какъ буквально свалилась съ ногъ. Она могла только дойти до постели и кое-какъ улечься. Двѣнадцать часовъ проспала она безъ просыпа, а на слѣдующее утро встала веселая и бодрая. Ужь давно она не чувствовала себя такъ хорошо и съ охотой принялась за работу. А подъ вечеръ опять увидѣла она Александра -- онъ заѣхалъ на минутку, чтобы спросить ее, какъ понравилась ей опера.
   Прошло не больше трехъ дней, а Александръ опять ужь былъ у Маши и разсказывалъ ей о главныхъ произведеніяхъ Шекспира. Онъ даже привезъ ей нѣсколько переведенныхъ драмъ его и обратилъ ея особенное вниманіе на Отелло, говоря, что Отелло, скоро будутъ давать въ оперѣ и Маша опять получитъ билеты. Такимъ образомъ, Маша попала еще разъ, и даже не разъ, а цѣлыхъ два, въ оперу. Она видѣла Отелло и Трубадура во время масляницы. А потомъ наступилъ Великій постъ и все затихло.
   

V.

   Маша вздохнула: усиленная работа кончилась; она могла ничего не дѣлать, по крайней мѣрѣ, недѣли двѣ. Денегъ у нея было довольно. Уѣзжая, Юлія послала ей сверхъ счета отъ имени князя цѣлыхъ сто рублей и Лопатины платили акуратно. Уже съ самаго понедѣльника Маша не брала иголки въ руки, а все читала. Мать ея говѣла, и Маша часто оставалась дома одна.
   Была среда; Дарья Осиповна звала ее ко всенощной, но Маша отговорилась и осталась дона. Дарья Осиповна ушла, а она продолжала свое чтеніе. Не прошло и получаса, какъ раздался звонокъ,-- знакомый и дорогой ей звонокъ. Въ первый разъ она увидитъ его наединѣ. Не будетъ надъ ней зоркаго глаза, который часто заставлялъ ее отводить въ сторону взгляды свои, когда ей такъ хотѣлось любоваться имъ! Маша встала и побѣжала отворять.
   -- Здравствуйте!-- какъ это вы въ такой необыкновенный часъ?
   -- Обѣдали раньше. Наши всѣ во всенощной уѣхали. А ваша матушка?
   -- И она въ церкви, она говѣетъ.
   -- А вы что-же?
   -- Я не говѣю, не могу. Я пошла-было въ понедѣльникъ къ обѣднѣ, да у меня не то на умѣ. Священникъ Евангеліе читаетъ, а у меня въ мысляхъ все Гамлетъ, Маргарита, Отелло, Леонора,-- я совсѣмъ не могу молиться.
   -- Вамъ все это еще ново! Постойте, скоро и это все наскучитъ вамъ; захочется жизни, счастья...
   -- Нѣтъ, это не можетъ наскучить; я и теперь живу, я и теперь счастлива.
   Александръ подошелъ въ ней и взялъ ея руку.
   -- Дай Богъ, чтобъ вы всегда тѣшились этими игрушками, чтобъ здѣсь у васъ не заговорило что-нибудь другое...
   Онъ показалъ на свое сердце.
   -- Скажите, здѣсь еще спокойно? пытливо вымогалъ онъ, съ волненіемъ смотря ей въ глаза. Руки его были холодны и дрожали, а лицо горѣло и на прекрасныхъ губахъ играла нервная судорога. Маша отдернула руку и сѣла въ кресло. Александръ отошелъ.
   -- Что-же вы читали, когда я помѣшалъ вамъ своимъ приходомъ? спросилъ онъ послѣ короткаго молчанія.
   Маша отвѣтила, но разговоръ не клеился. Александръ говорилъ, точно не думая о томъ, что говоритъ; радость Маши увидѣть его наединѣ все болѣе и болѣе превращалась въ безпокойный страхъ.
   -- Когда вы кончите эти книги, я завезу вамъ другія, вяло говорилъ Александръ, а лицо его выражало все то-же волненіе.
   -- Благодарю васъ, вы и то меня совсѣмъ избаловали...
   -- Развѣ не извинительно желаніе побаловать того, кто дорогъ... тихо произнесъ онъ и опять взялъ ея руку.
   -- Маша, милая моя, вѣдь я люблю васъ!
   . Александръ подошелъ близко къ Машѣ, нервно обвилъ ея станъ обѣими руками и прижалъ свои горячія губы къ ея рукамъ.
   У Маши закружилась голова. Это не мечта, это онъ обнялъ ее, онъ сказалъ: я люблю васъ!..
   -- Маша, вѣдь и вы меня немножко любите? звучалъ тихій шопотъ;-- скажите, да?
   -- Да.
   И она склонила свою голову на его плечо.
   -- Маша, милая Маша! говорилъ порывисто Александръ, покрывая лццо ея поцѣлуями.
   Оба они были счастливы въ эту минуту,-- каждый по-своему, но оба были счастливы до забвенія... Ихъ призвалъ къ дѣйствительности звонокъ.
   -- Это мама, сказала Маша г быстро встала..
   Александръ еще разъ поцѣловалъ ее.
   -- Смотри-же, Маша, люби меня долго и много, какъ я тебя люблю.
   Маша порывисто прижала его руки къ свой груди, потомъ отбросила ихъ и пошла отворять.
   -- Это ты это, Маша?.. Господь съ тобой! вскликнула Дарья Осиповна, увидя разгорѣвшееся лицо Маши. Она поцѣловала ее и догадалась: отъ Маши пахло духами дорогой помады.-- Александръ Александровичъ былъ здѣсь?
   -- Онъ и теперь здѣсь, отозвался самъ Александръ, и поздоровался съ старухой.
   -- Наши, вѣрно, тоже вернулись, и мнѣ пора. Прощайте, Марья Михайловна.
   -- Скоро-ли вы опять заѣдете? не могла удержаться Маша, чтобъ не спросить его на прощанье.
   "Ну, смутилъ!" подумала Дарья Осиповна.
   -- Скоро, очень скоро. Проводите меня до крыльца.
   Маша вышла съ нимъ на лѣстницу.
   -- Завтра въ это-же время, моя Маша,-- да, моя!
   -- Ваша...
   -- Скажи: твоя.
   Маша не рѣшалась.
   -- Скажи: твоя; ну, побалуй меня хоть сегодня!..
   -- Твоя.
   И снова горячіе поцѣлуи.
   -- Машенька, что ты тамъ дѣлаешь? иди, милая, въ горницу! звала Дарья Осиповна.
   Дверь захлопнулась за Александромъ и Машѣ показалось, что все ея счастье улетѣло вмѣстѣ съ нимъ.
   -- Иду, мамочка, иду, уныло отозвалась она и вошла въ коипату.-- Не брани меня, мама; сегодня я слишкомъ счастлива; да! хоть денекъ...
   -- За что-жь я буду бранить тебя, мое несчастное дитя? А ты все-же послушай свою маму: вѣдь она не хочетъ, чтобъ большое горе приключилось тебѣ, вѣдь она также любитъ тебя, ненаглядную...
   Дарья Осиповна заплакала и, чтобъ скрыть свои слезы, уши въ кухню приготовлять чай. Она положила углей въ самоваръ, а сама сѣла къ столу въ ожиданіи, что онъ закипитъ. Она оперла свою сѣдую голову на морщинистую руку, а слезы такъ градомъ и катились изъ ея глазъ. Нѣтъ! ея ненагляднаго ребенка ожидаетъ большое несчастье, и идетъ она, какъ жертва на закланіе, сіяющая и счастливая...
   -- Мама, ты плачешь? раздался надъ старухой нѣжный голосъ Маши.
   -- Машенька, за что ты себя погубить хочешь? воскликну" въ отчаяніи Дарья Осиповна;-- къ чему все это приведетъ?
   Маша въ недоумѣніи отшатнулась.
   -- Какъ это ты не хочешь понять, что онъ меня любитъ!
   Въ этой фразѣ для Маши заключалось все. Она не спрашивала, что будетъ потомъ, со временемъ, прочна-ли эта любовь, найдетъ-ли она въ ней счастье, и т. д. Она знала только, что теперь это для нея радость, жизнь; что отними у нея эту любовь -- и жить ей не нужно; что умереть ей было-бы легче, сознавая, что она любима Александромъ, чѣмъ жить безъ его любви.
   -- Ахъ, Маша, Маша, всѣ такъ говорятъ, не онъ одинъ, возразила Дарья Осиповна, покачавъ головой;-- что имъ отъ насъ нужно? чего они ищутъ въ насъ? чѣмъ они хотятъ насъ сдѣлать?..
   -- Кто-жь эти они? перебила Маша.
   -- Какъ, кто?-- всѣ эти господа. Развѣ имъ приходитъ когда-нибудь въ голову, что мы можемъ быть, имъ подъ пару? Они поиграютъ съ нами, какъ кошка съ мышкой, а потомъ и бросятъ: "надоѣла, молъ"...
   -- Онъ не изъ такихъ, съ глубокимъ убѣжденіемъ возразила Маша.
   -- Не изъ такихъ! отозвалась Дарья Осиповна:-- вотъ головой ручаюсь, что онъ и не заикнется тебѣ о.законномъ бракѣ.
   Она замолчала и пытливо поглядѣла на дочь. Въ чаду увлеченія Машѣ и въ голову не приходило, что Александръ могъ сдѣлаться когда-нибудь ея мужемъ. Эта мысль и теперь показалась ей дикой. Она, бѣдная швея, все равно, что горничная, и вдругъ жена Александра! Что-бы сказала его мать, сестра и вся его родня, если-бы онъ. привелъ ее и сказалъ имъ: вотъ моя невѣста! И что-бы дѣлала она сама среди всей этой знати?
   -- Мамочка, что ты это выдумала! Ну, какъ-же я могу быть его женой!
   -- Это ужь другое дѣло, а мнѣ хочется знать, говорилъ они тебѣ о женитьбѣ или нѣтъ?
   -- Конечно, нѣтъ.
   -- Ну, такъ и любить его нечего. Какое счастіе хочешь ты имѣть отъ этой любви? Ты всегда въ его глазахъ будешь такъ-себѣ, дѣвчонка... захочетъ -- онъ тебя приголубитъ, захочетъ -- броситъ, захочетъ -- опять къ тебѣ вернется, чтобы опять бросить. Людямъ онъ тебя никогда на глаза не покажетъ, а если кто намекнетъ ему, что онъ тебя искренно любитъ, онъ застыдится и отречется. Все онъ у тебя возьметъ -- и сердце твое, и честь твою, а тебя-же будетъ стыдиться, а потомъ и презирать тебя станетъ. Вѣдь онъ только хочетъ соблазнять тебя, какъ красивую дѣвушку, а потомъ и не спроситъ, легко-ли это тебѣ придется...
   -- Мама, тебѣ, можетъ быть, случалось встрѣчать только дурныхъ: вотъ ты и думаешь, что всѣ такіе. А я знаю, что онъ не такой, я не вѣрю, чтобъ онъ былъ такой!..
   

ГЛАВА ПЯТАЯ.

I.

   Викторъ Лопатинъ кончилъ свою диссертацію и сдалъ ее въ типографію. Послѣ усиленнаго труда и въ ожиданіи диспута, онъ отдыхалъ. Отдыхъ былъ крайне необходимъ ему: постоянная сосредоточенность на одномъ предметѣ, безсонныя ночи, проводимыя имъ за работой, и нервное раздраженіе, свойственное всякому умственному труду, истомили его. Увлеченіе его умственнымъ трудомъ было вовсе не въ характерѣ его семейныхъ привычекъ. Отецъ его, хотя и считался въ свѣтѣ человѣкомъ умнымъ, даже тонкимъ дипломатомъ,-- въ смыслѣ стараго ловкаго помѣщика,-- но книгъ не любилъ и въ деревнѣ предпочиталъ имъ псовую охоту, а въ городѣ, когда приходилось ужь очень скучать отъ своихъ канцелярскихъ сочиненій, онъ иногда просматривалъ модные романы, особенно эротическаго содержанія. Софья-же Ивановна и этого ne читала; ея день, обыкновенно, проходилъ въ разъѣздахъ съ визитами и въ примѣриваніи обновокъ. Можетъ быть, на Виктора имѣло вліяніе то обстоятельство, что въ дѣтствѣ его не такъ ласкали и баловали, какъ брата его Александра. Александръ былъ гораздо красивѣе Виктора. Его чудесные, золотистые волосы возбуждали общій восторгъ; его ласковыя, вкрадчивыя манеры располагали всѣхъ въ его пользу. Даже отецъ Лопатиныхъ, человѣкъ далеко не нѣжный, и тотъ всегда съ особенной любовью игралъ его кудрями, и часто смотрѣлъ сквозь пальцы на его шалости и капризы. Это придавало мальчику какую-то энергію и развязность. Викторъ-же былъ неловокъ и застѣнчивъ; онъ краснѣлъ и молчалъ, когда его представши гостямъ. На ихъ любезности онъ отвѣчалъ односложными словами и слегка морщился, когда его цѣловали. При всемъ этомъ Викторъ былъ очень самолюбивъ. Онъ сознавалъ, что свѣтское общество не по немъ, что манеры его неуклюжи, что онъ часто, какъ на зло, что-нибудь задѣнетъ и уронитъ, или нечаянно наступитъ на чужое платье. Самолюбіе его страшно страдало, когда отецъ или мать дѣлали ему замѣчаніе при гостяхъ или сами гости подсмѣивались надъ нимъ. Тогда онъ дѣлался еще сосредоточеннѣе и пугливѣе, и, обыкновенно, украдкой спѣшилъ ускользнуть изъ многолюдной залы въ классную комнату, гдѣ онъ чувствовалъ себя легко и привольно.
   Лѣтъ съ двѣнадцати дамы ужь не цѣловали Виктора и считали его не по лѣтамъ умнымъ мальчикомъ. Когда отецъ былъ въ духѣ и безъ гостей, онъ часто обращался къ Виктору: "Ну-ка разскажи ты намъ, философъ, про Сократа, или про Юлія Цезаря, или про какого-нибудь другого знаменитаго человѣка!" Викторъ исполнялъ желаніе отца; все семейство слушало его съ интересомъ, а потомъ всѣ хвалили его память, его серьезный умъ, его умѣнье занимательно разсказывать. Поощряемый похвалами, Викторъ, не разгибая спины, сидѣлъ за своими уроками. Видя его необыкновенное прилежаніе, отецъ сталъ дѣлать ему льготы и не всегда вызывалъ его внизъ, когда бывали гости. При немъ постоянно находился англичанинъ-гувернеръ, строгій, пунктуальный и сильно помѣшанный на Титѣ Ливіѣ. Онъ каждый день вбивалъ Виктору въ голову, что Титъ Ливій величайшій изъ историковъ, и что если-бъ кромѣ Тита Ливія въ классической древности не было другихъ писателей, то и тогда надо изучать латинскій языкъ, чтобы читать этого историка въ подлинникѣ. Викторъ вполнѣ вѣрилъ своему ментору и безпощадно зубрилъ латинскія вокабулы. Въ четырнадцать лѣтъ онъ уже бойко читалъ декады Тита Ливія.
   Въ это время семейство Лопатиныхъ одѣлось въ трауръ: Софья Ивановна лишилась своего мужа. Но событіе это ничѣмъ не повліяло на будущность дѣтей. При мальчикахъ остался тотъ-же гувернеръ; немногимъ измѣнилась и ихъ домашняя обстановка. Только одна перемѣна бросалась всѣмъ въ глаза: жать сдѣлалась болѣе озабоченною и въ гостиной рѣже появлялись званые и незваные гости.
   На восьмнадцатомъ году Викторъ поступилъ въ университетъ, съ непомѣрно высокимъ мнѣніемъ о себѣ. Онъ думалъ, что его знанія даютъ ему большія преимущества предъ прочими молодыми людьми. Выросшій въ четырехъ стѣнахъ своей классной, онъ не имѣлъ понятія о томъ, что дѣлается въ дѣйствительной жизни. Ко всѣмъ людямъ, которыхъ онъ видѣлъ въ родительскомъ домѣ, онъ относился или съ недовѣріемъ, или съ высокомѣріемъ, какъ къ низшей, чѣмъ онъ, породѣ. Механическій трудъ онъ считалъ рабскимъ трудомъ, недостойнымъ образованнаго человѣка. Поэтому толпа была для него чѣмъ-то безличнымъ и нестоющимъ никакого вниманія. Не потерявъ еще своей ребяческой застѣнчивости, онъ маскировалъ ее дерзкой самоувѣренностью. Онъ былъ рѣзокъ на словахъ и грубоватъ въ манерахъ.
   Но общество университетскихъ товарищей скоро повліяло на Виктора: вснатриваясь въ разнообразные характеры студентовъ, онъ задумался и надъ собой. Онъ увидѣлъ, что его самоувѣренность вовсе ne по силамъ его. Бѣдные люди, даже очень бѣдные, знали не меньше, чѣмъ онъ, а между тѣмъ у нихъ не было ни тысячнаго гувернера, ни дорогихъ учителей. Когда Викторъ такъ важно излагалъ свои взгляды, его опровергали, съ нимъ спорили и даже случалось, что онъ долженъ былъ внутренно сознаваться, что онъ побѣжденъ, хотя самолюбіе и упрямство не позволяли ему сознаться въ этомъ передъ другими.
   На первыхъ-же порахъ своей университетской жизни Викторъ замѣтилъ и отличилъ одного бѣднаго студента, который держалъ себя отъ него въ сторонѣ и не входилъ съ нимъ ни въ какія отношенія. Этотъ студентъ былъ моложе его годомъ и съ необыкновенной усидчивостью занимался не только лекціями своего факультета, но въ свободные часы заглядывалъ и на лекціи другихъ профессоровъ. Въ первый семестръ товарищи только холодно раскланивались; Викторъ все ждалъ, когда бѣдный студентъ заговоритъ съ нимъ, но тотъ не заговаривалъ.
   Въ началѣ второго полугодія Викторъ прихворнулъ и недѣли двѣ не былъ въ университетѣ, записки свои онъ по необходимости запустилъ. Когда онъ снова явился, въ аудиторіи было нѣсколько студентовъ и между ними тотъ бѣдный товарищъ, съ которымъ Викторъ желалъ, но не могъ сблизиться. Зашла рѣчь о томъ, ктобы одолжилъ ему записки; но ни у кого изъ близкихъ знакомыхъ Виктора ихъ не оказалось.
   -- Сдѣлайте одолженіе, дайте мнѣ дня на два ваши записки, обратился онъ въ бѣдняку-студенту.
   -- Извольте. И тотъ подалъ ежу тетрадь.
   Викторъ взялъ ее, небрежно поблагодарилъ студента и вспыхнулъ.
   Воротившись дожой, Викторъ сталъ внинательно разсжатривать записки своего товарища и на поляхъ ихъ замѣтилъ разныя поясненія и коментаріи, которыя особенно заинтересовали его. Между прочимъ, онъ прочиталъ въ одной замѣткѣ слѣдующее:
   "Спартанскія женщины были сильны и ловки, никакъ не хуже мужей своихъ, но можно-ли жалѣть, что нѣтъ больше спартанскихъ женщинъ? Теперь палъ не нужно физической силы и ловкости; лучше было-бы, если-бъ наши матери внушали намъ съ дѣтства, какъ безчеловѣчно пользоваться несчастнымъ положеніемъ илотовъ, какъ необходимо освободить ихъ и предоставить имъ возможность сдѣлаться людьми. Можно-ли восхищаться Спартой, когда она допускала свободу только для своихъ гражданъ, а всѣхъ остальныхъ ея членовъ граждане держали въ рабствѣ и охотились на илотовъ, какъ на дикихъ звѣрей".
   Много замѣтокъ въ томъ-же родѣ было сдѣлано на поляхъ. Онѣ понравились Виктору. Онъ даже отмѣтилъ нѣкоторыя у себя въ ичижкѣ и думалъ непремѣнно затѣять съ ихъ авторомъ споръ, если удастся ему сойтись съ нимъ по-ближе. Отдавая записки, Викторъ признался, что былъ нескроменъ и прочелъ многое, некасающееся лекцій.
   -- Вы имѣли на это полное право, сказалъ товарищъ:-- я писалъ ихъ не по секрету и не для одного себя...
   Онъ взялъ тетрадь, спряталъ ее въ портфёль и замолчалъ. Виктору"очень хотѣлось разговориться съ товарищемъ, который теперь сталъ интересовать его еще болѣе, но ему не хотѣлось заговорить первому. Наконецъ, черезъ нѣсколько дней, какъ-то незамѣтно и какъ-бы нечаянно товарищи завели длинный и оживленный споръ все по поводу замѣтокъ; этотъ споръ возобновлялся часто и тянулся вплоть до каникулъ.
   Викторъ сталъ еще сосредоточеннѣе и задумчивѣе. Его какъ-будто всегда что-то безпокоило и томило. Въ отношеніяхъ его къ людямъ сталъ проявляться другой оттѣнокъ, онъ обращался ровнѣе, говорилъ проще, въ голосѣ его перестала слышаться нотка дерзкаго самодовольства. Слово толпа не срывалось съ его устъ, сопровождаемое презрительнымъ жестомъ. Когда говорили объ его учености, онъ не поднималъ высоко голову и не принималъ комплиментовъ за обычную ему дань. Однажды онъ даже сказалъ своей матери, когда они были наединѣ:
   -- Милая мама, (прошу васъ никогда не говорить при другихъ о моей учености и о моемъ умѣ: я еще молодъ и ничего не знаю.
   Софья Ивановна съ недоумѣніемъ посмотрѣла на сына; ей подумалось, что онъ шутитъ, но онъ сказалъ это такъ серьезно, съ такимъ желчнымъ раздраженіемъ, что мать невольно замолчала.
   Каникулы наступили и прошли. Товарищи встрѣтились осенью, какъ старые друзья, и опять между ними завязались безконечные споры. Во многомъ они не соглашались, но ихъ розпь еще тѣснѣе соединяла ихъ; они спорили безъ раздраженія, говорили другъ другу рѣзкія истины, но потомъ крѣпко пожимали другъ другу руки. Скоро они стали задушевными друзьями и дружба ихъ тянулась изъ году въ годъ.
   Университетская жизнь, постоянныя отношенія съ товарищами и дружба съ очень бѣднымъ юношей превратили заносчиваго мальчика въ очень скромнаго человѣка. Въ обществѣ онъ не старался выдаваться и блестѣть; въ своемъ кабинетѣ онъ усердно работалъ и добивался серьезнаго образованія. По окончаніи университетскаго курса, онъ надолго отправился за-границу, чтобы пополнить свои знанія и провѣрить ихъ въ самомъ источникѣ европейской науки. Соприкосновеніе съ новой жизнью, съ новыми людьми, богатый запасъ наблюденій, сдѣланный имъ среди европейскаго общества сильно подвинули впередъ умственное развитіе Виктора и, такъ-сказать, гуманизировали его. Многія дикія привычки его исчезли, заносчивой самоувѣренности не осталось въ немъ и тѣни. Онъ сталъ относиться къ себѣ гораздо строже, чѣмъ прежде, и былъ гуманенъ съ другими, тѣмъ болѣе съ близкими ему людьми.
   Вотъ и теперь ласковое отношеніе къ нему сестры пробудило въ душѣ его особенно нѣжное чувство къ ней. Со дня бала онъ много и часто думалъ о ней. Та томительная скука, которая иногда проявлялась на лицѣ ея, краснорѣчиво говорила, что она подавлена свѣтскими требованіями своей доброй, но недалекой матери и притворной слащавостью ехидной тетки. Викторъ видѣлъ въ сестрѣ всѣ кроткія свойства матери, но вмѣстѣ съ тѣмъ въ ней не было ея безропотной покорности. Приглядываясь къ Поленькѣ ближе, онъ замѣтилъ, что она хотя безмолвно, но сознательно и постоянно протестовала. Онъ читалъ протестъ въ ея умоляющемъ взглядѣ, въ тихомъ голосѣ, въ легкомъ дрожаніи верхней губы, въ вялости движеній, даже въ самой блѣдности лица и въ тоскливомъ выраженіи кроткаго взгляда. Онъ невольно проводилъ паралель между сестрой и матерью. Можетъ быть, и мать его въ годы сестры была такая-же, какъ и она, но теперь между кротостью этихъ двухъ женщинъ была огромная разница. Видно было, что всѣ вкусы, желанія и наклонности старушки когда-то были придавлены желѣзной рукой, а потомъ такъ навсегда и стушевались. Съ тѣхъ поръ, какъ Викторъ помнилъ свою мать, она всегда представлялась ему съ тѣмъ-же робкимъ, немножко пугливымъ взглядомъ, съ той-же привѣтливо-подобострастной улыбкой. Такова была она при жизни своего мужа-деспота, такой осталась и послѣ его смерти. Освободившись отъ желѣзной руки мужа, Софья Ивановна не могла избавиться отъ грубой тираніи свекрови и утонченной тираніи невѣстки. Она безропотно всему покорилась и только иногда молилась и плакала, когда ей становилось не въ мочь тяжело. Но она не сдѣлала ни одной попытки, чтобъ избавиться отъ незаконно-присвоеннаго надъ нею гнета. Привычка подчиняться сдѣлалась органическимъ свойствомъ ея подавленной природы.
   Въ Поленькѣ Викторъ замѣчалъ другой оттѣнокъ. Ея кроткая покорность казалась ему тѣмъ переходнымъ состояніемъ, когда человѣкъ еще самъ хорошенько не знаетъ, на что ему рѣшиться^ когда онъ изумленъ, огорченъ, озадаченъ, но все еще вглядывается въ свое положеніе и не можетъ рѣшить: въ какомъ направленіи ему слѣдуетъ сдѣлать первый шагъ? Мягкость обращенія, боязнь огорчить близкихъ были отличительной чертой характера Полины. Но тѣмъ-то тяжелѣе дѣйствовала на ея душу отупляющая домашняя обстановка. Чего стоила одна тетя Катя! Могла-ли-бы такая глупая и притворная женщина имѣть въ любой семьѣ какое-нибудь значеніе, если-бы ее раза два хорошенько осадили и указали ей приличное мѣсто? Но Софья Ивановна не могла этого сдѣлать; она ежилась отъ змѣинаго жальца своей невѣстки и все-таки.отдавала себя и дочь свою въ ея кошачьи лапки, и тетя Катя, подъ видомъ того, что гладитъ ихъ, постоянно выпускала свои острые когти. Софья Ивановна это сознавала, но, не видя возможности избавиться, покорялась. Поленька-же часто спрашивала себя, почему тетя Катя всегда дуется, когда не дѣлаютъ такъ, какъ она хочетъ, но этотъ вопросъ оставался еще безъ отвѣта, и Поленька старалась по-возможности исполнять желанія тетки, чтобы не огорчать своей матери.
   Викторъ понялъ положеніе сестры гораздо лучше, чѣмъ она сама понимала его, и почувствовалъ къ ней особенную симпатію. Ему хотѣлось сблизиться съ ней и заставить полюбить себя, какъ друга. Онъ вовсе не думалъ объяснять ей сразу ея положеніе или навязывать ей свое покровительство. Всякій деспотизмъ -- даже съ гуманною цѣлью -- казался ему противенъ. Онъ очень хорошо зналъ, что ему ничего-бы не стоило отбить Поленьку у матери и у тетки, но онъ этого не хотѣлъ, потому что тогда Поленька отнеслась-бы къ нему, какъ къ покровителю и къ учителю, а не какъ къ другу.
   Поленька съ полнымъ увлеченіемъ откликнулась на дружеское расположеніе брата. Съ первыхъ-же дней ихъ сближенія въ ней стушевался "почтительный страхъ" передъ его ученостью. Хотя она и сознавала его превосходство надъ собой, но это превосходство не тяготѣло надъ ней и не дѣлало ее безгласной въ его присутствіи. Ей не стыдно было за свою неразвитость и не страшно было говорить съ нимъ, какъ она умѣла.
   А Викторъ, съ своей стороны, съ удовольствіемъ замѣчалъ, что сестра его совсѣмъ не такая безжизненная и пассивная, какою она казалась на балахъ и въ большомъ обществѣ. Онъ теперь часто видѣлъ ее живою и веселою.
   

II.

   Однажды Поленька сидѣла въ своемъ кабинетѣ и читала журнальную статью, которая, повидимому, очень нравилась ей. Время отъ времени она улыбалась, даже смѣялась и считала странички, чтобы узнать, сколько времени продлится ея удовольствіе. Не успѣла она кончить чтенія, какъ въ дверь кто-то постучался. Увидя Виктора, Поленька опустила книгу на колѣни.
   -- Викторъ, какая прелестная статья! воскликнула она.
   Викторъ взглянулъ на журналъ.
   -- А, это статья моего друга. Не хочешь-ли видѣть автора, онъ теперь у меня читаетъ корректуру моей диссертаціи?
   -- Онъ у тебя?
   -- Да.
   -- Это твой другъ?
   -- Ну-да, это тотъ самый Ветловъ, о которомъ я тебѣ говорилъ не разъ.
   -- Который былъ вмѣстѣ съ тобой за-границей?
   -- Да.
   -- Какой онъ долженъ быть желчный и ироническій!
   -- Напротивъ, онъ очень простой и милый. Если хочешь, посмотри на него.
   -- Постой, Викторъ... я, право, не знаю, что скажетъ мама...
   -- Какъ! ты думаешь, что мама не позволила-бы тебѣ сдѣлать мнѣ визита?
   Поленька покраснѣла.
   -- Нѣтъ, я увѣрена, что она не разсердится, но только...
   Поленька еще больше покраснѣла и занялась.
   -- Только, что?
   -- Мнѣ какъ-то неловко идти знакомиться...
   -- Признайся, что ты и его боишься, какъ прежде боялась меня, перебилъ Викторъ;-- правда?
   -- Не то, что боюсь, но я не буду знать, что и какъ отвѣчать ему.
   -- Чего не знаешь, такъ и скажи, что не знаю. Искреннее сознаніе въ своихъ недостаткахъ никогда не вредитъ намъ.
   Поленька замолчала, подумала и согласилась съ братомъ.
   Они поднялись и вошли въ комнаты Виктора. Изъ маленькой передней дверь направо вела въ его кабинетъ. Кабинетъ этотъ былъ просторенъ и удобно меблированъ. Орѣховая, рѣзная мебель была покрыта рипсомъ подъ цвѣтъ дерева. На трехъ окнахъ висѣли тяжелыя гардины. Отъ средняго окна, поперегъ комнаты, помѣщался большой письменный столъ, съ этажерками по бокамъ и множествомъ ящичковъ. Въ одномъ изъ угловъ былъ покойный диванъ, передъ нимъ столъ и нѣсколько стульевъ. По стѣнамъ была разставлена кое-какая мебель: высокая канторка, библіотека съ стеклянными дверцами и зеленой тафтой и т. п. Полъ былъ устланъ дорогимъ пестрымъ ковромъ.
   Викторъ приподнялъ портьеру и они вошли въ сосѣднюю комнату, которая была значительно меньше первой. Меблировка ея состояла изъ шкаповъ съ книгами и нѣсколькихъ креселъ, обитыхъ зеленымъ бархатомъ. Подъ висячей лампой стоялъ круглый столъ, у котораго, въ настоящую минуту, сидѣлъ незнакомый Поленькѣ человѣкъ и читалъ корректуру.
   -- Иванъ Николаевичъ Ветловъ; сестра моя, Полина Александровна, рекомендовалъ Викторъ.
   "-- Очень пріятно, произнесъ Ветловъ, всталъ и протянулъ Поленькѣ руку.
   -- Поля осталась довольна твоей послѣдней критикой, началъ Викторъ, и сердце Поленьки забилось; ей было ужасно неловко, ей казалось, что Ветловъ обидится: "вотъ еще что! скажетъ онъ,-- дѣвочка можетъ быть довольна или недовольна моей статьей"; но страхъ ея былъ минутный, и Викторъ, не останавливаясь, продолжалъ:-- а ты доволенъ-ли прочитаннымъ?
   -- Въ общемъ -- да, даже очень...
   -- А въ частностяхъ?
   -- Не совсѣмъ.
   Викторъ и Поленька сѣли къ столу. Ей казалось невозможнымъ, чтобы Викторъ ошибался; она облокотилась о столъ и со вниманіемъ стала слушать.
   Ветловъ перевернулъ нѣсколько страницъ корректурнаго оттиска и указалъ Виктору на отмѣченное имъ мѣсто.
   --... Ты утверждаешь, что усиленное біеніе пульса народной жизни, слишкомъ быстрое, прогрессивное движеніе ея -- не нормально, какъ ненормаленъ былъ-бы ростъ человѣка, неимѣвшаго юности и прямо изъ колыбели перешедшаго къ зрѣлому возрасту. Да, это было-бы совершенно справедливо въ отношеніи такихъ государствъ, какъ Франція или Испанія, но не относительно Америки. Здѣсь не было тѣхъ традицій, которыя нерѣдко удерживаютъ націи или въ вѣчномъ младенчествѣ, или въ безпрерывной старческой дряхлости. Восточныя государства не имѣли юности, но нельзя сказать, чтобы ихъ старчество было болѣе нормальнымъ явленіемъ, чѣмъ поражающая тебя зрѣлость американской республики. Мы знаемъ и такія общества, которыя состарѣлись раньше, чѣмъ прорѣзались у нихъ молочные зубы. Поэтому я думаю, что бояться за слишкомъ ускоренный ходъ американской націи нѣтъ основанія; скорѣе можно радоваться этому явленію, потому что гдѣ-бы ни прогрессировало человѣчество, гдѣбы оно ни завоевало себѣ нѣкоторую долю счастія,-- отъ этого не хуже, а лучше и для всѣхъ другихъ націй...
   Разговоръ въ томъ-же родѣ продолжался между Викторомъ и Ветловымъ довольно долго.
   Викторъ задумался. Поленька съ жадностью слѣдила за диспутомъ молодыхъ людей, во, кромѣ отдѣльныхъ фразъ, ничего не понимала.
   "Неужели, подумала она,-- Викторъ могъ ошибиться, онъ, котораго она считала почти непогрѣшимымъ?"
   -- Да, ты правъ, сказалъ Викторъ:-- это мѣсто надо измѣнить и исправить.
   -- Остальное все хорошо, защита будетъ блестящая. Матерьяла столько, что врядъ-ли кто изъ нашихъ ученыхъ умниковъ найдется серьезно возразить тебѣ.
   Поленька была озадачена: "неужели этотъ Ветловъ еще умнѣе брата?" подумала она.
   Друзья продолжали разсуждать, а Поленька внимательно наблюдала за каждымъ Движеніемъ лицевыхъ мускуловъ Ветловъ Черты лица его были крайне неправильны. Какъ у многихъ русскихъ, лобъ и глаза у него были совершенно правильны и хороши, особенно глаза, большіе, свѣтло-каріе, съ густыми ресницами, а ротъ и носъ были крайне несимметричны: носъ былъ малъ, а ротъ великъ. Но этотъ недостатокъ скрадывался темными усами и клинообразной бородкой. Очень густые, темные волосы его не были ни коротки, ни длинны. Ростомъ онъ былъ выше Виктора, тоньше и стройнѣе его.
   Разговоръ друзей и наблюденія Поленьки были прерваны звонкомъ, вслѣдъ за которымъ въ кабинетѣ Виктора щелкнула дверь.
   -- Это, вѣрно, ко мнѣ по дѣлу, сказалъ онъ и вышелъ.
   Полина съ безпокойствомъ посмотрѣла на упавшую портьеру. Теперь она одна, съ глазу на глазъ, съ Ветловымъ. Что она будетъ говорить съ нимъ? Эта мысль невольно мелькнула въ ея головѣ и она видимо смутилась.
   -- Братъ вамъ, вѣрно, говорилъ, на какую тему написана его диссертація? спросилъ ее Ветловъ.
   -- Нѣтъ; но онъ обѣщалъ мнѣ, что мы будемъ на диспутѣ, хотя мнѣ кажется, что я многаго не пойму, нерѣшительно начала-было Поленька, но покраснѣла и сконфузилась.
   -- Да, вы, дѣйствительно, не иного поймете изъ диспута: на немъ, обыкновенно дѣлаются отрывочныя возраженія, изъ которыхъ невозможно составить себѣ никакого общаго понятія о самой дисертаціи. Прочтите ее раньше, она очень просто и ясно составлена, говорилъ Ветловъ, будто не замѣчая замѣшательства Поленьки. Это ободрило ее. Она думала, что "ѣдкій критикъ" подниметъ ее, пожалуй, на смѣхъ за невѣжество, и готова была уже извиниться, что она институтка, но Ветловъ не только не отнесся жъ ея невѣжеству съ ироніей, но оно даже не удивило его. Онъ обрисовалъ ей въ нѣсколькихъ словахъ содержаніе диссертаціи такъ просто и ясно, что она поняла и заинтересовалась ею.
   Между тѣмъ Викторъ спровадилъ своего гостя и вернулся въ библіотеку.
   -- Что-жь, ты кончилъ?
   -- Нѣтъ еще, страницъ пять осталось.
   -- Это я мѣшаю Ивану Николаевичу, сказала Поленька и встала.
   -- Кончай скорѣй и приходи поболтать съ нами.
   Черезъ нѣсколько минутъ Ветловъ вошелъ въ комнату Виктора.
   -- Я кончилъ, сказалъ онъ, входя и садясь въ кресло.-- Послѣдніе дни доживаю на свободѣ!
   -- Какъ такъ?
   -- Меня приняли соредакторомъ въ одинъ журналъ.
   -- Значитъ, ты доволенъ?
   Ветловъ пожалъ плечами.
   -- Почему-же и не посражаться на чернильномъ полѣ, пока не устанутъ руки и голова, отозвался онъ и на нѣсколько секундъ задумался.-- Да, теперь прощай, мой другъ, на долго, добавилъ онъ шутливо,-- и готовь мнѣ или лавры, какъ побѣдителю, или теплый халатъ и инвалидную койку, какъ побѣжденному.
   -- Что это значитъ?
   -- А то, что я переселяюсь за тридевять земель отъ тебя, то-есть, буду жить около самой редакціи и буду заваленъ массой рукописей; поэтому наши свиданія будутъ рѣдки.
   Разговоръ былъ прерванъ обычнымъ обѣденнымъ звонкомъ.
   -- Ну, какъ тебѣ понравился мой другъ? спросилъ Викторъ Полину, когда Ветловъ вышелъ отъ нихъ.
   -- Да, очень; какой онъ грустно-веселый. Онъ престранный: шутитъ и улыбается такъ привѣтливо, а все-же какъ-то не весело. Кто онъ?
   -- Онъ сынъ дворянина Николая Ветлова, но вся его родня давнымъ-давно исчезла съ лица земли, такъ-что можно предположивъ, что онъ свалился съ сѣдла, какъ Ундина. Только бѣда въ томъ, что онъ не попалъ къ такимъ добрымъ людямъ, какъ рыбакъ и его старуха, а то они, конечно, позаботились-бы о немъ побольше, чѣмъ его родители.
   -- Развѣ онъ очень бѣденъ?
   -- Теперь нѣтъ; ужь года четыре какъ онъ выбидся изъ крайности, но прежде бѣдствовалъ.
   -- То-есть, въ то время, когда онъ былъ въ университетѣ?
   -- Да, въ то время особенно.
   -- Такъ значитъ ему не на что было учиться?
   Викторъ улыбнулся.
   -- Учиться всегда есть на что, моя милая; чернила, бумага и перья не такъ дорого стоятъ, а книги можно читать въ библіотекѣ и брать у товарищей; а вотъ ѣсть, жить и одѣваться часто бываетъ не на что. Встанетъ человѣкъ утромъ и не знаетъ, придется-ли ему поѣсть втеченіи дня или не придется.
   -- Викторъ! воскликнула Поленька съ удивленнымъ негодованіемъ,-- но вѣдь у Ветлова была товарищи; неужели она не хотѣли помочь ему?
   Она съ нетерпѣніемъ ожидала отвѣта.
   -- Не всякому легко помочь, отозвался онъ, наконецъ,-- иные скрываютъ свою бѣдность и терпятъ нужду до послѣдней возможности прежде, чѣмъ рѣшатся протянуть руку за помощью. Впрочемъ, это именно тѣ хорошіе люда, которымъ особенно.жутко.
   Онъ хотѣлъ еще что-то прибавить, но она вошла въ столовую, гдѣ всѣ уже садилась за столь.
   -- Милая Поленька, гдѣ это ты, душенька, пропадала? спросила тетя Катя.
   -- Я была у Виктора.
   -- Вотъ какъ! Что-же ты тамъ дѣлала?
   -- Очень пріятно провела время.
   -- Надѣюсь, что у него не было гостей?
   -- Нѣтъ, только его близкій другъ.
   Тетя Катя сжала немножко губы и бросила быстрый взглядъ на Софью Ивановну. Викторъ это замѣтилъ.
   -- Не правда-ли, мама, вы не запретите Поленькѣ иногда навѣщать меня? спросилъ онъ.
   Тетя Катя опять взглянула на Софью Ивановну своимъ ястребинымъ взглядомъ. Софья Ивановна покраснѣла.
   -- Конечно, Викторъ, сестра имѣетъ право иногда заглядывать къ брату.
   -- Ты хорошо сдѣлала, что была у брата, если твоя мажа не имѣетъ ничего противъ этого, ядовито замѣтила тетя Катя и принялась граціозно прихлебывать супъ...
   

III.

   Викторъ исполнилъ свое обѣщаніе и взялъ съ Софьи Ивановны слово пріѣхать съ Поленькой на диспутъ. Черезъ нѣсколько дней онъ состоялся и Полина присутствовала на немъ. Диспутъ оставилъ въ памяти Поленьки неизгладимое впечатлѣніе. Все вокругъ нея поблѣднѣло, все показалось ей будничныхъ и ничтожнымъ въ сравненіи съ той жизнью мысли, которая кипѣла въ томъ мірѣ, куда она случайно заглянула. Въ первый разъ она увидѣла такую огромную залу, биткомъ набитую умными и энергичными лицами. Какъ юная и пылкая голова, Поленька ужасно все преувеличивала. Сердце ея билось, когда Викторъ провожалъ ее и мать на хоры; она боязно посматривала на него, ей было страшно подумать: а что если онъ вдругъ оборвется!...
   Онѣ сѣли съ боку, надъ самой кафедрой, такъ что могли все слышать и видѣть диспутанта. Зала была еще пуста, когда онѣ явились. Чѣмъ ближе подходило время, тѣмъ она все больше и больше наполнялась, и, наконецъ вмѣсто пола и стульевъ Поленька увидѣла только сплошной рядъ головъ. По залѣ раздавался гулъ общаго говора. На хорахъ тоже была публика и между прочимъ нѣсколько дамъ. Софья Ивановна изрѣдка обращалась къ Поленькѣ съ какимъ-нибудь вопросомъ, но она почти не могла отвѣчать, она была слишкомъ взволнована. Наконецъ, раздался звонокъ и въ залѣ водворилась мертвая тишина. Софья Ивановна прошептала:
   -- А, вотъ и Victor.
   Въ эту минуту Викторъ показался Поленькѣ чѣмъ-то необыкновеннымъ. Его энергичная фигура рѣзко возвысилась надъ всѣми, его умное лицо было строго и сосредоточенно. Онъ поклонился публикѣ, нѣсколько секундъ молчалъ и, послѣ краткой рѣчи, сталъ отвѣчать на какое-то опроверженіе.
   Поленька слушала его и видѣла, что вся зала его слушаетъ. Когда Викторъ прерывалъ свою рѣчь, по залѣ переходили изъ устъ въ уста одобренія, но едва онъ опять начиналъ говорить, водворялось прежнее молчаніе.
   Около кафедры полукругомъ сидѣли профессора. Ветловъ былъ правъ: они дѣлали диспутанту замѣчанія только для формы; было ясно, что его работа достаточно хороша, чтобъ онъ имѣлъ право получить степень доктора.
   Викторъ ни разу не смѣшался и не сбился; блистательно окончивъ свою защиту, онъ поклонился и сошелъ съ кафедры. Къ нему подскочилъ старичокъ со звѣздой и нѣсколько разъ пожалъ ему руку. Весь полукругъ профессоровъ обступилъ его и всѣ, видимо, привѣтствовали его. За спиной Поленьки прозвучалъ чей-то голосъ:
   -- Не обманулъ ожиданій!
   -- Да, отозвался другой,-- говорятъ, онъ будетъ профессоромъ съ будущей осени.
   -- И прекрасно! многихъ изъ нашихъ пора-бы и на покой.
   Разговаривающіе отошли. Софья Ивановна наклонилась къ Поленькѣ и замѣтила:
   -- Теперь только я понимаю, какой Викторъ умный. Онъ произвелъ сильное впечатлѣніе. Понятно, что онъ не можетъ интересоваться нашими мелочами. Посмотри, какъ всѣ его поздравляютъ. Съ какимъ почтеніемъ!.. А Сашу видѣла?
   -- Нѣтъ.
   -- Онъ все время стоялъ у той колонны, а теперь куда-то скрылся. Ахъ, да вотъ и онъ.
   Поленька разсердилась на Александра, когда онъ сталъ звать ихъ домой.
   -- Пойдемте, я провожу васъ до кареты; Викторъ, вѣрно, еще цѣлый часъ будетъ принимать поздравленія за пожатые лавры.
   Поленька боялась, что мать согласится, но материнское сердце тоже было задѣто успѣхами сына, и вмѣсто согласія она обратилась къ дочери съ вопросомъ:
   -- Полина, хочешь ѣхать домой?
   -- Нѣтъ, мама, пусть Викторъ придетъ къ намъ, а тоже хотѣла-бы поздравить его.
   -- Все равно, дома намъ нечего дѣлать до обѣда; можемъ подождать и здѣсь.
   -- О, женщины, женщины! даже чужой успѣхъ кружитъ имъ головы! полу-шутя, полу-саркастически замѣтилъ Александръ.
   Эта фраза непріятно озадачила Поленьку; Софья Ивановна обиженно отвѣтила:
   -- Какой-же чужой: это мой сынъ. Всякая мать радуется успѣхамъ своего сына.
   Наконецъ, Викторѣ выбрался изъ толпы и подошелъ прямо къ матери. Софья Ивановна поцѣловала сына въ# лобъ, а Поленька схватила его руку и крѣпко стиснула ее.
   "Какая я глупая, думала она,-- ничего не могу сказать ему, даже поздравить не могу"!
   Викторъ уѣхалъ вмѣстѣ съ ними.
   -- Мнѣ просто страшно говорить съ тобой, Викторъ, сказала Софья Ивановна:-- ты такой ученый, всѣ за тобой такъ ухаживаютъ!
   -- Поля, неужели и ты меня боишься? обратился Викторъ къ сестрѣ.
   -- Нѣтъ, я тебя люблю, отвѣтила она.
   Они другъ къ другу нагнулись. Радостная улыбка озарила лицо Виктора.
   -- Вотъ это самое лучшее слово, которое ты только могла сказать мнѣ! воскликнулъ онъ и хотѣлъ поцѣловать ея руку, но Поленька быстро отдернула ее и подставила ему свое лицо.
   Братъ и сестра крѣпко поцѣловались. Имъ обоимъ было радостно найти другъ въ другѣ истинную, теплую симпатію. Поленька сознавала, что ея братъ,-- лучшій другъ ея; Викторъ видѣлъ, что она съ каждымъ днемъ все больше и больше привязывается къ нему.
   Для Поленьки было большимъ счастьемъ, что первый порядочный человѣкъ, котораго она близко узнала, былъ ея братъ. Это особенно благопріятно подѣйствовало на ея развивающійся умъ.
   Что обыкновенно служитъ первымъ толчкомъ для развитія нашихъ дѣвушекъ? Любовь къ человѣку, который съумѣетъ возбудить любознательность дѣвушки и заронить въ ея душу стремленіе къ тому или другому идеалу. Чтобы сравняться съ нимъ, съ этимъ идеаломъ, она всѣми силами начинаетъ стремиться къ развитію. Но увы! почти всегда пріятное волненіе первой страсти занимаетъ нашихъ дѣвушекъ больше, чѣмъ серьезная мысль. Онѣ кое-какъ нахватываются верхушекъ, но внутри души все-таки сознаютъ, что и эти верхушки не особенно занимательны. Иногда объективный интересъ къ знанію западаетъ въ умъ любящей, но чаще всего этотъ интересъ проходитъ вмѣстѣ съ увлеченіемъ, и страсть къ развитію охлаждается вмѣстѣ съ охладившимся сердцемъ. Дѣвушки, "подававшія большія надежды" во время своего увлеченія, часто вовсе не оправдывали ихъ впослѣдствіи и становились будничными женами такихъ-же будничныхъ мужей.
   

IV.

   На первой недѣлѣ великаго поста всѣ дамы Лопатины говѣли. Передъ исповѣдью Поленька горячо молилась, стоя на колѣняхъ передъ образомъ Спасителя. Раскаявалась-ли она въ грѣхахъ своихъ? молила-ли она о прощеніи? Нѣтъ, она благодарила Бога за то, что онъ далъ ей такого брата, какъ Викторъ; она просила его, чтобъ онъ не отнималъ у нея ея счастья и помогъ-бы ей съ терпѣніемъ выносить всѣ ея свѣтскія обязанности.
   Лопатины провели необыкновенно плохо великій постъ; бабушка все время болѣла. Пасха тоже прошла нерадостно и только къ лѣту старухѣ стало немного лучше. Лѣтомъ, когда нужно было переѣзжать на дачу, старуха потребовала, чтобъ на дачѣ не было ни пріемовъ, ни шума. Разумѣется, на это должны были согласиться. Въ сущности, всѣ порядочно устали отъ зи: ней суеты и были рады провести тихое лѣто.
   Итакъ, свѣтскія обязанности сами собой устранились отъ Поленьки, но за то она подверглась другому испытанію: нѣсколько часовъ въ день она должна была проводить съ самой капризной и выжившей изъ ума старухой, какую только можно вообразить себѣ. Поленька охотно приняла это испытаніе и выносила его съ рѣдкимъ терпѣніемъ. На ея долю приходилось теперь все утро до самаго завтрака, и только тогда ее замѣняла мать или тетка. Остатокъ своего дня Поленька проводила или одна, или съ матерью, или съ братомъ. Когда она была съ матерью, она большею частью читала ей что-нибудь громко; когда она была съ братомъ, она читала про себя, когда онъ работалъ, или говорила съ нимъ, когда онъ отдыхалъ. Читая, она обыкновенно записывала то, что особенно нравилось ей.
   "Какъ это Полина опять въ свѣтъ войдетъ? со страхомъ думала Софья Ивановна.-- Пожалуй, она совсѣмъ отвыкнетъ отъ него и тогда ее ничѣмъ не затащишь. Нѣтъ, она добрая дѣвушка, она не будетъ идти противъ моего желанія... если только Викторъ... но Викторъ, какъ умный человѣкъ, пойметъ, что сестра его не должна быть притчей цѣлаго города... "
   Разъ Софья Ивановна даже постаралась узнать; оправдаются-ли ея надежды на доброту Поленьки.
   -- Полина, сказала она,-- мнѣ кажется, ты слишкомъ много читаешь.
   -- Нѣтъ, мама.
   -- Тебѣ не кажется, что потомъ тебѣ трудно будетъ отвыкать?
   -- Зачѣмъ-же отвыкать?
   -- Развѣ ты думаешь, что всегда можешь проводить время такимъ образомъ? Ты еще молода, ты должна жить въ свѣтѣ.
   -- Ахъ, это еще далеко: передъ нами цѣлое лѣто!
   -- Но вѣдь лѣто пройдетъ...
   -- Тогда увидимъ, что будетъ. Мама, я всегда буду дѣлать то, что вамъ хочется, но теперь мнѣ такъ хорошо, я такъ счастлива...
   Софья Ивановна была и обнадежена, и опечалена, но больше не возражала дочери.
   "Въ самомъ дѣлѣ, задавала она себѣ вопросъ,-- что-бы Полина дѣлала, если-бы не нашла себѣ развлеченія въ книгахъ? Вѣдь она-бы погибла отъ скуки при нашей теперешней затворнической жизни".
   Въ половинѣ осени Лопатины перебрались въ городъ. Старухѣ опять сдѣлалось хуже, такъ что всѣмъ было не до гостей.
   Сезонъ начался, а дамы Лопатины не выѣзжали и не принимали. Знакомые ѣздили къ нимъ изрѣдка, чтобы не потерять ихъ изъ виду и не остаться въ сторонѣ, когда онѣ снова откроютъ докъ.
   Эти обстоятельства позволили Поленькѣ вполнѣ предаваться своимъ наклонностямъ и вкусамъ. Она не должна была тратить свои силы на борьбу съ окружающими, которая такъ часто ослабляетъ энергію и убиваютъ волю. Въ братѣ она продолжала находить сильную поддержку. Когда они переѣхали съ дачи, его библіотека стала ея комнатой. Она нашла въ ней уютный уголокъ, который Викторъ отдалъ ей въ ея полное распоряженіе.
   -- Я принимаю всѣхъ въ своемъ кабинетѣ, сказалъ онъ,-- ы здѣсь тебѣ никто не будетъ мѣшать. Сюда рѣдко кто заходитъ, развѣ Ветловъ, но онъ теперь почти не бываетъ.
   Викторъ былъ правъ. Впродолженіи лѣта Поленька ни разу не видала Ветлова, а передъ ихъ отъѣздомъ на дачу и послѣ ея перваго знакомства съ нимъ она встрѣтила его у брата раза два, да и то каждый разъ на минутку. Впрочемъ, она относилась совершенно, равнодушно къ этому отсутствію; ей нравился его талантъ и она была о немъ хорошаго мнѣнія, потому что Викторъ очень любилъ его,-- вотъ и все. Уютный уголокъ въ комнатѣ брата былъ часто занятъ Поленькой и никто никогда не нарушалъ ея счастливаго уединенія...
   

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

I.

   Александръ не устоялъ противъ искушенія, и Маша отдалась ему съ полной довѣрчивостью первой любви.
   -- Ты знаешь, говорилъ онъ, что каждая свободная кинута моя принадлежитъ тебѣ и что я никогда не оставлю и не разлюблю тебя. Только, Маша,-- (и онъ съ лаской смотрѣлъ на нее) -- довѣрься мнѣ вполнѣ и рѣшись исполнить мою просьбу. Что можетъ останавливать тебя?
   -- Ахъ, Александръ, мнѣ такъ страшно! Это опять перевернетъ всю мою жизнь. Подумай, я теперь только встала на ноги. Заказовъ у меня много, заказчицы иной довольны, еще два-три года -- и я, пожалуй, заведу свой магазинъ...
   -- Это не твои слова, это говоритъ Дарья Осиповна! вчера ты почти согласилась, а сегодня опять на попятный дворъ. Вѣрно, она тебѣ опять наговорила, что я волокита, обманщикъ?.. Признайся, я правъ?
   -- Нѣтъ, она никогда не говоритъ о тебѣ, уныло отозвалась Маша,-- только разъ она меня просила подумать...
   -- Ну, Богъ съ нею! (Александръ махнулъ рукой).-- Я видѣть не ногу этихъ тряпокъ! ты, бѣдная, сидишь надъ ними по нѣскольку часовъ въ сутки. Ты, такая красивая, талантливая, убьешь всю свою молодость на шитье!
   Онъ подошелъ къ Машѣ и взялъ ее за руки.
   -- Нѣтъ, этого не будетъ, сказалъ онъ повелительно-шутливо,-- я этого не позволю! Слышите: я этого не позволю! Я хочу, чтобъ вы были артисткой, чтобъ вы занимались дѣдомъ по вкусу.
   -- Говорю тебѣ, Саша, я не йогу. Я уже отвыкла отъ рисованья; мнѣ придется опять начинать съ азбуки; мнѣ будетъ очень трудно, я буду только пачкать бумагу.
   -- Все это ты говоришь противъ своего убѣжденія; ты очень хорошо знаешь, что умѣешь усидчиво работать и добилась-бы цѣли. Я знаю, ты говоришь это для того, чтобъ меня обидѣть...
   -- Саша!
   -- Чтобъ дать мнѣ почувствовать, что ты ничѣмъ не хочешь быть мнѣ обязанной.
   -- А если-бъ и такъ?
   -- Такъ поступаютъ только съ негодяями, серьезно произнесъ онъ и отбросилъ ея руки (Маша съ укоромъ посмотрѣла на него);-- да, да, съ первыми встрѣчными мерзавцами, которые сулятъ золотыя горы, когда хотятъ добиться своего, а потомъ отвертываются...
   -- Александръ, мой милый, какіе ужасы ты мнѣ наговорилъ и, конечно, все это неправда! Ты знаешь, что я люблю тебя больше всего на свѣтѣ, что мнѣ4 отрадно исполнять твои желанія. Но ты самъ не знаешь, чего хочешь, ты не знаешь, какъ дорого стоитъ...
   -- Что значитъ для меня нѣсколько сотъ рублей? Не говори мнѣ о деньгахъ. Дѣло идетъ о твоемъ будущемъ, а. ты говоришь о какихъ-нибудь жалкихъ рубляхъ. И все наше разногласіе вертится на этомъ... А какъ мы заживемъ счастливо: у тебя будетъ маленькая мастерская, мольбертъ, краски, модели! Каждую свободную минуту я стану забѣгать къ тебѣ; мы будемъ одни, свободны, никто не станетъ горевать за стѣной, когда мы вмѣстѣ...
   Онъ посмотрѣлъ на запертую дверь.
   -- Молчи, Александръ! когда ты такъ говоришь, я совсѣмъ не могу работать.
   -- И слава-богу, пора бросить это тряпье!
   И онъ шутя сталъ бросать на подъ все, подвернувшееся ему подъ руку.
   -- Ахъ, что ты дѣлаешь! изомнешь, изорвешь!
   А между тѣмъ Маша хохотала; въ эту минуту она и сана охотно-бы вышвырнула всѣ свои тряпки за окно.
   -- Саша, сказала она,-- угомонись, я подумаю.
   Александръ былъ доволенъ.
   -- Смотри-же, думай скорѣй. Я ни за что не пріѣду къ тебѣ до тѣхъ поръ, пока ты не дашь согласія окончательно распроститься съ своимъ "швейнымъ искусствомъ", лукаво говорилъ онъ.
   -- А какъ-же ты узнаешь, что я надумала?
   -- Ты мнѣ напишешь.
   Маша покраснѣла.
   -- Я плохо пишу.
   -- Ничего, мы и этому горю поможемъ: мы возьмемъ учителя...
   -- Опять учителя!
   -- Опять рубли! Ты все забываешь, сказалъ онъ нѣжно,-- что я страшный эгоистъ. Я хочу для себя, чтобъ ты была образованная, красивая, нарядная... Ну-да, нарядная... Что ты на меня такъ смотришь? Конечно, главнѣе всего, чтобы ты была счастлива.
   -- Какой ты добрый, мой Саша!
   -- Милая моя, у меня нѣтъ никого, кого-бы я цѣнилъ дороже тебя.
   

II.

   Послѣ того, какъ Маша сошлась съ Александромъ, онъ постоянно просилъ ее снова взяться за живопись. Маша долго колебалась, но, наконецъ, рѣшилась. Она сама отказалась отъ заказовъ своихъ покровительницъ, говоря, что работать дома невыгодно, и что она поступаетъ на мѣсто. Нѣкоторыя изъ дамъ пожалѣли, что ихъ оставляетъ такая выгодная швея, и даже предложили ей надбавку за работу, но Маша отговаривалась тѣмъ, что она уже дала слово и должна сдержать его.

-----

   На первыхъ порахъ своей новой жизни Маша ходила брать уроки рисованія, въ мастерскую очень хорошаго художника, пріятеля Александра. Это, однакожъ, продолжалось не долго; настало лѣто и всѣ разъѣхались по дачамъ. Маша съ матерью тоже не остались въ городѣ. Онѣ перебрались на маленькую дачу въ Парголово. Разумѣется, онѣ не позволили-бы себѣ такой роскоши, но Александръ, не предупредивъ Машу, нанялъ для нея эту дачку.
   Въ первый разъ въ жизни Маша жила лѣтомъ на дачѣ и наслаждалась спокойной жизнью.
   -- Мама, неправда-ли, здѣсь точно въ раю! твердила она матери.
   Жизнь на свѣжемъ воздухѣ, на просторѣ, за занятіями пріятными и неистощающими силъ, благотворно подѣйствовала на Машу. Красота ея разцвѣла, въ глазахъ виднѣлись блескъ и жизнь.
   Учитель ея жилъ тоже въ Парголовѣ, такъ-что она и лѣтомъ могла продолжать уроки рисованія. Александръ тоже нанялъ себѣ дачку рядомъ. Изъ его знакомыхъ, кромѣ учителя Маши, никто не жилъ въ Парголовѣ, такъ-что онъ не стѣснялся расхаживать съ Машей по всѣмъ окрестностямъ.
   Влюбленные провели вполнѣ счастливое лѣто, ихъ взаимная любовь нисколько не уменьшилась. Одно только огорченіе испытывала Маша: Дарья Осиповна по-прежнему оставалась холодна къ ея радости. Когда Маша заговаривала съ нею объ Александрѣ, она или упорно молчала, или лаконически отвѣчала:
   -- Ты вѣришь ему, счастлива, ну и прекрасно; дай Богъ только, чтобы счастье твое продолжалось какъ можно долѣе.
   Дарья Осиповна не любила Александра. Когда онъ заходилъ къ нимъ, она старалась не показываться и если приходилось разговаривать, отвѣчала ему сухо. Даже когда онъ пріѣзжалъ изъ города усталый или съ головной болью и Маша старалась сдѣлать все, чтобы развеселить его, Дарья Осиповна говорила:
   -- Не бѣда, выспится и все пройдетъ!
   Подъ конецъ лѣта Александръ и Маша вышли вечеромъ гулять. Они шли по безконечной дорожкѣ, ведущей изъ второго Парголова въ третье.
   -- Все уже сдѣлано и устроено, говорилъ Александръ:-- я нанялъ тебѣ квартиру и мастерскую. Надѣюсь, она понравится тебѣ.
   -- Я въ этомъ увѣрена: у тебя такъ много вкуса! Знаешь, Саша, я теперь такъ счастлива, что мнѣ даже страшно! Когда я буду хорошо рисовать, я нарисую эмблему счастья; какъ ты думаешь, мнѣ это удастся?
   -- Фигуру срисуй съ себя... Ты хорошѣешь съ каждымъ днемъ, и, кажется, немножко полнѣешь...
   Маша покраснѣла.
   -- Не разглядывай-же меня такъ пристально, застѣнчиво сказала она.
   Александръ понялъ.
   -- Возможно-ли! И ты не порадовала меня сама?
   -- Я не знала, будешь-ли ты радоваться.
   -- Маша, злая...
   И Александръ крѣпко обнялъ ее.
   Маша вернулась домой вдвойнѣ счастливая -- онъ прикинулся любящимъ даже ея ребенка.
   

III.

   Александръ тоже былъ доволенъ хвоей жизнью. Все, что онъ дѣлалъ для Маши, онъ дѣлалъ изъ искренней привязанности къ ней. Когда онъ сошелся съ нею, онъ рѣшилъ во что-бы то ни стало сдѣлать изъ нея артистку. Теперь онъ любилъ Машу, какъ чистѣйшую женщину, на которой жизнь не оставила ни малѣйшаго пятна, и какъ будущую художницу, созданную имъ самимъ.
   Онъ сталъ смотрѣть и на жизнь положительнѣе и при;ялся за работу. Сердце его было занято Машей, голова проектомъ, надъ которымъ онъ много работалъ. Проектъ его быстро подвигался и онъ часто думалъ, что ему такъ хорошо работается именно потому, что онъ не отвлеченъ постоянными надоѣдающими пустяками, въ видѣ ухаживанья и любезничанья, которыя отнимаютъ такъ иного времени. Теперь-же онъ часто занимался и вечеромъ часа два-три, а Маша сидѣла тутъ-же и не мѣшала ему глупой болтовней и пустыми разспросами. Она сидѣла спокойно, рисуя эскизы или читая книгу.
   Пусть, однако, читатель не подумаетъ, что Александръ вдался въ идиллію и для этой идилліи отказался отъ свѣта. Нѣтъ, отказаться отъ свѣта ему нельзя было по разсчету. Онъ очень хорошо зналъ, какая у свѣта короткая память и какъ онъ скоро забываетъ своихъ любимцевъ, когда они не напоминаютъ ему о себѣ своимъ присутствіемъ. Александръ вовсе не хотѣлъ, чтобъ свѣтъ позабылъ его; онъ разсчитывалъ скоро играть въ немъ не послѣднюю роль. Онъ только не хотѣлъ завязывать интрижекъ съ своими великосвѣтскими знакомыми дамами, но онъ старался по-прежнему влюблять въ себя. Привычка -- вторая натура, говоритъ поговорка, и въ этомъ случаѣ поговорка оказывалась вполнѣ вѣрной. Александръ кокетничалъ не хуже любой записной кокетки и внутренно наслаждался своими побѣдами. А что онъ одерживалъ большія побѣды, о томъ могли-бы засвидѣтельствовать раздушенныя записочки, спрятанныя всѣ вмѣстѣ въ одномъ изъ потайныхъ ящиковъ его бюро. Александръ кокетничалъ только изъ тщеславія, нисколько не желая заводить интригъ съ своими поклонницами.
   Александръ внутренно торжествовалъ; его имя часто, хотя и по секрету, повторялось вмѣстѣ съ очень громкими именами -- значитъ, оно не затиралось и не забывалось.
   Александръ, узнавъ, что Маша дастъ ему ребенка, хотя и сдѣлалъ видъ, что обрадовался, но въ сущности это извѣстіе раздосадовало его. Записать его незаконнымъ ребенкомъ Маши ему было не по сердцу, объявить себя его отцомъ онъ ни въ какомъ случаѣ не хотѣлъ. Онъ рѣшился похлопотать о пріисканіи ему родителей, которые согласились-бы дать малюткѣ свое имя. Найти такихъ родителей было не особенно трудно. Александръ обѣщалъ одному бѣдному чиновнику не скупиться, чиновникъ и его жена такъ этимъ растрогались, что готовы были взять ребенка тотчасъ-же послѣ его рожденія и позаботиться о немъ, какъ о своемъ собственномъ. Но на это Александръ не могъ еще дать положительнаго отвѣта, онъ не зналъ, что скажетъ Маша. Да и вообще его безпокоило, какъ она приметъ извѣстіе о подставныхъ родителяхъ, и онъ долго не рѣшался спросить ее объ этомъ.
   

IV.

   Лѣто прошло. Маша возвратилась въ городъ и прямо попала на свою новую, хорошенькую квартиру. Въ томъ-же домѣ, на самомъ верху, была и мастерская со всѣми принадлежностями. Мастерская была безукоризненна; сейчасъ можно было видѣть, что ее устраивалъ спеціалистъ.
   -- Вотъ твои владѣнія, сказалъ Александръ,-- тутъ ты распоряжайся и властвуй какъ знаешь, и, пожалуй, даже выгоняй меня, если я стану мѣшать тебѣ; а здѣсь дари мнѣ часы твоего отдыха.
   Онъ отворилъ боковую дверь и они вошли въ крошечную комнатку, прелестно отдѣланную.
   -- Какой волшебный уголокъ! Саша, и все это для меня?
   -- Это для насъ, для нашей молодости, сказалъ онъ.
   Машѣ казалось, что больше ей нечего требовать отъ жизни, и она благословляла тотъ день, когда Александръ переступилъ порогъ ея комнаты. Ясно, что его любовь не мимолетный капризъ; съ какой стати, онъ дѣлалъ-бы для нея такъ много, если-бъ не любилъ ее?
   Такъ разсуждала Мама сана съ собой, такъ говорила она и матери. По прошествіи полу года, она точно также вѣрила въ любовь Александра, какъ и наканунѣ ихъ сближенія; можно даже сказать, что чѣмъ дольше она его любила, тѣмъ больше вѣрила ему.
   Счастье возбудило въ ней еще большую энергію къ труду; она работала съ выдержкой и съ усидчивостью; она быстро успѣвала и учитель поздравилъ ее, что къ лѣту она можетъ начать рисовать съ натуры.
   Александръ между тѣмъ никакъ не рѣшался поговорить съ Машей о ребенкѣ. Онъ постоянно откладывалъ это объясненіе, боясь встревожить, ее и нарушить ея счастье, а она была дѣтски-счастлива, особенно послѣ отзыва учителя объ ея. первой самостоятельной работѣ. Вскорѣ послѣ переѣзда въ городъ учитель сказалъ ей, чтобы она сдѣлала эскизъ картины: Христосъ, благословляющій дѣтей. Онъ поставилъ ей непремѣннымъ условіемъ, чтобы она никому не показывала эскиза и работала-бы надъ винъ самостоятельно.
   -- Конечно вамъ еще не по силамъ исполнять трудные сюжеты, сказалъ онъ,-- и вы долго за нихъ не будете браться, но я хочу знать, на-сколько вы обладаете вкусомъ и чувствомъ гармоніи.
   Маша посвящала этой работѣ только вечера; она работала надъ эскизомъ недѣли двѣ и, наконецъ, принесла его въ мастерскую. Учитель поставилъ его на мольбертъ, ничего не сказалъ и молча разсматривалъ его съ четверть часа.
   -- Хорошо, очень хорошо, наконецъ произнесъ онъ,-- а теперь послушайте, какъ я васъ разберу по косточкамъ.
   Онъ только-что началъ указывать ей ошибки, какъ вошелъ Александръ.
   -- Александръ Александровичъ, пожалуйте-ка сюда! Что, нравится?
   -- Нравится; кто это дѣлалъ?
   -- Марья Михайловна.
   -- Неужели?
   -- Да-съ. Обратите вниманіе, какая оригинальная композиція и какая группировка. Конечно, какъ я только-что хотѣлъ замѣтить Марьѣ Михайловнѣ, есть большія ошибки въ пропорціяхъ торсовъ, а перспектива вполнѣ невѣрна, но выраженіе лицъ и, главное, оригинальность поразительны. Откуда вы взяли идею изобразить эти два контраста: фанатическую вѣру и фанатическую ненависть?
   -- Изъ евангелія, отвѣтила Маша;-- мнѣ вообще не нравится исполненіе евангельскихъ сюжетовъ; художники совсѣмъ не обращаютъ вниманія на то, что у Христа было много враговъ, какъ говоритъ писаніе, которые всюду слѣдовали за нимъ и старались вредить ежу въ глазахъ вѣрующихъ. Если-бъ у него были только друзья, онъ не умеръ-бы на крестѣ.
   -- Браво! сказалъ учитель; -- Александръ Александровичъ, какъ вы думаете, отъ многихъ изъ нашихъ учащихся молодыхъ людей вы услышите такое разумное объясненіе и многіе-ли на первыхъ порахъ своего ученія могутъ представить такой прочувствованный эскизъ? Я вамъ скажу положительно, что очень немногіе. И потому, Марья Михайловна, обратился онъ къ Машѣ,-- забудьте на-время, что у васъ есть фантазія, и займитесь торсомъ, пропорціей и перспективой. А этотъ рисунокъ подарите мнѣ, я принесу вамъ его черезъ годъ, чтобъ вы сами указали на ваши ошибки. Поучитесь въ Россіи еще годикъ-другой, а потомъ поѣзжайте въ Германію или, еще лучше, въ Италію. Здѣсь вообще трудно развить свой талантъ въ живописи, а тѣмъ болѣе вамъ, бѣдной женщинѣ.
   Послѣ этого разговора Маша стала еще прилежнѣе рисовать. Александръ теперь уже надѣялся, что она несомнѣнно пойдетъ далеко, и даже придумывалъ ей артистическій псевдонимъ, который звучалъ-бы гармоничнѣе, чѣмъ имя Алексѣевой.
   А критическій моментъ подходилъ и Александръ видѣлъ настоятельную необходимость сообщить ей о своихъ планахъ насчетъ ребенка.
   

V.

   Маша была уже въ послѣднихъ дняхъ беременности и отдыхала вечеромъ на диванѣ. Она была обрадована приходомъ Александра.
   -- У меня выдался свободный часъ и я пріѣхалъ. Какъ твое здоровье?
   -- Хорошо, но я устала...
   -- Лежи, лежи, я сяду здѣсь.
   И Александръ подкатилъ себѣ кресло.
   Съ полчаса они вели разговоръ объ обыденныхъ предметахъ; наконецъ, Александръ незамѣтно свернулъ его на ребенка.
   -- Меня мучитъ мысль, сказалъ онъ и взялъ руку Маши,-- что ребенокъ нашъ будетъ незаконный.
   Маша съ удивленіемъ посмотрѣла на него.
   -- А развѣ усыновленный ребенокъ тоже незаконный? спросила она,
   Александру стало ясно, что ей и въ голову не приходитъ, что онъ не хочетъ признать себя отцомъ ребенка. Онъ медлилъ отвѣтить; сердце Маши въ первый разъ болѣзненно забилось...
   -- Что-жь ты мнѣ ничего не отвѣчаешь! съ безпокойствомъ спросила она.
   -- Я не могу объявить себя отцомъ ребенка. Ахъ, Маша, ты не знаешь и не можешь понять, что такое тотъ свѣтъ, среди котораго я живу, съ волненіемъ отвѣчалъ онъ.-- Если узнаютъ, что у меня ребенокъ, это сейчасъ-же погубитъ всю мою будущность. Меня станутъ унижать и оскорблять, на меня станутъ показывать пальцами!.. Неужели ты желаешь, чтобъ меня унижали и оскорбляли?
   Конечно, Маша этого не желала, но вмѣстѣ съ тѣмъ ей было жаль и ребенка. Она нѣколько минутъ молчала, но, наконецъ, произнесла со слезами на глазахъ:
   -- Ну что-жь, пусть онъ будетъ незаконный, вѣдь на отъ этого не меньше будемъ любить его.
   -- Маша, ты все такая-же идеалистка, какъ и была. Милая моя, любовь остается любовью, а положеніе -- положеніемъ.
   -- Развѣ положеніе незаконныхъ очень худо?
   -- Да; они не пользуются тѣми-же правами, какими пользуются законныя дѣти, и общество относится къ нимъ съ предубѣжденіемъ. Ты, конечно, не пожелаешь, чтобы твой ребенокъ попрекалъ тебя, когда онъ выростетъ и пойметъ свое положеніе?
   Маша опечалилась.
   -- Можетъ быть, онъ и не будетъ попрекать меня; я все сдѣлаю, чтобъ онъ любилъ меня...
   Маша остановилась, видя, что Александръ неодобрительно качаетъ головой.
   -- Ну, чѣмъ-же тутъ помочь, сказала она, не найдя исхода;-- или ты или онъ.
   -- Ни я, ни онъ, съ улыбкой отозвался Александръ,-- я ужь позаботился обо всемъ. Онъ будетъ крещенъ дворяниномъ, ребенкомъ такого-то.
   Александръ назвалъ фамилію чиновника.
   Маша съ недоумѣніемъ посмотрѣла на него.
   -- Я не понимаю, сказала она.
   Александръ подробно объяснилъ ей, въ чемъ дѣло, и замолчалъ, ожидая отвѣта; а она опять сидѣла молча, съ поникшей головой.
   -- То-есть, я должна отречься отъ своего ребенка, наконецъ, сказала она,-- я не должна признавать себя его матерью?
   -- Маша, да съ чего-же ты это взяла? онъ будетъ у тебя, ты будешь его воспитывать, ты никому не отдашь его! Но, подумай, ты дашь ему этимъ всѣ гражданскія и общественныя права...
   -- Да я-то что тутъ буду? станетъ-ли общество и законъ признавать меня его матерью?
   Александръ колебался отвѣтить.
   -- Если кто-нибудь обидитъ его, могу-ли я предъ закономъ заступиться за него? Саша, отвѣть-же мнѣ: да или нѣтъ?
   -- Нѣтъ.
   Опять водворилось тяжелое молчаніе.
   -- Нѣтъ, я не отрекусь отъ своего ребенка теперь; можетъ быть, и онъ потомъ не отречется отъ меня! воскликнула Маша и заплакала.
   -- Чего-жь ты плачешь? ты, неразумная, не хочешь ему добра! Я-же говорю тебѣ, что никто у тебя не отниметъ его. Онъ будетъ съ тобой, ты только дашь ему имя, положеніе; кто говоритъ объ отреченіяхъ!..
   Но Маша продолжала плакать.
   -- Саша, умоляю тебя, говорила она,-- не отнимай его у меня. Я сама не знаю почему, но мнѣ кажется, что онъ не будетъ кой, если его усыновятъ такъ, какъ ты говоришь. Пусть лучше онъ меня попрекаетъ, когда выростетъ, пусть онъ меня броситъ, и постараюсь какъ-нибудь съ этимъ примириться, но теперь я хе могу отдать его чужимъ людямъ... которые куплены...
   Александръ еще разъ объяснилъ ей, какое зло она можетъ сдѣлать своему ребенку, не соглашаясь на пустую формальность, но Маша стояла на своемъ и ни за что не хотѣла отречься отъ него. Такъ они и разстались.
   Александру было досадно, что онъ не убѣдилъ Машу, и его брало сомнѣніе, стоитъ-ли говорить съ ней объ этомъ еще разъ, а Маша такъ разстроилась, что продолжала плакать и послѣ его ухода.
   -- Мама, воскликнула она, когда Дарья Осиповна вошла къ ней,-- выслушай о моемъ горѣ!
   И она передала ей предложеніе Александра. Дарья Осиповна тяжело опустилась на оставленное имъ кресло.
   -- Что-жь ты мнѣ посовѣтуешь? спросила Маша.
   -- Не давай крестить ребенка на чужое имя, сказала Дарья Осиповна;-- пусть онъ будетъ незаконный. Не ему позоръ,-- намъ; а мы съумѣемъ снести его. Намъ все равно, что люди про насъ скажутъ, лишь-бы совѣсть наша была чиста.
   -- Что ты хочешь сказать, мамочка?
   -- Маша, ты знаешь, какъ я тебя люблю, я-бы, кажется, все могла принять отъ тебя, всякое новое горе, и снесла-бы его безъ ропота; но если-бъ ты дала записать своего ребенка на имя другихъ -- нѣтъ, этого-бы я не снесла, это было-бы свыше моихъ силъ, и я тотчасъ-же отреклась-бы отъ тебя...
   Маша еще сильнѣе заплакала, и осталась непоколебима; ея твердое рѣшеніе было принято и она не уступила, когда дна черезъ два Александръ снова сталъ убѣждать ее.
   "Ого! подумалъ онъ,-- она-таки умѣетъ поставить на своемъ".
   И это новое качество почему-то не понравилось ему въ Майѣ.
   У Маши родился сынъ. Она немного страдала и попрамлась очень быстро. Ребенка окрестили незаконнорожденнымъ сипомъ дѣвицы Алексѣевой. Но радость имѣть сына заставила Машу скоро позабыть о нѣсколькихъ печальныхъ дняхъ, проведенныхъ передъ его рожденіемъ. Онъ родился двумя недѣлю раньше срока и былъ очень нѣженъ и слабъ, а у Маши, къ несчастію, разболѣлась грудь, такъ что она не могла кормить его. Александръ настоялъ, чтобы взяли кормилицу.
   Скоро все опять пошло по-прежнему. Маша работала, а Дары Осиповна ужь не скучала. Всѣ часы ея дня были посвящены внуку. Она не могла наглядѣться на него и находила, что онъ точь-въ-точь такой-же, какая была Маша, когда родилась.
   -- А этотъ злодѣй хотѣлъ у насъ отнять тебя! говорила она, убаюкивая малютку; -- нѣтъ, мы не отдадимъ тебя! мы сами съумѣемъ тебя вскормитъ красавчикомъ, да молодцомъ.
   Такъ разсуждала Дарья Осиповна съ своимъ внукомъ, сидя надъ его люлькой и качая его.
   

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

I.

   Горскіе прожили въ Ниццѣ нѣсколько мѣсяцевъ; потомъ они посѣтили Италію, побывали на водахъ и, наконецъ, въ октябрѣ перебрались въ Парижъ, гдѣ у Юліи родился сынъ. Князь былъ почти такъ-же счастливъ въ день рожденія сына, какъ въ дееь своей свадьбы. Сто разъ подходилъ онъ къ кормилицѣ и приподнималъ тюлевое покрывало, подъ которымъ лежало крошечное сморщеное личико, сосредоточивавшее на себѣ всѣ его надежда на будущее.
   -- О, Юлія, ни въ чемъ я не обманулся въ тебѣ! восклицалъ онъ въ восторгѣ:-- въ любви ты дала мнѣ полное счастье, и въ первомъ ребенкѣ твоемъ -- сына!
   Въ началѣ декабря свадебное путешествіе князя, длившееся почти одинадцать мѣсяцевъ, окончилось. Онъ вернулся съ семействомъ въ свой богатый домъ на Морской и устроился превосходно, удобно и роскошно.
   Двери большого свѣта широко раскрылись передъ Горскими, вездѣ ихъ принимали любезно и радушно. Юлія чувствовала себя гораздо счастливѣе, чѣмъ прежде; она была у себя дома, вездѣ встрѣчала знакомыя лица, и это придавало ей новую силу разыгрывать роль счастливой супруги. Однимъ она была недовольна -- положеніемъ своего мужа. Передъ женитьбой князь вышелъ въ отставку и занимался теперь только своими частными дѣлами, т. е., по мнѣнію Юліи, не дѣлалъ ровно ничего. Юлія была отчасти права: князь цѣлыми днями сидѣлъ дома, читалъ, игралъ съ сыномъ, катался съ женой и сопровождалъ ее на балы и вечера. Вѣчное присутствіе мужа не нравилось Юліи, оно связывало ее по рукамъ и по ногамъ, она не имѣла никакой возможности хоть частью своего дня. распоряжаться независимо. Ей захотѣлось убѣдить князя поступить на службу и добиваться чиновъ, знаковъ отличія и виднаго мѣста. Изъ разговоровъ съ княземъ Юлія заключила, что въ глубинѣ души его таится не малое честолюбіе, что онъ желалъ-бы играть въ обществѣ роль, не только какъ богатый князь, но и какъ умный и дѣльный администраторъ. Она видѣла, что князя останавливало только опасеніе, что ему не удастся, можетъ быть, возвыситься слишкомъ быстро, а карабкаться вверьхъ по-тихоньку и занимать какую-нибудь ничтожную должность ему вовсе не хотѣлось.
   Князь часто съ сожалѣніемъ говорилъ женѣ о своей неудавшейся карьерѣ.
   -- Да, не повезло мнѣ, говорилъ князь: -- я всегда былъ, есть и буду нулемъ. Впрочемъ, теперь я успокоился -- у меня есть сынъ, можетъ быть, онъ будетъ счастливѣе меня. Можетъ быть, и я доживу до семидесяти лѣтъ, какъ отецъ ной, и увижу, что сынъ мой пошелъ по той дорогѣ, о которой я всегда мечталъ для себя.
   Однакожь, Юлію не удовлетворяли надежды мужа; она не могла примириться съ мыслью, что князь въ счастливой домашней обстановкѣ будетъ спокойно ожидать того времени, когда сынъ его выростетъ и осуществитъ завѣтныя желанія своего батюшки. "Князь еще далеко не старъ, онъ и теперь могъ-бы не ударить лицомъ въ грязь, разсуждала она; кромѣ того, онъ упрямъ и непомѣрно самолюбивъ, а это все, что нужно, чтобъ человѣкъ не бросилъ разъ начатаго дѣла. Въ заманчивомъ видѣ представлялись Юліи всѣ тѣ выгоды, которыя она будетъ имѣть, если князь возьмется за опредѣленное занятіе, и она все чаще и чаще думала, какъ-бы поискуснѣе подойти къ нему. Долго подготовлялась она къ объясненію и, наконецъ, рѣшила, что всѣ шансы побѣды на ея сторонѣ.
   Они сидѣли вдвоемъ за завтракомъ; князь былъ веселъ и разговорчивъ, Юлія также. Они болтали безъ умолку, немножко злословили, немножко насмѣхались надъ ближними. Вдругъ Юли умолкла и устремила долгій и серьезный взглядъ на князя.
   -- Constantin, сказала она,-- мнѣ кажется, ты еще слишкомъ молодъ, чтобы засиживаться дома и проводить время праздно.
   -- Что ты хочешь сказать этимъ? спросилъ онъ.
   -- Я вижу, отвѣчала Юлія,-- что рѣшительно всѣ добиваются почестей, орденовъ, положенія, а ты, Костя, точно ребенокъ какой, всѣмъ доволенъ, тебѣ ничего этого не нужно.
   -- Теперь мнѣ, дѣйствительно, ничего этого не нужно, мнѣ и такъ хорошо.
   -- Это только до тѣхъ поръ, пока ты въ меня влюбленъ, съ улыбкой замѣтила Юлія,-- но, другъ мой, говорятъ, что любовь превращается современенъ въ обычную дружбу. Подумай, лѣтъ черезъ пять ты можешь замѣтить, что любовь твоя не такъ пылка, какъ теперь, ты можешь ощутить неудовлетворенность, можетъ быть, даже скуку. Между тѣмъ молодость уйдетъ, въ сорокъ пять лѣтъ не захочется уже выступить новичкомъ, самолюбіе не позволитъ, да и совсѣмъ отвыкнешь отъ работы. И тогда знаешь-ли, Костя, что будетъ?
   -- Что?
   -- Ты будешь мнѣ невѣренъ и меня замѣнитъ другая.
   Князь покачалъ головой, будто желая сказать: это невозможно.
   -- А я не хочу уступать своихъ правъ на твое сердце, продолжала Юлія.-- я хочу, чтобъ твои огромныя способности принесли пользу государству и отечеству, чтобъ про тебя всякій могъ сказать: князь Горскій -- дѣльный человѣкъ.
   Князь съ удовольствіемъ выслушалъ предложеніе жены. Въ ея словахъ онъ увидѣлъ новое доказательство ея любви; онъ вѣрилъ, что Юлія, дѣйствительно, убѣждена въ его умѣ и способностяхъ. "Какъ знать, мелькнуло у него въ головѣ,-- можетъ быть, она права? Можетъ быть, она не преувеличиваетъ мои способности?" А между тѣмъ онъ отвѣтилъ:
   -- Какая-же ты честолюбивая!
   -- Ты меня за это порицаешь?
   -- Нисколько! я радуюсь, что ты не относишься равнодушно къ моему будущему.
   -- И ты со мной согласенъ?
   -- Какъ тебѣ сказать?-- я не вполнѣ увѣренъ въ своихъ силахъ и способностяхъ. Я уже не молодъ. Будь я молодъ, тогда другое дѣло: сдѣлалъ промахъ -- и самъ перенесешь его легко, и другіе не обратятъ большого вниманія: ошибки свойственны молодости. Но я уже почтенный ветеранъ, промахи мнѣ не позволительны, а то засмѣютъ, да еще какъ засмѣютъ.
   Князь помолчалъ, будто что-то соображая.
   -- Кромѣ того, не знаю, за что-бы я могъ приняться.
   Онъ закинулъ руки за голову, зѣвнулъ и потянулся.
   "Ну, подумала Юлія,-- никогда грудь этого хомяка не будетъ украшена звѣздами!.."
   -- Лѣнтяй! сказала она громко и ударила князя по плечу;-- только отъ одной мысли о занятіяхъ ты уже зѣваешь. Семейная жизнь тебя испортила.
   -- Не брани семейную жизнь, Юля; видно, судьба моя быть вѣчно лѣнтяемъ, хотя желанія трудиться у меня всегда было не мало.
   -- Въ такомъ случаѣ, семейная жизнь должна сдѣлать изъ тебя трудолюбиваго человѣка. Ты будешь работать для жены, для сына, можетъ быть, для многихъ сыновей...
   Но этотъ разговоръ ихъ былъ прерванъ: въ князю пришолъ какой-то гость и его вызвали.
   

II.

   Раздумывая наединѣ о своемъ разговорѣ съ женою, князь призналъ справедливость ея доводовъ. Онъ имѣетъ возможность выбрать какую угодно карьеру, а между тѣмъ не, двигается ни шагу и равнодушно относится ко всему, что дѣлается у него ли родинѣ. Онъ слоняется изъ угла въ уголъ въ то время, какъ Россію волнуютъ важныя реформы. Ему еще только сорокъ лѣтъ, а онъ сидитъ увальнемъ и не подумаетъ потрудиться на пользу общую. Къ тому-же эта работа можетъ дать ему почетъ отличія. Неужели у него нѣтъ способностей, нѣтъ знаній? Онъ былъ увѣренъ, что обладаетъ и тѣмъ, и другимъ.
   Въ памяти князя живо воскресли разныя соображенія, надъ которыми онъ въ былое время много думалъ. Онъ даже вынулъ изъ нижняго ящика своего стола цѣлую кипу исписанныхъ листовъ и сталъ перебирать ихъ. Это были его собственныя замѣтки, набросанныя въ разное время для памяти; онѣ большею частью касались преобразованія разныхъ учебныхъ заведеній. Пересматривая ихъ теперь, онъ считалъ ихъ очень вѣрными и основательными. Почему-же не поработать надъ ними, не собрать ихъ въ одно цѣлое и не сдѣлать ихъ общественнымъ достояніемъ? Не преступно-ли зарывать свой талантъ въ землю? Не странно-ли въ сорокъ лѣтъ, колебаться, какъ юношѣ, и неумѣть сказать себѣ: я хочу. Вѣдь только стоитъ сдѣлать первый шагъ...
   И онъ рѣшился сдѣлать этотъ шагъ и такъ-какъ онъ всегда интересовался вопросомъ объ образованіи, то, естественно, остановился на службѣ по министерству народнаго просвѣщенія.
   "У насъ это еще самый непочатый уголъ, думалъ онъ,-- и, дойдя до извѣстнаго положенія, можно сдѣлать бездну добра".
   Подъ словами: "дойдя до извѣстнаго положенія", князь, разумѣется, подразумѣвалъ: "сдѣлавшись министромъ", но до этого ему было еще далеко и онъ только въ мечтахъ могъ забѣгать въ такую даль.
   Недѣли черезъ три князь возобновилъ съ Юліей ихъ прерванный разговоръ, и сообщилъ ей о результатѣ своихъ размышленій. Юлія была въ восторгѣ; она вполнѣ одобрила выборъ мужа и была увѣрена, что онъ сдѣлаетъ блестящую карьеру.
   -- Итакъ, я начинаю хлопоты и, съ божьей помощью, выступаю на новой путь.
   -- Костя, какъ я рада, что, наконецъ-то, ты начнешь вести дѣятельную жизнь! Ты совершалъ преступленіе, держа подъ спудомъ свои блестящія способности.
   -- Не захваливай меня заранѣе: можетъ быть, я ничего не сдѣлаю.
   -- Этого не можетъ быть! съ убѣжденіемъ произнесла Юлія;-- во мнѣ ты найдешь вѣрнаго друга, готоваго поддержать твою энергію въ минуты неудачъ и усталости.
   

III.

   Со времени своей свадьбы Юлія никогда еще не была такъ довольна своимъ мужемъ, какъ послѣ его рѣшенія сдѣлаться единицей въ правительственномъ мірѣ. Она была довольна по двумъ причинамъ: во-первыхъ, въ будущемъ князь сдѣлается важнымъ сановникомъ,-- въ этомъ она не сомнѣвалась; во-вторыхъ, въ настоящемъ -- а это главное -- занятія князя дадутъ ей нѣкоторую личную свободу, до которой ей едва-ли-бы можно было добиться, если-бъ князь продолжалъ оставаться только семьяниномъ. Она не могла сдѣлать ни одного шага безъ своего любящаго мужа, которому и въ голову не приходило, какія чувства вызывала въ Юліи его заботливая предупредительность къ ней.
   Юлія, какъ ребенокъ, радовалась своей блестящей побѣдѣ, къ которой она такъ долго готовилась, обдумывая фразы, подбирая слова, и даже взгляды. Но больше всего ее радовала ея свобода.
   "Цѣлое утро мое! съ восторгомъ думала она,-- я дѣлаю, что хочу, и нѣтъ при мнѣ "любящаго ока",-- она расхохоталась,-- которое старается предугадывать всѣ мои желанія. Я сижу здѣсь, у себя въ будуарѣ, и эта портьера не приподнимется, и изъ-за нея не выглянетъ физіономія мужа. Я велю подать коляску и поѣду кататься, и его особа не будетъ безотлучно сидѣть со мною рядомъ. Иду, куда хочу, дѣлаю, что хочу, потомъ поцѣлую раза два, улыбнусь, скажу нѣжное словцо -- и мной довольны. При мнѣ остаются богатство, знатность, красота и свобода!.. Это не жизнь, а рай земной!... И все это потому, что у меня есть умъ... "
   Юлія вполнѣ довѣряла своему уму. Она давно убѣдилась, что онъ всегда подаетъ ей только благіе совѣты. Она всегда могла ясно понять и взвѣсить свое положеніе, какъ въ институтѣ, такъ и въ свѣтѣ, и съ гордостью сознавалась сана себѣ, что никогда не сдѣлала крупной ошибки. Умъ ея помогъ ей изучить до тонкости всѣ качества и недостатки князя, онъ-же поможетъ ей всегда вертѣть имъ, какъ ей угодно.
   Князь началъ свои хлопоты и Юлія на цѣлое утро избавлялась отъ его присутствія.
   Въ первые дни она ходила изъ комнаты въ комнату, улыбалась -- и, конечно, искренно,-- подходила къ окнамъ и смотрѣла на улицу, открывала рояль и брала на немъ нѣсколько аккордовъ напѣвала веселыя пѣсни и т. д.
   Нѣсколько дней радовалась Юлія, но потомъ ей стали приходить въ голову и другія мысли. Разъ какъ-то наигрывала она мотивы изъ разныхъ оперъ и вдругъ заиграла вальсъ изъ Фауста. Въ одинъ мигъ воскресъ въ ея памяти прошлогодній дѣвичникъ, живо представился онъ, и вздохъ вырвался изъ ея груди. Она быстро закрыла рояль и пошла въ свой будуаръ; слеза упала на ея атласную отоманку.
   "Ну вотъ, я теперь свободна, съ горечью подумала она,-- я могу ходить изъ комнаты въ комнату, не опасаясь встрѣчи съ княземъ. Но что-жь еще? Неужели такъ опять и потянутся дни за днями?... Или съ княземъ, или одна, или съ скучными, прескучными визитами! А гдѣ-же радость жизни? Неужели въ двадцать лѣтъ ничего нѣтъ, кромѣ страшной, безвыходной, безконечной скуки?.."
   Княгиня Юлія не могла ничего желать больше того, что далъ ей свѣтъ. Въ салонахъ самой высшей аристократіи она была звѣздой первой величины; строгій свѣтъ не нашелъ въ ней ничего, за что-бы могъ попрекнуть ее или хотя-бы посмѣяться надъ нею. Но сердце просто Юліи, не княгини, день-ото-дня все болѣе и болѣе ныло. Оставаясь все утро одна, она имѣла возможность дать ему волю; она могла слушать его однообразную, надоѣдающую просьбу, какъ голосъ докучливой просительницы, которая приходитъ каждый день надоѣдать о своемъ дѣлѣ. Вмѣсто улыбки счастія на губахъ Юліи часто пробѣгало нервное содроганье и глаза ея были влажны.
   Воротившись въ Россію, Юлія возобновила свое знакомство съ Лопатиными. Встрѣча ея съ Александромъ была самая обыкновенная: они наговорили другъ другу кучу любезностей и не сдѣлали ни одного намека на прошлое. Видясь нерѣдко у общихъ знакомыхъ, Александръ былъ свидѣтелемъ ея успѣховъ въ свѣтѣ, но самъ держался въ почтительномъ разстояніи, очень хорошо видя любящую заботливость князя. Но успѣхи Юліи, ея неприступность, ея гордый поклонъ при людяхъ и вызывающая улыбка, когда они бывали втроемъ и князь случайно отворачивался, ея нѣжные взгляды,-- все это шевелило нервы Александра. Мало-по-малу между ними завязалась та-же игра, какъ и до ея замужества,-- игра недосказанныхъ словъ, многозначительныхъ взглядовъ, небрежной разсѣянности,-- однимъ словомъ, всѣхъ тѣхъ проявленій скрытаго чувства, которыми такъ ловко умѣютъ пользоваться свѣтскіе люди.
   А Маша? Вѣдь Александръ любилъ Машу?
   Да, онъ ее любилъ, и когда въ голову его закрадывалась мысль промѣнять ее на Юлію, онъ ощущалъ неловкость, ему было жаль Машу, жаль было разрушить ея счастье. Внутренній голосъ говорилъ ему, что такой преданной и чистой любви онъ не найдетъ въ Юліи. Лишиться Маши было-бы для него все равно, что лишиться семьи, того теплаго уголка въ мірѣ, гдѣ онъ находилъ отдыхъ. Онъ зналъ, что въ этомъ уголкѣ онъ составляетъ всю радость, что во всѣхъ мысляхъ обитательницы этого уголка онъ играетъ главную роль. Въ Юліи онъ найдетъ бурную страсть пылкой женщины, которой въ Машѣ нѣтъ, но онъ будетъ для Юліи только прекраснымъ дополненіемъ жизни, точно также какъ она была-бы для него тѣмъ-же. У нея своя семья, свои заботы, и когда, послѣ нѣсколькихъ минутъ страшнаго опьяненія, онъ вернется къ себѣ, онъ будетъ опять одинъ, и вѣчно одинъ, и никто не скажетъ ему слова привѣта, не обниметъ его горячо и искренно, не положитъ его голову на свою грудь.
   Эта картина привлекала Александра больше, чѣмъ пламенные взгляды Юліи, и онъ оставался вѣренъ Машѣ.
   

IV.

   Уже нѣсколько дней Юлія была въ мрачномъ настроеніи, когда раздался звонокъ, возвѣщающій о приходѣ гостя. Она неохотно поднялась съ кушетки и стала оправлять платье, чтобы войти въ гостиную. Но кто-то быстро подошелъ къ двери будуара; Юлія взглянула -- въ дверяхъ стоялъ Александръ. Князь просилъ жену никому не говорить о его желаніи поступить на службу до тѣхъ поръ, пока оно не осуществится. Поэтому Александръ и не зналъ, что въ жизни Горскихъ готовится перемѣна. Онъ пріѣхалъ навѣстить обоихъ Горскихъ и, не найдя никого въ гостиной, былъ увѣренъ, что застанетъ "счастливыхъ супруговъ" -- какъ онъ мысленно называлъ Юлію и князя -- въ будуарѣ; его, какъ родственника, принимали не въ парадныхъ комнатахъ.
   Увидя Александра, Юлія слегка вздрогнула, на лицѣ показалась радостная улыбка и она протянула гостю руку. Александръ оглянулся во всѣ стороны; Юлія была одна.
   -- Здравствуйте, милая кузина, какъ ваше здоровье?
   -- Я всегда здорова, отвѣтила она,-- и вы можете объ этомъ не освѣдомляться.
   Въ тонѣ ея голоса было что-то особенное, во взглядѣ ласкающая усмѣшка.
   Александръ сѣлъ и началъ свѣтскій разговоръ.
   -- Полноте говорить мнѣ комплименты, въ нихъ мало искренности; разскажите лучше что-нибудь про себя.
   Александръ съ удивленіемъ посмотрѣлъ на Юлію.
   -- Вы желаете знать тайны моего сердца?
   -- Совсѣмъ нѣтъ. Мнѣ просто хочется узнать, что вы дѣлаете, какъ живете; я желаю бесѣдовать съ вами, какъ съ своимъ близкимъ родственникомъ.
   -- Кузина, извините меня за откровенность, вы вѣчно капризничаете; то вы хотите, чтобъ я держался отъ васъ на сто верстъ, то сами вызываете на короткость, сказалъ онъ, цѣлуя ея руку.
   -- Сядьте здѣсь.-- И Юлія указала на второе мѣсто маленькой козетки, на которой сидѣла сана.
   Александръ нерѣшительно взглянулъ на дверь.
   -- Сядьте, повторила она все съ той-же усмѣшкой.
   Александръ сѣлъ; Юлія сообщила ему о намѣреніяхъ князя.
   -- Князь теперь занятъ, говорила она,-- онъ съ интересомъ и рвеніемъ взялся за дѣло; онъ больше не скучаетъ и не сосредоточиваетъ всѣхъ своихъ заботъ исключительно на мнѣ. Конечно, я ему глубоко благодарна за его любовь, но все-же я иногда замѣчала, что ему самому чего-то недостаетъ. Онъ иногда хандрилъ и былъ какъ-будто не въ духѣ. Теперь-же онъ всегда веселъ и я довольна за него... и за себя, прибавила Юлія.
   -- За себя? вопросительно повторилъ Александръ.
   -- Да, и моя жизнь теперь не та: теперь я гораздо свободнѣе.
   -- Рѣшительно не понимаю, на что вамъ свобода. Вы и прежде дѣлали все, что хотѣли, и теперь будете продолжать дѣлать все, что захотите. На что вамъ какая-то особенная свобода? Развѣ завралась въ сердце любовь...
   -- Можетъ быть, отозвалась Юлія и пожала плечами.
   Александръ объяснилъ это замѣчаніе въ свою пользу и ему вдругъ пришла охота заставить эту гордую женщину произнести признаніе въ любви къ нему. Самъ онъ къ ней теперь ничего не чувствовалъ и невольно вспомнилъ о Машѣ. "Милый мой, прозвучалъ ея нѣжный голосъ,-- когда ты разлюбишь меня, скажи мнѣ это прямо, но не обманывай меня".
   Это воспоминаніе заставило его опомниться и онъ вскочилъ съ мѣста.
   -- Бузина, вы сирена! Я васъ боюсь и убѣгаю отъ васъ!
   Онъ, дѣйствительно, взялъ шляпу, простился и ушелъ.
   Это было вмѣстѣ и отказъ, и признаніе, но Юлія почувствовала себя вдвойнѣ несчастною и даже отерла навернувшіяся слезы. Ей вдругъ показалось, что и свобода не нужна ей, и что жизнь ея стала еще мрачнѣе и безотраднѣе, съ тѣхъ поръ, какъ она обречена проводить полдня въ одиночествѣ. Все вокругъ нея роскошно, богато, но все какъ-будто мертво, какъ-будто окаменѣло, и среди этой могильной тишины только она одна бродитъ, какъ безпокойный духъ, вѣчно чего-то ищущій и ненаходящій. Юліи стало казаться, что даже съ княземъ ей было сноснѣе; тогда, по крайней мѣрѣ, она испытывала жгучія чувства, досаду, злобу, она ощущала, что она живой человѣкъ, хоть тѣмъ, что должна была постоянно бороться и подавлять свои чувства. А теперь и этого нѣтъ; все замѣнилось мертвымъ покоемъ.
   

V.

   А между тѣмъ чары сирены были на-столько сильны, что Александръ думалъ о ней помимо своей воли. Придя домой, онъ даже подосадовалъ, что не остался съ Юліей дольше.
   Александръ былъ не въ духѣ и злился. Онъ досадовалъ, что въ первый разъ въ жизни онъ не рѣшается измѣнить женщинѣ. Прежде онъ дѣлалъ это смѣясь, а теперь онъ задумывается, ему неловко, ему даже больно; ему совѣстно солгать Машѣ.
   Онъ не рѣшался отправиться къ Машѣ; онъ почти измѣнилъ ей, а долженъ казаться нѣжно-любящимъ. Лгать заочно гораздо легче, чѣмъ лгать въ глаза, и потому Александръ написалъ Машѣ нѣжную записку, въ которой увѣдомлялъ, что спѣшная и скучная работа не позволитъ ему быть у нея, по крайней мѣрѣ, недѣлю.
   Александръ не ѣздилъ ни къ Машѣ, ни къ Юліи, но волновавшія его сомнѣнія нисколько не успокоились.
   "Неужели отказаться отъ Юліи?.. Но ради чего-же? Потому только, что Маша идеалистка и живетъ фантазіей; потому только, что она составила себѣ какія-то невозможныя понятія о любви и о честности! Но если строго разсудить, то онъ ничѣмъ не провинится передъ Машей, если заведетъ легкую интрижку съ Юліей. Развѣ Маша ему жена? Развѣ она имѣетъ какое-нибудь право на его вѣрность?.. Но все-же это подло; я столько разъ обѣщалъ ей не обманывать ее!.. Нѣтъ, я не измѣню ей! Я поѣду къ Юліи только для того, чтобы посмотрѣть, какъ она будетъ злиться и мучиться, что я не обращаю на нее вниманія. Я доведу ее до признанья, а потомъ, какъ и тогда, отвѣшу ей поклонъ и дѣло съ концомъ. Ха, ха, ха! посмотрю, какъ она приметъ это. О, милая кузина, вы когда-то отвергли меня, теперь моя очередь".
   Принявъ это рѣшеніе, Александръ поѣхалъ къ Юліи и засталъ ее одну. Она была блѣдна и печальна; Александру показалось, что она плакала. с
   -- Julie, вы не такая, какъ всегда; что съ вами?
   -- Мнѣ скучно, всю эту недѣлю я проводила одна.
   -- Развѣ ваши знакомые перестали ѣздить къ вамъ съ тѣхъ поръ, какъ князь хлопочетъ о мѣстѣ?
   -- Нѣтъ; ахъ, всѣ они мнѣ надоѣли... я никого не велѣла принимать.
   -- Это нехорошо: вамъ необходимы развлеченія.
   -- Нѣтъ охоты къ забавамъ.
   -- Да вы просто хандрите.
   -- Не мучьте меня! съ досадой произнесла Юлія.
   -- Julie, развѣ я могу, развѣ я способенъ мучить васъ? сказалъ Александръ.
   -- Да что-же вы дѣлаете теперь, какъ не мучаете меня?
   Юлія встала и подошла къ китайскому столику, уставленному цвѣтами, она низко наклонилась надъ нимъ, какъ-будто нюхая цвѣты; Александру снова показалось, что у нея на глазахъ слезы.
   "Страшно горда, подумалъ имъ,-- не хочетъ унизиться и сдѣлать первый шагъ!"
   -- А знаете, кузина, вы сегодня не особенно любезны, небрежно замѣтилъ онъ; -- вы, кажется, опять хотите отбросить меня на сто верстъ.
   Она вдругъ выпрямилась и съ недоумѣніемъ посмотрѣла на него.
   -- Отбросить васъ...
   И она нервно сорвала цвѣтокъ; слезы, дѣйствительно, подступили у ней въ горлу...
   Александръ съ волненіемъ слѣдилъ за каждымъ ея движеніемъ; онъ уже позабылъ о своемъ намѣреніи нѣсколько помучить ее. Она нервно прошлась раза два по комнатѣ, присѣла на кушетку, снова встала, поправила волосы, мелькомъ взглянула на Александра и, уловивъ его кристальный взглядъ, вздрогнула. Наконецъ, она остановилась около него:
   -- Вы до сихъ поръ не догадываетесь, что я люблю васъ? едва слышно прошептала она и закрыла руками зардѣвшееся лицо.
   -- Julie, возможно-ли! говорилъ Александръ, отнимая ея руки и покрывая поцѣлуями ея лицо.
   Она, недоступная и недосягаемая Юлія, передъ которой преклонялись всѣ мужчины,-- она умоляла Александра о любви. Могло-ли это не вскружить ему головы? Онъ забылъ и Машу и свою месть..Онъ помнилъ только, что въ его объятіяхъ та самая Юлія, о которой онъ такъ часто и страстно мечталъ.
   Раздался стукъ подъѣзжавшей кареты.
   -- Александръ, это онъ! вырвалось у Юліи и на лицѣ ея выразился ужасъ.
   Парадная дверь не успѣла еще захлопнуться, а Александръ уже спокойно развалился въ креслѣ подлѣ окна; Юлія опустилась на кушетку.
   -- Я говорю вамъ, Александръ, что вы выводите меня изъ терпѣнія! воскликнула она, услышавъ шаги князя,-- Костя, этотъ молодой человѣкъ, мой родственникъ, сидитъ у меня цѣлый часъ и нагло смѣется надо мною.
   Князю вдругъ показалось, что волненіе Юліи слишкомъ сильно, а дрожавшая нота въ голосѣ слишкомъ искуственна...
   -- Князь, обратился, въ свою очередь, Александръ,-- я не узнаю больше Julie, она стала слишкомъ раздражительна и каждое слово принимаетъ за обиду...
   Тутъ только Юлія вполнѣ опомнилась и снова овладѣла собой.
   -- Простите меня, сказала она Александру,-- я, кажется, дѣйствительно была сегодня раздражительна... Это ребячество, но и скучаю, когда долго не вижу Костю...
   Она положила свою руку на плечо князя и поцѣловала его въ голову. Александръ посидѣлъ минутъ десять для приличія и распрощался.
   Юлія обратилась къ мужу.
   -- Наконецъ-то, ты опять со мной! долгая разлука портитъ мнѣ характеръ: но ты здѣсь, и вѣрно сообщишь мнѣ что-нибудь радостное?
   Князь очень подробно разсказалъ Юліи о своихъ удачахъ и неудачахъ и былъ очень ласковъ съ женой, но все-таки изъ его головы не могла совершенно исчезнуть мысль объ опасной короткости Юліи съ ея кузеномъ.
   -- Милая Julie, сказалъ князь, нисколько не заподозрѣвая Юлію въ невѣрности,-- прими отъ меня дружескій совѣтъ.
   -- Какой?
   -- Будь осторожнѣе съ Лопатинымъ.
   -- Ха, ха, Костя, ты опять ревнуешь?
   -- Нисколько!.. но ты такъ молода, такъ хороша... ты не знаешь насъ, мы всѣ легкомысленны...
   -- Неужели ты думаешь, что я кому-нибудь позволю сказать себѣ лишнее слово? Александръ -- другъ моего дѣтства, и никогда не увлекался мною, короткость наша нисколько не опасна.
   Все это Юлія проговорила небрежно и спокойно, улыбка не сходила съ ея лица, а большіе, темные глаза упорно и нѣжно смотрѣли на князя.
   -- Нельзя отвѣчать за увлеченіе, другъ мой, настаивалъ князь,-- если Александръ не увлекался тобой раньше, можетъ быть, онъ былъ занятъ другою. Но все-же обѣщай мнѣ быть съ нимъ поосторожнѣе, не забывай, что мужчинамъ не нужно класть пальца въ ротъ.
   -- Александру не рискованно было-бы положить и всю руку! Не бойся, онъ не откуситъ! Онъ такой флегматичный и холодный. Впрочемъ, если тебѣ кажется, что и съ нимъ нужна осторожность, я приму твой совѣтъ. Онъ для меня нисколько не дороже другихъ мужчинъ.
   Юлія сдѣлала жестъ рукой и презрительно подняла верхнюю губу.
   Князь былъ доволенъ; онъ зналъ, что Юлія исполнитъ обѣщаніе; онъ вполнѣ довѣрялъ ей.
   Юліи снова загоревала. Она видѣла, что невозможно теперь принимать Александра у себя; къ нему ѣздить она тоже не можетъ; отказаться-же отъ него въ ту самую минуту, какъ на яву сбылись ея золотые сны,-- она была не въ силахъ.
   

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

I.

   Выйдя изъ двери Горскихъ, Александръ посмотрѣлъ на часы; было больше четырехъ. Заняться дѣломъ -- поздно, ѣхать обѣдать -- рано. Съ этой новой интригой онъ запустилъ нужныя дѣла и рѣшилъ посвятятъ имъ весь слѣдующій день.
   "Значитъ къ Машѣ опять не попаду; развѣ сейчасъ зайдти?"
   Онъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ и остановился въ нерѣшимости.
   "Что за ребячество, что за малодушіе! нужно-же будетъ когда-нибудь увидѣться съ нею".
   И онъ быстро зашагалъ по улицѣ. Все раздражало его: и сырой холодъ, и сумерки, и грязные тротуары, и сѣрое небо. Онъ злился на то, что ему приходится идти пѣшкомъ, а извозчика онъ почему-то не бралъ. На все онъ внутренно брюжжалъ, и не хотѣлъ признаться въ истинной причинѣ своего нерасположенія: ему было непріятно и тяжело видѣть Машу; внутренній голосъ говорилъ ему, что онъ нехорошо, нечестно поступилъ съ ней. Но тутъ-же онъ утѣшалъ себя тѣмъ, что рано или поздно это должно было случиться и что всѣ такъ дѣлаютъ. Онъ опять досадовалъ на Машу, что она вбила себѣ въ голову всякую чепуху и не хочетъ составить себѣ трезваго понятія о человѣческихъ отношеніяхъ.
   Онъ пришелъ къ Машѣ въ очень дурномъ расположеніи духа и холодно поздоровался съ нею. Онъ бросился въ кресло и провелъ рукой по лбу.
   -- Ухъ, усталъ! произнесъ онъ;-- цѣлый день мнѣ не давали покоя. А что сынъ?
   -- Здоровъ и страшный буянъ. Ты, значитъ, не заходилъ къ нему?
   -- Нѣтъ, я прямо прошелъ сюда. Ты рисуй, Маша, мнѣ пріятно видѣть тебя за работой, тѣмъ болѣе, что я въ первый разъ вижу, какъ ты рисуешь съ гипса при лайнѣ.
   -- Я и такъ рѣдко вижу тебя, успѣю еще поработать...
   -- Не зачѣмъ меня часто видѣть, я теперь злой, раздражительный...
   -- Ничего; не всегда-же можно быть веселымъ, сказала Маша, цѣлуя его.
   -- Ой, задушила! вскричалъ Александръ и въ тонѣ его голоса слышалось раздраженіе.-- Рисуй, Маша, а я посижу, погляжу на тебя.
   Маша сѣла за свой мольбертъ; ей почему-то стало грустно, ей показалось, что Александръ съ досадой принялъ ея ласку.
   Александръ былъ недоволенъ собой, и чѣмъ больше онъ на себя досадовалъ, тѣмъ становился раздражительнѣе. Можетъ быть, въ первый разъ съ давнихъ поръ приходилось ему сознаваться передъ собой, что онъ затѣялъ неблаговидную игру. Чтобъ въ своихъ-же глазахъ найти извиненіе своей раздражительности, онъ обвинялъ во всемъ Машу.
   "Тоска и однообразіе, думалъ онъ:-- все только мажетъ и мажетъ! Когда-же я, наконецъ, избавлюсь отъ этого?.. И какое у ней ребяческое выраженіе, точно она не женщина, а десятилѣтняя дѣвочка... безъ огня, безъ страсти"...
   Огненные глаза Юліи мелькнули передъ нимъ и нѣжный взглядъ Маши показался ему телячьимъ.
   -- Когда ты, наконецъ, кончишь эту пачкотню и возмешься за краски?
   -- Тебѣ ужь надоѣло видѣть мое пачканье?
   -- Признаться откровенно -- да, сорвалось у Александра, но онъ взглянулъ на Машу и ему стало жаль ее; онъ взялъ ея руку и привлекъ ее къ себѣ.-- Я немножко ревную тебя къ рисованью; мнѣ кажется, что ты любишь его больше меня.
   -- Саша, мой дорогой, это неправда! воскликнула Маша и не поскупилась на слова, чтобъ увѣрить Александра, какъ горячо она его любитъ; но и это было ему несносно.
   -- Вѣрю, вѣрю, я только пошутилъ, а ты, и въ самомъ дѣлѣ, вообразила, что я усомнился въ твоей любви! Извини меня, я сегодня несносный, все какъ-будто не по мнѣ... я работалъ всю недѣлю надъ однимъ дѣломъ, а оно мнѣ не удалось... Пойдемъ внизъ, я взгляну на сына.
   Они пошли; Александръ поигралъ какъ-то принужденно съ ребенкомъ и скоро оставилъ его и Машу.
   -- Прощай, Маша, не жди меня скоро: можетъ быть, я на этой недѣлѣ не успѣю заѣхать.
   -- Теперь только среда...
   -- А-а, среда; ну такъ, можетъ быть, я заѣду на минутку, только самъ не знаю, когда.
   Онъ вышелъ и почувствовалъ себя такъ хорошо, какъ будто грузъ свалился у него съ плечъ.
   "Нѣтъ, сказалъ онъ себѣ,-- ни за что не вернусь сюда до будущей недѣли".
   Послѣ его ухода Машѣ взгрустнулось; какъ ни старалась она увѣрить себя, что она ошибается, но ей казалось, что онъ не такой уже, какимъ былъ прежде.
   

II.

   Александръ исполнилъ свое намѣреніе и не былъ у Маши больше недѣли. Онъ былъ все въ томъ-же безпокойномъ, двойственномъ настроеніи. Онъ продолжалъ увѣрять себя, что поведеніе его съ Машей вполнѣ извинительно, что чувство его къ Юліи только пустой капризъ, который очень скоро пройдетъ. Если-бы Юлія сама не вызвала его, онъ-бы, конечно, и не подумалъ о ней. Впрочемъ, онъ не сдѣлалъ ей никакого признанія, она бросилась ему на шею, не могъ-же онъ оттолкнуть ее...
   "Право, я, кажется, заразился отъ Маши сантиментальностью! Можетъ-ли серьезный человѣкъ постоянно думать объ одномъ и томъ-же? И хоть-бы это было что-нибудь выходящее изъ ряду вонъ, а то пустяки, сущіе, невообразимые пустяки!"
   Однако, пустяки продолжали безпокоить его. Это крайне возмущало его и онъ хотѣлъ заставить себя скорѣй привыкнуть къ своему положенію.
   "Привыкнуть къ своему положенію -- опять чепуха! и положенія никакого нѣтъ. Что я, наконецъ, пересталъ корчить изъ себя аркадскаго пастушка -- такъ это скорѣе счастье, чѣмъ горе. Прожить цѣлый годъ, какъ я прожилъ съ Машей, да вѣдь это курамъ на смѣхъ! Ха, ха, ха!"
   И онъ сталъ насвистывать старинную пѣсенку "Я бѣдная пастушка", а на сердцѣ все было неловко и не хватало духа ѣхать въ Машѣ.
   Но прошло дней десять и его небывалое отсутствіе могло подать ей поводъ въ сомнѣніямъ и подозрѣнію. Онъ свидѣлся съ нею и былъ очень ласковъ, но все-таки не такъ, какъ прежде.
   Александръ мало-по-малу привыкъ къ своему двусмысленному положенію и оно даже перестало казаться ему ложнымъ; онъ болѣе не боролся и былъ въ хорошемъ расположеніи духа, когда навѣщалъ Машу. Его первое опьяненіе любовью Юліи скоро прошло и онъ нашелъ, что любовь этихъ двухъ женщинъ пополняетъ одна другую, и, любя ихъ обѣихъ, онъ нисколько не насилуетъ своего сердца. Онъ былъ очень доволенъ, что не порвалъ связи съ Машей, поддавшись "ребяческому впечатлѣнію"; онъ также былъ доволенъ, что не отказался отъ Юліи и тѣмъ не лишилъ себя многихъ минутъ бурнаго блаженства.
   Александръ былъ гораздо опытнѣе Юліи въ любовныхъ дѣлахъ и, совершенно согласившись съ нею, что видѣться имъ у нея въ домѣ опасно, нанялъ меблированную квартиру для какой-то вдовы нѣмки. Юлія пріѣзжала, оставляя карету на углу, и скрытая подъ густымъ вуалемъ, приходила въ квартиру нѣмки. Кромѣ этихъ свиданій, они иногда встрѣчались въ Лѣтнемъ саду, иногда ѣздили за городъ въ каретѣ. Въ свѣтѣ они тоже встрѣчались нерѣдко, но князь не могъ больше попрекнуть Юлію за поощреніе любезностей кузена. Къ нимъ на домъ Александръ пріѣзжалъ рѣдко, и то больше тогда, когда былъ увѣренъ, что застанетъ князя дома.
   

III.

   Странное, мучительное чувство -- любовь! Стоитъ только только разъ закрасться въ нее подозрѣнію -- и она ужь какъ-будто отравлена. Въ малѣйшихъ, ничего незначущихъ проявленіяхъ и порывахъ она видитъ что-то зловѣщее, что-то грозящее ей смертью. И какъ ни уговариваетъ ее разсудокъ, она не можетъ отдѣлаться отъ мучительныхъ сомнѣній.
   Нѣчто подобное происходило въ сердцѣ Маши. Александръ былъ съ нею добръ, а она все мучилась мыслью: "Можетъ быть, ужь онъ начинаетъ меньше любить меня?" Она находила въ немъ что-то странное, какъ-будто не его. Она припомнила всѣ его слова и движенія, и безсознательно задавала себѣ вопросъ: "А что, если онъ, въ самомъ дѣлѣ, меня разлюбитъ?" Нѣтъ, это невозможно! за что-же?.. Вѣдь онъ всегда такъ ласковъ съ нею, съ чего она взяла, что онъ можетъ разлюбить ее? Въ послѣднее свиданіе съ нею онъ строилъ планы о ея будущей поѣздкѣ заграницу; онъ былъ радъ, что повезетъ ее куда-нибудь въ Германію, гдѣ-бы она могла усовершенствоваться въ живописи. Онъ описывалъ ей, какъ онъ ее уютно устроитъ, говорилъ, какъ часто будетъ писать ей... Да, но зачѣмъ-же ему отправлять ее такъ скоро за-границу? она еще и здѣсь можетъ многому научиться... И онъ былъ веселъ, когда говорилъ о ея поѣздкѣ; неужели ему не было-бы жаль разстаться съ нею?.. Какъ-же можетъ она такъ думать! онъ столько разъ говорилъ ей, что любитъ ее; и большой грѣхъ съ ея стороны не вѣрить ему! Саша, милый, да развѣ онъ можетъ лгать? нѣтъ, онъ все такой-же, какъ и былъ; это она сама избаловалась и стала эгоисткой; она не довольствуется больше его любовью: ей еще нужно что-то, чего -- она сама не знаетъ... А онъ все-таки не тотъ!
   Разъ Маша вышла за покупками для ребенка. Переходя черезъ улицу, она услышала, какъ кучеръ крикнулъ: "берегись"! она остановилась. Мимо нея пролетѣла карета и мелькнули лица Александра и Юліи. Александръ какъ-то говорилъ Машѣ, что Юліи въ Петербургѣ, и Маша тотчасъ-же узнала ее. Она не предположила ничего дурного, но сердце ея замерло, когда она подумала: "какая красавица Юлія Петровна!" Александръ не пріѣхалъ къ ней ни въ тотъ день, ни на слѣдующій. Маша была печальна и много разъ промелькнуло у нея въ головѣ, когда она безпокойно смотрѣла на часы: "можетъ быть, онъ опять съ Юліей Петровной?"
   Но онъ пріѣхалъ и ее перестали тревожить сомнѣнія. Она сказала ему, что видѣла его съ Юліей, и онъ не отрекся.
   -- У меня съ княземъ важное дѣло; я у нихъ завтракалъ, а потомъ Юлія поѣхала навѣстить мою больную бабушку.
   Объясненіе самое простое и Маша вполнѣ повѣрила ему, но когда Александръ уѣхалъ, ее снова стали осаждать мучительные вопросы: "какія дѣла у Саши съ княземъ? Прежде онъ говорилъ мнѣ о всѣхъ своихъ дѣлахъ, а теперь скажетъ "дѣла" и кончено... И зачѣмъ онъ завтракаетъ съ Юліей Петровной, когда у него дѣла съ княземъ? Зачѣмъ Юлія Петровна поѣхала къ его бабушкѣ? Самъ-же онъ много разъ говорилъ мнѣ, что старуха никого не хочетъ видѣть... Можетъ быть, они совсѣмъ и не ѣздили въ бабушкѣ? Куда-же Саша могъ съ ней ѣздить? зачѣмъ ему съ ней ѣздить?.. Ахъ, право, можетъ быть, онъ меня ужь не такъ любитъ, какъ прежде!.."
   Она плакала. Ну, что она станетъ дѣлать, если онъ разлюбитъ ее? "Уйду отъ него, да, да, конечно, уйду! Какое право имѣю я жить на его деньги, брать все, что онъ даетъ мнѣ, если онъ меня не любитъ?.. Боже мой, ужь лучше мнѣ умереть, чѣмъ жить безъ его любви!.. Мнѣ не нужно всей этой роскоши, этихъ удобствъ -- нужно только его сердце... Зачѣмъ приходятъ въ голову эти мысли? Сегодня онъ увѣрялъ меня, что любитъ попрежнему. Я должна ему вѣрить... А все-же я сейчасъ уйду, какъ только замѣчу, что онъ разлюбилъ меня"...
   Вскорѣ она опять увидѣла Юлію съ Александромъ. Она вошла въ Исаакіевскій соборъ, чтобы, по совѣту учителя, разсмотрѣть образъ въ одной изъ нишъ. Въ соборѣ было очень мало народу, человѣкъ пять, не больше. Проходя около лѣваго клироса, Маша увидѣла женщину, стоявшую на колѣняхъ. Она узнала въ ней Юлію. Маша быстро прошла, чтобъ не быть ею замѣченной, и остановилась передъ образомъ. Черезъ нѣсколько секундъ послышались шаги, отдававшіеся глухимъ гуломъ подъ сводами собора. Маша повернула голову и увидѣла Александра. Онъ свернулъ налѣво. Въ соборѣ опять все замолкло. Машѣ казалось, что эта торжественная, могильная тишина длится цѣлую вѣчность, но вотъ снова загудѣли шаги и изъ ниши вышли Александръ и Юлія. Маша упала на колѣни, голова ея закружилась, слезы градомъ полились изъ глазъ.
   Она долго простояла передъ образомъ, наконецъ, отправилась домой. Она сообщила матери о своихъ сомнѣніяхъ, но Дарья Осиповна не раздѣлила ея печальныхъ предчувствій.
   -- Родственники, сказала она,-- ну и сговорились помолиться вмѣстѣ, можетъ быть, помянуть кого-нибудь изъ родни.
   При свиданіи съ Александромъ Маша сказала ему, что видѣла его съ Юліей, и онъ объяснилъ это обстоятельство какой-то случайностью.
   

IV.

   Наступила весна, но и она не принесла Машѣ утѣшенія. Александръ замѣчалъ, что она бываетъ часто печальна, но никогда не спрашивалъ о причинѣ ея грусти; онъ чувствовалъ, что прежней задушевности между ними нѣтъ и опасался непріятнаго объясненія. "Худой миръ лучше доброй ссоры", говорилъ онъ себѣ.
   Маша хотѣла откровенно признаться Александру въ своихъ сомнѣніяхъ, но все откладывала, надѣясь, что слѣдующее свиданіе принесетъ ей прежнее счастье. Наконецъ, она собралась съ духомъ и рѣшилась.
   "Не обманъ-ли это, думала она,-- тайно мучиться и молчать? Завтра-же признаюсь ему во всемъ".
   Но завтра вмѣсто Александра пришла записочка съ обычной отговоркой -- страшная куча работы не позволяетъ ему быть у нея до пятницы. Былъ вторникъ,-- значитъ, нужно ждать еще три мучительныхъ дня!
   Маша прилежно работала до четверга, но дольше выдержать не могла. Она одѣлась и вышла изъ дому, чтобы находиться до усталости; она надѣялась, что физическое утомленіе заставитъ ее крѣпко уснуть. Она своротила отъ Дворцоваго моста на набережную и машинально шла все впередъ и впередъ, глядя на игру солнца но легкой ряби волнъ, на скользящіе по Невѣ ялики. Незамѣтно очутилась она противъ воротъ Лѣтняго сада. Мостки въ саду еще не были сняты; садъ былъ совершенно пустъ. Въ то время, какъ Маша уже прошла ворота, къ нимъ подкатила карета; Маша случайно обернулась -- изъ кареты выходила Юлія.
   Ливрейный лакей получилъ приказъ остаться при каретѣ, а Юлія медленно и важно пошла по мосткамъ. Ножемъ рѣзнуло Машу по сердцу! Сама не отдавая себѣ яснаго отчета въ томъ, что она дѣлаетъ, она свернула на Фонтанку и не спускала съ Юліи глазъ. Смутный страхъ не обманулъ ее: лишь только Юлія прошла дворецъ Петра Беликаго, въ ней, почти бѣгомъ, подошелъ Александръ. Онъ предложилъ ей руку, она оперлась на нее и они вмѣстѣ продолжали путь. Маша остановилась въ отдаленіи; они все замедляли шаги и часто останавливались. Александръ осмотрѣлся кругомъ; никого не замѣчая, онъ схватилъ руку Юліи, стащилъ съ нея перчатку и быстро поцѣловалъ. Юлія пошла скорѣе и что-то говорила ему, будто упрекала его, а онъ смѣялся, снова догналъ ее и они продолжали свою прогулку весело и счастливо.
   "А тутъ стоишь ты, въ двухъ шагахъ, брошенная и обманутая... Безумная дѣвчонка, какъ могла ты вообразить, что онъ полюбитъ тебя честно?.." съ отчаяніемъ говорила себѣ Маша.
   Счастливая пара гуляла долго, а потомъ простилась и Юлія опять одна пошла къ каретѣ, а Александръ посвистывая и размахивая щегольской палкой съ золотымъ наболдашникомъ, направился къ выходу у Цѣпного моста. Маша пошла по тому-же направленію; онъ прыгнулъ въ свою пролетку и быстро покатилъ вдоль Фонтанки.
   Маша теперь почти не сомнѣвалась, что она обманута; вѣра ея въ Александра совершенно исчезла. Ей показалось, что онъ уже давно, очень давно обманываетъ ее.
   "Такъ вотъ почему я мучилась: я предчувствовала, что это такъ будетъ. И онъ могъ обмануть меня!.. Боже ной! за что посылаешь ты мнѣ такое униженіе!.. Неужели совѣсть не мучила его, когда онъ игралъ моей любовью!.. Саша, мой Саша, и это ты!.."
   Она съ трудомъ дошла до дому и въ страшномъ порывѣ горя бросилась на шею матери.
   -- Мама, мама, все кончено; уѣдемъ!
   Много труда стоило Дарьѣ Осиповнѣ добиться отъ Маши, объясненія того, что случилось.
   -- Маша, изъ этого я еще не вижу, чтобъ Александръ Александровичъ обманулъ тебя! Эхъ ты, малодушная, нѣтъ у тебя ни одного доказательства, а ты приходишь въ отчаяніе. Такъ нельзя; нужно все умѣть перенести, большое горе нужно безропотно понять, а ты вотъ ужь и о смерти говоришь! Лягъ, Маша, ты устала и измучилась. Хочешь, книжку тебѣ подамъ или кончи сашинъ капотикъ.
   Маша покачала головой.
   "И въ самомъ дѣлѣ, заговорила въ ней ускользающая надежда,-- можетъ быть, онъ меня и не обманывалъ?.. вѣдь онъ ни разу не отрекался, когда я говорила ему, что видѣла его съ Юліей Петровной?.. Но могъ-ли онъ отречься, если я говорила, гдѣ и когда ихъ видѣла вмѣстѣ... Да, попробую схитрить, не скажу, что видѣла его, и спрошу, гдѣ онъ былъ въ то время... Обманетъ или не обманетъ... да, да, схитрю... а потомъ покаюсь и выскажу ему все".
   

V.

   На слѣдующее утро Маша поднялась въ мастерскую, но была разсѣяна за урокомъ. За обѣдомъ она почти не ѣла и опять поднялась на верхъ. Она мучилась и томилась ожиданіемъ; она начала колебаться... но раздался знакомый стукъ, Маша сдѣлала надъ собой отчаянное усиліе и поборола свое волненіе. Александръ былъ веселъ, онъ радушно поздоровался съ нею и сталъ шутить, схвативъ ее за талію. Маша рѣшилась.
   "Теперь или никогда", подумала она.
   -- Что ты дѣлалъ во вторникъ послѣ того, какъ послалъ ей записку? спросила она глухимъ, тихимъ голосомъ.
   Александръ отвѣтилъ.
   -- А въ среду?
   Онъ опять отвѣтилъ.
   -- А вчера?-- Маша сдѣлала видъ, что ищетъ кисть, чтобъ скрыть свое волненіе.
   -- Вчера я цѣлый день провелъ въ сенатѣ и только къ обѣду... Но что съ тобой?...
   -- Ты лжешь! вскричала Маша въ отчаяніи: -- я видѣла тебя въ Лѣтнемъ саду; ты былъ съ Юліей Петровной, ты гулялъ съ нею цѣлый часъ, ты цѣловалъ ея руку... Зачѣмъ ты меня обманываешь?...
   Кровь бросилась Александру въ голову и тотчасъ-же отхлынула; губы его задрожали и руки хрустнули.
   -- Ахъ ты шпіонка! вырвалось у него сквозь стиснутые зубы.
   Самолюбію Александра былъ нанесенъ сильный ударъ. Эта дѣвчонка смѣетъ подглядывать за нимъ и бросать ему въ лицо слово: лжешь!
   Маша слышала слово, которымъ обозвалъ ее Александръ, и тяжело опустилась на стулъ. Она ничего не отвѣтила.
   -- Такъ вотъ какъ ты проводила время!... бѣгала по городу и подсматривала за мной... Ну, что-жь ты еще подсмотрѣла?
   -- Ничего больше...
   -- Жаль! можетъ быть, ты открыла-бы еще какіе-нибудь ужасы, ужаснѣе поцѣлуя руки... старался говорить Александръ съ ѣдкой ироніей и со смѣхомъ; но иронія его была натянута, смѣхъ -- до пошлости золъ.
   -- Мнѣ больше ничего не нужно...
   -- А-а! такъ тебѣ довольно поцѣлуя руки...
   -- Обмана, рѣзко произнесла Маша и строго посмотрѣла на Александра.
   -- Обмана? повторилъ онъ за ней трагически; -- чернаго коварства!
   И онъ опять натянуто засмѣялся.
   -- Тебѣ смѣшно, когда мнѣ такъ горько, сказала Маша.
   Онъ вспыхнулъ и замолчалъ. Нѣтъ, съ Машей острить и вывертываться безполезно. Она простая и искренняя дѣвушка. Стоить-ли изливать на нее злобу и сарказмъ, когда она сидитъ тутъ подъ ударомъ нежданнаго горя и съ ея блѣдныхъ устъ не сорвется даже укора! А вѣдь это правда, обманъ есть, низкій обманъ... но какъ-же она смѣла подсматривать и шпіонить?...
   Опять взяло верхъ недоброе чувство.
   -- Александръ, сказала Маша,-- видишь, я все узнала... Ну прощай... будь счастливъ...
   Она протянула ему руку, изъ глазъ ея полились слезы.
   -- Что ты узнала? ты ничего не узнала!... тебѣ просто хочется быть героиней какой-нибудь романической сцены! Ты фантазируешь, а я долженъ играть роль героя. Все это смѣшно и глупо.
   -- Я не понимаю...
   -- Ты очень хорошо понимаешь! ты, вѣрно, начиталась вчера какой-нибудь чепухи, а теперь разыгрываешь ее въ дѣйствительности.
   Маша опять молчала. Александръ зналъ, что онъ неправъ, зналъ, что онъ клевещетъ на Машу, что онъ взваливаетъ на нее нелѣпыя обвиненія, но это сознаніе все болѣе и болѣе раздражало въ немъ злое чувство.
   -- Что ты на меня смотришь? ну-да, я говорю тебѣ, что не намѣренъ больше выносить твоихъ причудъ! Господи! вѣдь это каторга! претензіи и претензіи безъ конца! мало этого -- надзоръ и обличеніе.
   -- Саша, я не понимаю твоихъ словъ, но я вижу, что ты хочешь сказать мнѣ что-то очень обидное... Я не заслуживаю отъ тебя обиды... отвѣть мнѣ прямо: любишь ты меня такъ, какъ любилъ прежде или нѣтъ?
   -- Люблю.
   -- Дай мнѣ свое слово.
   -- Ну вотъ, опять романтизмъ! давай клятвы, обѣты!.. Не прикажешь-ли встать на колѣни и продекламировать тираду изъ Демона? Когда ты бросишь свое фантазерство и станешь какъ всѣ люди?!.
   -- Любишь меня, такъ дай слово, настаивала Маша.
   -- Нѣтъ, это невыносимо! вотъ бабья привычка долбить все то-же и то-же. Вѣришь мнѣ, такъ вѣрь безъ честнаго слова, и нѣтъ -- такъ и слова давать я не стану.
   -- Неужели это такъ трудно?.. ну, если мнѣ хочется...
   -- Это глупое желаніе.
   -- Ну, такъ отвѣть, зачѣмъ ты меня обманулъ, зачѣмъ ты утаилъ отъ меня, что былъ вчера съ Юліей Петровной на свиданіи?
   -- Вотъ мы, наконецъ, и дошли до супружескихъ сценъ! Я видѣлъ тебя, я зналъ, что ты за мною подсматриваешь, и хотѣлъ наказать тебя! А теперь пряно говорю тебѣ: я больше не допущу подобныхъ выходокъ съ твоей стороны. Можетъ быть, между кухарками принято подкарауливать любовниковъ, а въ нашемъ обществѣ этого не допускается...
   Маша быстро встала, глаза ея засверкали.
   -- Александръ, сказала она,-- напрасно ты унижаешь меня; ты знаешь, что ты все лжешь и въ меня-же кидаешь грязью. Въ сердцѣ моемъ начинаетъ шевелиться злое чувство...
   Она бросилась ему на грудь.
   -- Прощай, Саша! Кончимъ... Простись со мною молча! прорвала она, когда онъ хотѣлъ ей что-то сказать,-- чтобъ. не отравлять мнѣ еще больше воспоминаній...
   Стиснувъ его голову руками, она поцѣловала его, а потомъ бросилась къ двери и опрометью сбѣжала съ лѣстницы.
   Александръ остался съ опущенной головой.
   "Зачѣмъ я обманулъ ее? спросилъ онъ себя, но тотчасъ-же въ его головѣ промелькнула мысль: -- нѣтъ, она втоптала меня въ грязь, а теперь пусть первая проситъ прощенья... Чтобъ она рѣшилась разстаться со мной!.. Эта дѣвчонка съ собачьей привязанностью!... Никогда!.."
   Онъ взялъ шляпу и ушелъ, не простившись съ Машей.
   

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

I.

   Маша прибѣжала внизъ, ей отворила Дарья Осиповна. Дочь ничего не сказала матери, да и не нужно было -- мать слишкомъ хорошо знала свою дочь. Маша заперлась въ своей комнатѣ, сбросила съ себя платье, которое казалось ей желѣзной сѣткой, сжимавшей ее, сѣла на постель и нѣсколько часовъ просидѣла неподвижно, точно окаменѣлая.
   Только поздно вечеромъ, когда ребенокъ спалъ, Маша очнулась и окликнула Дарью Осиповну.
   -- Мама, скажи мнѣ, сколько у насъ нашихъ денегъ?
   -- Около четырехсотъ рублей.
   -- Такъ ты найми завтра квартирку и нашу старую мебель въ нее перевези, а я работы поищу.
   -- Ты рѣшила?
   -- Да, рѣшила.
   -- И не будешь раскаиваться?
   -- Нѣтъ, не буду.
   -- Ой, смотри, Маша, подумай. Теперь еще, можетъ быть, можно кое-какъ помириться, а потокъ, какъ переѣдемъ, не поправишь дѣла, вернуться будетъ стыдно.
   -- И не вернусь никогда. Мама, все, что ты говорила мнѣ;-- все правда, но я не могла одолѣть себя, не могла стать выше себя и словамъ твоимъ не вѣрила. Больше года ты страдала одна, а теперь будемъ терпѣть все вмѣстѣ.
   Дарья Осиповна заплакала.
   -- Онъ обманулъ меня, продолжала Маша,-- а обманщика любить я не могу... нѣтъ, не могу, хоть ты меня убей!... И простить его я тоже не могу; мнѣ все будетъ казаться, что онъ и въ другой разъ обманетъ меня. Вѣдь кто разъ обманулъ, тотъ ужь не остановится и дальше...
   Маша, замолчала и сидѣла, опустивъ голову. Дарья Осиповна накинула ночную кофточку на ея обнаженныя плечи, чтобы она не простудилась. Ночь наступала ясная, свѣтлая. Мѣсяцъ бросалъ свои лучи прямо на чистенькую, бѣлую кроватку Маши и обливалъ матовымъ свѣтомъ всю ея фигуру. А Маша ничего не замѣчала, ни о чемъ не вспоминала, ни о чемъ не жалѣла; она находилась въ тонъ пассивномъ, безсознательномъ состояніи, когда не чувствуешь своего собственнаго существованія. Дарья Осиповна плакала, и когда плачъ ея перешелъ въ громкое истерическое рыданіе, Маша подняла голову.
   -- Мала, что ты плачешь? Поди, милая, спать, ужь вѣрно поздно, прощай.
   Маша, не раздѣваясь, легла въ постель. Дарья Осиповна подошла и поцѣловала ее; Маша не шевельнулась. Дарья Осиповна перекрестила ее, вышла и тихо притворила дверь.
   На слѣдующій день съ утра Дарья Осиповна отправилась искать квартиру, а Маша поднялась въ мастерскую и сложила въ папки свои рисунки. Она все убрала и вычистила, снесла папки внизъ и заперла мастерскую. Потомъ она пошла къ учителю сказать ему, чтобы онъ отложилъ на нѣсколько дней уроки. Возвратясь домой, она взяла на руки своего сына и долго просидѣла съ нимъ, качая его и лаская.
   Когда онъ заснулъ, она стала убирать и укладывать свои вещи, отдѣляя ихъ отъ тѣхъ, которыя купилъ ей Александръ. Тонкое новое бѣлье, сдѣланное ей, она бережно сложила въ коподъ; всѣ хорошенькія бездѣлушки и вещицы заперла въ горку; всѣ платья повѣсила въ шкапъ. Она не плакала, не прощалась со всѣми этими воспоминаніями ея только-что разбитаго счастья: она прибирала и прятала ихъ, какъ прибираютъ и прячутъ вещи, оставшіяся послѣ покойника.
   Дарья Осиповна вернулась и позвала дочь, чтобы сообщить ей о результатѣ своихъ поисковъ. Самая подходящая квартира была въ Коломнѣ, въ одномъ изъ тѣхъ огромныхъ домовъ для мелкихъ жильцовъ, которые строятся кое-какъ и дѣлятся на множество небольшихъ квартиръ, съ разными перегородками и темными углами. Въ одномъ изъ такихъ доновъ, въ пятомъ этажѣ, во дворѣ, была квартира изъ двухъ маленькихъ комнатъ и крошечной, полутемной кухни. Единственное выгодное условіе, которое она представляла, была ея дешевизна.
   -- Лѣстница только ужасная: темная, грязная, крутая...
   -- Бери, мамочка, бери, что за дѣло до лѣстницы! Сашу я буду носить и за покупками я буду ходить, а мнѣ все равно, какая лѣстница. Ты-же по-прежнему займешься нашимъ маленькимъ хозяйствомъ. А теперь помоги мнѣ убраться.
   До глубокой ночи мать и дочь молча возились въ комнатахъ. Свои рисунки Маша сняла и вынула изъ рамокъ; она подошла къ послѣднему. Рисунокъ изображалъ сумасшедшую Офелію, ходящую по полямъ. Александру особенно нравилась эта фигура и онъ. повѣсилъ ее на видномъ мѣстѣ въ столовой. Маша вздрогнула, взглянувъ на собственное произведеніе свое, которое она такъ часто видѣла. Ей какъ-будто въ первый разъ бросился въ глаза страшный контрастъ между всей радостной обстановкой яркаго солнечнаго дня, цвѣтовъ и полей, и выраженіемъ тупого и безсознательнаго горя на лицѣ Офеліи. Маша протянула-было руку, чтобы снять ее, но не сняла.
   "Пусть виситъ! подумала она.-- Единственная память обо мнѣ... пусть виситъ... "
   -- Машенька, поди прилягъ, вѣдь ты устала...
   -- Хорошо; а завтра ты по-раньше встань и сейчасъ-же найми квартиру, чтобъ мнѣ переѣхать...
   -- Какъ мнѣ, а я?-- И ты тоже, только я хочу уѣхать съ Сашей и съ кормилицей прежде... ты, мамочка, останься до перваго пріѣзда Александра, чтобъ сдать ему все и сказать, что меня нѣтъ... писать ему я не буду и видѣть его не хочу.
   -- Хорошо, Маша, такъ-то оно будетъ лучше.
   -- Увидимъ! Но разъ погибшее счастье ужь не приходитъ вновь...
   И въ глазахъ оскорбленной матери блеснули не то слезы, не то огонекъ затаеннаго гнѣва.
   

II.

   Дарья Осиповна наняла квартиру и Маша перебралась въ нее съ сыномъ и съ кормилицей, а Дарья Осиповна осталась дожидаться пріѣзда Александра.
   Александръ между тѣмъ не торопился къ оскорбившей его, по его мнѣнію, дѣвушкѣ. Онъ даже рѣшилъ не быть у нея нѣсколько дней, чтобы помучить ее и потомъ заставить просить прощенія на такихъ условіяхъ, какія угодно будетъ ему предписать. Онъ былъ слишкомъ уменъ, чтобы не сознавать полной справедливости и подавляющаго великодушія съ ея стороны, но это-то именно и бѣсило его; онъ раздражалъ самъ себя и старался софизмами подавить въ себѣ не совсѣмъ пріятное для него чувство. Кто наблюдалъ надъ собой и надъ другими, тотъ можетъ припомнить, что ему, можетъ быть, не разъ случалось уловить странную, противорѣчивую черту въ человѣческомъ сердцѣ. Сознаніе ошибки вмѣсто того, чтобы вести къ ея исправленію, часто ведетъ къ какому-то упорному настаиванію на своей безусловной правотѣ. Человѣкъ самъ передъ собой является и обвинителемъ, и защитникомъ. Онъ убѣжденъ въ своемъ скверномъ поступкѣ, онъ вполнѣ сознаетъ его грязную сторону, но никакъ не хочетъ въ этомъ сознаться. Такъ случилось и съ Александромъ. Онъ произнесъ надъ собой безапеляціонный приговоръ, онъ зналъ, что онъ виновенъ и что онъ одинъ долженъ-бы былъ за это поплатиться, а между тѣмъ онъ всячески старался доказать себѣ, что виновникомъ ссоры былъ никто иной, какъ Маша.
   Опять-таки мучительная душевная двойственность не давала Александру покоя. Онъ въ первый разъ отказался отъ свиданія съ Юліей. Онъ хотѣлъ работать, но работа не клеилась. Онъ ѣздилъ къ знакомымъ съ визитами, но ему дѣлалось еще невыносимѣе, чѣмъ у себя дома,-- однимъ словомъ, несмотря на то, что Александръ всячески доказывалъ себѣ, что онъ совершенно правъ и чистъ, расположеніе его духа было такое отвратительное, что онъ не зналъ, куда дѣвать себя и что дѣлать съ своей особой. А характеръ онъ все-таки выдержалъ и отправился въ Машѣ только на пятый день послѣ ихъ послѣдняго свиданья. Онъ прямо взбѣжалъ наверхъ и тихо повернулъ ручку мастерской -- дверь была заперта. Онъ постучалъ и постоялъ,-- ему не отвѣтили.
   "Ужь не больна-ли она?" подумалъ онъ и сбѣжалъ внизъ.
   На его сильный звонокъ дверь отворилась и Дарья Осиповна впустила его.
   -- Гдѣ Маша?
   -- Съѣхала.
   -- Гдѣ? спросилъ онъ, проводя рукой по лбу.
   -- Съѣхала на свою квартиру, сухо отвѣтила старуха.
   Александръ вошелъ въ залу и съ минуту, помолчалъ.
   -- Дарья Осиповна, что вы мнѣ отвѣтили? Извините, я сегодня немножко разсѣянъ.
   -- Я говорю, что дочь моя больше не здѣсь, не въ этой квартирѣ, что она уѣхала и просила меня все сдать вамъ, какъ вы ей передали.
   Ноги Александра задрожали, въ сердцѣ его шевельнулось что-то гадкое и онъ инстинктивно присѣлъ на стулъ.
   -- Не можетъ быть, произнесъ онъ.-- Гдѣ письмо?
   -- Письма нѣтъ, она велѣла передать вамъ все на словахъ.
   Опять оба замолчали. Александръ посидѣлъ немножко, потомъ всталъ и началъ ходить, но во всемъ, что онъ ни дѣлалъ, ясно проглядывало сильное раздраженіе, что-то похожее на борьбу съ самимъ собою, на растерянность передъ непредвидѣннымъ событіемъ. Онъ прошелъ по всѣмъ комнатамъ; ни въ одной добыло ни пылинки, но всѣ были пусты.
   -- А сынъ мой гдѣ? спросилъ онъ.
   -- Нашъ ребенокъ у насъ, отвѣтила Дарья Осиповна.
   Александру сдѣлалось горько; онъ опять вошелъ въ спальню Маши.
   -- Дарья Осиповна, сдѣлайте одолженіе оставьте меня одного и заприте дверь.
   Дарья Осиповна вышла и заперла дверь. Александръ остановился среди комнаты; глаза его переходили отъ предмета къ предмету и нашли въ ней все такъ, какъ было всегда. Даже любимый капотикъ Маши висѣлъ на обычномъ гвоздѣ и серизовыя, бархатныя туфельки выглядывали изъ-подъ кровати. На столѣ около дивана была ея рабочая корзинка и въ ней остался недошитый дѣтскій чепчикъ. Во всей комнатѣ недоставало только его портрета и самой Маши.
   "Неужели она бросила меня?" думалъ Александръ; наконецъ, онъ закрылъ лицо руками и Дарья Осиповна черезъ дверь слышала какъ онъ громко заплакалъ. Она даже вздрогнула.
   "О, Господи, произнесла она и перекрестилась,-- можетъ, и въ самомъ дѣлѣ, онъ любилъ Машу?"
   Да, съ Александромъ произошла внезапная перемѣна. Онъ сталъ упрекать себя, себя одного во всемъ, что случилось. Онъ понять не могъ, какъ онъ въ состояніи былъ обманывать Машу? съ чего онъ завелъ любовную интригу съ Юліей? Онъ вспоминалъ все счастіе, которое дала ему Маша, ея полную преданность и безграничное терпѣніе. Теперь только, потерявъ ее, онъ могъ оцѣнить, чѣмъ она была для него. Онъ сознавалъ, что онъ легкомысленно разошелся съ женщиной, которая вполнѣ принадлежала ему: и душой, и помыслами, и чувствами -- и разошелся для кого? для Юліи!
   Какая иронія! Для Юліи! Чего ищетъ она въ немъ!.. Развѣ она отказалась для него отъ малѣйшей привычки своей, развѣ пожертвовала хоть однимъ выѣздомъ, гдѣ ей предстояло блистать?
   И изъ-за этой-то бездушной эгоистки весь внутренній міръ его разбитъ!
   Александръ переходилъ изъ крайности въ крайность и опять обвинилъ не того, кого-бы слѣдовало. Точно такъ-же, какъ онъ старался чернить въ своихъ глазахъ Машу, точно такъ-же онъ чернилъ теперь Юлію.
   "Нѣтъ, она не вернется, думалъ, горько плача, Александръ;-- если она рѣшилась оставить меня, то. навсегда. Удивительная дѣвушка: въ ней нѣтъ способности прощать".
   Онъ вспомнилъ, какъ онъ иногда въ шутку обижалъ ее, и потомъ просилъ прощенья. "Не шути со мной зло, я злыхъ шутокъ не понимаю". "Прости меня!" "Не шути въ другой разъ". "Если простишь". "Что мнѣ прощать! вѣдь боль-то все*же останется въ сердцѣ, пока сама собой не пройдетъ!" -- "Странная дѣвушка! никогда она меня не прощала... не упоминала объ обидѣ, но и не прощала... "
   Александръ задумался о мелкихъ подробностяхъ ихъ взаимныхъ отношеній, и чѣмъ больше онъ думалъ, тѣмъ труднѣе ему было примириться съ мыслью потерять Машу.
   "Нѣтъ, это невозможно! такая любовь, какъ ея, не можетъ порваться разомъ. Она еще моя, я знаю, что она моя!.."
   Онъ прошелся по комнатѣ и отворилъ горку. Онъ взялъ съ полки портфель и чернильницу и сталъ писать:
   "Я пишу въ твоей комнатѣ, моя дорогая Маша; все въ этой комнатѣ дышетъ тобой и говоритъ о тебѣ, а тебя нѣтъ!.? Зачѣмъ ты отъ меня ушла, зачѣмъ ты меня бросила?.. Я пишу и плачу, и мучительное сознаніе, что я былъ виноватъ передъ тобой, душитъ меня. Неужели ты больше не любишь меня? неужели не можешь простить мнѣ мальчишескаго каприза? Маша, вѣдь ты осудила меня безъ всякаго основанія; изъ одного поцѣлуя руки, ты заключила о моей преступности! Неужели сердце твое не говоритъ тебѣ, что кара твоя слишкомъ жестока, неужели тебѣ не жаль разбить все наше счастье изъ-за ложнаго подозрѣнія?
   "Я покаюсь предъ тобой, моя дорогая, я, дѣйствительно, свѣтски волочился за Юліей, но не больше. Я волочился за ней отчасти по дѣловымъ разсчетамъ, отчасти потому, что она всюду преслѣдовала меня. Мнѣ было досадно, что ты это узнала, и еще досаднѣе, что ты можешь заподозрить меня въ невѣрности, и я наговорилъ тебѣ злыхъ словъ. Вотъ вся моя исповѣдь... Вѣрь мнѣ, какъ въ тѣ счастливые дни, когда ты такъ безгранично вѣрила мнѣ, и постарайся забыть мою послѣднюю, скорѣй ребяческую, чѣмъ серьезно-неблаговидную выходку.
   "Вернись ко мнѣ, моя Маша, ради нашего счастья, ради нашего сына! Онъ мой, а ты отняла его у меня; возврати мнѣ его, возврати мнѣ любовь твою... Жить безъ тебя я не хочу!.. Сердце мое замираетъ и кровь стучитъ въ голову... Нѣтъ, писать я больше не въ состояніи... ужасное чувство неизвѣстности не даетъ мнѣ покоя...
   "До свиданія, моя милая; отвѣть мнѣ, отвѣть скорѣй... не мучь меня!.. Я безумно люблю тебя, и если ты не вернешься, я не знаю, что станется со мной!.. Цѣлую горячо твои ручки, цѣлую эти граціозные пальчики, которые, къ чему ни прикоснутся, кладутъ на все отпечатокъ творчества!..
   "А рисунковъ твоихъ больше нѣтъ и висятъ только пустыя рамки... Одна Офелія осталась въ столовой... Ты забыла ее или нарочно оставила мнѣ на память образъ несчастной дѣвушки, обезумѣвшей отъ горя?.."
   Такъ писалъ Александръ и не могъ разстаться съ комнатой Маши. Ему казалось, что въ ней сосредоточены всѣ его честные и чистые помыслы и поступки, что въ ней только онъ переживалъ свѣтлыя минуты, неотравленныя ни ложью, ни холоднымъ разсчетомъ, что въ ней онъ былъ человѣкомъ въ полномъ смыслѣ этого слова, съ способностью быть добрымъ и даже забывать свои честолюбивыя мечты для истиннаго чувства.
   А Дарья Осиповна все сидѣла въ столовой и дожидалась, когда онъ, наконецъ, выйдетъ. Она терпѣливо сидѣла у окошка и не мѣшала ему.
   "Пусть плачетъ, думала она,-- это святыя слезы и барину, можетъ быть, какой-нибудь разъ въ жизни придется такъ погоревать, да и то не всякому"...
   Александръ, наконецъ, вышелъ. Его страдальческій видъ смутилъ Дарью Осиповну. Онъ подалъ ей письмо.
   -- Отдайте это Машѣ, сказалъ онъ.
   -- Хорошо-съ. Сдѣлайте одолженіе выпустите меня и возьмите ключи.
   -- Нѣтъ, вы заприте за мной; на что мнѣ ключи? Вѣдь еще не все кончено... я еще надѣюсь...
   Онъ посмотрѣлъ на Дарью Осиповну.
   -- Дарья Осиповна, что говорила она вамъ про меня?
   -- Ничего. Велѣла нанять квартиру, а эту мы вмѣстѣ убрали.
   -- А про меня что она сказала?
   -- Ничего не говорила, настаивала на своемъ Дарья Осиповна.
   -- Гдѣ она теперь живетъ?
   Дарья Осиповна сказала.
   -- Благодарю васъ; прощайте. Принесите мнѣ отвѣтъ сами, на мою квартиру.
   -- Хорошо-съ.
   Они простились и разошлись въ разныя стороны. Дарья Осиповна пошла къ Машѣ, Александръ вернулся домой. Вечеромъ онъ случайно встрѣтился съ Юліей; она была великолѣпна и, по обыкновенію, съ достоинствомъ принимала любезности цѣлой толпы поклонниковъ. Въ глазахъ ея блеснула радость, когда она увидѣла Александра, а онъ почти съ ненавистью посмотрѣлъ на нее. Она замѣтила его необыкновенную блѣдность и уловила-таки минутку, чтобы мимоходомъ шепнуть ему:
   -- Что съ вами?
   -- Я болѣнъ, отрывисто произнесъ онъ, повернулся и вышелъ въ другую комнату.
   Юлія хотѣла бѣжать за нимъ, разспросить, чѣмъ онъ страдаетъ и что мучитъ его, но она была окружена цѣлой толпой великосвѣтскихъ друзей своихъ и должна была наградить каждаго и каждую улыбкой или привѣтливымъ словомъ. Отъ этого зависѣла, по крайней мѣрѣ, половина ея успѣховъ, отъ этого зависѣла ея репутація, какъ женщины умной и любезной.
   

III.

   Весь слѣдующій день Александръ тщетно ожидалъ отвѣта отъ Маши. Его мучило нетерпѣніе и раздражало ея молчаніе. Онъ надѣялся, что послѣ его письма Маша не будетъ въ состояніи разстаться съ нимъ навсегда и перемѣнитъ свое рѣшеніе. Ея медленность отвѣтить на его горячее посланіе заставляла его задумываться. Но недолго промучила Маша Александра: прошелъ день и на слѣдующее утро слуга подалъ ему конвертъ и свертокъ.
   -- Кто это принесъ? спросилъ Александръ.
   -- Какая-то старушка.
   -- Она ушла?
   -- Точно такъ-съ.
   -- Хорошо; поди.
   Слуга вышелъ. Александръ поспѣшно разорвалъ конвертъ и сталъ читать.
   "Конечно, я отвѣчу тебѣ, Александръ, писала Маша,-- и скажу всю правду, потому что не хочу, чтобъ ты мучился по-напрасну. Я ушла отъ тебя навсегда; я не могу больше жить съ тобой. Союзъ нашъ опирался только на взаимное довѣріе, другой опоры у насъ не было. Я любила тебя и вѣрила тебѣ; теперь я все еще люблю тебя, но больше не вѣрю. Зачѣмъ ты обманулъ меня? У меня въ сердцѣ вѣра въ тебя разомъ порвалась...
   "Ты говоришь мнѣ, что не любишь Юлію Петровну; что мнѣ въ этомъ теперь? вѣдь это не вернетъ мнѣ моего счастья! Жить съ тобой я все-же не могу, коли въ сердцѣ моемъ постоянное сомнѣніе. Оно уже и такъ доставило мнѣ много мучительныхъ дней. Провѣрять тебя я тоже не имѣю возможности, потому что мы живемъ совершенно разной жизнью; я вижу тебя только тогда, когда ты со мной, и не знаю, что ты дѣлаешь за моей дверью. Было время, когда ты любилъ только меня -- я это чувствовала,-- и вдругъ я почувствовала, что прежняго больше не стало... Въ любви твоей ко мнѣ что-то утратилось, а въ моей любви къ тебѣ явилось новое мучительное чувство -- подозрѣніе. Я знаю, что это чувство не дало-бы мнѣ ни минуты покоя. Вернуть мою прежнюю любовь, слѣпо довѣряясь тебѣ, я не могу; сердце мое уже надломлено.
   "Саша, положеніе наше слишкомъ неравно; я поняла это только въ моемъ несчастій. Если-бъ я вернулась къ тебѣ, меня замучила-бы совѣсть, мнѣ-бы все казалось, что я должна безропотно принять отъ тебя все, что ты захочешь предложить мнѣ. Мнѣ-бы казалось, что я должна выносить всякія униженія, какъ содержанка. Я отдалась тебѣ, любя тебя, и жила съ тобой, пока вѣрила, что и ты любишь меня. Мнѣ не было унизительно принимать отъ тебя все, что ты давалъ мнѣ, а теперь не то: теперь рука моя не поднялась-бы взять отъ тебя что-бы то ни было. Да и не нужно мнѣ ничего; мое счастіе шло рядомъ съ твоей любовью -- ея нѣтъ теперь, нѣтъ...
   "Прощай, мой Саша, съ твоей любовью погибли всѣ мои мечты, моя молодость, моя радость; но все-же я благодарю тебя за то, что ты далъ мнѣ узнать, что люди называютъ счастьемъ. Ты далъ мнѣ много, много счастья, можетъ быть, слишкомъ много, чтобъ оно могло продлиться, и я всю жизнь буду вспоминать о любви твоей, какъ о самой свѣтлой порѣ моей жизни. Прости меня, если тебѣ будетъ тяжело читать эти строки, но я сана не могу любить на-половину и не могу покориться мысли, чтобы за все мое сердце мнѣ удѣляли только кусочекъ...
   "Прощай-же, Саша; мы встрѣтились случайно, случайно полюбили другъ друга и были счастливы, а теперь... теперь приходится проститься... "
   Александръ закинулъ голову на спинку кресла и опустилъ письмо на колѣни. Опять поднялась въ немъ цѣлая буря. Сперва онъ страшно огорчился письмомъ Маши, но мало-по-малу сталъ раскаиваться, что звалъ ее къ себѣ обратно, и, наконецъ, сталъ бранить себя дуракомъ. Къ чему послужилъ ему добрый порывъ его сердца? Къ тому, чтобы она унизила его еще разъ.
   Блѣдное лицо его сдѣлалось еще блѣднѣе, онъ точно изнемогалъ подъ бременемъ страшной боли.
   Она говоритъ о своей утраченной вѣрѣ въ него и не хочетъ быть его содержанкой, да что-жь такое она была, какъ не содержанка? Нищая дѣвочка, которую онъ вытащилъ изъ грязи! И онъ-же просилъ у ней прощенія, онъ-же умолялъ ее вернуться! Какое на него нашло ослѣпленіе, что онъ написалъ ей такую чепуху! Ушла, заблаговременно избавила отъ непріятности неизбѣжнаго разрыва,-- немогъ-же бы онъ вѣчно довольствоваться ея любовью,-- ушла безъ сценъ, безъ надоѣдливыхъ попрековъ, а онъ опять сталъ звать ее назадъ! Да гдѣ-жь была его голова, гдѣ былъ его разумъ?
   Александръ быстро всталъ и подошелъ къ столу; изъ бокового ящика онъ вынулъ пачку кредитныхъ билетовъ. Онъ вложилъ ихъ въ конвертъ и взялъ листокъ почтовой бумаги. Александръ
   все дѣлалъ нервно, какъ-будто въ чаду, какъ-будто не желая дать себѣ времени опомниться. Недобрая улыбка изрѣдка кривила его красивое лицо. На листкѣ онъ сталъ писать:
   "Многоуважаемая Дарья Осиповна, съ прискорбіемъ прочелъ я приговоръ вашей дочери и произнесъ надъ нимъ: аминь. Такова ея воля -- и я преклоняю голову. Но я всегда слылъ порядочнымъ человѣкомъ и, разставаясь съ дѣвушкой, которая дарила мнѣ свою любовь, не оставался у нея въ долгу. Посылаю вамъ пока бездѣлицу и покорнѣйше прошу обращаться ко мнѣ съ увѣренностью, что я всегда буду къ вашимъ услугамъ. Кромѣ того, я прошу васъ назначить мнѣ, сколько нужно для обезпеченія ребенка. Я не хочу, чтобъ онъ былъ для васъ бременемъ. Передайте мою глубокую благодарность вашей дочери.

Искренно преданный вамъ Александръ".

   Александръ успокоился только тогда, когда слуга его вышелъ изъ двери съ этимъ посланіемъ. Онъ сталъ одѣваться съ какой-то торопливой радостью и одѣлся особенно тщательно. Черезъ часъ онъ уже былъ вмѣстѣ съ Юліей въ ихъ квартиркѣ; передъ ними стоялъ изысканный завтракъ, въ бокалахъ лѣнилось шампанское. Юлія едва прикоснулась къ своему бокалу -- она не любила никакихъ винъ,-- а Александръ почти не ѣлъ и пилъ бокалъ за бокаломъ. Онъ былъ шумно-веселъ, хохоталъ, обнималъ Юлію и клялся ей въ вѣчной любви, а потомъ вдругъ схватился за голову и заплакалъ.
   Юлія въ недоумѣніи остановилась передъ нимъ.
   -- Александръ, ты слишкомъ много пилъ! неужели ты пьешь?
   -- Никогда! отвѣтилъ онъ.-- Мнѣ дурно...
   Юлія съ испугомъ подошла къ нему и хотѣла разстегнуть его жилетъ, но онъ оттолкнулъ ее.
   -- Оставь, оставь, произнесъ онъ нетерпѣливо,-- это одна минута и пройдетъ.".
   Онъ тяжело опустился на стулъ, въ ушахъ его страшно шумѣло, но все-же онъ ясно слышалъ, какъ внутренній голосъ говорилъ ему: "подлецъ!"
   "Сдѣланнаго непередѣлаешь!", наконецъ, сказалъ онъ себѣ съ горечью, вскочилъ и простился съ Юліей.
   Когда онъ вернулся домой, онъ нашелъ на столѣ посланный Машѣ пакетъ. Въ немъ были и деньги, и его письмо, а сверху лежала еще бумажка; на ней было написано только двѣ строчки:
   "Ни мнѣ, ни сыну моему ничего не нужно; благодарю".
   Александръ бросилъ пакетъ въ столъ.
   "Ну и конецъ! сказалъ онъ себѣ.-- Будетъ дурачиться!"
   

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

I.

   Иванъ Николаевичъ Ветловъ ходилъ по. своему кабинету. Только-что пробило три часа, т. е. тотъ часъ, когда его дверь запиралась для посѣтителей по дѣламъ журнала и онъ отдыхалъ передъ тѣмъ, какъ обыкновенно отправлялся въ редакцію. Въ этотъ день, какъ и во всѣ предыдущіе, у него было много разныхъ посѣтителей, хлопотавшихъ о помѣщеніи своихъ статей, предлагавшихъ свои услуги по разнымъ отдѣламъ журнала или просившихъ дать какую-бы-то ни было работу... Былъ господинъ уже преклонныхъ лѣтъ, недавно лишившійся мѣста и написавшій цѣлый безымянный протоколъ обличеній на всѣхъ своихъ сослуживцевъ. Онъ клялся всѣми святыми, что онъ написалъ сущую правду и скорѣе сгладилъ, чѣмъ преувеличилъ всю "вопіющую неблаговидность поступковъ людей, съ которыми столько лѣтъ сидѣлъ за однимъ канцелярскимъ столомъ". Ветлову стоило великихъ усилій, чтобы отдѣлаться отъ пострадавшаго господина и увѣрить его, что подобныя обличительныя статьи совсѣмъ не подходятъ къ духу журнала, въ которомъ онъ участвуетъ. Старичекъ не убѣдился и ушолъ съ обидой, отнявъ у Ветлова цѣлый часъ.-- "Нѣтъ правды на землѣ, говорилъ онъ.-- Даже въ печатномъ словѣ, и то фальшъ!"
   Одинъ за другимъ перебывало у Ветлова еще нѣсколько посѣтителей, съ которыми онъ не потратилъ много времени; наконецъ, черезъ порогъ его комнаты переступила дѣвушка. Дня три тому назадъ эта дѣвушка принесла ему рукопись и убѣдительно просила принять ее, если только въ ней найдется хоть что-нибудь годное. Она сказала, что ей очень нужно работать, что у нея на рукахъ мать и маленькая сестра. Ветловъ прочелъ рукопись, это былъ разсказъ, который оказался самымъ плохенькимъ.
   Дѣвушка вошла, поклонилась, стараясь улыбнуться, но улыбка не вышла у нея, и она, нѣсколько сконфуженная, сѣла на указанный ей стулъ.
   -- Не могу васъ ничѣмъ порадовать, началъ Ветловъ; -- въ разсказѣ вашемъ совсѣмъ нѣтъ знанія жизни, наблюденія дѣйствительнаго быта и характеровъ; сцены скучны и вялы, языкъ не хорошъ, о грамматическихъ ошибкахъ я ужь и не говорю: ихъ можно исправить въ корректурѣ.
   На глазахъ дѣвушки навернулись слезы, но она превозмогла себя и едва слышно спросила:
   -- Такъ мнѣ нельзя надѣяться, что я въ состояніи буду работать въ литературѣ?
   -- Безъ подготовки -- нѣтъ.
   -- Подготовиться я не могу, я не въ такомъ положенія...
   -- Такъ поищите другого занятія.
   -- Ахъ, какое-же другое занятіе могу я найдти! воскликнула она,-- вѣдь я ничего не умѣю. Я забыла все, чему меня учили, пока папа былъ живъ. Но ужь годъ, какъ онъ умеръ, и намъ рѣшительно нечѣмъ жить.
   Слезы опять показались на ея глазахъ.
   -- Попробуйте переводить; какой иностранный языкъ знаете вы лучше всего?
   -- Я знаю только французскій, да и то самыя обыкновенныя разговорныя фразы.
   Она взяла свой разсказъ.
   -- Неужели его никуда не примутъ, даже въ плохой журналъ и очень дешево?
   -- Обнадежить васъ я не могу, но попробуйте...
   -- Что-жь пробовать... только время тянуть... Извините, что обезпокоила васъ, прощайте, сказала она уныло.
   Ея неподдѣльное горе было такъ явно, что тронуло Ветлова.
   -- Послушайте, сказалъ онъ, подходя къ ней:-- простите меня за нескромное предложеніе: возьмите у меня взаймы нѣсколько рублей, вы отдадите мнѣ ихъ, когда найдете себѣ занятіе.
   -- Нѣтъ, это милостыня, а я прошу работы, произнесла она, покачавъ головой.
   

II.

   Ветлову было двадцать восемь лѣтъ; день его, съ тѣхъ поръ, какъ онъ себя помнилъ, всегда былъ занятъ съ утра до вечера, и все-же часто не хватало времени сдѣлать того, что онъ предполагалъ. Онъ трудился много и общество не оставило безъ вниманія его труды. Онъ имѣлъ отраду видѣть успѣхъ своихъ работъ, т. е. пользовался въ литературѣ славой хорошаго критика. Значитъ, жизнь его, повидимому, не сложилась такъ сѣро и безцвѣтно, какъ жизнь многихъ, не менѣе даровитыхъ, чѣмъ онъ. А все-таки по-временамъ онъ чувствовалъ наплывъ ужасной пустоты и неудовлетворенности. Вѣчно кружиться въ колесѣ разжевыванья передъ публикой ея-же нелѣпости и глупости; вѣчно бередить больное мѣсто, вѣчно тянуть ту-же пѣсню и не видѣть передъ собой той свѣтлой перспективы, которая ободряетъ наши уставшія силы и ведетъ впередъ.
   Свѣтлой стороны въ жизни Ветлова, кромѣ его литературныхъ успѣховъ, дѣйствительно, не было.
   "Да и когда-жь она была?" спросилъ онъ себя, и мысль его вернулась въ давно прошедшее. Ему представилась очень бѣдная комната съ ширмой, за которой стояла постель. Между прочей мебелью въ комнатѣ было старое кресло и жесткій, неуютный диванчикъ. На креслѣ постоянно сидѣла молчаливая, надутая старуха; около нея прыгали двѣ кошки и собачка, на окнѣ въ клѣткѣ то-и-дѣло порхала и чирикала птица. Жесткій диванчикъ служилъ ему ночлегомъ. Надутую старуху онъ долженъ былъ называть "тётей" и слушаться во всемъ, что она ему прикажетъ, а приказывала она ежу неизмѣнно одно: сидѣть смирно и не баловать. Птица порхала въ клѣткѣ и чирикала, кошки прыгали и играли, собаченка дразнила ихъ и лаяла, а ребенокъ долженъ былъ смирно и неподвижно сидѣть въ своемъ углу. Комната выходила окнами во дворъ и со двора часто долетали веселыя голоса ребятишекъ; сердце Ветлова содрагалось, когда мечталось ему, какъ должно быть хорошо бѣгать теперь по двору, и онъ съ тоскливой мольбой смотрѣлъ на старуху въ креслѣ, но старуха отвѣчала на его умоляющій взглядъ ледянымъ взглядомъ и чаще всего молчала; иногда только она говорила отрывистымъ, кислымъ голосомъ: "Учись, Ваня, и не зѣвай по сторонамъ. Нечего тебѣ зариться на баловниковъ".
   И опускалъ Ветловъ безпрекословно глаза на свою старую азбуку, въ которой каждое пятнышко было ему знакомо.
   Въ девять лѣтъ перемѣнился уголъ его ночлега. Вмѣсто жесткаго диванчика, онъ сталъ спать на хорошей желѣзной кровати, какъ десятки другихъ мальчиковъ. Онъ ногъ уже играть и шумѣть, ходить свободно по длиннымъ корридорамъ. Большое, зданіе, въ которомъ онъ жилъ, т. е. гимназическій пансіонъ, принадлежало ему столько-же, сколько и всякому другому мальчику, и въ первое время онъ чувствовалъ себя такимъ счастливымъ, какимъ никогда не бывалъ. Но мало-по-малу многіе товарищи его стали разсказывать ему о вещахъ совершенно чуждыхъ ему. Слова мать, отецъ, братъ, сестра были для него пустыми звуками. А между тѣмъ онъ видѣлъ, съ какой радостью его товарищи ожидали воскресенья, чтобы отправиться "домой". Всю недѣлю не было конца разсказанъ о томъ, что они дѣлали дома, какъ веселились, куда ходили.. Часто приносили они съ собой лакомства, хорошенькія вещицы, книги, тетради, карандаши. Иногда, въ началѣ, Ветлова спрашивали: "А ты, Ветловъ, развѣ домой не пойдешь?" "Мнѣ некуда идти, я сирота", отвѣчалъ Ветловъ, только теперь понявъ истинное значеніе этого слова, которое такъ часто употребляла его старуха-тетка, говоря про него. къ ней онъ тоже ходилъ всего только раза два послѣ поступленія въ гимназію; она расхворалась и въ тотъ-же годъ умерла.
   Такъ онъ остался одинъ въ цѣломъ мірѣ, и еще ребенкомъ созналъ свое одиночество. Онъ былъ смиренъ, по привычкѣ, съ дѣтства, кротокъ и задумчивъ по тому внутреннему сознанію своей заброшенности, которое неотступно грызло его. Уже съ низшихъ классовъ гимназіи онъ понималъ свое положеніе. Ему часто хотѣлось шалить и рѣзвиться, но мысль, что его поймаютъ на какой-нибудь шалости и, пожалуй, выгонятъ, останавливала его. Куда онъ пойдетъ? развѣ у него есть отецъ, мать, кто-нибудь, кто-бы пріютилъ, его?
   Размышляя такимъ образомъ, Ветловъ не шалилъ; онъ находилъ себѣ тихаго товарища и садился съ нимъ куда-нибудь въ сторонку. Сначала товарищи дразнили его и задирали, но потомъ привыкли, и только въ насмѣшку называли его красной дѣвицей. Кончилось тѣмъ, что за нимъ утвердилась репутація мальчика крайне сосредоточеннаго и не охотника до шума и дракъ. Съ нѣкоторыми изъ товарищей онъ сошелся довольно близко; его стали приглашать по воскресеньямъ въ чужія семьи.
   Здѣсь очень рано сталъ онъ всматриваться въ людей к наблюдать другую жизнь, чѣмъ та, которую онъ зналъ въ стѣнахъ своего пансіона. Тутъ-же онъ познакомился и съ тѣмъ, что и въ семейной жизни болѣе счастливыхъ людей, чѣмъ его тетка, не все такъ весело и отрадно, какъ онъ думалъ объ этомъ въ своемъ одиночествѣ... При немъ-же какъ при ребенкѣ, и не стѣснялись, и отъ наблюдающихъ глазъ его не ускользнуло много черныхъ и безобразныхъ сторонъ. Иногда было явное несогласіе между всѣми членами семьи -- большими и малыми; иногда подъ дружелюбной внѣшностью скрывались враждебныя чувства, которыя прошибали наружу сквозь притворную ласковость. Вкусы и наклонности сталкивались и слабѣйшій всегда долженъ былъ согнуть смиренно голову передъ сильнѣйшимъ.
   Онъ сталъ еще сосредоточеннѣе и не пропускалъ ни малѣйшаго случая, не обсудивъ его и не взвѣсивъ.
   Но подчасъ ему было томительно одиноко въ четырехъ стѣнахъ своего гимназическаго питомника; ничего въ мірѣ не могъ онъ назвать своимъ,-- развѣ кровать, на которой онъ спалъ, да столъ за которымъ учился, да и то онъ былъ ихъ случайнымъ и кратковременнымъ обладателемъ. Впрочемъ, не вещи хотѣлось Ветлову назвать своими,-- онъ искалъ человѣка, который принялъ-бы его не любезно, какъ принимали почти всѣ, а отъ души; который не задумался-бы открыть ему свою душу и спросилъ-бы, что дѣлается у него на душѣ; который былъ-бы предъ нимъ самимъ собой и не нашелъ-бы смѣшнымъ или глупымъ, если-бы и Ветловъ былъ съ нимъ на распашку.
   Но онъ долго не встрѣчалъ такого человѣка; юность его прошла одиноко. Онъ имѣлъ много знакомыхъ, много внѣшнихъ дружелюбныхъ отношеній съ людьми, но друзей не имѣлъ. Съ годами, когда онъ привыкъ къ людямъ и сталъ развязнымъ, веселымъ юношей, его принимали любезно и радушно, но все-же дружба у него какъ-то ни съ кѣмъ не завязывалась, вплоть до его сближенія съ самонадѣяннымъ и заносчивымъ баричемъ Лопатинымъ, къ которому въ первые мѣсяцы ихъ общихъ занятій, онъ чувствовалъ непреодолимую антипатію.
   Послѣ болѣе короткаго знакомства съ Лопатинымъ Ветловъ былъ удивленъ, замѣтивъ подъ наноснымъ хламомъ всевозможныхъ мелочныхъ недостатковъ глубокое стремленіе докапываться до истины и необыкновенно трудолюбивую усидчивость. Ветловъ не щадилъ Лопатина, не обходилъ мягко его недостатковъ, и все-же ихъ дружба росла, и вмѣстѣ съ тѣмъ изъ самолюбиваго и заносчиваго юноши вырабатывался серьезный человѣкъ.
   Ихъ дружба не порвалась съ годами. Видѣться и говорить столько-же о пустякахъ, сколько о серьезныхъ вещахъ, вошло въ одну изъ необходимыхъ потребностей какъ одного, такъ и другого. Но и эти теплыя и искреннія отношенія не могли замѣнить всего ни для того, ни для другого. Оба они сознавали, что въ жизни ихъ нѣтъ той яркой стороны, которая дѣлаетъ ее привлекательною. Въ послѣднее время Викторъ нашелъ себѣ отраду въ отношеніяхъ къ сестрѣ: сестра замѣнила для него очень многое и заставила на-время позабыть о потребности болѣе сильнаго и порывистаго счастья. Ветловъ это зналъ; Викторъ говорилъ ему, сближаясь съ Поленькой, что, несмотря на скептическія увѣренія друга, будто семейное счастье -- рѣдкій идеалъ, онъ нашелъ въ семьѣ своей тепленькій уголокъ, который создался для него изъ дружбы сестры и привѣтливой ласки матери.
   А у Ветлова не было даже и этого.
   "Неужели жизнь такъ и пройдетъ, сѣренькая и гладенькая? думалась иногда ему.-- Неужели не примѣшается къ ней ничего, выходящаго изъ ряда обычнаго теченія? Неужели сердце никогда не забьется отъ избытка любви и никогда это слово не сорвется съ устъ женщины, которая, въ самомъ дѣлѣ, будетъ мнѣ дороже всего на свѣтѣ?.."
   

III.

   Дверь отворилась и вошелъ Викторъ.
   -- Здравствуй, Ветловъ. Ба! да ты, кажется, скучаешь?
   -- Вся тварь разумная скучаетъ! отвѣтилъ съ улыбкой Бегловъ словами пушкинскаго Мефистофеля.-- А ты, кажется, куда-то собрался?
   -- Да, въ Петергофъ. Меня послала матушка сдѣлать на дачѣ нужныя распоряженія: охъ, скоро опять потянемся изъ города на дачу.
   -- Ты это говоришь, точно тебя заставляютъ совершать какой-то трудный подвигъ! разводя руками, говорилъ Ветловъ,-- а въ сущности можетъ-ли быть что-нибудь пріятнѣе, какъ жить лѣтомъ на дачѣ съ огромнымъ паркомъ, да еще у взморья!.. Ахъ, васъ-бы нужно было хорошенько проучить, чтобъ вы цѣнили прекрасный солнечный день, чистый воздухъ, зелень и приволье природы вмѣсто этихъ навозныхъ кучъ, которыми мы дышемъ ровно семь мѣсяцевъ.
   Викторъ расхохотался.
   -- Ты сегодня въ желчномъ настроеніи и обругалъ меня ни за что. Кто тебѣ говоритъ, что я не люблю дачную жизнь?
   -- Ты вообще человѣкъ неблагодарный судьбѣ, продолжалъ Ветловъ,-- у тебя все подъ рукой -- семья, удобства, а ты все ходишь зеленый и съ подергиваніемъ въ губахъ.
   Викторъ расхохотался еще громче.
   -- Сдѣлай милость, раздѣли со мной блага жизни, пріѣзжай на лѣто ко мнѣ погостить. Стѣснить ты никого не можешь, комнатъ у насъ много, а семья моя приметъ тебя очень радушно.
   Ветловъ задумался надъ неожиданнымъ приглашеніемъ пріятеля.
   -- А знаешь, Лопатинъ, вѣдь это недурная дысль! Жить бобылемъ мнѣ по сихъ поръ надоѣло -- (и онъ провелъ рукой по горлу);-- хоть не моя семья, а все-же я погляжу, есть-ли хоть одинъ уволокъ на свѣтѣ, гдѣ люди разныхъ характеровъ могутъ дружно вмѣстѣ уживаться.
   -- Ну, вотъ и отлично; остальное предоставь мнѣ..
   -- Нѣтъ, постой, я хочу, чтобъ ты прежде спросилъ свою мать, сестру и кто еще у васъ тамъ есть, желаютъ-ли они, чтобъ я явился? Ты долженъ дать мнѣ откровенный отвѣтъ, а то вторгаться туда, куда меня вовсе не желаютъ впустить...
   -- Полно, это пустыя формальности!
   -- Все-же спроси и дай мнѣ знать. Если меня примутъ, я пріѣду къ вамъ мѣсяца на полтора. Вы когда перебираетесь?
   -- Мои въ половинѣ мая, я-же лично -- попозже; мнѣ еще нужно покончить кое-какія дѣла по должности.
   И Викторъ улыбнулся той улыбкой, которую другъ его называлъ подергиваньемъ въ губахъ.
   -- Ого! значитъ, ужь левъ откусилъ голову своему укротителю?
   -- Откусилъ, лаконически отвѣтилъ Викторъ и посмотрѣлъ на часы;-- ужь мнѣ пора, а то пропущу поѣздъ. Прощай, Ветловъ.
   -- Прощай; да, забылъ, у тебя въ семьѣ, кажется, есть больная старуха?
   -- Да, но она до тебя совершенно не будетъ касаться, крикнулъ Викторъ уже съ лѣстницы:-- она будетъ жить во флигелѣ черезъ цвѣтникъ, а не въ большомъ донѣ.
   -- Ну, тѣмъ лучше: я не люблю старухъ, особенно такихъ, отъ которыхъ уже несетъ ладовомъ.
   

IV.

   По уходѣ Виктора Ветловъ тоже взялъ шляпу и пошелъ въ редакцію. По дорогѣ его мысли совсѣмъ не были похожи на прежнія, и даже фантазія его разыгралась до того, что онъ вообразилъ себя въ компаніи доброй старушки, подчующей его сластями, и молоденькой дѣвушки, неловко краснѣющей и боящейся выразить свое мнѣніе, чтобъ не сказать глупость. Эти двѣ женщины стараются занять его и сдѣлать ему жизнь въ ихъ донѣ какъ можно пріятнѣе. Каждая даетъ что можетъ: старушка старается какъ можно больше удовлетворить его желудокъ; дѣвушка, по инстинкту молодости, чувствуетъ, что это ему не очень забавно, и робкимъ голосомъ приглашаетъ его полюбоваться природой. "Не хотите-ли идти въ садъ?" говоритъ ему сестра друга, та самая Поленька, которая при первой ихъ встрѣчѣ познала куда дѣвать руки и все краснѣла.
   Фантазируя такимъ образомъ, Ветловъ почувствовалъ къ этимъ двумъ женщинамъ искреннюю благодарность за то, что онѣ радушно приняли его и позаботились о его весельѣ...
   Но въ жизни нашей то-и-дѣло радость смѣняется горемъ и пріятное впечатлѣніе непріятнымъ. Всю неопровержимость этой истины Ветловъ испыталъ въ это утро на себѣ. Лишь только онъ переступилъ порогъ редакторской, какъ на него посыпался цѣлый грядъ упрековъ за его статью.
   

ГЛАВА ОДИНАДЦАТАЯ.

I.

   Софья Ивановна и Поленька сидѣли вдвоемъ на маленькомъ диванчикѣ въ спальнѣ Софьи Ивановны. Софья Ивановна была немножко разстроена, а когда она бывала разстроена, ее особенно тревожила участь дочери. Не безъ страха спрашивала она себя: что-то выйдетъ изъ Полины, чѣмъ разыграется ея видимое стремленіе жить не такъ, какъ жила она, ея родная мать.
   Въ этотъ день бабушка особенно замучила все семейство Лопатиныхъ и каждый изъ нихъ, не желая роптать на старуху, старался найти уважительную причину для своего мрачнаго настроенія духа. Тетя Катя растрогалась до слезъ, припоминая свое давно-минувшее супружеское счастіе, и ушла къ себѣ; Софью Ивановну-же занимала больше мысль о будущности дочери, чѣмъ воспоминанія объ ея печальномъ прошломъ, такъ-какъ мужъ ея походилъ нравомъ на свою мать, и при его жизни ее допекали съ двухъ сторонъ: и мужъ, и свекровь.
   -- Полина, другъ мой, сядь сюда, потолкуемъ, говорила Софья Ивановна.
   Поленька сѣла.
   -- Ты знаешь, какъ я провела свою жизнь, какъ она была безцвѣтна и несчастна;-- (Софья Ивановна отерла слезу,) -- я отъ тебя этого не скрываю.
   Поленька взяла руку матери и поцѣловала ее.
   -- Только ты одна -- мое утѣшеніе; мальчиковъ я не считаю: какое имѣю я на нихъ право? Мальчики всегда живутъ своей головой, особенно когда у нихъ отца нѣтъ. Дочь-же другое дѣло: дочь принадлежитъ матери...
   "О, Боже мой! зачѣмъ я не мальчикъ!" почти съ отчаяніемъ подумала Поленька, тоже разстроенная капризами бабушки.
   -- Вѣдь ты любишь меня, моя милая, не правда-ли?
   -- Да, мамаша, вы такъ добры и я увѣрена, что всегда будете хотѣть, чтобы мнѣ...
   Поленька хотѣла докончить свою обычную фразу: "чтобы мнѣ было хорошо", но на этотъ разъ ей не удалось окончить своей фразы; Софья Ивановна перебила ее:
   -- Я очень рада, что ты цѣнишь мою любовь; но, Полина, любовь матери не всегда въ томъ заключается, чтобъ поддерживать въ дочери наклонности, которыя могутъ сдѣлать ее впослѣдствіи очень несчастною...
   Софья Ивановна опять едва не прослезилась.
   -- А я вижу, что ты идешь ложной дорогой, идешь прямо на несчастіе.
   -- Мамаша, возразила Поленька,-- увѣряю васъ, я очень счастлива. Съ тѣхъ поръ, какъ вы оставили меня въ покоѣ и свѣтскія развлеченія не нарушаютъ моего мирнаго уединенія...
   -- Но вѣдь въ этомъ-то и несчастіе твое.
   -- Что-же это за несчастіе? Я, право, очень, очень счастлива, настаивала Поленька;-- вы меня любите, братъ мой тоже; я могу дѣлать, что мнѣ хочется. Какое-же мнѣ еще нужно счастье? Гдѣ его искать?
   -- Полина, ты говоришь, какъ-будто все это такъ и должно остаться на-всегда. Подумай, бабушка можетъ скоро умереть, трауръ нашъ кончится, тебѣ ужь будетъ двадцать два или двадцать три года, молодость начнетъ уходить...
   -- Ну, и что-же?
   -- Ну, и ты сама меня попрекать станешь, что я не образумила тебя во-время, что я не позаботилась устроить твое будущее.
   -- Даю вамъ слово, что никогда ни въ чемъ не попрекну васъ; напротивъ, я буду вамъ благодарна на всю жизнь...
   -- Ахъ, Поля, Поля, не знаешь ты жизни, а тоже разсуждаешь, какъ большая и опытная женщина.
   -- Вѣдь ужь мнѣ почти двадцать одинъ годъ, возразила Поленька.
   -- Что-жь, много-ли это?
   -- Все-таки я могу разсудить, что мнѣ нравится и что нѣтъ.
   -- Это еще ничего не доказываетъ.
   -- Нѣтъ, это доказываетъ, что у меня есть вкусы, есть наклонности, есть способность разсуждать.
   -- Вкусы-то, пожалуй, есть, перебила ее Софья Ивановна,-- но что тебѣ лучше -- того ты никакъ рѣшить не можешь.
   -- Кто-же можетъ?
   -- Какъ, кто? Старшіе; я, напримѣръ, могу. Я могу все предусмотрѣть, потому что довольно пожила на свѣтѣ, много передумала и много знаю по опыту... Ты сама потомъ не рада будешь, что время ушло и ты осталась... осталась...
   Софья Ивановна опять отерла глаза.
   -- Старой дѣвой, договорила Поленька и улыбнулась, а Софья Ивановна уже окончательно расплакалась, точно Поленька сказала что-нибудь ужасное.
   -- Съ красотой, съ богатствомъ, съ добрымъ именемъ и... и... между всхлипываніями произносила Софья Ивановна.
   Изъ двухъ женщинъ, дочь можно было-бы принять за старшую. Ей смѣшны и дѣтски-наивны казались огорченія матери, и она опять готова была-бы улыбнуться, если-бы ей не жаль было опечаленной старухи.
   "Что дѣлать, подумала она, съ лаской взглянувъ на мать,-- нельзя-же въ пятьдесятъ лѣтъ снова приниматься жить и передѣлывать свои убѣжденія!"
   -- Мама, сказала она кротко,-- вы не огорчайтесь; вѣдь мнѣ еще остается, по крайней мѣрѣ, шесть-семь лѣтъ до того времени, когда меня назовутъ старой дѣвой; нало-ли что въ это время можетъ случиться! Кромѣ того вы говорите, что я богата; когда мы увидимъ, что я уже начинаю стерѣться и когда меня разберетъ злость, что я не замужемъ, я скорѣй за кого-нибудь и выйду. Вѣдь съ деньгами всѣхъ берутъ и не смотрятъ, какія онѣ -- молодыя или старыя. А теперь что-жь намъ горевать? Изъ-за чего вамъ убиваться?
   -- Какъ изъ-за чего? неужели тебѣ пріятно будетъ, когда станутъ говорить, что ты первому встрѣчному на шею кинулась, лишь-бы въ дѣвкахъ не засидѣться? вотъ, скажутъ, браковала, браковала, да за урода и вышла...
   -- Зачѣмъ-же вы берете крайности? я и тогда йогу найти себѣ мужа въ порядочномъ человѣкѣ.
   Но Софья Ивановна и этимъ не утѣшилась.
   -- Еще лучше! воскликнула она.-- Сама будешь завядшая, желтая, вся въ морщинахъ, а выйдешь за молодого... Ужь это совсѣмъ несбыточно или изъ тысячи случаевъ удается одинъ.
   -- Нѣтъ, мама, начала шутить Поленька,-- вы, просто, нарочно меня съ толку сбиваете; на васъ не угодишь, я ужь не знаю, что и сказать.
   -- Потому, что и сказать тебѣ нечего; ты чувствуешь, что я права.
   -- Ну, хорошо, маменька, положимъ -- я соглашаюсь, что вы правы, но что-же по-вашему мнѣ слѣдуетъ теперь дѣлать?
   -- Ахъ, Поля, сто разъ я тебѣ это говорила! Не создавай себѣ чего-то особеннаго, живи, какъ всѣ, люби, что всѣ любятъ и что въ твои годы нужно любить... Оригинальность придаетъ значеніе мужчинѣ, но дѣвушку портитъ.
   Софья Ивановна опять заплакала.
   "Погибла, погибла, думала она, и печально покачала головой.-- Привыкла-бы Полина въ свѣту и жила-бы какъ всѣ, если-бы не затѣи Виктора!.. И чего-же я, старая дура, смотрѣла! сказала-бы: не позволяю читать -- да и только... Шутка-ли, полтора года сквозь пальцы на все смотрѣла... Ахъ я съумасшедшая! куда это голова-то моя дѣвалась?..*
   Если-бы Софья Ивановна была женщина съ характеромъ, онабы и теперь повернула все по-своему и строго запретила-бы своей дочери дотронуться до какой-бы то ни было книги безъ ея позволенія; но Софья Ивановна была женщина слабая, рефлективная, жившая впечатлѣніями дня или, вѣрнѣе, минуты. У нея хватило характера только на то, чтобы сломать и изуродовать себя по волѣ мужа; у ней было удивительное мужество отказываться отъ всѣхъ своихъ желаній, удивительная выносливость дѣлать то, что было ей совершенно не по душѣ.
   -- Полина, сказала мать,-- въ сущности ты совсѣмъ не такая кроткая, какъ кажешься; помни, другъ мой, что Господь жестоко караетъ гордыхъ.
   Поленька никакъ не ожидала такого оборота рѣчи.
   -- Я не вижу, чѣмъ я горда и съ чего мнѣ быть гордой?
   -- Ты, вѣрно, думаешь, что ты всѣхъ на свѣтѣ умнѣе... Богъ такихъ не любитъ... "Блаженны нищіе духомъ", говоритъ намъ писаніе...
   Когда Софья Ивановна принималась за цитаты изъ св. писанія, Поленька знала, что убѣждать ее напрасно, и потому рѣшилась и теперь молча выслушать материнское наставленіе.
   Поленька теперь была уже далеко не тѣмъ робкимъ ребенкомъ, какимъ она была до своего сближенія съ Викторомъ.
   

II.

   Интимная бесѣда матери и дочери бала нарушена приходомъ Виктора. Онъ исполнилъ всѣ порученія Софьи Ивановны относительно дачи и пришелъ дать отчетъ, между прочимъ, сообщилъ матери и о своемъ разговорѣ съ Ветловымъ.
   -- Это очень деликатно со стороны твоего друга, что онъ обращается къ намъ за позволеніемъ. Передай ему, что мы всѣ, конечно, будемъ очень рады видѣть его у себя гостемъ.
   -- И ты, Поленька, ничего не ннѣешь противъ этого? спросилъ Викторъ.
   -- Конечно, нѣтъ, отвѣтила Поленька, уже не удивись, какъ прежде, вопросу брата.
   -- Такъ я ему завтра скажу, что моя семья съ удовольствіемъ пріютитъ его, и представлю его вамъ. Поленька, ты не зайдешь ко мнѣ?
   -- Нѣтъ; насъ съ мама сегодня немножко затормошили и мы напьемся чаю и ляжемъ. Неправда-ли, мама?
   -- Я знаю, что ты добрая, сказала въ отвѣтъ Софья Ивановна.
   -- Такъ я переодѣнусь и тоже присоединюсь къ вамъ; вели и мнѣ поставить чашку.
   Вечеръ провели втроемъ очень тихо и очень пріятно, и Софья Ивановна позабыла свои горести.
   -- Теперь у насъ на дачѣ будетъ гость, сказала Софья Ивановна, по уходѣ сына;-- ты его ужь, кажется, видѣла?
   -- Да, я встрѣтила его раза три у Виктора.
   -- Теперь тебѣ ужь не будетъ такъ свободно...
   -- Въ какомъ отношеніи?
   -- Нельзя будетъ ходить въ комнаты брата.
   -- Почему-же нельзя?
   -- Неужели ты думала, что можно?
   -- Я совсѣмъ объ этомъ и не думала.
   -- Ты должна быть съ нимъ очень осторожна, мой другъ: c'est un jeune homme.
   -- Да, очень умный молодой человѣкъ, вотъ вы сами увидите.
   -- Тѣмъ болѣе, Полина, будь съ нимъ осторожна.
   -- Чего-же вы боитесь, мама?
   -- Ахъ, ты ничего не понимаешь.... ты такой ребенокъ... мололи что можетъ случиться... ты сама говоришь, что онъ умный...
   -- Вы думаете, что я въ него влюблюсь? да?.. да?.. мучила Полина испуганную Софью Ивановну, которая именно это и думала, но ни за что на свѣтѣ не рѣшилась-бы назвать вещи по имени.
   -- Voila êtes folle, Pauline! произнесла она.-- У меня этого и въ мысляхъ не было.
   -- Ну, такъ онъ въ меня влюбится?
   -- Еще меньше! Онъ, какъ умный человѣкъ, сразу пойметъ, что онъ тебѣ не пара.
   -- Ахъ, мама, вы, кажется, непремѣнно хотите выдать меня за дурака! говорите: умный человѣкъ -- и мнѣ не пара. Неужели мнѣ пара -- дуракъ?
   -- Полина, отвяжись отъ меня! сказала Софья Ивановна, смѣясь; видя, что Поленька тоже хохочетъ отъ всего сердца.-- Ну,-- поди спать, я знаю, что ты будешь умница.
   Поленька ушла, но, какъ на зло, слова матери не оставляли ее въ покоѣ.
   "Какъ умный человѣкъ, онъ пойметъ, что онъ тебѣ не пара, думалось ей.-- Чѣмъ-же Ветловъ мнѣ не пара? Онъ образованъ, талантливъ, Викторъ цѣнитъ его и любить больше всѣхъ; въ литературѣ его имя пользуется общимъ уваженіемъ... Онъ мнѣ развѣ только потому не пара, что, конечно, никогда яі полюбитъ меня. Такую-ли ему нужно!.. По мама не то хотѣла сказать; онъ мнѣ не пара потому, что бѣденъ, что онъ -- un Dieu sait qui... Да онъ, можетъ быть, самъ не захочетъ смотрѣть на меня... А вдругъ онъ меня полюбитъ?.. Ну, что тогда?.. что тогда?.."
   

III.

   Въ первыхъ числахъ второй половины іюня Софья Ивановна отдала дворецкому приказъ ставить на столъ лишній приборъ, а Поленькѣ повторила:
   -- Смотри-же, Полина, не ходи больше въ комнаты брата.
   Около четырехъ часовъ того-же дня она послала на пароходную пристань крытые дрожки, которые привезли Виктора и Ветлова.
   Послѣ душныхъ петербургскихъ улицъ, Ветловъ не могъ налюбоваться на свѣжесть зелени, не могъ надышаться "морскимъ воздухомъ". Всѣ жаловались въ тотъ день на страшный жаръ, но Ветлову этотъ жаръ казался какъ нельзя болѣе подходящимъ къ его настроенію духа. Онъ располагалъ къ отдыху, къ покою, даже къ лѣни, а Ветловъ имѣлъ возможность отдохнуть, успокоиться, полѣниться. Онъ подкатилъ кресло къ окну, развалился въ немъ и сталъ безотчетно смотрѣть въ дань.
   -- Что это, Ветловъ, ты точно котъ на солнцѣ грѣешься, замѣтилъ вошедшій Викторъ.
   -- Здѣсь такъ хорошо! спасибо, что привезъ меня сюда.
   -- Успѣешь еще наглядѣться! а теперь ты, вѣрно, голоденъ, пойдемъ обѣдать.
   Въ столовой завязался общій разговоръ, нѣсколько натянутый, какъ всегда бываетъ, когда "свѣтскіе люди" думаютъ, что должны занимать "умнаго" человѣка. Но "умный человѣкъ" не напускалъ на себя важности, не хмурилъ многозначительно бровей и не показывалъ вида, что попалъ не въ свои сани. Онъ охотно... болталъ о пустякахъ, разсказалъ два-три послѣдніе ходячіе анекдота, обратилъ вниманіе на Лину и задалъ ей какую-то загадку, ѣлъ больше, чѣмъ умѣренно, къ большому огорченію Софьи Ивановны, которая любила, чтобы гости ея ѣли много.
   Въ Половинѣ обѣда явился Александръ и поздоровался съ Ветловымъ, какъ съ старымъ знакомымъ. Разговоръ сталъ еще оживленнѣе, и даже тетя Катя легонько посмѣивалась, закрывая ротъ батистовымъ платкомъ. Подъ конецъ она посмотрѣла на Софью Ивановну и одобрительно кивнула головой.
   -- Онъ, кажется, очень милый, сказала она Софьѣ Ивановнѣ, когда послѣ обѣда всѣ вышли на балконъ,-- и, вѣроятно, нѣсколько оживитъ нашу затворническую жизнь.
   -- Да, мнѣ Викторъ говорилъ, что онъ очень милый, отвѣтила Софья Ивановна.
   Тетю Катю пришли звать въ матери, и она безропотно оставила свое покойное кресло, на которомъ расположилась было отдохнуть; Александръ тоже скрылся тотчасъ-же послѣ обѣда. Лина вертѣлась на площадкѣ около балкона и то-и-дѣло задирала другую дѣвочку, немножко постарше ея, которая не знала, куда ей дѣваться. Эта дѣвочка была Сашенька, воспитанница Софьи Ивановны, которая, какъ многія русскія барыни, имѣла страсть брать воспитанницъ. Что она хотѣла изъ нихъ дѣлать и какова будетъ ихъ участь -- о томъ Софья Ивановна никогда не думала. Она сажала воспитанницу съ собой за столъ, протягивала ей утромъ и вечеромъ руку для поцѣлуя, сана; цѣловала ее въ лобъ и одѣвая въ обноски своихъ платьевъ и платьевъ тети Кати. До настоящей воспитанницы у Софьи Ивановны было ихъ уже четыре. Три заплатили ей, за всѣ ея благодѣянія, самой черной неблагодарностью, а четвертая умерла, но эти неудачныя благодѣянія, конечно, не вылечили Софью Ивановну отъ страсти брать воспитанницъ.
   -- Лина, ведите себя прилично, не фиглярничайте! воскликнула Амалія Карловна, выведенная изъ терпѣнія шалостями Лины, и посмотрѣла на Софью Ивановну.
   -- Лина, поди, другъ мой, играй; не мѣшай большимъ.
   Но Лина какъ-будто и не слышала этихъ словъ, она шептала что-то на ухо Сашенькѣ и плутовски посматривала на Ветлова.
   -- Вы, кажется, хотите что-то сказать мнѣ? обратился къ ней Ветловъ.
   -- Да. Вы умѣете играть въ серсо?
   -- Лина! съ негодованіемъ воскликнула Амалія Карловна.
   -- Въ серсо?.. Какая-же это игра?.. Кажется, нужно бросать кольца?..
   -- А вотъ постойте, я вамъ сейчасъ объясню, это очень весело!
   Съ быстротой молніи Лина скрылась и вернулась съ палками и колечками. Она объяснила Ветлову, въ чемъ состоитъ игра.
   -- Видите, какъ весело! хотите играть?
   -- Давайте.
   Ветловъ всталъ.
   -- Только прошу надо мной не смѣяться: я всегда бросаю криво, замѣтила Лина.
   Скоро все общество, не исключая даже Софьи Ивановны и дяди Никанора, играло въ серсо. Докторъ исторіи и извѣстный литераторъ, не хуже любыхъ школьниковъ, бросали и ловка кольца. Они бѣгали за ними и отнимали ихъ у десятилѣтней дѣвочки, и Богъ знаетъ кому изъ нихъ было веселѣе. Поленька тоже приняла въ игрѣ не послѣднее участіе. Она смѣялась и хлопала въ ладоши, когда дядя Никаноръ, съ важностью наморщивъ брови, пять разъ примѣрялъ, въ какую сторону бросить кольцо, и, несмотря на это, оно постоянно летѣло въ бокъ.
   -- Это отъ противнаго вѣтра, говорилъ онъ, хотя вѣтра не было ни малѣйшаго.
   Никто изъ игравшихъ не могъ-бы сказать, сколько времени играли, когда явился лакей и доложилъ, что лошади готовы.
   -- Кто ѣдетъ сегодня на музыку? послышался вопросъ.
   -- Я, отозвался дядя Никаноръ.
   -- А вы, мамаша, остаетесь дома? спросилъ Викторъ.
   -- Да; я обѣщала тетѣ Катѣ придти къ бабушкѣ въ семь часовъ.
   -- А ты, Поленька?
   -- И я остаюсь.
   Охотниковъ ѣхать на музыку больше не оказалось.
   -- Прикажете подавать?
   -- Подавай.
   Къ подъѣзду подъѣхала четырехмѣстная коляска; въ нее сѣли дѣвочки, Амалія Карловна и дядя Никаноръ; лакей захлопнулъ дверцы и коляска умчалась. Софья Ивановна пошла черезъ цвѣтникъ во флигель.
   -- Поленька, ты не будешь на меня въ претензіи, если я навяжу тебѣ моего друга? Мнѣ необходимо сходить къ одному господину по дѣлу, тихо спросилъ Викторъ.
   -- Нисколько.
   -- Скажи прямо, съ нимъ ты не должна стѣсняться..
   -- Съ чего-же я буду стѣсняться! Онъ мнѣ очень нравится.
   -- Ну, тѣмъ лучше.
   -- Ты, кажется, тоже уходишь? спросилъ Ветловъ у Виктора.
   -- Ухожу не надолго.
   -- А вы, Полина Александровна, что въ это время дѣлаете?
   -- У меня нѣтъ опредѣленныхъ занятій. Напримѣръ, сегодня я-бы охотно погуляла по саду.
   -- И взяли-бы меня съ собой?
   -- Съ удовольствіемъ.
   Итакъ, всѣ розовыя мечты Ветлова сбывались въ дѣйствительности. Добрая старушка заботилась о его матерьяльныхъ удовольствіяхъ въ видѣ куриныхъ котлетъ и ароматнаго чая, хорошенькая дѣвушка хотѣла доставить ему болѣе отвлеченное удовольствіе, въ видѣ наслажденія природой. Опять его какъ-будто погладило по душѣ и онъ весело пошелъ рядомъ съ молоденькой дѣвушкой.
   -- Что-жь вы не поѣхали на музыку? спросилъ онъ.
   -- Я рѣдко ѣзжу, послышался отвѣтъ.
   -- Значитъ, вы не любите музыки?
   -- Это вовсе не значитъ, что я не люблю музыки, отвѣтила она и засмѣялась.
   Онъ взглянулъ на нее. Въ ея бархатныхъ, темныхъ глазахъ блеснуло нѣкоторое лукавство.
   -- Ага, понимаю! весело воскликнулъ онъ.-- Вы не любите свѣтскихъ удовольствій...
   -- Вотъ опять ошиблись!.. я ничего не презираю, а просто люблю вотъ этотъ садъ потому, что могу гулять въ немъ совершенна свободно, и потому что въ немъ нѣтъ тѣхъ людей, съ которыми мнѣ очень скучно.
   -- А одной вамъ развѣ не скучно, особенно въ этомъ саду? Вы, вѣроятно, ужь знаете въ немъ каждое деревцо.
   -- Съ тѣхъ поръ, какъ бабушка такъ больна, я часто оставалась въ немъ одна и до сихъ поръ еще никогда не скучала. Лѣтомъ здѣсь такъ хорошо! Нашъ садъ огромный и я въ немъ чувствую себя среди полнаго приволья и люблю гулять здѣсь.
   -- И мечтать, замѣтилъ онъ съ улыбкой и подумалъ: "Эта хорошенькая барышня, кажется, немножко сантиментальна".
   -- Нѣтъ, не мечтать, поправила она его,-- а думать.
   Снова въ ея глазахъ отразилось лукавство.
   -- Простите меня за отсталость, отозвался онъ съ такой искренной привѣтливостью въ голосѣ и въ манерахъ, что добродушная иронія его не обидѣла Поленьку,-- но я такъ рѣдко вижу дѣвушекъ, что не знаю, какихъ словомъ онѣ называютъ теперь свои... свои...
   Онъ остановился.
   -- Мечты? подсказала она ему;-- вѣдь вы опять хотѣли это сказать? Но я я очень рѣдко вижу дѣвушекъ,-- близкихъ подругъ у меня нѣтъ,-- и тоже не знаю, какимъ именемъ онѣ называютъ свои размышленія. Я-же характера немечтательнаго.
   -- Что-же вы называете мечтательностью? спросилъ Ветловъ и тутъ-же подумалъ:-- "Да вѣдь ужь мывъ философію пустились! посмотримъ, барышня, какъ-то вы выпутаетесь!"
   -- Мечтать? повторила Поленька и слегка пожала плечами;-- мнѣ кажется, что это значитъ рисовать себѣ какія-нибудь заманчивыя, несбыточныя картины или желать "самой себѣ счастья, представлять себя въ какой-нибудь другой обстановкѣ, которая больше привлекаетъ, чѣмъ та, въ которой находишься. Я-же довольна своей обстановкой и самой себѣ ничего лучшаго не желаю.-- Значитъ, вы думаете о счастіи другихъ, вы любите все человѣчество?
   -- Ахъ, какъ это громко! воскликнула она и въ ушахъ Ветлова раздался свѣжій, молодой смѣхъ; -- нѣтъ, мои размышленія не заносятся такъ высоко. Я просто люблю читать и думать о прочитанномъ.-- Вотъ эта алея ведетъ въ самую глубь сада, рѣзко перемѣнила она разговоръ,-- и тамъ есть бесѣдка, въ которой днемъ очень пріятно и прохладно; но теперь пойдемте къ морю.
   -- Куда хотите, здѣсь вездѣ хорошо. Что-же вы читаете?.
   -- Все, что приглянется; у меня нѣтъ спеціальнаго выбора...
   -- Вы, вѣрно, любите беллетристику?
   -- Н-нѣтъ, я читала очень мало романовъ; я надъ ними скучаю; описаніе наружности, взглядовъ, движеній людей, которыхъ я не знаю, надоѣдаетъ мнѣ.
   Въ первый разъ Ветловъ ни съ того, ни съ сего задалъ себѣ вопросъ: "А можетъ быть, и въ самомъ дѣлѣ, Полина хорошая дѣвушка?"
   -- Вы напрасно относитесь такъ небрежно къ роману, сказалъ онъ серьезно;-- по роману талантливаго автора можно отчасти судить объ уровнѣ общественнаго развитія. Мысли и чувства, волнующія общество, всего лучше отражаются въ беллетристическомъ произведеніи,-- по крайней мѣрѣ, гораздо полнѣе, чѣмъ въ другой литературной формѣ. И потому романъ важенъ, какъ отраженіе извѣстной эпохи.
   Поленька ничего не отвѣтила на это; она шла, машинально глядя себѣ подъ ноги.
   -- Не знаю, наконецъ вымолвила она въ раздумьѣ,-- можетъ быть, вы и правы.
   Они сдѣлали еще нѣсколько шаговъ молча и очутились около ступенекъ колоннады въ греческомъ вкусѣ, обвитой вьющимися растеніями. Только съ сѣвера она была защищена стѣной, на которой были нарисованы разныя греческія богини. Потолокъ былъ тоже разрисованъ греческими фигурами. Главную красоту этой затѣйливой бесѣдки составляли ея легкія и высокія колонны. По срединѣ рѣзко отдѣлялась на голубомъ фонѣ бѣлая мраморная фигура Психеи съ бабочкой на рукѣ.
   -- Вотъ это нашъ "Храмъ счастья", замѣтила Поленька.
   Ветловъ въ одинъ мигъ взбѣжалъ на ступеньки.
   -- Ахъ! только воскликнулъ онъ и облокотился на перила. Къ нему подошла Поленька и тоже облокотилась недалеко отъ него.
   .Они оба молчали и не указывали другъ другу на красоту всего окружающаго ихъ. Ветловъ глядѣлъ вокругъ себя и все казалось ему безукоризненно-прекраснымъ. Тихое взморье пропадало вдали и по немъ быстро скользили лодки, оставляя за собой взволнованный слѣдъ. Солнце было уже на закатѣ и начало принимать тотъ теплый колоритъ, который на нѣсколько минутъ бросаетъ на всю природу точно розовое покрывало. На пескѣ слышался тихій плескъ неторопливо приливающей волны. Тамъ и сямъ въ водѣ разбросаны были большіе камни; на одномъ изъ нихъ живописно примостился мальчуганъ и съ страстнымъ нетерпѣніемъ ожидалъ, не потянетъ-ли рыба его поплавокъ. Роскошные сады окаймляли все взморье.
   А тутъ, въ двухъ шагахъ, стояла дѣвушка. Ея стройный и нѣжный станъ былъ обрисованъ гладкимъ лифомъ; свѣтло-сѣренькое, барежевое платье, съ бѣлой шелковой ниткой, было точно соткано имъ серебра. Розовые переливы заходящаго солнца играли на ея блѣдныхъ щечкахъ, въ задумчивыхъ глазахъ виднѣлась глубина, даже, какъ показалось Ветлову, печаль; немного открытыя губы будто хотѣли сказать: "Да, очень, очень хорошо, но неужели это и все!..*
   Ветловъ не могъ дать себѣ отчета въ томъ, что поднялось въ его душѣ. Ему хотѣлось смѣяться и плакать; кровь его то сильно приливала къ вискамъ, то будто останавливалась въ сердцѣ; въ головѣ чувствовалась и шумная радость, и будто затаенная боль. Онъ хотѣлъ отвернуться отъ всей этой непривычной, переполняющей душу картины, хотѣлъ закрыть лицо руками, чтобы не видѣть ее,-- а между тѣмъ онъ смотрѣлъ на нее жадно, и сердце его дрожало отъ страха, что вотъ-вотъ еще минута -- и все исчезнетъ.
   А Поленька оставалась неподвижна; она не могла не замѣтить волненіе Ветлова и искала въ своей головѣ ему разгадки.
   "Вотъ что значитъ свѣжій человѣкъ, думала она;-- какъ на него все дѣйствуетъ. Я ужь третій годъ подъ-рядъ смотрю на эту картину и привыкла къ ней... зачѣмъ я привела его сегодня сюда, лучше-бы въ ту бесѣдку пойти. О, нѣтъ, и я къ этому никогда не привыкну!.. Можно-ли промѣнять это на какую-нибудь музыку!.. Странно, что мама сюда не любитъ ходить... Боже мой, какой онъ блѣдный! Неужели онъ такъ глубоко чувствуетъ? Я-бы никакъ этому не повѣрила,-- пишетъ такія ѣдкія статьи, будто у него совсѣмъ нѣтъ сердца, а. между тѣмъ..."
   Поленька взглянула на Ветлова; глаза ихъ встрѣтились. Сердце ея -- она сама не знала отчего -- сильно забилось. Предостереженіе Софьи. Ивановны вдругъ пришло ей на память и она какъ-будто обрадовалась, но вслѣдъ за тѣмъ все въ ней замолкло.
   "Все это призраки!" сказала она себѣ.
   Солнце потонуло въ морѣ.
   -- Пойдемте домой; солнце зашло и не на что больше смотрѣть, сказала Поленька;-- къ тому-же, кажется, гудитъ мой тиранъ.
   -- Кто это?
   -- Развѣ вы не слышите, звонятъ? Это значитъ, уже подали самоваръ и я должна заняться полезнымъ и пріятнымъ дѣломъ.
   Ветловъ еще разъ взглянулъ на "Храмъ счастья", будто медлилъ проститься съ нимъ.
   -- Пойдемте-же, Иванъ Николаевичъ! скоро девять.
   -- Неужели мы гуляли цѣлый часъ?
   -- Вѣроятно, отвѣтила Поленька и быстро направилась къ дому.
   Въ столовую одинъ за другимъ стали сходиться всѣ члены семейства и опять пошелъ общій говоръ и смѣхъ. За чайнымъ столомъ просидѣли долго; потомъ прошли въ ярко освѣщенную гостиную. Въ отворенную настежь дверь балкона проникалъ прохладный и ароматный ночной воздухъ; тѣни высокихъ деревьевъ казались еще чернѣе отъ бѣлаго свѣта луны. Въ вѣковомъ саду было такъ покойно, такъ влекло въ его глубь и даль. Ветловъ вышелъ на балконъ.
   -- Спокойной ночи, Иванъ Николаевичъ! скоро окликнула его Софья Ивановна.
   Ветловъ дружески пожалъ всѣмъ руки и кивнулъ головой Виктору, который тоже ушелъ вслѣдъ за Поленькой.
   

IV.

   Ветлову хорошо жилось въ домѣ Лопатиныхъ; работалось ему легко; по окончаніи работы, онъ присоединялся къ своимъ друзьямъ, которые отъ завтрака до обѣда постоянно сидѣли вмѣстѣ.
   Полина могла, безъ всякаго для себя стѣсненія, исполнить желаніе матери -- не ходить въ комнаты брата. Лѣтомъ вездѣ хорошо и привольно и Поленька съ Викторомъ въ теплые дни гуляли въ чащѣ сада или сидѣли въ бесѣдкѣ, гдѣ, по словамъ Поленьки, во время жаровъ было очень пріятно и прохладно; въ дождливые-же или холодные дни они располагались въ бельведерѣ. Никто имъ не мѣшалъ; Софья Ивановна только изрѣдка заглядывала къ нимъ: она не любила "ходить въ такую глушь" или "карабкаться на винтовую лѣстницу", какъ она говорила. Тетя Катя очень часто находилась при матери, а когда вырывалась на свѣжій воздухъ, обыкновенно ѣздила кататься или навѣщать кого-нибудь изъ знакомыхъ. Она рѣдко звала съ собой Поленьку; не зачѣмъ было возить на показъ молчаливую, застѣнчивую дѣвушку.
   Ветловъ скоро освоился со всѣмъ складомъ жизни Лопатиныхъ и былъ доволенъ, что пріѣхалъ къ нимъ погостить. Его никто не стѣснялъ, никто не надоѣдалъ ему. Съ утра, пока солнце не пекло еще слишкомъ сильно, онъ отправлялся гулять, иногда одинъ, иногда съ Викторомъ. Послѣ завтрака къ нимъ присоединялась Поленька и они втроемъ сидѣли въ бесѣдкѣ или въ бельведерѣ.
   Ветловъ видѣлъ Поленьку каждый день; онъ сталъ наблюдать за ней и всматриваться въ нее. Онъ скоро замѣтилъ, что она совсѣмъ не та робкая, краснѣющая дѣвушка, какою всегда представлялась ему. Подъ нѣжной внѣшностью скрывался серьезный и сосредоточенный умъ. Нѣсколько часовъ подъ-рядъ она могла просиживать надъ занятіями, которыя требовали большого вниманія. Она никогда не откладывала въ сторону трудную книгу, не понявъ ее; она съ усердіемъ предлагала свои услуги брату; Ветдову иногда казалось, что Викторъ злоупотребляетъ ея добротой и терпѣніемъ, отдавая ей всю черную работу своихъ трудовъ. Но Поленька не жаловалась; напротивъ, она была довольна, что можетъ быть полезна брату. Она всегда сидѣла спокойно, будто была одна въ комнатѣ. Однакожь, если-бы она иногда посматривала по сторонамъ, то она частенько встрѣчалась-бы съ взглядами Ветлова; онъ не разъ отрывался отъ своей рукописи, чтобы взглянуть на нее. Его поражала въ ней крайняя женственность и полное отсутствіе кокетства. Она была добра со всѣми, но она не была любезной ни съ кѣмъ, даже съ нимъ, котораго она немного отличала отъ прочихъ, какъ друга Виктора. Она говорила съ нимъ часто, но никогда не занимала его; она глядѣла на него всегда прямо, откровенно, но никогда не могъ онъ подмѣтить, чтобы она взглянула на него украдкой, уголкомъ глаза. Когда она встрѣчалась съ нимъ, она протягивала ему руку, но не улыбалась ему той ничего незначущей улыбкой, съ которой молодыя женщины часто встрѣчаютъ не очень хорошо знакомыхъ молодыхъ людей. Иногда, за полчаса до обѣда, она закрывала книгу и спрашивала, не хочетъ-ли кто нибудь изъ нихъ пройтись по саду? Иногда шли оба, иногда одинъ только Ветловъ или Викторъ. Поленька точно такъ-же спокойно брала свой зонтикъ, когда шелъ съ ней Ветловъ, какъ и тогда, если шелъ братъ, и въ тонѣ ея голоса во время разговора не было слышно ни одной нотки волненія или смущенія.
   Да, Ветловъ теперь готовъ-бы былъ согласиться съ Викторомъ, что она не только очень хорошая дѣвушка, но что она и умная, и добрая, и трудолюбивая, и красивая!
   

V.

   Время быстро летѣло; ирошелъ почти мѣсяцъ.
   -- Какъ весело мы проводимъ это лѣто, не правда-ли, Викторъ! воскликнула Поленька, гуляя передъ обѣдомъ съ братомъ и Ветловымъ;-- Иванъ Николаевичъ, знаете, мнѣ кажется, что я ужь очень давно знакома съ вами!
   Викторъ улыбнулся.
   -- Помнишь, ты все горевала, что Саша не съ нами? Пусть онъ тебѣ будетъ братомъ, вмѣсто Саши, указалъ онъ на Ветлова.
   Вотъ онъ, наконецъ, этотъ давно желанный взглядъ, который ожидался съ такимъ нетерпѣніемъ! Ветловъ только улыбнулся отъ избытка счастія. Поленька смотрѣла на него долго, нѣжно, потомъ опустила глаза и легкій румянецъ заигралъ на ея щекахъ. Она ничего не сказала; сперва она подумала: "и въ самомъ дѣлѣ, Ветловъ мнѣ точно братъ", и хотѣла ему это сказать, но тотчасъ-же замѣтила что-то странное въ его улыбкѣ; ей показалась въ этой улыбкѣ насмѣшка, и она покраснѣла, подумавъ, что Викторъ сдѣлалъ такое неделикатное замѣчаніе.
   -- Поляна Александровна, что-жь вы ничего не отвѣтили Виктору? обратился къ ней Ветловъ.
   -- Братскія отношенія устанавливаются временемъ, серьезно отозвалась она,-- а мы знакомы только мѣсяцъ. Но я надѣюсь, что и въ городѣ вы иногда будете навѣщать насъ.
   -- Конечно, произнесъ онъ, взглянувъ на нее и снова повторилъ:-- конечно!
   Поленька окончательно сбилась съ толку: насмѣшливая, или, по крайней мѣрѣ, натянутая улыбка и восклицаніе, произнесенное такимъ тономъ, будто ему хотѣлось назвать ее сестрой,-- это какъ-то не вязалось вмѣстѣ. А все-же ей было пріятно, что онъ хотѣлъ назвать ее сестрой, и она даже подумала, что ей только показалось, что онъ натянуто улыбнулся.
   И до этого разговора Поленька довольно часто думала о Ветловѣ. Она вспоминала его слова, его разногласіе съ Викторомъ, разбирала, кто болѣе правъ; иногда отдавала предпочтеніе мнѣнію одного, иногда мнѣнію другого, а теперь, подъ говоръ друзей, Поленька стала думать о самомъ Ветловѣ, о е"о жизни, о томъ, что ему, одинокому и безпріютному, неимѣющему подлѣ себя никого родного, должно быть, живется не весело. Ей припоминалось его поспѣшное: конечно! и она жалѣла, что не протянула ему руки и не сказала: "да, я хочу назвать васъ братомъ и быть для васъ тѣмъ, чѣмъ могла-бы быть для Александра".. Зачѣмъ она этого не сдѣлала? А теперь уже неудобно снова возвращаться къ тому-же; для чего опять возобновлять разговоръ, о которомъ, вѣроятно, уже позабыли...
   Въ этотъ день и во всѣ послѣдующіе Поленька часто думала о Ветловѣ, а когда она разъ вошла въ бесѣдку и ей показалось, что онъ грустенъ и какъ-будто разстроенъ, она быстро подошла къ нему, хотѣла положить свою руку на его плечо, какъ это часто дѣлала съ Викторомъ, и спросить его: "что съ вами?", но только протянула ему руку и даже не смѣла взглянуть на него, потому что почувствовала, что краска ударила ей въ лицо.
   А Ветловъ ужь не былъ ни грустенъ, ни разстроенъ; никакими словами Поленька не могла-бы лучше утѣшить его!
   Вмѣсто того, чтобы, по-всегдашнему, приняться за чтеніе, Поленька хотя и взяла книгу и склонилась надъ нею, но не думала о чтеніи; она досадовала на себя, что не умѣетъ держать себя, что краснѣетъ не кстати, что опять чувствуетъ передъ Ветловымъ, передъ человѣкомъ, котораго видѣла каждый день впродолженіи мѣсяца, ту робость, которой давно уже ни передъ, кѣмъ не чувствуетъ. А между тѣмъ она хотѣла взглянуть на него, всели онъ такъ грустенъ, какъ былъ, когда она вошла?
   Ветловъ нарушилъ молчаніе; онъ спросилъ Виктора, что значитъ такое-то французское слово. Поленька обрадовалась,-- она имѣла предлогъ отвести глаза отъ книги.
   -- Вы, вѣрно, удивляетесь моему невѣжеству? спросилъ онъ.
   -- Нѣтъ, нисколько; иногда мнѣ случается забывать самое простое, обыкновенное слово. Напротивъ, я всегда удивлялась, какое у васъ хорошее произношеніе и какъ вы свободно говорите по-французски.
   -- Не забывайте, что и мы были въ Парижѣ, сказалъ онъ шутливымъ тономъ, и въ бесѣдкѣ снова водворилось молчаніе.
   "Мнѣ опять только показалось, что онъ грустенъ. Однакожъ, стану лучше работать, а то я все о пустякахъ думаю..."
   -- Поленька, переведи мнѣ эти три странички, тогда до обѣда я кончу главу, обратился къ ней Викторъ.
   Она обрадовалась; теперь она должна будетъ работать и некогда будетъ ей думать о пустякахъ.
   Поленька перевела только двѣ страницы, когда Ветловъ всталъ и взялся за шляпу.
   -- Половина пятаго, сказалъ онъ;-- вы еще не кончили?
   -- Нѣтъ, отозвался Викторъ, и Поленька тоже тихо произнесла: "нѣтъ". Она даже не взглянула на Ветлова, когда онъ выходилъ, но ей стало очень жаль, что она не можетъ погулять съ нимъ эти полчаса.
   "Какъ странно, подумала она,-- кажется, въ первый разъ я неохотно работаю".
   

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

I.

   Горскіе, по возвращеніи изъ-за границы, поселились на лѣто тамъ-же, гдѣ и Лопатины,-- въ Петергофѣ. У князя было нѣсколько дачъ въ окрестностяхъ столицы и всѣ эти дачи были гораздо новѣе и красивѣе его стариннаго петергофекаго дома, достроеннаго чуть-ли не при самомъ основаніи города. Много лѣтъ никто уже не жилъ въ этомъ старинномъ, полуобвалившемся домѣ. Онъ былъ безобразенъ и мраченъ, съ широкими, низкими и неуклюжими комнатами, въ которыхъ все дышало стариной. Но Юлія осмотрѣла эту старую дачу и пришла отъ нея въ восхищеніе. Полутемное, какъ-будто давно забытое и полное таинственнаго уединенія зданіе производило на ея воображеніе совершенно новое впечатлѣніе. Изъ сферы дѣйствительной жизни, въ которой она жила за-границей, она переносилась въ сферу какихъ-то дѣтскихъ сновъ и представленій; запущенный садъ какъ-будто былъ полонъ любовныхъ тайнъ княжескихъ прабабушекъ; черные и бѣлые лебеди на прудѣ и островокъ съ памятникомъ въ видѣ разбитой урны, подъ которымъ лежала любимая собака дѣда князя, бесѣдка въ видѣ гриба въ самой глубинѣ сада,-- все это напоминало ей въ поэтическихъ образахъ старое время, о которомъ она такъ часто слышала изъ разсказовъ своей семейной хроники.
   -- Да, да, Костя, я хочу провести лѣто въ этомъ домѣ. Здѣсь такъ хорошо!
   -- Какъ-бы вся эта древность не вавела на тебя тоски! Впрочемъ, и дача на островахъ будетъ всегда къ твоимъ услугамъ, если тебѣ надоѣстъ жить здѣсь.
   -- Но прежде всего вели немножко поправить этотъ донъ и очистить нѣсколько дорожекъ въ паркѣ.
   -- О, объ этомъ не безпокойся.
   Съ слѣдующаго-же дня покой старой дачи былъ нарушенъ. На ней началась дѣятельная работа. Всѣ окна дома открылись; началась чистка, уборка, перекраска, поправка. Въ саду проводили дорожки, дѣлали искуственные гроты, поправляли природу, чтобы она казалась натуральнѣе, строили мостики и паромы; въ глубинѣ сада поправили грибъ и воздвигли еще нѣсколько затѣйливыхъ бесѣдокъ.
   Въ концѣ мая князь съ семействомъ поселился на дачѣ. Онъ уже былъ принятъ на службу и относился къ ней съ обычною своею добросовѣстностью. Даже лѣтомъ, во время общаго отдохновенія, онъ только отчасти нарушалъ свои обыкновенныя занятія. Онъ ѣздилъ въ городъ черезъ день, а остальное время много работалъ у себя въ кабинетѣ. Вечеръ только онъ посвящалъ своей сеньѣ. Но семейное счастье его было часто нарушаемо пріѣздомъ гостей. Горскіе и лѣтомъ жили довольно открыто. Юлія дарила своему нелюбимому мужу только рѣдкіе часы блаженства, потому что отъ этого зависѣло ея собственное счастье. Она была все болѣе и болѣе довольна княземъ: онъ не мѣшалъ ей и не былъ назойливо-невыносимъ, какъ прежде. Она понимала, что она можетъ пользоваться полной свободой въ этомъ старомъ, заброшенномъ углу. Близкихъ сосѣдей не было. Дача была одной изъ послѣднихъ по дорогѣ въ Ораніенбаумъ. Никто не могъ наблюдать и подсматривать за молодой женщиной. Не выходя изъ своихъ владѣній, она могла проводить цѣлые часы съ кѣмъ угодно, не навлекая на себя ни тѣни подозрѣній. Съ первыхъ-же дней она отдала приказъ никого не принимать въ отсутствіи князя или во время его занятій. Она запаслась цѣлой библіотекой романовъ и уходила послѣ завтрака гулять по саду. Она никогда не звала никого съ собой и никому въ голову не приходило слѣдить за ней. Къ тому часу, когда князь возвращался изъ Петербурга или кончалъ свои занятія, она была всегда дома.
   

II.

   Глубь вѣкового сада и бесѣдка въ видѣ гриба не хранили теперь тайнъ однѣхъ княжескихъ прабабушекъ. Онѣ были свидѣтелями лучшихъ часовъ жизни Юліи и ея истинныхъ, горючихъ слезъ. Передъ ними однѣми Юлія сбрасывала съ себя маску приличія и разсчета и являлась просто женщиной. Передъ ними однѣми уступала она всѣмъ порывамъ своего сердца и не стыдилась ни своихъ слабостей, ни своихъ слезъ.
   А Юлія часто плакала, отбросивъ куда-нибудь въ сторону свою ненужную спутницу-книгу и закрывъ лицо руками, обсыпанными дорогими кольцами. Лѣто не принесло ей счастья; Александръ сталъ холоденъ, неровенъ, угрюмъ. Онъ часто пропускалъ часы свиданья, а потомъ извинялся небрежно, не давая себѣ труда даже оправдаться какой нибудь уважительной причиной. Ласки Юліи раздражали его, слезы сердили, упрековъ онъ совсѣмъ не выносилъ. При малѣйшемъ упрекѣ онъ вставалъ, холодно бралъ шляпу и иронически отвѣшивалъ ей глубокій, безмолвный поклонъ; потомъ онъ поворачивался и медленно уходилъ по дорожкѣ. Сердце Юліи замирало; иногда брала верхъ гордость, иногда страсть. Порой она собирала свои послѣднія силы и говорила ему: "Идите, идите, я не удерживаю васъ!" Страстными глазами слѣдила она за нимъ, а онъ дѣйствительно уходилъ. Иногда, постоявъ безмолвно, она догоняла его и, забывъ все на свѣтѣ кромѣ него, загораживала ему дорогу. "Прости меня!" повторяла она, глядя на него растеряннымъ взглядомъ. Но и тутъ онъ выдерживалъ характеръ; освобождаясь отъ ея умоляющаго взгляда и страстныхъ объятій, онъ опрометью бросался къ выходу.
   Она ненавидѣла себя въ эти минуты; она возмущалась сала противъ себя и противъ Александра. Она не могла простить ему, что онъ отнялъ у ней ея гордость, ея силу воли, ея неприступную холодность, ея умѣнье владѣть собой, все все... Александръ, конечно, замѣчалъ все, что дѣлается въ сердцѣ Юліи, и находилъ какую-то злую отраду томить ее медленнымъ мученіемъ.
   Послѣ полученія отъ Маши пакета съ деньгами и съ запиской, адресованной Дарьѣ Осиповнѣ, Александръ рѣшился бросить "дурачество", какъ онъ назвалъ свои неблаговидные поступки. Онъ снова серьезно принялся за свои занятія, которыя въ послѣднее время были запущены отъ его постоянной душевной тревоги. Одна изъ причинъ этой тревоги была устранена: онъ могъ быть увѣренъ, что Маша больше ничѣмъ не обезпокоитъ его. Другая устранялась сама собой, т. е. онъ могъ съ спокойной совѣстью поддерживать любовныя отношенія съ Юліей, изрѣдка удѣляя ей нѣсколько часовъ свиданія.
   "Въ самомъ дѣлѣ, думалъ Александръ,-- что за сантиментальность такая охать и ахать Богъ знаетъ о чемъ! Всѣ такъ дѣлаютъ, почему же я непремѣнно долженъ составлять исключеніе?... ну, любилъ дѣвушку, ну, бросилъ,-- это совершенно въ порядкѣ вещей. Надоѣстъ Юлія -- брошу Юлію... А признаться, она ужь мнѣ пріѣлась... слишкомъ страстная женщина, вакханка... Развѣ можно долго любить вакханку!..."
   Александръ рѣже ѣздилъ на свиданья съ Юліей, но порвать разомъ не хотѣлъ; ему непріятна была мысль никѣмъ не быть любимымъ. Онъ замѣчалъ, какъ Юлію мучитъ его холодность, и обращался съ нею еще холоднѣе. Онъ не былъ особенно злымъ человѣкомъ, но тутъ вдругъ сталъ поступать съ утонченной тираніей.
   "Пусть помучится, думалъ онъ, глядя на Юлію,-- пусть узнаетъ, что значитъ горе. Съ чего-жь ей быть вѣчно счастливой, когда всѣ страдаютъ?.. пусть и на ея долю кое-что перепадетъ... не все-же однѣ радости...."
   Вообще онъ рѣшилъ въ осени во что-бы то ни стало раздѣлаться съ Юліей, не завязывать никакихъ новыхъ связей и энергически приняться за окончательное приведете въ исполненіе своихъ плановъ относительно составленія карьеры.
   "Нельзя постоянно отвлекаться отъ занятій любовными похожденіями, думалъ онъ;-- человѣку, стремящемуся къ высшимъ цѣлямъ, необходима свѣжая голова, а постоянныя волненія утомляютъ и обезличиваютъ. Нѣтъ, Богъ съ ними! Все порву и тогда и ѣе подумаю ни о какой интригѣ... mon temps est passé... все это однообразно, скучно, глупо"...
   Юлія потеряла для Александра всякую прелесть новизны и увлеченія. Привязанности въ немъ больше не осталось и слѣда, не все-же онъ игралъ любовью Юліи, и проигралъ съ нею до конца іюля. Наконецъ, и это ему надоѣло и онъ рѣшилъ порвать съ ней. Онъ зналъ осторожность Юліи, зналъ, какъ она цѣнитъ свое положеніе, и что даже ради своей любви никогда не рѣшится сдѣлать поступка, который-бы повредилъ ей. Это было для Александра достаточной гарантіей, чтобы не объясняться съ Юліей лично, а написать ей письмо, безъ опасеній, что оно попадетъ въ другія руки.

"17-го іюля 18...

   "Chère Julie! Съ глубокимъ раскаяніемъ припадаю я въ твоимъ ногамъ и молю о прощеніи за всѣ тѣ страданія, которыя я невольно причинилъ тебѣ въ послѣдніе два мѣсяца. Я не стою тебя, не стою ни одного взгляда твоихъ чудныхъ глазъ!.. О, я это сознаю и чувствую, и потому не ногу безъ угрызеній совѣсти подумать о моей страшной жестокости относительно тебя. Но она была вызвана моимъ ужаснымъ положеніемъ: вѣчно скрываться, какъ вору, красть твои ласки у другого, у человѣка, имѣющаго на нихъ полное и неопровержимое право; бояться случайной встрѣчи съ нимъ, разыгрывать передъ нимъ равнодушнаго -- о! это ужасно, убійственно, невыносимо! Еще дольше выносить такую муку -- выше моихъ силъ. Я чувствую, что я изнемогаю подъ бременемъ вѣчныхъ упрековъ совѣсти и что вся любовь моя къ тебѣ, мой свѣтлый геній, не можетъ заглушить во мнѣ чувства чести. Иногда я впадаю въ такое отчаяніе, что даже готовъ заплатить жизнью за свое увлеченіе...
   "О, Юлія! какъ же ты жестоко терзаешь меня, когда рыдаешь и просишь о любви! Можемъ-ли мы, должны-ли мы любить другъ друга? Нѣтъ; мы совершили страшную ошибку и теперь должны постараться загладить ее, исполнивъ долгъ свой. Возьмемъ же каждый крестъ свой, моя незабвенная Юлія, и пойдемъ по трудному пути долга. Вмѣстѣ съ отрѣшеньемъ отъ тебя, я похороню мою молодость. Такъ, какъ я любилъ тебя, я никогда и никого не буду любить...
   "Прощай на вѣки.

Любящій тебя Александръ".

   Письмо это какъ громовой ударъ упало на Юлію. Прочитавъ его, она долго не могла ничего сообразить и снова принялась перечитывать его. Наконецъ, ясно поняла, въ чемъ дѣло, и, скомкавъ письмо въ рукѣ, вся блѣдная, какъ мраморное изваяніе, какъ-будто замерла на нѣсколько минутъ. Потомъ, порывисто вскочивъ съ кресла, заходила по комнатѣ и, обдумавъ свой отвѣтъ, подошла къ письменному столу.
   

"Петергофъ, 17-го іюля 18....

   "Въ страшномъ волненіи пишу я въ тебѣ, мой Александръ! Я, кажется, сошла съума... я ничего не понимаю!.. Что это? какъ?.. съ какихъ поръ?.. почему?..
   "Я не знаю, что я пишу; прійди ко мнѣ завтра,-- хоть въ послѣдній разъ, но прійди. Исполни эту послѣднюю просьбу... мнѣ нужно сказать тебѣ что-то очень важное... Прійди ради Христа... умоляю тебя... на колѣняхъ....

Твоя Юлія".

   

III.

   На слѣдующій день князь неохотно собирался въ городъ.
   -- Не знаю, Юля, говорилъ онъ женѣ,-- ѣхать-ли мнѣ сегодня, у меня что-то голова болитъ.
   -- Это отъ жара, ты очень полнокровенъ; поѣзжай, поѣздка тебя освѣжитъ.
   -- Я-бы охотно остался дома, если-бы не дѣло, о которомъ я тебѣ вчера говорилъ.
   Юлія приложила руку къ головѣ князя.
   -- У тебя маленькій жаръ, сказала она;-- въ самомъ дѣлѣ, не лучше-ли остаться?
   Князь минуту колебался.
   -- Нѣтъ, что себя баловать, сказалъ онъ,-- только начни, такъ изъ-за каждой глупости будешь дѣла откладывать. Прощай, душа моя, береги себя и мою будущую дочь...
   -- Съ чего-жь ты взялъ, что у тебя будетъ дочь?
   -- А какъ-же! первый -- сынъ, а вторая -- дочь, иначе я не хочу! съ улыбкой замѣтилъ князь и, нѣжно обнявъ жену, простился съ ней и уѣхалъ въ городъ.
   Было еще рано, всего девять часовъ, и Юлія должна была ждать до завтрака, чтобы потомъ пойти на невѣрное свиданіе. Она безпокойно ходила изъ комнаты въ комнату, выбѣгала въ садъ, возвращалась, смотрѣла на часы, запиралась въ свою комнату и снова перечитывала письмо Александра. Наконецъ, стрѣлки всѣхъ часовъ показали часъ и лакей пришелъ просить ее кушать. Юлія посидѣла въ столовой въ компаніи своего сына и двухъ женщинъ, оберегавшихъ его, поѣла для приличія и, наконецъ, встала. Она прошлась нѣсколько разъ по террасѣ и спокойнымъ шагомъ стала удаляться отъ дома. Она еще раза два обернулась и сдѣлала привѣтливые знаки сыну, котораго кормилица вертѣла передъ окномъ, а нянюшка указывала ему на Юлію, говоря: "тютю, мама, тютю!"...
   Только-что Юлія зашла за густыя деревья, она почувствовала такую слабость и такое волненіе, что должна была присѣсть на ближайшую скамейку.
   "Придетъ или не придетъ?" мучилъ ее неразрѣшимый вопросъ.
   Юлія слишкомъ хорошо знала свѣтскія условія, чтобы не прочесть въ запискѣ Атександра именно того, что онъ хотѣлъ сказать. Она не обманулась громкими фразами и не повѣрила ихъ искренности; но лишиться его, отречься отъ него добровольно у нея не хватало силы воли.
   Юлія вскочила и бѣгомъ побѣжала въ глушь сада. Она зашла въ бесѣдку -- Александра тамъ не было. Она начала безпокойно ходить около того мѣста, откуда онъ всегда являлся; она ходила долго, но его все нѣтъ и нѣтъ. Минуты казались ей вѣчностью. Часы уже показывали три.... Наконецъ, зашумѣли листья -- Юлія вскрикнула и почти упала на руки Александра...
   

IV.

   Между тѣмъ головная боль князя не проходила, дорога еще хуже растрясла его. Апетита у него не было, а только мучила сильная жажда. Всѣ его сослуживцы замѣтили, какъ онъ разстроенъ, и совѣтовали ему возвратиться домой. Онъ и самъ чувствовалъ, что работа нейдетъ, и гораздо раньше обыкновеннаго пришелъ домой и велѣлъ закладывать лошадей. Обратная дорога не облегчила его и, когда онъ подъѣхалъ къ крыльцу дачи, голова его болѣла еще хуже, чѣмъ прежде. На часахъ пробило три.
   -- Гдѣ княгиня? спросилъ онъ, не встрѣтивъ нигдѣ жены.
   -- Изволили уйти въ паркъ-съ. Прикажете за ними сходить?
   -- Нѣтъ, не нужно, я самъ отыщу ее.
   Князь вяло и медленно раздѣлся, привязалъ въ головѣ мокрый платокъ, взялъ свѣтлый мужской зонтикъ, какіе носятъ англичане заграницей, и неторопливо пошелъ отыскивать Юлію. Онъ улыбался при мысли, какъ она удивится, когда увидитъ его двумя часами раньше обыкновеннаго, и какъ пожалѣетъ, что онъ не послушался ея и не остался дома. Князь шелъ все дальше и дальше, озираясь по сторонамъ, чтобы не проглядѣть Юлію; онъ заходилъ на пути въ двѣ-три бесѣдки, хвалилъ Юлію за то, что она не сидитъ въ комнатахъ, когда есть такой чудесный садъ, и уже собирался крикнуть или свистнуть, когда ему послышались слабыя рыданія...
   Если-бы громъ упалъ въ эту минуту на голову князя, то онъ не былъ-бы болѣе потрясенъ. Онъ остановился, какъ вкопанный, инстинктивно притаивъ дыханіе. Въ его ушахъ ясно слышались рыданія и время отъ времени звучалъ мужской голосъ.
   Князю показалось, что волоса его стали дыбомъ и что въ глазахъ у него потемнѣло. Когда сознаніе возвратилось къ нему, онъ сталъ прислушиваться, съ которой стороны долетали до него голоса. Какъ воръ, сталъ онъ подвигаться шагъ за шагомъ по мягкому дёрну, чтобы не было слышно звука его шаговъ. Явиться вдругъ передъ плачущей женщиной онъ не хотѣлъ; онъ смутно надѣялся, что это кто-нибудь изъ его прислуги....
   Рыданія становились все ближе и ближе, мужской голосъ внятнѣе. Князь опять обмеръ -- голосъ этотъ былъ ему знакомъ, очень знакомъ, но чей именно, онъ не могъ опредѣлить въ первую минуту.
   -- Отчего-же ты думаешь, что ребенокъ не отъ князя? прозвучалъ голосъ.
   Князь содрогнулся и сдѣлалъ быстрый шагъ. Только нѣсколько кустовъ отдѣляло его отъ говорящей пары. Осторожно отвелъ онъ рукою густую вѣтку и увидѣлъ: Александръ Лопатинъ, скрестивъ на груди руки, стоялъ, прислонясь спиной къ толстому дубу; на кончикѣ дерновой скамейки сидѣла Юлія. Руки ея въ изнеможеніи были опущены на колѣни, грудь тяжело поднималась отъ рыданій, и на блѣдномъ, измученномъ лицѣ ясно виднѣлись свѣжіе слѣды слезъ.
   Князю показалось, что онъ умираетъ. Всякое сознаніе исчезло въ немъ; съ широко-открытыми глазами, съ поднимающей вѣтку рукой, онъ стоялъ, будто прикованный въ мѣсту.
   -- Это... твой... ребенокъ, наконецъ вымолвила Юлія, запнаясь на каждомъ словѣ.
   -- Вотъ мы такъ все и будемъ вертѣться! я говорю: князя, а ты говоришь -- твой. Одинъ Богъ знаетъ, чей онъ. Но ты жена князя, и, значитъ ребенокъ, родившійся отъ тебя,-- ребенокъ князя. Chère Julie, сама ты посуди, не могу же я ворваться къ князю и объявить ему, что этотъ ребенокъ мой...
   -- Никто тебя объ этомъ и не проситъ....
   -- Такъ о чемъ-же ты плачешь?
   -- Я знаю, что онъ твой, а ти меня не любишь! Александръ! вдругъ воскликнула Юлія и бросилась къ его ногамъ,-- не говори мнѣ, что это ребенокъ ненавистнаго мнѣ человѣка! Я дрожу отъ отвращенія, когда онъ подходитъ ко мнѣ!.. О-о, князь, князь!... судорожно простонала она, стиснувъ зубы, и прислонила свою голову къ колѣнямъ Александра. Въ этомъ стонѣ, дѣйствительно, было глубокое отвращенье; одинъ этотъ стонъ обличалъ всѣ ея чувства -- и князь его слышалъ, и понялъ.
   Что сдѣлалось въ мозгу князя, что онъ чувствовалъ,-- вѣроятно, онъ и самъ не могъ-бы этого объяснить. Онъ быстро шагнулъ къ Юліи, схватилъ ее за руку, посмотрѣлъ на нее дикими глазами, хотѣлъ что-то сказать, и прежде, чѣмъ она успѣла вскрикнуть, упалъ безъ чувствъ на землю.
   -- Онъ все слышалъ, прошепталъ Александръ, блѣднѣя.
   -- Уйди, уйди!... Нѣтъ, принеси воды, скорѣй воды!... растерянно говорила Юлія.
   Она дрожала, ей было очень жутко. Оставить Александра -- страшно, отослать его -- тоже страшно. Александръ снялъ повязку съ головы князя и побѣжалъ помочить ее къ ближайшему ручью.
   -- Юлія, гдѣ ты? прошепталъ тихо князь, отыскивая ее рукой.
   -- Здѣсь, едва слышно отвѣтила она и дала ему свою руку.
   -- Убей меня! вырвалось изъ стѣсненной груди князя.
   Александръ показался съ намоченнымъ платкомъ; князь взвизгнулъ, махнулъ рукой и отвернулся. Александръ нерѣшительно постоялъ на мѣстѣ.
   -- Князь, громко произнесъ онъ,-- я всегда къ вашимъ услугамъ.
   Князь облокотился на землю, безсмысленно посмотрѣлъ на него во всѣ глаза, какъ-то страшно застоналъ, вѣрно желая разсмѣяться, и еще разъ махнулъ рукой.
   Александръ повернулся и ушелъ, даже не простившись съ Юліей, а она не смѣла взглянуть на него. Скоро звукъ его шаговъ потерялся.
   "И онъ оставилъ меня... одну съ нимъ, въ такую минуту!.." Отчаяніе ея было такъ велико, что даже заглушало страхъ. Нѣсколько минутъ длилось гробовое молчаніе, а тамъ послышался страшный плачъ и длился долго, долго, безъ конца...
   Такъ плакалъ князь, и всякій можетъ понять, о чемъ онъ плакалъ. Чѣмъ громче плакалъ князь, тѣмъ больше стыла кровь въ сердцѣ Юліи. Она не смѣла подойти къ нему, не смѣла оставить его одного; она должна была оставаться тутъ, въ двухъ шагахъ отъ него, и ждать, что будетъ...
   Вѣрно, уже было поздно, но никто изъ дому не приходилъ, чтобъ вывести Юлію изъ страшнаго положенія.
   -- Юлія, сказалъ, наконецъ, князь,-- съ которыхъ поръ ты меня обманывала?
   Юлія не знала, что отвѣчать.
   -- Говори, повторилъ князь, глядя ей сурово въ глаза.
   -- Недавно, чуть слышно произнесла Юлія.
   -- Не лги, грозно сказалъ онъ;-- съ которыхъ поръ?
   -- Не знаю...
   Сердце ея замерло.
   -- Все ложь, все ложь! съ отвращеніемъ поглядѣвъ на нее, произнесъ князь.-- И это тебя я такъ безумно любилъ!.. Что-жь мнѣ теперь съ тобой дѣлать?.. рѣши сама.
   Онъ вскочилъ и сдѣлалъ быстрый шагъ къ ней. Она посмотрѣла на него тревожными глазами. Онъ остановился.
   -- Иди домой! Иди! торопливо повторялъ онъ.
   Юлія воспользовалась его позволеніемъ и пошла. Едва успѣла она сдѣлать нѣсколько шаговъ, какъ князь нагналъ ее я схватилъ за руку.
   -- Признайся мнѣ, воскликнулъ онъ,-- признайся откровенно, по совѣсти, любила-ли ты меня когда нибудь?
   -- Любила...
   -- И ты не лжешь?
   -- Не лгу...
   -- Ну, иди... безсовѣстная, сказалъ онъ; -- въ тебѣ нѣтъ ни капли совѣсти и чести.
   Юлія поняла, что князь ей больше не вѣритъ.
   А между тѣмъ въ княжескомъ домѣ было общее недоумѣніе: княгиня вернулась домой блѣднѣе смерти и сейчасъ-же заперла въ свою комнату; князь не показывался до ночи, а возвратясь не спросилъ обѣдать и тоже заперся въ своемъ|кабинетѣ. Было ясно, что между супругами произошло что-то необыкновенное.
   Поздно вечеромъ княгиня велѣла податмсебѣ чаю, а князь такъ ничего и не спрашивалъ. Когда къ нему постучалъ камердинеръ, онъ не отвѣтилъ и не отомкнулъ двери.
   Прислуга Горскихъ бѣгала въ садъ,.чтобы посмотрѣть, есть-ли свѣтъ у господъ,-- и у того, и у другого до самой зари горѣлъ огонь. Юлія, вѣрно, забыла спустить сторы и люди видѣли, какъ она стояла на колѣняхъ и молилась; у князя сторы были опущены, но повременимъ по нимъ скользила тѣнь -- значитъ, онъ ходилъ по комнатѣ.
   

V.

   Князь, дѣйствительно, медленно и машинально ходилъ по своему кабинету и мозгъ его ни на минуту не останавливалъ и не прекращалъ своей мучительной работы.
   Въ первую минуту, когда неожиданный ударъ упалъ на его голову, князю показалось, что онъ ощущаетъ лихорадочный бредъ. Онъ не могъ понять дѣйствительности всего случившагося. Ощущенія и мысли смѣнялись съ удивительной быстротой. Это были какіе-то оторванные клочки пережитыхъ тяжелыхъ чувствъ: горя, мщенія, злобы, ненависти, самопрезрѣнія,-- а потомъ все смѣнялось жгучимъ сознаніемъ, что счастіе жизни ушло навсегда. Эта мысль вызвала его рыданія. Слезы облегчили его или, по крайней мѣрѣ, возвратили его чувствамъ нѣкоторую сознательность. Онъ понялъ, что онъ обманутъ, что именно* Юлія преступно обманула его! Его Юлія,.радость всей его жизни, женщина, которую онъ всегда ставилъ такъ недосягаемо высоко... "Безумецъ, безумецъ!.. На что мнѣ жизнь? Но и ее нужно убить... да, да, убить... убить!" Только на этомъ и вертѣлись мысли князя впродолженіи нѣсколькихъ часовъ, когда онъ такъ неудержимо плакалъ. Убить себя или убить ее -- вотъ что не выходило у него изъ головы.
   Эти мучительныя мысли еще не улеглись, когда онъ заговорилъ съ ней. Онъ взглянулъ на нее и сердце его сжалось: она была блѣдна, разстроена, точно сейчасъ готова была испустить послѣдній вздохъ. Ужасъ отразился въ ея взглядѣ, когда она встрѣтила его взглядъ, и она задрожала всѣмъ тѣломъ. Ему показалось, что языкъ отнялся у нея отъ страха и что она читаетъ на его лицѣ преступные замыслы.
   Холодный потъ обдалъ его и онъ почувствовалъ, что рука его была-бы безсильна причинить ей страданіе. Но когда она едва слышно произнесла не знало, изступленная ярость опять овладѣла имъ. Страшное чувство необходимости покончить съ нею разомъ потрясло его съ головы до ногъ. Онъ не думалъ, что готовъ совершить преступленіе, не думалъ, что онъ всею жизнью поплатится за него, не думалъ о долгой судебной процедурѣ, о всеобщемъ скандалѣ; онъ только зналъ, что жить больше она не можетъ и что онъ непремѣнно долженъ убить ее.
   Все это говорили ему возбужденныя страсти, а руки не слушались и были безсильны. Когда онъ еще разъ встрѣтилъ испуганный взглядъ Юліи, то самъ испугался себя и хотѣлъ отстранить отъ себя ужасное искушеніе. Боясь самого себя, онъ велѣлъ Юліи уйти, но лишь только ея шаги стали удаляться, въ немъ явилось горькое желаніе узнать, скажетъ-ли она ему правду хоть изъ благодарности, что онъ не сдѣлалъ ей зла,-- и тутъ она солгала ему!
   Сумерки стали падать на землю и мало-по-малу смѣнились мракомъ, а князь все ходилъ взадъ и впередъ по одной и той-же аллеѣ и не рѣшался возвратиться въ свой домъ. Онъ зналъ, что она тамъ и что онъ долженъ быть съ ней подъ однимъ кровомъ. Быть съ ней подъ однимъ кровомъ!-- нѣтъ, это невозможно. Она должна уѣхать и никогда больше не встрѣчаться съ нимъ.
   На этомъ сосредоточились всѣ мысли князя и перемѣшивались.
   

VI.

   Часы шли. Было уже около десяти часовъ, когда князь позвонилъ и велѣлъ подать себѣ чаю. Онъ былъ разстроенъ и лицо его было блѣдно. Нѣсколько разъ брался онъ за ручку двери, чтобы идти къ женѣ, и потомъ опять принимался ходить. Наконецъ, онъ рѣшился: вышелъ и слабо постучалъ у дверей спальни жены. Юлія откликнулась. Князь не поздоровался съ ней при входѣ; при взглядѣ на нее слезы опять покатились по его щекамъ и онъ, чтобы скрыть ихъ, отвернулся къ окну.
   -- Юлія, началъ онъ, не оборачивая головы,-- ты знаешь, что ты передо мной виновата?
   Юлія молчала.
   -- Ты знаешь, что простить тебя я не могу.
   Юлія заплакала.
   -- Не плачь, сказалъ онъ,-- я могу плакать, а тебѣ не о чемъ.
   Опять оба замолчали.
   -- Ну вотъ... теперь намъ нужно разстаться...
   -- Прости меня, прошептала Юлія. Въ ея головѣ вдругъ представился весь позоръ ихъ разрыва, какъ онъ уже представлялся ей впродолженіи всей длинной, безсонной ночи.
   -- Прости меня, умоляющимъ голосомъ еще разъ повторила она и взяла его руку,-- не вѣрь тому, что я вчера говорила, я люблю тебя...
   -- Юлія, строго прервалъ ее князь, выдернулъ руку и вспыхнулъ,-- оставь это... Я этого не прошу... не требую... Скажи мнѣ, давно-ли ты любовницей Лопатина?
   -- Съ весны...
   -- Писала ты ему письма?
   -- Одно.
   -- Когда?
   -- Третьяго дня.
   -- Ты не лжешь?
   -- Нѣтъ.
   -- И онъ тебѣ писалъ?
   Юлія вздрогнула и кивнула.
   -- Дай мнѣ письмо.
   -- Я... я... кажется...
   -- Не лги и дай. Стрѣляться съ нимъ я не буду, выговорилъ князь презрительно.-- Ну, дай-же! повторилъ онъ, видя, что Юлія по трогается съ мѣста. Я прошу тебя въ послѣдній разъ -- дай мнѣ письмо твоего обожателя.
   Юлія медленно подошла къ туалету, вынула изъ потайного ящичка письмо и подала его мужу.
   -- Больше ничего нѣтъ?
   Она покачала головой. Князь хотѣлъ спрятать письмо.
   -- Прочти, сказала она и закрыла лицо руками.
   -- Зачѣмъ-же?
   -- Пожалуйста.
   Князь прочиталъ.
   -- Ахъ, Юлія, Юлія, изъ-за какого-же негодяя ты насъ всѣхъ погубила! воскликнулъ онъ и тяжело опустился на стулъ.
   -- Ну, все равно! сказалъ онъ, помолчавъ и махнувъ рукой.-- Теперь ты поѣдешь къ матери.
   Юлія простонала.
   -- Костя, не выгоняй меня! съ покой силой заговорила она и встала передъ нимъ на колѣни, какъ стояла наканунѣ передъ Александромъ.-- Упрекай меня, брани, унижай, но не выгоняй... Я все перенесу безропотно, безмолвно...
   Князь ничего не отвѣтилъ, только рѣшительно покачалъ головой.
   -- Такъ ти меня выгоняешь? съ отчаяніемъ воскликнула она.
   Это какъ-будто пробудило его.
   -- Да, выгоняю! произнесъ онъ съ сдержанной яростью.-- Когда женщина играетъ чувствомъ честнаго человѣка, насмѣхается надъ нимъ и ненавидитъ его,-- знаешь-ли ти, какъ она называется?
   Князь посмотрѣлъ на Юлію.
   -- Ну, такъ честный человѣкъ, если въ немъ есть хоть искра самоуваженія, не можетъ жить съ такой женщиной подъ одной кровлей!.. Удались отъ меня... продажная!..
   Губы князя задрожали и спокойствіе начало измѣнять ему.
   -- И это тебя я такъ любилъ!.. тебѣ я такъ вѣрилъ!..
   Онъ отвернулся отъ нея.
   -- Прости меня, однообразно и машинально юлила она. Обрадованная и ободренная его молчаніемъ, она взяла его за руку и подвела къ образу.-- Клянусь предъ Нимъ... начала она, но князь съ ненавистью взглянулъ на нее, быстро вышелъ изъ комнаты и порывисто хлопнулъ дверью.
   Кончено, все было кончено! въ душѣ мертво и холодно, въ головѣ хаосъ и отчаяніе. День шелъ томительно долго; Юлія больше не видѣла мужа: онъ уѣзжалъ въ городъ. На другое утро онъ опять вошелъ къ ней и вручилъ ей деньги и бумаги.
   -- Поѣзжай въ матери, сказалъ онъ,-- и не жди отъ меня писемъ. Сынъ нашъ останется у меня; тотъ пусть будетъ твой...
   Онъ помолчалъ.
   -- Въ деньгахъ ты не будешь нуждаться; вѣдь ты только изъ-за нихъ и хлопотала, пусть-же хлопоты твои не пропадутъ даромъ.
   Онъ горько улыбнулся, Юлія плакала.
   -- Свидимся-ли мы въ этой жизни -- извѣстно одному Богу, а только жить съ тобой я никогда не буду, ты на это не разсчитывай. Никогда тоже я не прощу тебя; прощаютъ только любившихъ...
   Юлія должна была исполнить волю мужа, ей ничего другого не оставалось. Въ двадцать лѣтъ жизнь ея была разбита и честолюбивыя мечты разрушены. Кромѣ личнаго горя, она уносила съ собой въ изгнаніе будущій смѣхъ свѣта, еще такъ недавно преклонявшагося передъ ней.
   

VII.

   Послѣ отъѣзда Юліи князь остался одинъ въ мрачномъ, старомъ домѣ. Весь первый день онъ провелъ въ своемъ кабинетѣ и только раза три заходилъ въ дѣтскую посмотрѣть, что дѣлаетъ сынъ. Слѣдующій день онъ провелъ такъ-же, какъ и предыдущій, съ той только разницей, что велѣлъ принести сына къ себѣ на цѣлый часъ. Разумѣется, былъ отданъ приказъ никого не принимать. Юліи не было больше въ домѣ. Это, кажется, должно было-бы нѣсколько успокоить князя, но это, напротивъ, грызло и мучило его. Въ первый разъ въ жизни горе его взяло верхъ надъ всѣми другими чувствами; онъ не могъ ни о чемъ думать, не могъ ничѣмъ заняться. Онъ сидѣлъ въ четырехъ стѣнахъ и думалъ только о женѣ. Онъ начиналъ свыкаться съ мыслью о ея преступности, и уже въ умѣ его начинали вертѣться компромиссы. Онъ сталъ думать, что она не такъ преступна, какъ ему казалось сначала, что и для нея найдутся смягчающія обстоятельства: она такъ молода, такъ неопытна. Въ отношеніи къ нему она всегда откровенно выказывала холодность и сдержанность, вольно-жь ему было не замѣчать этого! Юлія дѣлала это такъ явно, такъ очевидно... Кромѣ того, Александръ красивъ и увлекателенъ. Онъ шестью годами старше Юліи и чуть-ли уже не десять лѣтъ, какъ вертится въ свѣтѣ; онъ опытнѣе Юліи, бѣдненькой, молоденькой институтки, которая всю жизнь провела на классной скамейкѣ. Лопатинъ соблазнилъ Юлію, положительно онъ соблазнилъ и увлекъ ее.
   Князь опять сталъ перебирать всю свою жизнь съ Юліей. Заграницей она положительно была другая. Правда, она и тамъ была очень сдержанна, но она часто смѣялась такъ искренно, такъ звонко... А здѣсь, особенно съ весны, ее нельзя было узнать. Она часто вздрагивала, когда онъ подходилъ къ ней, иногда взглядъ ея выражалъ безпокойство,.иногда ему казалось, что она плакала. Если-бы они совсѣмъ не возвращались въ Россію, Юлія и теперь-бы все еще смѣялась своимъ милымъ смѣхомъ и этотъ негодяй не довелъ-бы ее до преступленія...
   Что-же, убить его, что-ли?.. А если Александръ убьетъ князя и черезъ нѣсколько времени замѣнитъ его мѣсто, станетъ нареченнымъ отцомъ его родного сына и безмятежно воспользуется всѣмъ счастіемъ князя?.. А свѣтъ все-же скажетъ: "Le pauvre prince, qui s'est fait brûler la cervelle pour venger son honneur, et qui n'а fait que céder sa place à son ennemi, le cher bonhomme!"... Князь будетъ лежать подъ холодной плитой фамильнаго склепа, а жена его, его Юлія, будеть наслаждаться любовью съ его убійцей!.. О, нѣтъ! это невозможно!
   Князь твердо рѣшилъ не драться съ Александромъ, хотя онъ всей душой возненавидѣлъ его. Онъ рѣшилъ поискать другого мщенія, а пока отнять у Александра возможность разглашать о своей побѣдѣ и хвастать ею. Въ рукахъ Александра была записка отъ Юліи, которую онъ могъ при случаѣ показывать пріятелямъ; нужно достать эту записку, во что-бы то ни стало. но какъ это сдѣлать?
   Князь долго душъ и соображалъ я, наконецъ, рѣшилъ достать ее черезъ Софью Ивановну.
   

ГЛАВА ВТОРАЯ.

I.

   Лопатины обѣдали раньше обыкновеннаго. Лина, Сашенька и Амалія Карловна уѣхали на дѣтскій праздникъ. Дядя Никоноръ еще съ утра отправился на пикникъ; Александръ уже нѣсколько дней не являлся въ семью, но о немъ не безпокоились, такъ-какъ онъ часто пропадалъ на долгое время. Викторъ тоже былъ въ тотъ день въ городѣ и долженъ былъ вернуться только къ вечеру. Тетя Катя, по обыкновенію, тотчасъ послѣ обѣда ушла дежуритъ къ матери. Сидѣли вмѣстѣ только Софья Ивановна, Поленька и Ветловъ. Софья Ивановна велѣла подать самоваръ на верхній балконъ; Ветловъ ввелъ новую моду пить послѣ обѣда чай. Верхній балконъ былъ такъ-же великъ, какъ и нижній, но имѣлъ то преимущество, по словамъ Софьи Ивановны, что видъ съ него былъ открытый, а не торчали передъ глазами одни клунбы и стволы.
   -- Вотъ и посудите, Иванъ Николаевичъ, говорила Софья Ивановна,-- какая родителямъ отъ дѣтей радость... Сыновья мои почти дома не живутъ, Полина теперь пока еще со мной, но вѣдь и это не вѣчно.
   -- Это общій законъ, Софья Ивановна, и нужно съ нимъ понеобходимости примириться. Сыновья ваши женятся, Полина Александровна выйдетъ замужъ, у васъ будутъ внуки, которые замѣнятъ вашему сердцу дѣтей...
   -- Дай Богъ, дай Богъ... Но это все-же не то; невѣстка -- все-же не дочь, а Полину я совсѣмъ потеряю -- у нея будетъ другая семья. Такъ-то вотъ мы, бѣдныя, и умираемъ однѣ на старости лѣтъ...
   -- Ну, нѣтъ-съ, это не всегда! Развѣ ваша свекровь не окружена теперь всевозможными заботами?
   -- Это исключеніе! нынче у дѣтей совсѣмъ не тотъ духъ, въ которожъ мы были воспитаны. Мнѣ за пятьдесятъ,-- кажется, я ужь не молода,-- а все-же съ большей покорностью могу все вынести, чѣмъ вотъ хоть эта дѣвочка!
   Софья Ивановна улыбнулась и указала на Полину.
   -- Мы, кажется, опять пришли къ нашему спору, любезно замѣтилъ Ветловъ.-- Что это доказываетъ?-- а то, что теперь молодые люди стали положительнѣе...
   -- Эгоистичнѣе, перебила Софья Ивановна.
   -- Нѣтъ-съ, не эгоистичнѣе, а именно положительнѣе; теперь стараются доставить себѣ какъ можно меньше напрасныхъ мукъ и кромѣ того...
   -- Относятся къ себѣ съ большимъ уваженіемъ, добавила Софья Ивановна,-- я знаю, что вы это скажете. Но повторяю: сердце ихъ стало черствѣе, они неспособны приносить другимъ жертвы...
   -- Милая мама, перебила Софью Ивановну Поленька,-- неужели такая большая заслуга ломать и коверкать себя для другихъ?
   -- Вотъ видите!.. это говоритъ двадцати-лѣтняя дѣвочка. Ну, пришло-ди-бы мнѣ въ эти лѣта въ голову сказать матери подобную вещь?.. Я была очень строго воспитана, въ большомъ страхѣ, но это воспитаніе развило во мнѣ такое качество, котораго въ дочери моей совсѣмъ нѣтъ,-- чувство долга.
   -- И убило въ васъ всякую любовь къ родителямъ, замѣтилъ Ветловъ.-- Вѣдь ужь ваша молодость -- дѣло прошлое, Софья Ивановна; скажите-же намъ: любили вы своихъ родителей или только боялись ихъ по долгу?
   Софья Ивановна затруднилась отвѣтить сразу.
   -- Что было, то было, сказала она,-- но все-же я была послушная и покорная дочь.
   -- Значитъ, Полина Александровна непослушная и непокорная дочь? смѣясь, возразилъ Ветловъ и Поленька тоже засмѣялась.
   -- Сами вы видите, уже шутила Софья Ивановна, съ лаской глядя на Поленьку:-- матери слезы, а ей смѣхъ!
   Ветловъ уже считался довольно близкимъ человѣкомъ въ домѣ Лопатиныхъ и ему дозволялась извѣстная короткость. Ветлова, дѣйствительно, всѣ въ домѣ любили и Софья Ивановна не обращала особеннаго вниманія на его дружескія отношенія съ Поленькой. Она заставала ихъ иногда вдвоемъ въ саду иди и гостиной, и въ голову ей не приходило дѣлать Поленькѣ замѣчанія. Она сама любила разговаривать съ Ветловымъ и потому допускала, что и дочь ея можетъ пріятно проводить время въ его обществѣ. Со дня знакомства съ Ветловымъ ей больше какъ-то не думалось о томъ, что онъ можетъ быть опасенъ для Поливы. Это отчасти происходило отъ того, что Софья Ивановна составила себѣ идеалъ обольстителя совершенно неподходящій къ личности Ветлова. По ея понятію, увлечь дѣвушку могъ только человѣкъ съ изысканными манерами, нѣсколько таинственный, презрительный и гордый со всѣми, въ особенности съ женщинами. Софья Ивановна почему-то думала, что женщина всегда влюбляется въ человѣка, стоящаго отъ нея недосягаемо высоко. А въ Ветловѣ никакихъ этихъ качествъ не было. По наружности онъ хотя и былъ пріятенъ, но ужь очень простъ. Со всѣми онъ былъ обходителенъ, никого, буквально никого не оставлялъ безъ вниманія. Кромѣ того, онъ бѣгалъ и дурачился, даже раза два лазилъ на дерево и прыгалъ черезъ канавы.
   "Нѣтъ, думала Софья Ивановна,-- положительно такой доброй и простой человѣкъ не можетъ быть опасенъ для дѣвушки!.."
   -- Ну, вотъ скажите, какъ это назвать? продолжала она шутить;-- я ужь цѣлый часъ, какъ кончила свою чашку, и все жду, когда-то моя дочь спохватится предложить мнѣ еще чаю, а она вѣдь такъ и проморитъ меня съ одной чашкой.
   Поленька только-что протянула руку къ чашкѣ матери, а Ветловъ началъ ужасаться ея безчувственности, какъ въ дверяхъ балкона появился слуга и доложилъ, что князь Горскій изволили пожаловать и просятъ Софью Ивановну сойти къ нимъ.
   Софья Ивановна встала.
   -- Дождитесь меня и не велите убирать самовара: я скоро вернусь и приведу съ собой князя.
   Софья Ивановна спустилась и съ протянутой рукой, радушно подошла къ князю. Князь взялъ ея руку и нервно сжалъ ее.
   -- Извините, сказалъ онъ,-- я приношу вамъ большое горе.
   Софья Ивановна взглянула на него -- на немъ лица не было. Софья Ивановна не могла ничего выговорить, не просила его даже сѣсть,-- такъ она растерялась. Они стояли недалеко отъ открытаго окна.
   -- Никого нѣтъ? спросилъ князь, указывая кругомъ.
   -- Нѣтъ, весь домъ пустой... Но что-же съ вами?.. Боже мой... князь!..
   -- Я... я... разстался съ женой... и, кажется, на-всегда...
   На верхнемъ балконѣ эти слова были слышны; Поленька сидѣла какъ-разъ надъ тѣмъ окномъ, у котораго стоялъ князь. Она могла только произнести: "тсъ!" положила себѣ палецъ на губы и притаила дыханіе.
   -- И причиной тому вашъ сынъ... Александръ...
   -- Вы слышали? испуганно спросила Поленька, схвативъ Ветлова за руку.
   -- Слышалъ, отвѣтилъ тотъ въ недоумѣніи.
   Раздался слабый крикъ и голосъ князя:
   -- Кто тутъ? скорѣй! скорѣй!
   Поленька и Ветловъ въ одинъ мигъ сбѣжали въ гостиную. Софья Ивановна лежала безъ чувствъ на рукахъ князя.
   -- Ради Бога, помогите! съ волненіемъ говорилъ онъ.
   Софью Ивановну положили на диванъ и Ветловъ началъ хлопотать около нея съ помощью позванной Анисьи Степановны. Князь отошелъ съ Поленькой въ сторону. Онъ былъ, совершенно растерянъ; онъ никакъ не предвидѣлъ такого печальнаго исхода.
   -- Князь, вы сказали мамашѣ...
   -- Простите, простите, m-lle Pauline! перебилъ ее князь.-- Я себя не помню... въ моей жизни случилось нѣчто ужасное... ваша мамаша вамъ, вѣрно, скажетъ...
   -- Я все слышала. Напрасно только вы сказали это мамашѣ: она такая слабая...
   -- Простите меня, я не подумалъ раньше...
   -- Пойдемте въ другую комнату, пойдемте, князь!
   Полина вышла первая. Она сѣла, указала ему на стулъ и съ минуту собиралась съ духомъ; наконецъ, она выговорила:
   -- Князь, вы можете сказать мнѣ все, что хотѣли сказать мамашѣ, я передамъ ей ваши слова. Но, прошу васъ, не огорчайте ее больше.
   -- Но... m-lle Pauline... "Неужели говорить съ молодой дѣвушкой?" подумалъ князь.
   -- Говорите, князь, я вамъ даю на это полное право, сказала Поленька такъ серьезно и гордо, что князь не колебался.
   -- Вы хорошая, очень хорошая дочь... вамъ жаль вашу мать... не всѣ такія, не всѣмъ жаль близкихъ...
   -- Зачѣмъ вы сказали мамашѣ о братѣ? перебила Поленька.
   -- Чтобы ваша мамаша знала, почему я долженъ прервать съ вами отношенія, и чтобъ попросить ее достать отъ вашего брата записку.
   Князь говорилъ очень тихо, но тутъ слова совершенно замерли въ его пересохшемъ горлѣ. Поленька взглянула на него -- ей было непривычно видѣть въ князѣ человѣка растеряннаго, убитаго.
   -- Князь, отозвалась она и въ голосѣ ея слышались слезы,-- семья моя не виновата передъ вами за поступки брата. Онъ не отдаетъ матери ничего...
   Князь содрогнулся и потупилъ голову. Онъ понялъ, что сдѣлалъ страшную ошибку, встревоживъ понапрасну бѣдныхъ женщинъ. А ему-то казалось, что это будетъ самый лучшій путь избѣгнуть объясненій съ Александромъ и добиться отъ него возвращенія записки Юліи.
   -- Простите все неприличіе моего поведенія, снова началъ князь съ глубокимъ поклономъ.-- Разсудокъ мой омраченъ -- это мое единственное извиненіе. Но, m-lle Pauline, вы позволили мнѣ высказать вамъ все, что я высказалъ-бы вашей матери, потрудитесь-же передать ей, чтобъ Александръ Александровичъ не искалъ со мною ссоры -- драться съ нимъ я не хочу. Его жизнь мнѣ вовсе не нужна, а моя теперь необходима для моего сына,-- это единственное счастіе, оставшееся у меня на землѣ,-- и если я умру, никто о немъ не позаботится. Вы понимаете, что я не стану подставлять свою грудь негод... на смерть... поправился онъ.
   Поленька молчала.
   -- Кромѣ того, продолжалъ князь,-- у меня есть въ карманѣ письмо отъ вашего брата къ моей... къ Юліи. Но я покорнѣйше прошу возвратить его вашему брату только въ томъ случаѣ, если онъ отдастъ записку. Если-же нѣтъ, то это письмо должно остаться у меня.
   Князь вынулъ письмо; Поленька протянула къ нему руку.
   -- Вы обѣщаете мнѣ не отдавать письма, не получивъ записки?
   -- Обѣщаю.
   -- Еще передайте брату, чтобы онъ не писалъ мнѣ: письма его я буду возвращать сюда, не распечатывая ихъ.
   Князь всталъ.
   -- Прощайте, m-lle. Pauline, позвольте мнѣ пожать вамъ руку и еще разъ искренно попросить у васъ прощенія за безпокойство и тревогу...
   -- Что наша тревога въ сравненіи съ вашимъ несчастіемъ!..
   -- Да, да, конечно!..-- (И глаза князя опять налились слезами.) -- Кажется, здѣсь нужно выйти? Передайте мое глубокое почтеніе вашей матушкѣ...
   -- Князь, я, право, въ отчаяніи, что у меня такой дурной...
   -- Вы этого еще понять не можете, chère m-lle Pauline, перебилъ князь,-- и братъ вашъ, конечно, найдетъ въ вашихъ глазахъ извиненіе...
   -- Вы думаете, что я дѣвушка, что я сестра, такъ должна извинять все на свѣтѣ? воскликнула Поленька съ негодованіемъ.-- Нѣтъ, у меня не двѣ правды и не двѣ совѣсти!.. Кажется, мамаша очнулась... Прощайте!
   Она крѣпко пожала руку князя и скрылась за дверью.
   "Что это? подумалъ князь,-- какая честная! Другая винила-бы во всемъ меня, смѣялась-бы надо иной... а она: не двѣ правды, не двѣ совѣсти!.. Ага, такъ вотъ почему Юлія никогда не любила ее!.."
   Князь вышелъ, лакей проводилъ его до калитки.
   -- Сынъ мой... убитъ?.. были первыя слова Софьи Ивановны, когда ее, наконецъ, приведи въ чувство.
   -- Нѣтъ, мама; онъ, вѣрно, въ городѣ.
   -- А князь?
   -- Князь только-что ушелъ.
   -- Нѣтъ... князь убилъ...
   -- О, нѣтъ, нѣтъ, успокойтесь! Онъ именно за тѣмъ и пришелъ, чтобъ сказать, что не желаетъ съ Сашей ссоры.
   -- Ну, слава Богу! вымолвила Софья Ивановна; она сѣла и начала медленно креститься.
   Софью Ивановну увели въ ея спальню: она пожелала остать ея съ Поленькой наединѣ и узнать весь ея разговоръ съ княземъ. Слушая послѣднія слова дочери, Софья Ивановна горько плакала и никакъ не могла примириться съ мыслью, что ея родной сынъ сдѣлалъ подлость, по словакъ ея родной дочери.
   -- Во всемъ этомъ виновата проклятая Юля! воскликнула Софья Ивановна.-- Она всегда старалась завлекать его. Помнишь, когда вы еще изъ института сюда на лѣто пріѣзжали, и тогда уже она все вертѣлась передъ нимъ.
   -- И она поступила нехорошо, сказала Поленька,-- но и брата нельзя извинить,-- я скажу ему это пряно въ глаза.
   -- И не думай! Можно-ли такъ обижать человѣка... брата...
   -- А онъ не обидѣлъ князя? онъ не разбилъ всю жизнь Юліи?.. Пусть-же теперь отъ меня, отъ дѣвченки, на которую глядитъ свысока, пусть услышитъ всю правду.
   -- Полина, побойся Бога, начала Софья Ивановна.
   -- Вотъ оттого-то, что я боюсь Бога, оттого-то я и скажу брату всю правду! воскликнула Поленька въ порывѣ негодованія.-- Богъ велитъ мнѣ больше всего на свѣтѣ любить правду, вотъ я ее и люблю!..
   -- Ну, будь, что будетъ! махнувъ рукой, произнесла Софья Ивановна, видя опять въ словахъ Поленьки упрямую настойчивость.-- "Ужь это у нея отцовское наслѣдіе", подумала она и кротко сказала:-- А все-же ты не добрая христіанка, моя милая Полина.
   -- Мама, отозвалась Полина уже спокойнѣе, когда первая минута негодованія прошла.-- Неужели вы хотите, чтобы я попрежнему ласково улыбалась брату, гуляла-бы съ никъ подъ руку, старалась-бы сдѣлать ему пріятное? Вѣдь все это было-бы притворство... И я стала-бы притворяться и унижаться передъ подлецомъ! Неужели вы это называете быть доброй христіанкой?
   Софья Ивановна ничего не отвѣтила дочери; она сознавала, что въ словахъ Полины много правды, а между тѣмъ она любила сына и опытъ жизни показалъ ей, что мужчинанъ прощается многое,-- страшно подумать, сколько имъ прощается и сколько она сама должна была прощать и прощала. но какъ-же бы мать могла объяснить своей молоденькой дочери всѣ пороки отцовъ, братьевъ, сыновей? Повернулся-ли-бы у нея на это языкъ?.. Нѣтъ; этому учитъ дѣвушку горькій жизненный опытъ и предоставляетъ ей самой принимать уроки, какъ она съумѣетъ. Примирится-ли она съ обыденной пошлостью или согнется подъ ея бременемъ -- это зависитъ отъ ея собственныхъ силъ и выносливости, но мать никогда не рѣшится объяснить своей дочери грязныя и черныя стороны жизни.
   Софья Ивановна прислонилась въ спинкѣ кушетки и закрыла глаза.
   -- Я очень устала, другъ мой, сказала она,-- оставь пеня немножко заснуть и не вели никому входить во мнѣ. Когда позвонятъ, я сойду къ чаю.
   

II.

   Поленька поцѣловала мать и вышла. Въ карманѣ у нея было письмо отъ Александра въ Юліи; она только вскользь упомянула о немъ, чтобы не читать его матери прежде, чѣмъ не прочтетъ сама. Неожиданное извѣстіе о случившемся крайне потрясло ее. Она не была коротка съ Александромъ, не любила его нахальнаго тона, но предположить, что онъ способенъ на низкій поступокъ, она никогда не могла. Тутъ ей вдругъ припомнились частые намеки тети Кати на что-то, что она не совсѣмъ понимала, и ей показалось, что всѣ въ домѣ, кромѣ нея. уже давно знаютъ о многихъ дурныхъ поступкахъ Александра; отчего-же отъ нея это такъ тщательно скрывали?
   Новое открытіе, что братъ ея человѣкъ нечестный, отозвалось въ сердцѣ Поленьки томительно безотрадно. Она вышла въ садъ и хотѣла скрыться въ его глубинѣ, но въ ближайшей аллеѣ увидѣла взадъ и впередъ ходящаго Ветлова. Онъ тотчасъ-же замѣтилъ ее и съ большимъ участіемъ подошелъ въ ней.
   -- Вы были случайнымъ свидѣтелемъ тяжелой семейной непріятности, какъ-то само собой сорвалось у Поленьки, когда она увидѣла ласковое лицо Ветлова.-- Виктора нѣтъ, пойдемте со мной, посовѣтуйте мнѣ, что теперь дѣлать...
   Поленька разсказала Ветлову, въ чемъ дѣло, потомъ сѣла на скамейку и вынула изъ кармана письмо.
   -- Что это, онъ лжетъ или говоритъ правду? произнесла она, передавая Ветлову письмо.
   Она не думала въ эту минуту, что Ветловъ ей чужой человѣкъ, отъ котораго, можетъ быть, лучше было-бы скрыть семейную тайну. Она была огорчена и взволнована и дѣйствовала только по внезапнымъ внушеніямъ своего сердца.
   -- Разумѣется, вѣжливо отдѣлывается, отвѣтилъ Ветловъ, наскоро пробѣжавъ письмо и отдавая его назадъ.
   Поленька спрятала письмо, опустила голову и заплакала.
   -- О чемъ-же вы плачете? спросилъ Ветловъ и всталъ противъ нея;-- Полина Александровна, братъ вашъ не особенно уродливое исключеніе, всѣ мужчины таковы...
   -- И вы такой-же? неожиданно спросила она, поднявъ на него глаза.
   Ветловъ весь вспыхнулъ и потупился.
   -- И я не безъ грѣха, тихо произнесъ онъ.
   -- И вы тоже дѣлали подлости? спросила она съ какимъ-то особеннымъ выраженіемъ на лицѣ.
   -- Не подлости, а пошлости, во всякомъ случаѣ. Что-жь мнѣ передъ вами отрекаться и ставить себя выше условій жизни! Вполнѣ честныхъ людей, Полина Александровна, вы не найдете.
   -- Иванъ Николаевичъ!
   -- Да, это фактъ. Не услаждайте себя иллюзіями и не бойтесь правды. Вашъ братъ поступилъ очень, очень дурно, и многіе-бы на его мѣстѣ такъ не поступили; но едва-лы найдется хоть одинъ мужчина, за которымъ въ его отношеніяхъ къ женщинамъ не оказалось-бы нѣсколькихъ черныхъ пятенъ. Не осуждайте насъ совершенно: молодость хочетъ любви, а женщинъ, способныхъ возбудить любовь, почти нѣтъ,-- вотъ мы и не любимъ, а только влюбляемся.
   Поленька поглядѣла на него съ необычайной до тѣхъ поръ въ ея взглядѣ нѣжностью и прошептала:
   -- Ну, а если-бы васъ искренно полюбила дѣвушка, неужели и тогда-бы вы дѣлали пошлости?
   Она отвернулась, не дождавшись отвѣта; гнетущая грусть отразилась на ея лицѣ.
   Ветловъ ощутилъ опять то-же чувство, какъ въ первый вечеръ въ бесѣдкѣ. Голосъ его замеръ, сердце застучало. Онъ только имѣлъ силы тихо взять ея руку. Съ минуту Поленька не отнимала руки своей; потомъ она быстро встала.
   -- Извините меня, прошептала она; -- вы точно Викторъ... такой добрый...
   Выраженіе страданія не сходило съ ея лица, а, кажется, еще больше обозначилось, когда она опять взглянула на Ветлова.
   Поленька въ первый разъ сознавала, какъ Ветловъ ей дорогъ, именно въ ту минуту, когда разрушались ея юношескія мечты о людской честности. Ей было больно, страшно больно переживать это разочарованіе. По искреннему тону Ветлова она видѣла, что онъ говоритъ правду; что и самъ онъ, и братъ ея, и всѣ прочіе совсѣмъ не такъ чисты и честны, какъ она воображала,-- я все-же она не отнимала своей руки я съ нѣжностью глядѣла на него.
   "Возьмите мое сердце, какъ-будто хотѣла она сказать,-- если оно можетъ сдѣлать васъ лучше".
   Она наскоро простилась съ нимъ и пошла посмотрѣть, что дѣлаетъ ея мать.
   

III.

   Озадаченный, взволнованный Ветловъ молча проводилъ Поленьку до дому и остался на балконѣ. Онъ взялъ газету и сталъ машинально читать ее. Но газета вовсе не интересовала его. Онъ думалъ о Поленькѣ, о ея внезапно-высказавшейся любви; онъ находилъ безконечное счастье въ сознаніи, что онъ любимъ. Тысячу разъ вспоминалъ онъ, какъ Поленька не отнимала руки своей, съ какой нѣжностью остановила на немъ долгій взглядъ. Онъ не могъ оставаться неподвижнымъ и пошелъ бродить по саду.
   Поленька застала въ комнатѣ матери тетю Катю, которая сидѣла съ сжатыми губами и съ негодующимъ выраженіемъ лица.
   -- Меня очень удивляетъ, милая Полина, что ты вмѣшалась въ эту неприличную исторію. Я -- женщина, и то никогда-бы не рѣшилась...
   Тетя Катя приподняла плечи.
   -- Дѣло сдѣлано, тетя, такъ случилось...
   -- Изъ словъ Sophie я вижу, что ты сама вызвала князя на объясненіе?
   -- Да; я не хотѣла, чтобы онъ еще больше тревожилъ мама.
   -- Chère Sophie, начала тетя Катя и ея тоненькія губы задрожали,-- мнѣ очень жаль огорчать васъ, но я должна вамъ замѣтить, что вы непростительно слабы къ вашимъ дѣтямъ. Александръ это доказываетъ, и вы можете ожидать всего и отъ другихъ. Я-бы давно ужь оставила этотъ домъ, если-бы не бѣдная маменька.
   -- Я надѣюсь, chère Cathérine, что вы ничего не скажете мама...
   -- За кого вы меня принимаете! развѣ я стану отравлять послѣдніе дни жизни бѣдной старушки!
   Въ душѣ тетя Катя втеченіи всей своей жизни ненавидѣла свою мать.
   -- Благодарю васъ.
   -- Подумайте о моихъ словахъ. А ты, милая Полина, знай, что твоя тетя очень, очень тобою недовольна.
   Маленькая тетя Катя съ великимъ достоинствомъ выплыла изъ комнаты, снова поджавъ свои злыя губы, а Поленька равнодушно стояла у окна, не возражая ей.
   -- Господи, какая мнѣ жизнь! воскликнула Софья Ивановна,-- что ни человѣкъ, то новое оскорбленіе!
   -- Зачѣмъ-же, мама, вы разсказали объ этомъ тетѣ? Покончили-бы все между нами и никто-бы не узналъ...
   -- Какъ-же это можно: вѣдь она родная.
   -- И страшная сплетница; теперь весь свѣтъ все узнаетъ. Ахъ, право, мамаша, вы-бы не были съ ней такъ откровенны...
   -- Хорошо, Поля, я ей ничего больше не буду говорить! но какъ это поправить?
   -- Этого ужь не поправишь; напишите Сашѣ, чтобъ-онъ пріѣхалъ.
   -- Ты ужь ему не говори, что я сказала тетѣ, робко начала Софья Ивановна.
   -- Нѣтъ, не скажу.
   -- Ахъ, какъ все это мучительно! повторяла Софья Ивановна, садясь къ столу;-- что я ему напишу и что скажу завтра, когда онъ пріѣдетъ?
   Софья Ивановна сидѣла надъ листомъ бумаги и вертѣла въ рукахъ перо.
   -- Ужь ты, Полина, ради Бога не оставляй меня съ нимъ одну.
   -- Какъ? вы хотите, чтобъ я присутствовала при объясненіи?
   -- А ти думаешь, что это неловко? съ бьющимся сердцемъ спросила Софья Ивановна.-- Можетъ быть, лучше было-бы, если-бы ты объяснилась съ нимъ одна? Вѣдь князь тебѣ все передалъ, ты лучше запомнила и знаешь, что нужно сказать...
   Поленька ясно видѣла, что мать ея боится тяжелаго объясненія съ сыномъ; ей стало жаль робкую старушку и хотѣлось избавить ее отъ слишкомъ сильнаго потрясенія.
   -- Пожалуй, сказала она,-- только все-таки вы напишите Сашѣ записку и пойдемте внизъ. Разсѣйтесь немножко, Иванъ Николаевичъ вамъ что-нибудь разскажетъ...
   

IV.

   Князь Горскій сообщилъ Лопатинымъ о поступкѣ Александра единственно съ цѣлью вѣрнѣе получить отъ него обратно записку Юліи. Князь не зналъ, что въ ней написано и на-сколько она можетъ запятнать его имя. Записка эта сдѣлалась его idée fixe. Когда человѣкъ очень страдаетъ, онъ часто лишается способности видѣть вещи здраво и со страстью привязывается въ какой-нибудь ничтожнѣйшей бездѣлицѣ. Князю казалось, что отъ записки зависитъ вся его будущая добрая слава, а между тѣмъ онъ каждымъ изъ своихъ поступковъ явно обличалъ истину, и эта истина уже давно была разгадана всѣми окружающими и переходила изъ устъ въ уста. Только возвращаясь отъ Лопатиныхъ домой, князь нѣсколько опомнился. Онъ былъ потрясенъ неприличіемъ своего поступка. Онъ не могъ узнать самого себя; онъ не могъ понять, какъ у него хватило духа сознаться передъ кѣмъ-бы то ни было въ своемъ позорѣ, а тѣмъ болѣе передъ молоденькой сестрой одурачившаго его человѣка. И это сдѣлалъ князь Константинъ Горскій, въ сорокъ лѣтъ,-- князь, который даже въ юности всегда умѣлъ справляться съ своими чувствами!
   Александръ между тѣмъ явился въ Петергофъ по зову матери. Его встрѣтила Поленька.
   -- Пойдемъ въ мою комнату, сказала она послѣ холоднаго привѣта.
   Онъ хотѣлъ-было поцѣловать ее, но она отклонила его поцѣлуй.
   -- Не надо, сказала она;-- сядь.
   -- Какъ все это таинственно. Въ чемъ дѣло?
   -- У насъ былъ князь, начала Поленька -- (Александръ обмеръ),-- и все сказалъ.
   -- Что все сказалъ? перебилъ ее Александръ.
   Поленька спокойно передала брату слова князя.
   -- Письмо твое у меня, я возвращу тебѣ его, когда ты пришлешь мнѣ записку Юліи.
   -- Я не отданъ записку! произнесъ Александръ съ натянутымъ смѣхомъ.
   -- Развѣ она тебѣ нужна?
   -- Ха, ха, ну-да, нужна! Скажи своему князю, что она мнѣ нужна.
   -- Саша!
   -- Я не отдамъ -- и кончено!
   Поленька съ отвращеніемъ отвернулась отъ брата.
   -- Кто еще въ домѣ объ этомъ знаетъ?
   -- Мама и тетя.
   -- А Викторъ?
   Поленька покачала головой.
   -- Потому что его здѣсь нѣтъ, съ ироніей замѣтилъ Александръ.-- И этотъ подлецъ воображаетъ, что я не найду возможности убить его, какъ собаку! съ силой воскликнулъ онъ, безпокойно ходя взадъ и впередъ по комнатѣ.-- Дай мнѣ перо и бумагу...
   -- Ты, можетъ быть, хочешь писать князю? Напрасно: онъ возвратитъ письмо, не читая.
   -- Такъ я пойду къ нему и прибью его хлыстомъ!
   -- Какой вздоръ! Отдай лучше записку. Вѣдь ты во всемъ этомъ играешь неблаговидную роль, а еще злишься на князя!
   -- Что-о-о-о? болѣзненно сорвалось у Александра.
   -- А то, что ты тутъ негодяй, рѣзко сказала Поленька.
   -- Какъ ты смѣешь... дѣвчонка!...
   Александръ схватилъ Поленьку за руки и крѣпко стиснулъ ихъ.
   -- Отпусти мои руки или я закричу, сказала она твердо и рванулась къ окну.
   Онъ выпустилъ ея руки и почти упалъ на диванъ.
   -- Отдай записку.
   -- Пошла прочь! топнулъ онъ на нее въ бѣшенствѣ ногой.
   -- Ну, такъ подлецъ! закричала она ему и выбѣжала вонъ изъ комнаты.
   Въ людяхъ часто звучитъ суевѣрная нотка, особенно если вскорѣ послѣ почестнаго поступка съ ними самими случается что-нибудь очень непріятное.
   "Это все мнѣ за Машу", думалъ Александръ, глотая свои бѣшеныя рыданья.
   Князь, самъ ничего не зная, нанесъ ему самый чуствительный ударъ -- онъ смялъ и скомкалъ его самолюбіе, отказываясь отъ поединка съ нимъ и требуя только возвращенія записки.
   Въ страшномъ состояніи Александръ просидѣлъ цѣлый часъ. Наконецъ, онъ подошелъ къ зеркалу, поправился, походилъ по комнатѣ и сошелъ внизъ. Онъ не растерялся; онъ былъ такъ-же спокоенъ и гордъ, какъ и всегда; онъ небрежно относился къ презрительнымъ взглядамъ тети Кати, отвелъ жать въ сторону и замѣтилъ ей, что онъ проситъ никогда не упоминать объ этой исторіи, иначе его нога не будетъ больше въ домѣ, взялъ подъ руку дядю Никонора и, прогуливаясь съ нимъ взадъ и впередъ по аллеѣ, сказалъ ему:
   -- Ну, cher oncle, въ какую-же я попалъ передрягу!
   -- Да, да, ужь эти дамы! всегда изъ мухи слона дѣлаютъ. Я надѣюсь, что ты не очень огорчаешься -- les femmes c'est toujours comme èa!
   -- Признайтесь, дядюшка, que vous avez aussi passé de mauvais quarts d'heure.
   -- Chaque galant homme subit le môme sort, сказалъ майоръ съ милѣйшей усмѣшкой;-- впрочемъ, любезный другъ, я тебѣ скажу -- это своего рода эмоція....
   "Чортъ-бы побралъ тебя съ твоими эмоціями!" внутренно воскликнулъ Александръ, но улыбнулся дядѣ и замѣтилъ:
   -- Убѣдите въ этомъ tante Cathèrine!
   -- Боже меня упаси убѣждать въ чемъ-бы то ни было эту достойнѣйшую даму! Я всегда, во всемъ соглашаюсь съ ней!...
   Разговоръ долго продолжался въ этомъ родѣ. Александръ весь день оставался на дачѣ. Послѣ обѣда онъ поѣхалъ съ дядей Никоноромъ кататься въ кабріолетѣ и заѣхалъ на музыку. Тамъ встрѣтился съ какими-то знакомыми дамами и приволокнулся за одной изъ нихъ. Возвращаясь домой, онъ засталъ всѣхъ за чаемъ и особенно оживленно разговорился съ Ветловымъ, который, разумѣется, дѣлалъ видъ, что ничего не знаетъ; наконецъ, раза два зѣвнулъ и, любезно простясь со всѣми, ушелъ въ свою комнату.
   По его уходѣ и Поленька вышла на минуту въ садъ; ее скоро догналъ Ветловъ, который съ прошлаго дня видѣлъ ее только за обѣдомъ.
   -- Мѣдный лобъ! воскликнула она,-- неправда-ли, Иванъ Николаевичъ? Вѣдь не одна морщинка у него не дрогнетъ, ни въ одномъ словѣ не слышится раскаянія. Вѣрно, у него на совѣси не одинъ этотъ грѣхъ, вѣрно онъ уже привыкъ!
   -- Да, Полина Александровна, признаться, вашъ братъ твердаго характера, съ ироніей замѣтилъ Ветловъ,-- но вѣдь это все вашъ свѣтъ такъ коверкаетъ людей. Вѣдь и у него на сердцѣ теперь кошки скребутъ, а показать это предъ кѣмъ-нибудь или хоть просто сознаться, что поступилъ нехорошо,-- какъ можно!... Впрочемъ, Богъ съ нимъ! дайте мнѣ вашу руку и пройдемтесь еще разъ по аллеѣ.
   -- Нельзя, ужь поздно...
   -- Ахъ, въ самомъ дѣлѣ, поздно; а ночь-то какая и мы ужь такъ давно не видѣлись!
   -- Ну, пойдёмте, только скорѣй!
   Быстрыми шагами пошли они по саду, любуясь природой, и безъ словъ пѣли другъ другу старую, но вѣчно юную пѣснь любви...
   Ветловъ порывисто обнялъ Поленьку и крѣпко прижалъ ее къ своему сердцу, а она вдругъ позабыла всѣ свои тревоги и склонила голову на его плечо.
   -- Поленька! вы любите меня? въ восторгѣ воскликнулъ Ветловъ.
   -- Люблю, прошептала она, и голосъ ея потерялся въ горячемъ поцѣлуѣ...
   Среди общей тишины гдѣ-то вдали на часахъ било полночь.
   -- Ой, что-то бьетъ! съ волненіемъ сказала она,-- вѣрно, ужь двѣнадцать; хоть я и простилась съ мамашей, но она такъ встрѣвожена... мало-ли что можетъ случиться... Не говорите никому о нашемъ счастіи, шепнула она на прощанье,-- пусть мы одни знаемъ о немъ до осени.
   -- Поленька, и вы согласитесь быть моей женой?
   -- Что за вопросъ!
   -- Это что-то слишкомъ счастливое!
   

V.

   Кошки, дѣйствительно, скребли на сердцѣ у Александра и внутренно онъ вовсе не примирился со своимъ униженіемъ. Онъ только художественно сыгралъ свою роль, но усталъ и рѣшилъ на слѣдующее утро уѣхать въ городъ.
   Пріѣхавъ въ свою квартиру, онъ ощутилъ такую пустоту, какой до сихъ поръ никогда еще не ощущалъ. "Одинъ, твердилъ онъ себѣ,-- всѣми оставленный, униженный". И опять мелькнула у него суевѣрная мысль: "все это за Машу." Одиночество, душный городской воздухъ, угрызенія совѣсти и страшная злоба долго мучили его прежде, чѣмъ онъ рѣшился подойти къ столу и взяться за дѣла, но голова его отказывалась мыслить. Онъ съ досадой схватилъ листъ бумаги, опять всунулъ въ конвертъ пачку денегъ и вторично, послѣ трехъ мѣсяцевъ молчанія, написалъ Машѣ:
   "Милая Маша, совѣсть меня мучаетъ, возьми проклятыя деньги. Теперь лѣто, гдѣ тебѣ найти работу и прокормить васъ всѣхъ! Твоя гордость неумѣстна; между нами была истинная любовь; ты всѣмъ для меня пожертвовала и имѣешь полное право взять отъ меня деньги. Ради Бога, не отсылай мнѣ ихъ, меня часто мучаетъ мысль, что ты въ нуждѣ. Прости меня. Александръ".
   Александръ велѣлъ отнести пакетъ по адресу и не дожидаться отвѣта. Въ тотъ день пакетъ не вернулся и Александръ немножко успокоился; у него даже блеснула мысль поѣхать завтра къ Машѣ. Но утро все разрушило. Онъ еще былъ въ постели, когда ему подали пакетъ обратно, и опять его записка была возвращена, а на ея оборотѣ Маша написала:
   "Не предлагай мнѣ никогда больше денегъ. Въ чемъ упрекаетъ тебя твоя совѣсть? Только въ томъ, что ты лишилъ меня средствъ. Ты хочешь бросить мнѣ ненужныя сотни и думаешь купить этимъ спокойствіе совѣсти? Но мнѣ не нужны твои деньги".
   Александръ долженъ былъ пережить борьбу и примириться съ обстоятельствами. Прошла недѣля, и, дѣйствительно, онъ вышелъ изъ борьбы побѣдителемъ. Онъ окончательно порвалъ со своимъ прошедшимъ; онъ даже отослалъ Поленькѣ записку Юліи и сказалъ себѣ: "Теперь все кончено, нужно работать и работать. Единственная моя цѣль -- блестящая карьера, а остальное -- все и сторону".
   

VI.

   Когда князь получилъ записку Юліи, онъ уже зналъ, что on въ сущности не имѣетъ никакого значенія. Онъ ясно видѣлъ, что тайна его ни для кого больше не тайна, и съ глубокимъ горемъ долженъ былъ сознаться, что все это "дѣла его собственныхъ рукъ". Если-бы онъ отнесся спокойно "къ ошибкѣ" своей жены -- князь называлъ уже проступокъ Юліи не "преступленіемъ", а "ошибкой" -- и простилъ-бы ее, то честь его имени была-бы незапятнана. Если-бы онъ не метался, какъ бѣшеный, а пережилъ-бы время борьбы сосредоточенно и спокойно и потомъ простилъ-бы жену,-- она навѣрно-бы полюбила его, хотя-бы за его великодушіе, и ужь на всю жизнь осталась-бы ему вѣрна. Какъ она трогательно просила у него прощенья, какъ безпрекословно повиновалась его рѣшенію, какъ горько плакала, уѣзжая, какъ была блѣдна и разстроена, когда прощалась съ сыномъ!
   "Костя, Костя, не выгоняй меня!" неумолкаемо звучалъ въ ушахъ князя ея отчаянный голосъ.
   А онъ все-же ее выгналъ. И развѣ ему отъ этого стало легче? Нѣтъ, и онъ, и она -- оба они теперь одинаково несчастны.
   Такъ размышлялъ князь подъ бременемъ своего одиночества и своей любви въ Юліи. Онъ не могъ простить себѣ взрыва своего "татарскаго гнѣва", какъ онъ называлъ свой поступокъ съ Юліей и визитъ къ Лопатинымъ. При воспоминаніи о Юліи онъ плакалъ, а при воспоминаніи о томъ, что обошелся съ ней, какъ варваръ, впадалъ въ отчаяніе. но все-же онъ не могъ рѣшиться простить ей; были вещи, которыя онъ ставилъ даже выше своей любви -- семейная гордость и честь имени. Если-бы никто не зналъ о его позорѣ, онъ-бы простилъ Юлію и даже, можетъ быть, любцлъ-бы ее по-прежнему; но между нимъ и ею стоилъ теперь все узнавшій свѣтъ. И свѣтъ, дѣйствительно, ставилъ его въ образецъ: "Какъ любилъ свою жену, говорила общественная молва,-- а не втопталъ въ грязь своей чести. Имя князей Горскихъ останется незапятнаннымъ. Il n'у aura pas de bâtards dans cette famille!"
   Князь заглушалъ свое горе работой. Онъ сталъ молчаливъ, говорилъ отрывисто, никогда не смѣялся; лысина его значительно увеличилась, лицо пріобрѣло нѣсколько суровое выраженіе. Онъ былъ неутомимый труженикъ и шелъ въ. гору.
   

VII.

   Лѣто окончилось и съ нимъ вмѣстѣ окончились счастливые дни Поленьки и Ветлова. Переѣхавъ въ городъ, они видались иногда у Виктора, но все-же эти свиданія были рѣдки и коротки, потому-что всѣ дамы Лопатины почти безотлучно были при бабенькѣ, кончину которой ожидали со дня на день. Цѣлый мѣсяцъ оттягивала старуха этотъ день, но, наконецъ, скончалась. Поленька въ слезахъ склонилась на грудь Ветлова.
   -- Теперь трауръ, воскликнула она,-- и о свадьбѣ нашей нечего и думать раньше года...
   -- Не бѣда, моя дорогая: передъ нами еще много времени!..
   

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

I.

   Въ Новгородской губерніи, на берегу рѣки Исты, въ нѣсколькихъ верстахъ отъ города Воровичи, стоитъ усадьба Роготкны.
   Въ усадьбѣ живетъ мать Юліи, Катерина Платоновна; живетъ она, скучая и злясь на скуку. Богатое супружество дочери осчастливило и отуманило ее только на нѣсколько дней, а тамъ она опять пріѣхала въ свое старое гнѣздо и засѣла въ немъ на время странствованія дочери за-границей. Князь не скупился на деньги и Катерина Платоновна вернулась домой съ хорошо набитыми карманами, но послѣ года шумной и открытой жизни въ Петербургѣ ея старый домъ показался ей мраченъ, какъ могила.
   Катерина Платоновна старалась кое-какъ утѣшить себя разъѣздами къ сосѣдямъ и разсказами о жизни зятя, но все-же жизнь ея была однообразна и тосклива. День тянулся безконечно долго и подъ вечеръ постоянно думалось: "ничего, Богъ дастъ дотянуть какъ-нибудь до осени, а тамъ Юля вернется и выпишетъ меня". Отъ скуки Катерина Платоновна занималась своимъ хозяйствомъ, но оно ужь больше не занимало ее. Во-первыхъ, люди не были больше свои; во-вторыхъ, прежде, занимаясь хозяйствомъ, она имѣла въ виду накопить какъ можно больше денегъ для приданаго Юліи.
   Весна и лѣто послѣ свадьбы Юліи еще кое-какъ сошли съ рукъ, но когда наступила дождливая и холодная осень, Катерина Платоновна съ лихорадочнымъ нетерпѣніемъ стала ожидать извѣстія о возвращеніи дочери. Ужь все покрылось снѣгомъ и Рождество было близко, когда Катерина Платоновна дождалась счастливаго дня. Юлія написала матери о своемъ возвращеніи и звала ее навѣстить ихъ и полюбоваться на внука. Въ первую минуту радости Катерина Платоновна даже не замѣтила выраженія навѣстить; она поспѣшно стала собираться и рѣшила ѣхать на другой-же день. Сборы были недолги; когда она ихъ кончились, она опять перечла письмо. Тутъ слово навѣстить бросилось ей въ глаза; она задумалась надъ нимъ и стала соображать, что-бы оно могло значить? Было-ли это нежеланіе дочери потревожить ея обыкновенную жизнь, къ которой, Юлія думаетъ, что она привыкла, или это намекъ на то, чтобы она не вздумала загоститься?
   Радость Катерины Платоновны все болѣе и болѣе смѣнялась томительнымъ чувствомъ; она даже всплакнула, мысленно обозвала Юлію неблагодарной дочерью и раза два подумала: ѣхать-ли? не дождаться-ли болѣе радушнаго приглашенія? Ложась спать, Катерина Платоновна положительно рѣшила не ѣхать; но утро вечера мудренѣе, и проснувшись на слѣдующее утро, Катерина Платоновна весьма безцеремонно обозвала себя дурой за всѣ свои пустыя мечтанія, какъ она назвала свои колебанія и сомнѣнія, и быстро собралась въ дорогу.
   Юлія приняла ее очень любезно, но холодно. Первый вечеръ она просидѣла съ матерью, а тамъ не обращала больше на нее никакого вниманія. Юлія выѣзжала съ мужемъ и не просила мать сопровождать ихъ. Это несказанно уязвляло Катерину Платоновну. Раза два князь пригласилъ ее ѣхать съ ними, и отъ глазъ Катерины Платоновны не ускользнуло, что Юлія краснѣла и слегка закусывала губы. Очевидно было, что выѣзды съ матерью ей совсѣмъ по понутру.
   Прошло около мѣсяца съ пріѣзда Катерины Платоновны и она чувствовала себя какъ-то неловко въ домѣ дочери. Наконецъ, она случайно услышала отрывокъ разговора дочери съ нуженъ.
   -- Милая Julie, говорилъ князь,-- я все-же нахожу, что ты могла-бы быть немножко поласковѣе съ maman. Чѣмъ-же она тебѣ вѣшаетъ, что живетъ у насъ?
   -- Конечно, Костя, худо такъ говорить про мать, но, право, она такая несносная! Ну, посуди самъ, что ей тутъ дѣлать?
   -- Ей скучно въ деревнѣ и она такая безотвѣтная, замѣтилъ князь.
   -- Нѣтъ, нѣтъ, ты ее не знаешь! Я насквозь вижу, что она непремѣнно хочетъ жить съ нами, чтобы выѣзжать въ свѣтъ. Какъ это матери не могутъ понять, что онѣ только мѣшаютъ!...
   Катерина Платоновна дальше и слушать не хотѣла. Какъ въ чаду прибѣжала она въ свою комнату и, рыдая, бросилась на кровать. Она ни слова не сказала дочери, что слышала ея разговоръ, но черезъ нѣсколько дней уѣхала съ горькимъ чувствомъ противъ Юліи. Всѣ надежды Катерины Платоновны на жизнь среди шума и блеска рухнули. Съ дочерью она продолжала обычную переписку и ничѣмъ не выдала, что знаетъ ея чувства къ ней, но забыть или простить ей обиду она не могла.
   

II.

   Въ такомъ настроеніи относительно дочери была Катерина Платоновна, когда въ іюлѣ мѣсяцѣ въ ворота ея дома въѣхалъ тарантасъ, принадлежавшій богатому купцу, жившему на ближайшей станціи.
   Катерина Платоновна одна сидѣла на балконѣ за вечернимъ чаемъ. Тарантасъ купца нѣсколько озадачилъ ее.
   "Что это ему отъ меня нужно?" подумала она и не тронулась съ мѣста, дожидаясь доклада.
   Докладъ скоро явился въ образѣ княгиня Горской. Катерина Платоновна вскрикнула и встала.
   -- Юля! это ты пріѣхала! какими судьбами? торопливо говорила она, обнимая дочь.
   -- Здравствуйте, maman, какъ вы поживаете? произнесла тніо Юлія.
   -- Ну, раздѣнься-же, сними шляпу... Да какая, ты блѣдны! что съ тобой? ты нездорова?
   -- Нѣтъ, я здорова, только немножко устала съ дороги.
   Катерина Платоновна налила Юліи чашку чаю и пристально взглянула на нее. Ее поразилъ унылый видъ Юліи, ея блѣдное лицо, скромный нарядъ и, наконецъ, пріѣздъ въ купеческомъ тарантасѣ.
   "Ой, что-нибудь да неладно!" подумала она.
   -- Какъ у васъ тутъ мило, замѣтила Юлія, глядя вокругъ.
   -- Да, садъ у меня чудесный! но, право, Юля, ты больна. Пойди лучше прилягъ, я велю подать тебѣ чай въ постель.
   Юлія встала. Катерина Платоновна повела ее наверхъ, въ хорошенькую, просторную комнату. Мать и дочь были въ неловкомъ положеніи. Мать подозрѣвала что-то недоброе; дочь старалась ускользнуть отъ разспросовъ.
   "Завтра съ утра я все это разъясню, мысленно рѣшилъ Катерина Платоновна;-- нѣтъ, этого я такъ не оставлю! не проведетъ меня моя милая дочка, какъ, небойсь, проводила своего князя!"
   На слѣдующее утро Катерина Платоновна проснулась не въ хорошемъ расположеніи духа. Она прямо отправилась къ Юліи и, по привычкѣ, поцѣловала ее.
   -- Юля, сказала она,-- мнѣ сдается, что ты здѣсь не причины. Объясни мнѣ, что значитъ твой пріѣздъ?
   -- Какъ, что значитъ мой пріѣздъ?.. Я просто пріѣхала къ вамъ въ гости -- вотъ и все.
   -- Очень тебѣ благодарна за вниманіе, моя милая, отозвалась Катерина Платоновна съ ироніей, видя ясно, что дочь говоритъ ей неправду;-- но все-же я-бы желала знать, по какому случаю ты вдругъ обо мнѣ вспомнила?
   -- Я никогда васъ не забывала, отвѣтила Юлія и легкій румянецъ разлился по ея лицу.
   -- А-а, вотъ какъ! въ самомъ дѣлѣ? я этого и не подозрѣвала.
   Юлія молчала.
   -- Ужь не выгналъ-ли мужъ? неожиданно спросила мать, пристально смотря на дочь.
   Юлія вздрогнула и приподнялась.
   -- Онъ писалъ вамъ что-нибудь?
   -- Ага! такъ мужъ твой тебя выгналъ! запальчиво воскликнула Катерина Платоновна.-- Надѣвай дорожное платье и ступай вонъ изъ моего дома!
   -- Maman!
   -- Нечего, maman! Наслушалась я этихъ maman! Пошла вонъ, выгнанная княгиня!..
   Юлія, дрожа всѣмъ тѣломъ, вскочила.
   -- Извольте, я пойду вонъ, сказала она;-- вы воображаете, что я не найду себѣ пристанища? Очень ошибаетесь, у меня денегъ довольно! Повторяю вамъ еще разъ: я сама уѣхала.
   -- Такъ зачѣмъ-же ты явилась ко мнѣ, какъ нищая, одна-одинешенька, въ мѣщанскомъ тарантасѣ?
   -- А-а, вотъ что васъ обидѣло! что я не пріѣхала къ вамъ шестерней? Извольте, завтра я выпишу изъ Петербурга коляску и лошадей. Будете-ли вы тогда довольны?
   -- Съ чего-жь ты поссорилась съ мужемъ? развѣ съ нимъ можно ссориться?
   -- Это ужь мое дѣло, сказала Юлія, снова садясь на диванъ;-- если-бы вы обошлись со мной по-человѣчески, я все разсказала бы вамъ, а теперь...
   -- Сдѣлай милость, не говори, я плакать не стану! отозвалась Катерина Платоновна и вышла, съ сердцемъ хлопнувъ дверью.
   Онѣ увидѣлись снова только за обѣдомъ. При людяхъ Катерина Платоновна была ласкова и предупредительна съ дочерью; она тщательно скрывала тѣ чувства, которыя таились въ ея душѣ. Когда послѣ обѣда онѣ вышли на балконъ, Катерина Платоновна должна была услышать новую непріятность.
   -- Maman, вы спрашивали меня вчера, не больна-ли я,-- я не больна... но...
   Катерину Платоновну передернуло.
   -- Часъ отъ часу не легче! произнесла она.-- Ну, все равно, я сразу такъ и буду говорить сосѣдямъ, что ты пріѣхала ко мнѣ погостить передъ родами.
   -- Развѣ у васъ много сосѣдей?
   -- А ты думаешь, что я себя заживо въ могилу зарыла?.. Вотъ милая-то дочка! Что ты недовольную фигуру дѣлаешь? Не прикажешь-ли для тебя моихъ друзей за дверь вышвырнуть?
   Между матерью и дочерью лежала теперь цѣлая пропасть мелочной, пошлой вражды.
   

III.

   Второй день послѣ пріѣзда Юліи въ деревню начался довольно тихо, но въ обѣду случилась большая непріятность, которая подняла между матерью и дочерью новую бурю, несравненно болѣе сильную, чѣмъ наканунѣ. Посланный ѣздилъ въ городъ за провизіей и привезъ съ почты письмо, которое лежало тамъ уже два дня. Когда Катеринѣ Платоновнѣ его подали, она тотчасъ-же узнала почеркъ князя. Князь извѣщалъ ее, что его жена ѣдетъ въ ней; что онъ случайно узналъ о томъ, что Юлія не любитъ его и никогда не любила; что въ ихъ жизни случилось такое обстоятельство, послѣ котораго они не могутъ быть мужемъ и женой. "Не знаю, кончалъ князь,-- принимали-ли и вы участіе въ томъ, чтобы словить меня, какъ выгоднаго жениха, и потому не хочу упрекать васъ; но Юлія это сдѣлала и потомъ насмѣялась надъ моими святѣйшими чувствами. Предоставляю ей самой признаться вамъ въ своихъ проступкахъ". Прочитавъ это письмо, Катерина Платоновна, вся красная, побѣжала съ нимъ къ Юліи. Юлія сидѣла, грустно опершись на руку; ей казалось, что она преступница, которую заперли въ тюрьму. Она кляла свою любовь, кляла Александра. Ея мысли были прерваны влетѣвшей Катериной Платоновной.
   -- Ага! неугодно-ли почитать! воскликнула Катерина Платоновна и передала дочери письмо.
   Это былъ послѣдній ударъ для Юліи; голова ея въ изнеможеніи упала на грудь, она не произнесла ни слова.
   Начался допросъ,-- пошлый, унизительный допросъ со стороны раздраженной матери. Но дочь не могла отвѣчать.
   -- Что-жь отъ тебя слова не добьешься?.. кричала Катерина Платоновна.-- Мать свою опозорила... сѣдины ея замарала!.. Люди и въ самомъ дѣлѣ подумаютъ, что я тебя продала!..
   Катерина Платоновна со злобой зарыдала.
   -- Змѣя... змѣя! твердила она, рыдая,-- ы это я для тебя десять лѣтъ ни днемъ, ни ночью покоя не знала!..
   Катерина Платоновна высказала дочери все, что такъ долго лежало у нея на душѣ тяжелымъ камнемъ. Она была безжалостна въ своихъ попрекахъ; она попрекала дочь за все, даю за красоту, и кончила тѣмъ, что прокляла день ея рожденья.
   -- Ты думаешь, я не знаю, какъ ты меня любишь? кричала она.-- Нѣтъ, голубушка, я это давно знаю! Я все слышала, какъ ты князю говорила, что мать тебѣ мѣшаетъ, что ее нужно изъ дому вонъ!.. Онъ-же, спасибо ему, защищалъ меня, а ты все его пилила, что меня нужно вонъ, да вонъ! Знаю я теперь, почему меня нужно было вонъ выгнать -- при мнѣ нельзя было-бы шашни затѣвать!..
   Юлія сидѣла, какъ приговоренная къ смерти. Руки ея опустились, голова поникла,-- она даже не хотѣла защищать себя.
   -- Ты, можетъ быть, воображаешь, снова начала Катерина Платоновна,-- что я буду держать твою сторону? Очень ошибаешься. Сегодня-же отвѣчу князю и попрошу его засадить тебя въ монастырь; тамъ я заводи шашни!.. Не умѣла среди людей жить честно, такъ въ келью тебя надо упрятать, да на-хлѣбъ, на-йоду посадить... тогда узнаешь, что такое любезники!.. Ну, изволь теперь одѣваться, скоро обѣдать будемъ.
   -- Я не хочу, заикнулась-было Юлія.
   -- Не капризничать! Ты придешь къ обѣду, если я велю!
   Катерина Платоновна вышла.
   Юлія просидѣла нѣсколько минутъ подъ гнетущимъ впечатлѣніемъ. Мысль о монастырѣ страшила ее.
   "А что, какъ она и въ самомъ дѣлѣ это сдѣлаетъ?" спрашивала она себя. Она содрогалась при мысли о душной кельѣ, постоянномъ запахѣ ладона и мѣрномъ пѣніи какъ-бы погребальныхъ пѣсенъ.
   Сердце ея замерло, когда она подумала, что можетъ пройти два-три года прежде, чѣмъ она снова выйдетъ на божій свѣтъ, а на эти годы ее заживо похоронятъ въ какомъ-нибудь уединенномъ домѣ съ высокими стѣнами и черными женщинами. И, можетъ быть, въ эту минуту мать пишетъ князю грозную просьбу! Юлія вскочила, какъ ужаленная, торопливо одѣлась и бросила въ комнату матери. Катерина Платоновна, дѣйствительно, писала князю.
   -- Не пишите... не пишите! крикнула Юлія, опускаясь и изнеможеніи къ ногамъ матери и припадая къ ея рукамъ.
   

IV.

   Въ домѣ Катерины Платоновны поднялась тревога: Юли опасно заболѣла. Катерина Платоновна послала за двумя докторами, одинъ изъ которыхъ явился немедленно. Катерина Платоновна при людяхъ продолжала оказывать много заботъ своей дочери. Впрочемъ, опасная болѣзнь Юліи нѣсколько смягчила, ее даже наединѣ она больше не грызла дочь и только изрѣдка называла ее "выгнанной княгиней".
   Болѣзнь Юліи была очень серьезна, нѣсколько дней даже боялись за ея жизнь. Она лежала въ страшныхъ мукахъ, щеки ея горѣли, губы запеклись, по временамъ изъ груди вырывались глухіе вопли. Но молодость взяла свое и превозмогла недугъ. Когда въ первый разъ она могла дать себѣ отчетъ въ томъ, что ей пришлось вытерпѣть, она улыбнулась на свои страданіе. "Слава Богу, подумала она,-- у меня не будетъ этого ребенка!"
   Осень ужь приближалась, когда Юлія поправилась на-стоіько, что могла ходить безъ чужой помощи и даже дѣлать небольшія прогулки. Время не улучшило ея положенія въ домѣ матери; съ возвращеніемъ здоровья возвратились и горькіе вопреки. Между прочимъ, Катерина Платоновна постоянно пилила ее за то, что она не хочетъ никому показываться, и что это, наконецъ, можетъ навлечь подозрѣнія. Она настаивала, чтобы Юлія наряжалась и выходила въ ея гостямъ, а Юлія старалась держаться въ сторонѣ, что подавало поводъ къ нескончаемымъ столкновеніямъ.
   Въ одну изъ своихъ одинокихъ прогулокъ измученная Юлія, къ большому своему горю, рѣшила, что другого исхода рѣшительно нѣтъ, что она должна или выпросить у князя позволеніе ѣхать за-границу, или смириться передъ судьбой и безропотно обречь себя на безконечные нападки матери. Конечно, Юлія могла-бы просто уѣхать отъ матери, не спрашивая на это разрѣшенія князя, но она боялась, что тогда князь нескоро примирится съ нею. Своей покорностью она хотѣла тронуть его сердце и доказать ему свое раскаяніе. Письмо было написано. Юлія писала муху все откровенно, сообщила ему о своей тяжкой болѣзни, о своемъ разрушенномъ здоровьѣ, о злобѣ Катерины Платоновны и просила его отпустить ее на-границу. Она приложила къ письму свои бумаги, надѣясь, что вмѣсто нихъ онъ возьметъ ей заграничный паспортъ.
   Прошло пять дней, не принося Юліи никакой перемѣны; наконецъ, Катерина Платоновна получила еще письмо отъ князя. Юлія была тутъ-же. Катерина Платоновна выслала горничную и открыла конвертъ.
   -- Тебѣ, сказала она,-- читай громко.
   -- Но, маменька...
   -- Читай громко, слышишь!..
   -- Я не хочу! воскликнула Юлія.-- Что это за мученье! Даже письма я не могу получить безъ вашего вмѣшательства!.. Сегодня-же уѣду...
   -- Куда ты уѣдешь? скажите, пожалуйста! тоже ѣхать собирается!.. Читай!
   Юлія развернула письмо и задрожала отъ радости -- оно все состояло изъ пяти строкъ. Князь Горскій писалъ, что разрѣшаетъ княгинѣ ѣхать за-границу для поправленія здоровья. Паспортъ будетъ ей взятъ и деньги приготовлены на цѣлый годъ. Она можетъ остановиться въ его домѣ на Сергіевской, гдѣ будутъ сдѣланы всѣ нужныя распоряженія.
   -- Дай-ка письмо, сказала Катерина Платоновна,-- такъ-ли ты прочитала?
   -- Вы думаете, что я все выдумала? съ гнѣвомъ воскликнула Юлія, вставая.
   Судьба надъ ней сжалилась: она была опять свободна; сердце ея радовалось и прыгало отъ счастья. Она уѣдетъ изъ этой мрачной ямы, гдѣ ни одинъ теплый лучъ не согрѣлъ ее.
   -- Что-жь, папенька, дадите вы мнѣ вашу коляску или я опять должна нанять какой-нибудь мѣщанскій тарантасъ? спросила Юлія уже съ надменностью.
   -- Когда-же ваше сіятельство прикажетъ закладывать лошадей?
   -- Сейчасъ.
   -- Кажется, приличнѣе было-бы завтра; по крайней мѣрѣ, хотъ людей-то предупредить, что вы ѣдете.
   -- Что мнѣ ваши приличія! Дайте мнѣ сейчасъ-же коляску или я уѣду на первой попавшейся телѣгѣ!
   -- Юлія!
   -- Ну-да, уѣду и только! запальчиво воскликнула Юліи.-- Благодарю за ласку, за хлѣбъ-соль, за всѣ попеченія...
   Она отвѣсила матери ироническій поклонъ.
   -- Только надѣюсь, что жить намъ вмѣстѣ ужь больше не придется...
   Вечеромъ Юлія уже ѣхала съ матерью къ желѣзной дорогѣ. Катерина Платоновна объяснила ея внезапный отъѣздъ тѣмъ, что мужъ требуетъ ее немедленно назадъ по важнымъ дѣламъ. Обѣ женщины вздохнули свободно только тогда, когда для приличія въ послѣдній разъ поцѣловались и разошлись въ разныя стороны.
   

V.

   Пріѣхавъ въ домъ князя на Сергіевской -- самъ онъ жилъ въ другомъ домѣ, на Морской,-- Юлія нашла все такъ, какъ обѣщалъ ей князь. Его самого она не видѣла въ первые два дня, но она никакъ не хотѣла уѣхать, не показавъ ему своего исхудалаго, страдальческаго личика, которое стало еще нѣжнѣе и привлекательнѣе съ своимъ новымъ выраженіемъ покорности. Она написала князю двѣ умоляющія записки, въ которыхъ говорила, что не желаетъ уѣхать, не простясь съ нимъ. Князь не устоялъ. За часъ до ея отъѣзда онъ явился пожать ей руку. Онъ напустилъ на себя самую ледяную личину, но когда увидѣлъ Юлію, слабо вскрикнулъ и судорожно прижалъ ее къ груди.
   -- Ты-ли это, Юлія? прошепталъ онъ сквозь слезы.
   -- Я очень страдала... я и теперь хвораю, отвѣтила она и тоже заплакала.
   Такъ простояли они долго, обнявшись, она -- склонясь на его плечо, онъ -- нѣжно положивъ руку на ея голову. Князь пріѣхалъ на минуту и остался съ Юліей до ея отъѣзда. Она разсказала ему обо всемъ, что пережила у матери. Князь, хотя и напустилъ на себя опять холодность, но все-же не прерывалъ ея разсказа. Когда пробилъ часъ разлуки, онъ не могъ удержаться и поѣхалъ проводить ее на желѣзную дорогу. Онъ усадилъ ее и дѣвушку въ вагонъ и на прощанье даже сказалъ ей:
   -- Пиши мнѣ о твоемъ здоровьѣ.
   Поѣздъ свистнулъ и тронулся. Юлія долго махала мужу платкомъ.
   "Вѣдь вотъ какъ дружески разстались, думалъ князь,-- кто-бы подумалъ, что между нами нѣтъ больше ничего общаго!.. Ой, полно, правда-ли это?.. Какъ она просила привести ей сына!.. если-бы онъ не былъ нездоровъ -- я-бы не устоялъ... Ну, что дѣлать!.."
   Юлія исчезла изъ виду, князь поѣхалъ хлопотать по дѣламъ. А на душѣ у него все-таки стало легче -- Юлія страдала, Юлія выказывала явное, глубокое раскаяніе, Юлія была нѣжна и ласкова, Юлія такъ любовно смотрѣла на него и говорила такія задушевныя вещи, какихъ ему никогда еще не говорила; Юлія надѣялась, что со временемъ онъ проститъ ее...
   -- Ахъ, Боже мой!.. простить Юлію!.. да я ужь давнымъ-давно простилъ ее!.. Если-бы не вся эта кутерьма... Самъ заварилъ, самъ и терпи!
   Внутренно князь сталъ спокойнѣе и счастливѣе послѣ свиданія съ женой; надежда на будущее возможное счастье опять воскресла въ немъ.
   

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

I.

   Едва только Маша переѣхала въ свою бѣдную квартиру, какъ кормилица сдѣлала ей самую бурную сцену и не хотѣла ни минуты оставаться въ этой трущобѣ, какъ она назвала новое жилище, такъ что Маша должна была разсчитать ее. Что теперь дѣлать? Денегъ осталось всего какихъ-нибудь 250 рублей. Нечего было и думать о наймѣ другой кормилицы.
   А ребенокъ кричитъ и проситъ ѣсть.
   Маша взяла его на руки и пошла купить ему молока. Возвратясь домой, она стала стряпать ему новую пищу. Но онъ не хотѣлъ ее брать, искалъ рученками грудь и неутѣшно заливался слезами. Весь день онъ ничего не ѣлъ и ни на минуту не утихалъ. Вечеромъ, когда Дарья Осиповна пришла съ квартиры, она нашла дочь и внука въ слезахъ.
   -- Былъ? спросила Маша.
   Дарья Осиповна покачала головой.
   Маша разсказала ей о своемъ новомъ горѣ. Дарья Осиповка кое-какъ успокоила ребенка и онъ рѣшился-таки немного пососать. Измученный крикомъ, онъ заснулъ-было, но скоро проснулся и опять сталъ отчаянно плакать. Кто-то неистово постучалъ въ потолокъ.
   -- Вѣрно, какому-нибудь бѣднягѣ нашъ несчастный ребенокъ не даетъ уснуть, замѣтила Дарья Осиповна.
   Дня черезъ три ребенокъ привыкъ къ своему новому положенію, сталъ ѣсть предлагаемую ему пищу и утихъ. Въ тотъ-же день Дарья Осиповна принесла Машѣ письмо отъ Александра. Маша читала его и перечитывала, колебалась и плакала, но все же чувствовала, что въ сердцѣ ея нѣтъ больше вѣры въ любимаго человѣка. Она написала ему свой рѣшительный отвѣтъ. Она много страдала, но до сихъ поръ страдала только отъ потеряннаго счастья; униженія она еще не знала. Но такъ восторженно любимый человѣкъ заставилъ ее испить горькую чашу до дна и довелъ ее до страшнаго униженія, до сознанія, кого она любила и кому отдавалась. Когда пришелъ пакетъ съ деньгами и съ запиской на имя Дарьи Осиповны, Маша прочла записку и простояла нѣсколько минутъ въ оцѣпененіи, потомъ снова прочла записку.
   -- Машенька, какой отвѣтъ? вѣдь лакей дожидается.
   Маша могла написать только двѣ строчки и опять на все нашло оцѣпененіе.
   "Что это?... Послѣ всего того, что было, онъ пишетъ: "я честной человѣкъ и, разставаясь съ дѣвушкой... " -- значитъ, ихъ было много... много такихъ-же, какъ я... такъ я не первая.... онъ мнѣ все лгалъ.... лгалъ больше года!... Послѣ того письма -- вдругъ эта записка!.. за всю мою любовь даетъ мнѣ деньги!"
   -- Мама! закричала она въ отчаяніи,-- онъ никогда не любилъ меня! онъ хладнокровно купилъ меня! А я -- ему продалась!... зачѣмъ я вѣрила ему, о, Боже мой! зачѣмъ, зачѣмъ?...
   Маша стиснула голову руками и прижала похолодѣвшій лобъ свой къ столу. Дарья Осиповна не утѣшала ее, она тоже была безутѣшна, но опытъ жизни пріучилъ ее къ страданію и она могла все сносить безмолвно и безропотно.
   Въ груди Маши закипѣла ненависть къ Александру. Въ ея головѣ мелькала мысль, что въ то время, какъ она плачетъ, онъ, быть можетъ, уже торгуетъ другую, такую-же несчастную, какъ она. Она сорвала со стѣны его портретъ, разбила въ дребезги стекло и стала рвать его на кусочки.
   Дарья Осиповна прибѣжала на шумъ.
   -- Маша, что это ты дѣлаешь?
   -- Сама пускай умру, пусть ребенокъ мой умретъ, и ты тоже, но не возьму у него ни одной копейки!... у проклятаго, проклятаго!... повторяла Маша, разрывая все мельче и мельче куски портрета.
   Но чѣмъ больше ненавидѣла она Александра,-- а она ненавидѣла его съ каждымъ днемъ все разумнѣе, сознательнѣе и холоднѣе,-- тѣмъ страстнѣе привязывалась къ сыну.
   

II.

   Маша больше не плавала, она сдѣлалась холодна ко всему и спокойна. Средства ихъ истощались и она стала искать работы. Она пошла къ нѣкоторымъ дамамъ изъ своихъ прежнихъ заказчицъ, но однѣ были на дачахъ, другія обзавелись своими постоянными портнихами. Двѣ-три взяли ея адресъ и обѣщали послать за ней, если понадобится. Время шло, а никто не посылалъ. Со всѣми бывшими. знакомыми своими мать и дочь ужь больше года какъ порвали всякія отношенія и теперь имъ было неловко ходить просить работы. Кромѣ того, лѣтомъ работа всегда идетъ плохо. Маша стала шить, что попадется; брала работу за баснословно-дешевую цѣну у такихъ-же бѣдныхъ, какъ она была сама. Улучшенія въ ихъ положеніи не было никакого. Впереди представлялась все та-же работа не разгибая спины и нѣсколько грошей вознагражденія. Но Маша вся была поглощена заботами о ребенкѣ; она жила его жизнью.
   Такъ прошло все лѣто. Незамѣтно подошелъ сентябрь; начались дождливые, холодные дни. Квартира оказалась сырая. Маша разрѣзала свои шерстяныя платья на одежду сыну, чтобы онъ не ощущалъ того чувства пронизывающей сырости, какое цѣлый день ощущала она сама. Но ребенокъ все-же часто былъ невеселъ и капризничалъ. Маша еще разъ обошла всѣхъ, кого только могла, прося работы. Черезъ нѣсколько дней за ней прислали; въ первый разъ она возвратилась домой съ доходной работой. Весело вбѣжала она наверхъ и постучала въ дверь; Дары Осиповна отворила ей съ печальнымъ лицомъ.
   -- Саша опять все время кашлялъ, сказала она.
   Ребенку стали давать разныя домашнія средства, но оны ме помогали. День и ночь раздавался его дѣтскій, нетерпѣливый кашель, потомъ плачъ, потомъ опять кашель.
   Маша кончила заказъ и получила деньги.
   -- Пойди за докторомъ, мама, сказала она,-- теперь можно ему заплатить и купить лекарства.
   Докторъ пришелъ, постучалъ, послушалъ, не нашелъ ничего важнаго и прописалъ какое-то лекарство.
   -- Ванну-бы ему нужно сдѣлать потеплѣе -- (докторъ осмотрѣлъ комнату),-- да здѣсь сыровато -- пожалуй, хуже простудите... Нѣтъ, ужь лучше не дѣлайте, такъ пройдетъ.
   Но и лекарство доктора не помогло. Прошло еще нѣсколько дней; ребенку дѣлалось все хуже; дыханье его было тяжело, крикъ глухъ.
   -- Мама, вѣдь онъ умретъ! однажды ночью воскликнула Маша.
   -- Что ти, Богъ милостивъ! Утромъ опять за докторомъ схожу.
   Съ этой ночи Маша не имѣла больше покоя. Работать она не могла; каждую минуту ей казалось, что сынъ ея умираетъ.
   Позвали другого доктора; онъ покачалъ головой.
   -- Экъ запустили болѣзнь!.. Что-же вы раньше за мной не пришли?
   -- Мы звали доктора, да онъ сказалъ, что ничего нѣтъ опаснаго -- легкая простуда, отвѣтила Дарья Осиповна.
   -- Легкая простуда!-- у него страшнѣйшая жаба. Что вы ко мнѣ сразу не пришли?
   "А откуда-жъ мнѣ знать кто изъ васъ, разбойниковъ, что-нибудь смыслитъ?" подумала Дарья Осиповна, но ничего не отвѣтила.
   Ребенку дѣлалось все хуже и хуже; Маша не работала; послѣднія деньги ушли на лекарство.
   -- Поди, Маша, продай все, что можно! Продай мое кресло, столикъ, что тамъ еще есть... нужно спасти его, спасти...
   Все, что было получше изъ мебели и платья, скоро расползлось по разнымъ этажамъ большого дома, и въ карманѣ Дарьи Осиповны оказалось нѣсколько рублей. Ребенку становилось все хуже. Дни шли и каждая минута этихъ дней была агоніей трехъ существъ.
   "Вотъ только два рубля осталось... вотъ только полтора, вотъ только рубль, говорила себѣ старуха и по всему тѣлу ея пробѣгали мурашки.-- О, Боже мой, Боже мой! еще два дня, день -- и нужно будетъ пойте протянуть передъ нимъ руку!.."
   Время тянулось медленно, копейки уходили; наконецъ, настала роковая минута.
   -- Все вышло? спросила Маша.
   -- Все, отвѣтила Дарья Осиповна.
   Маша глупо смотрѣла на судорожно содрогающагося ребенка. Дарья Осиповна бросилась передъ ней на колѣни.
   -- Маша... пойди, не губи его... не губи!..
   Въ страшномъ отчаяніи рванулась Маша къ двери, но вернулась и стала искать платокъ. Пять разъ, по крайней мѣрѣ, дотрогивалась она до него и все-же его не видѣла. Наконецъ, онъ какъ-то случайно мелькнулъ у нея въ глазахъ, она схватила его и накинула на голову. Дойдя до передней, она прижалась къ двери.
   "Нѣтъ, не могу оставить умереть моего сына!"
   Маша схватилась за ручку -- любовь къ сыну взяла верхъ надъ всѣми чувствами; нечеловѣческое усиліе было сдѣлано,-- еще минута -- и она была-бы на дорогѣ къ Александру.
   Но было поздно. Дарья Осиповна выскочила къ ней съ воплемъ:
   -- Не ходи -- онъ умеръ!..
   -- Умеръ... умеръ... безсмысленно повторила за ней нѣсколько разъ Маша.
   Не могло быть никакого сомнѣнія -- ребенокъ умеръ. Еще два дня -- и его даже мертваго не будетъ больше съ ней... зарою его въ землю и поставятъ надъ нимъ темный крестъ...
   -- На что-же мы купимъ ему гробикъ? на слѣдующій до спрашивала Маша, ни на минуту не отходя отъ его изголовья.
   -- Упрошу кого-нибудь одолжить намъ или колыбельку продадимъ.
   Единственное воспоминаніе -- колыбельку, которую Маша послѣ долгой борьбы рѣшилась взять съ собой для сына, и ту нужно теперь продать, и продать за гробикъ!
   -- Ну, продавай!-- махнула она рукой.
   Дарья Осиповна ушла и вернулась съ гробовщикомъ. Нарядная кроватка понравилась ему самому и онъ рѣшился дать за нее крашеный гробикъ съ отдѣлкой. Онъ былъ добрый человѣкъ и далъ имъ еще два рубля на погребеніе.
   -- Потомъ отдадите, коли деньги будутъ, сказалъ онъ,-- а нѣтъ -- такъ Богъ съ вами! Ужь очень мнѣ васъ жаль!..
   

ГЛАВА ПЯТАЯ.

I.

   Въ новой церкви Волковскаго кладбища отпѣвали старуху Лопатину. Церемонія кончилась; Софья Ивановна и гости направились къ экипажамъ. Дѣти Софьи Ивановны еще остались у памятника отца, но и они скоро пошли къ выходу, смотря по сторонамъ и читая надгробныя надписи. Имъ попалось нѣсколько группъ, тоже кого-нибудь хоронящихъ или стоящихъ около могилъ. Въ бѣдномъ отдѣленіи кладбища, гдѣ нѣтъ ни деревца, а только наросли, какъ грибы, темные кресты, въ какихъ-нибудь десяти шагахъ отъ дороги работникъ ставилъ простой крестикъ на маленькую, еще свѣжую могилу; какая-то старушка что-то говорила ему, а на землѣ, около могилки, стояла на колѣняхъ женщина и, стиснувъ на груди руки, смотрѣла на нее потеряннымъ взглядомъ.
   -- Смотрите-ка, воскликнула Поленька, остановись,-- какое отчаяніе на лицѣ этой женщины!
   Александръ взглянулъ и вздрогнулъ; смертельная блѣдность покрыла его лицо; онъ простоналъ:
   -- Умеръ! крикнулъ онъ и опрометью бросился въ сторону.
   Поленька пристально посмотрѣла на молодую женщину.
   -- Вѣдь это наша бывшая портниха! прошептала она. Братъ и сестра съ волненіемъ ждали, что будетъ дальше.
   Когда Александръ подошелъ къ Машѣ, она отвернулась и махнула рукой; онъ всталъ около нея и заплакалъ.
   -- Викторъ, что это?
   -- Развѣ ты не догадываешься?
   -- Это Сашинъ ребенокъ?
   Викторъ не отвѣтилъ -- ему было горько. Онъ пошелъ тихими шагами дальше. Поленька послѣдовала за нимъ и обернулась. Александръ стоялъ все въ томъ-же положеніи -- онъ, вѣрно, забылъ, что вокругъ него есть свидѣтели. Дарья Осиповна подошла къ нему и, указывая на Машу, что-то сказала. Александръ быстро отошелъ на дорогу.
   -- Это твой ребенокъ умеръ? встрѣтила его вопросомъ Поленька.
   Александръ едва внятно отвѣтилъ: "да".
   -- И Марья Михайловна его мать?
   Александръ кивнулъ головой.
   -- Отчего-же она такъ несчастна?
   Онъ не отвѣтилъ; всѣ нервы Поленьки задрожали.
   -- Ты, вѣрно, ее бросилъ, и не зналъ даже, что ребенокъ твой боленъ и умеръ?
   -- Молчи! молчи! умоляющимъ голосомъ воскликнулъ Александръ и скорыми шагами отошелъ отъ сестры. Поленька хотѣла послѣдовать за нимъ, но Викторъ схватилъ ее за руку.
   -- Оставь, Поля, теперь ужь поздно!
   Поленька послушалась, но еще разъ обернулась. Издали было видно, что Дарья Осиповна уговаривала Машу уйдти, а Маша сидѣла на землѣ, положивъ голову на могилу.
   -- Викторъ, вѣдь это нашъ племянникъ тамъ зарытъ! сказала Поленька и слезы полились изъ ея глазъ; -- если-бы мы знали, что у насъ есть племянникъ, онъ-бы, можетъ быть, и не умеръ!
   -- Для него мы ничего больше не можемъ сдѣлать, отозвался Викторъ,-- но мать его жива. Мы обо всемъ разузнаемъ, даю тебѣ слово; но теперь пойдемъ, Поля; посмотри, какъ мы отстали.
   Въ тотъ-же день Викторъ зашелъ къ брату, и тотъ сгоряча признался ему во всемъ. Викторъ не читалъ брату наставленій,-- онъ думалъ только о томъ, какъ-бы облегчить положеніе Маши.
   -- Дай срокъ, говорилъ онъ сестрѣ,-- я постараюсь найти возможность проникнуть къ ней!
   -- Все это такъ долго! воскликнула Поленька.-- Пока ты будешь стараться, она и сама можетъ послѣдовать за ребенкомъ... Знаешь, что? Я къ ней поѣду; ужь меня-то она ни въ чемъ не можетъ заподозрить...
   -- Но какъ-бы мама не узнала?
   Поленька задумалась.
   -- Я ничего не скажу мамашѣ, а все-таки поѣду къ Марьѣ Михайловнѣ. Мнѣ двадцать одинъ годъ -- пора-же мнѣ, наконецъ, быть на-столько свободною, чтобъ поступать по совѣсти.
   

II.

   На слѣдующій день братъ и сестра вышли изъ дому; на первой биржѣ Викторъ посадилъ Поленьку въ карету. Дорога казалась ей безконечною.
   Наконецъ, желанный домъ былъ отысканъ. Поленькѣ никогда еще не приходилось подниматься по такой узкой, темной и крутой лѣстницѣ и видѣть такую трущобу; она даже и вообразить себѣ не могла, что въ Петербургѣ есть подобные дома и что люди могутъ жить въ нихъ.
   Когда она поднялась наверхъ и постучала въ дверь, въ ней вышла Дарья Осиповна и указала ей на ближайшую дверь, прося ее войти. Поленька вошла въ небольшую комнату, въ которой было холодно и пахло сыростью.
   -- Маша, иди скорѣй, говорила между тѣмъ Дарья Осиповна,-- тебя какая-то барыня спрашиваетъ.
   -- Она у насъ бывала прежде?
   -- Нѣтъ, что-то не припомню.
   Маша пошла къ двери, мать послѣдовала за ней; съ появленіемъ хорошо-одѣтой барыни, она надѣялась, что счастье опять повезетъ Машѣ, и хотѣла быть свидѣтельницей ея удачи послѣ столькихъ бѣдъ. Маша уже прошла пол-комнаты, когда Поленька обернулась и сдѣлала шагъ на встрѣчу въ ней. Маша измѣнилась въ лицѣ и пошатнулась; въ глазахъ ея блеснули ненависть и озлобленіе. Но она превозмогла себя и выговорила:
   -- Зачѣмъ вы пріѣхали?
   Кровь такъ стучала въ виски Поленьки, вся обстановка и сама Маша такъ подѣйствовали на нее, что, вмѣсто отвѣта, она заплакала. Маша замолчала; Дарья Осиповна остановилась въ недоумѣніи.
   -- Я пришла къ вамъ такъ поздно, наконецъ, проговорила Поленька, все плача,-- потому, что очень недавно узнала обо всемъ... и меня ужасно мучитъ совѣсть...
   Маша зло улыбнулась; слова замерли у Поленьки.
   -- Уйдите, глухо сказала Маша и тихо прибавила:-- я знаю вашу совѣсть...
   Поленька вздрогнула.
   -- Такъ вы мнѣ не вѣрите... начала она, но Маша перебила ее:
   -- Нѣтъ, ничему не вѣрю, что вы говорите!
   -- Такъ во думаете, что и я безчестная? ворвалось у Поленьки восклицаніе.-- Марья Михайловна, я просто хочу хоть чѣмъ-нибудь загладить вину брата.
   -- Предложить мнѣ деньги? съ ироніей сказала Маша.-- Братецъ вашъ ужь два раза предлагалъ мнѣ заплатить за нею любовь, но я отказывала.
   Лицо Маши судорожно вздрогнуло:
   -- Это было давно, продолжала она,-- и я потомъ жалѣла, что не унизилась до грязи и не взяла эти проклятыя деньги, но тогда мой сынъ былъ еще живъ... Онъ умеръ потому, что у меня ихъ не было... Теперь все кончено, унижаться мнѣ больше не для кого.
   Маша повернулась и посмотрѣла сперва на мать, потомъ на Поленьку.
   -- Полина Александровна, сказала она глухимъ голосомъ,-- для этой старушки я была единственною радостью въ ея жизни, и я вмѣсто радости дала ей позоръ и униженіе -- (слезы потекли по исхудалымъ щекамъ Маши.) -- Я отравила ей этотъ послѣдній годъ, я пренебрегла всѣми ея просьбами и убѣжденіями, а она всегда учила меня добру. Я сдѣлала ей все это зло изъ-за безумной любви. Что-жь должна была она дѣлать?-- прогнать меня и отвернуться отъ меня. А она-же еще утѣшаетъ меня и страдаетъ вдвойнѣ -- и за себя, и за меня. Вотъ это мы называемъ любовью; а вы думаете, что можно измять сердце, измучить его, истерзать и потомъ швырнуть деньги? Но мы съ мамой умѣемъ только любить, а продаваться -- не умѣемъ.
   Маша пошла къ двери и еще разъ обернулась къ Поленькѣ:
   -- Вамъ ничего не стоитъ бросить мнѣ нѣсколько сотъ рублей, я это знаю; вамъ эти сотни не нужны, а совѣсть ваша будетъ спокойна; но и намъ эти деньги не нужны...
   Маша вышла.
   Поленька осталась, какъ прикованная къ мѣсту. Дарья Осиповна подошла къ ней и добрымъ голосомъ сказала:
   -- Простите мою дочку: она такъ несчастна, что сама не знаетъ, что говоритъ.
   -- Я не виновата въ томъ, что случилось, отозвалась Поленька,-- и не хотѣла обидѣть вашу дочь. Мнѣ жаль ее, ни пришла узнать, нельзя-ли чѣмъ-нибудь помочь ей?
   -- Нельзя ничѣмъ помочь, отвѣтила Дарья Осиповна: -- она слишкомъ убита; даже бѣдности своей не замѣчаетъ и работаетъ только для меня.
   -- Я, кажется, вмѣсто добра сдѣлала зло, уныло произнесла Поленька;-- прощайте, скажите вашей дочери, что я совсѣмъ не такая... что въ моей груди не совсѣмъ сухая корка...
   Дарья Осиповна ничего не могла отвѣтить Поленькѣ: она тоже была взволнована и тоже плакала.
   -- Что, ушла? спросила Маша, когда Дарья Осиповна вошла къ ней.
   -- Ушла.
   -- Это, вѣрно, онъ подослалъ ее ко мнѣ, и опять съ деньгами... Прежде за меня хотѣлъ мнѣ-же платить деньги, а теперь ужь за мертваго сына...
   -- Она что-то не похожа на такую, которая-бы... хотѣла вступиться Дарья Осиповна за Поленьку.
   -- Мамочка, милая, не говори мнѣ про нихъ, имени ихъ не могу слышать! умоляющимъ голосомъ отозвалась Маша и низко наклонилась надъ работой.
   

III.

   Возвратясь домой, Поленька прямо прошла къ Виктору.
   -- Неудачно! сказала она и махнула рукой.
   -- Сядь, милая Поля, какъ ты взволнована! Случилось что-нибудь особенно непріятное?
   -- Какъ тебѣ сказать... да; мы врядъ-ли можемъ хоть что-нибудь для нея сдѣлать; она насъ слишкомъ ненавидитъ...
   Викторъ внимательно слушалъ разсказъ Поленьки.
   -- А какъ живетъ, если-бы ты только видѣлъ! въ какой нуждѣ: холодно, сыро... И все это надѣлалъ Саша... Я ненавижу Сашу!
   Викторъ хотѣлъ что-то сказать, вѣрно, въ защиту брата, но Поленька рѣзко остановила его.
   -- Не защищай его, возразила она,-- я уже довольно наслышалась, что всѣ такіе, что онъ не исключеніе, что наша жизнь... и т. д.; мнѣ ужь эта пѣсня надоѣла! Саша довольно уменъ, чтобъ понимать, что онъ дѣлаетъ. Онъ вѣдь постоянно красуется своими либеральными убѣжденіями. Кромѣ того, онъ юристъ -- значитъ, онъ долженъ знать законы, по крайней мѣрѣ, я никогда не слышала о такихъ законахъ! Если Сашѣ передъ своей совѣстью не стыдно, то пускай-бы онъ хоть законы свои лишній разъ почиталъ. Но онъ низкій, низкій человѣкъ.
   -- Но все-таки надо подумать, какъ помочь Марьѣ Михайловнѣ, замѣтилъ Викторъ.-- Однако она говорила, что Саша давалъ ей деньги?
   -- Да, но она и слышать о нихъ не хочетъ.
   -- Ну, такъ и не нужно предлагать ей, пока она не будетъ намъ вѣрить.
   -- Викторъ, робко произнесла Поленька,-- знаешь, что мы могли-бы сдѣлать для Марьи Михайловны?
   -- Что?
   -- Поставить памятникъ на могилѣ ея сына. Кажется, онъ ей всего дороже, и тутъ ужь насъ нельзя ни въ чемъ заподозрить...
   -- И этого мы не можемъ сдѣлать безъ ея согласія.
   -- Такъ я напишу ей! А теперь прощай, Викторъ; вѣдь я ужь съ двухъ часовъ у тебя, и тётя Катя, въ послѣдній день, совсѣмъ разозлится...
   Поленька кстати сошла внизъ: Софья Ивановна уже отдавала приказаніе сходить за ней къ Виктору. Подойдя къ теткѣ, которая какъ-то неуютно прижалась въ уголъ дивана, Поленька освѣдомилась объ ея здоровьѣ.
   -- Слаба, едва-слышно отвѣтила тетя Катя и черезъ минуту прибавила:-- Merèi за вниманье!
   Поленька сѣла около нея и больше не заговаривала; тётя Катя то-и-дѣло закрывала глаза, а это былъ знакъ, что она бесѣдовать не въ состояніи. Она любила, чтобъ ее окружали близкіе, отсутствіе Софьи Ивановны или Полины считала непростительнымъ невниманьемъ, но въ разговорахъ не нуждалась. Послѣдній мѣсяцъ болѣзни старухи Лопатиной очень тяжело отразился на здоровьѣ тёти Кати. Съ ней начали дѣлаться частые обмороки и доктора совѣтовали ей уѣхать за-границу. Испуганная мыслью о смерти, тетя Катя торопилась отъѣздомъ. Она сдѣлалась даже ласковѣе съ Софьей Ивановной и Поленькой, вслѣдствіе предложенія Софьи Ивановны взять за-границу Амалію Карловну. Амалія Карловна была тотчасъ-же отставлена отъ должности гувернантки и произведена въ компаньонки тёти Кати. Тётя Катя не спускалась больше внизъ къ обѣду и на короткое время принимала у себя Софью Ивановну и Поленьку. При нихъ она почти не говорила или съ разстановкой тянула слова умирающимъ голосомъ. Наканунѣ отъѣзда она нашла приличнымъ отобѣдать вмѣстѣ съ родственниками. Это было именно въ тотъ день, когда Поленька возвратилась отъ Маши. Обѣдъ проходилъ въ глубокомъ молчаніи. Никто не разговаривалъ и старался даже ѣсть какъ можно тише, чтобы не обезпокоить больную. Въ концѣ обѣда тётя Катя объявила, что она уже въ послѣдній разъ обременяетъ родственниковъ своимъ присутствіемъ, но что ее за это, какъ больную, не помянутъ лихомъ; потомъ она взяла Поленьку подъ руку и попросила отвести себя на верхъ.
   -- Благодарю тебя, душа моя; приди ко мнѣ пить чай. Когда Амалія Карловна кончитъ дѣла съ мама, пусть тотчасъ-же поднимется наверхъ. Очень попроси отъ меня Лину не шумѣть въ корридорѣ и не забудь ей это повторить... До свиданья.
   Внизу всѣ уже разошлись, столовая была пуста; въ залѣ слышались голосѣ Лины и Сашеньки. Поленька направилась къ нимъ, чтобы передать Линѣ порученіе тёти Кати. Проходя чрезъ гостиную, она увидѣла Александра у одного изъ оконъ. Блѣдное лицо его было натянуто-холодно; онъ неопредѣленно смотрѣлъ куда-то въ даль. Услышавъ легкіе шаги, онъ обернулся.
   -- А, Полина, ты уже вернулась? мнѣ нужно сказать тебѣ два слова.
   -- Хорошо, я слушаю.
   Александръ оглянулся.
   -- Не здѣсь; я надѣюсь, что ты и меня удостоишь своимъ посѣщеніемъ...
   -- И здѣсь намъ никто не помѣшаетъ... мама у себя, остальные ушли...
   -- Такъ ты отказываешься подняться въ мои комнаты? обиженно произнесъ Александръ;-- однако, и я тебѣ такой-же братъ, какъ Викторъ.
   -- Викторъ мой другъ, замѣтила Поленька.
   -- Ахъ, извини, я и забылъ!.. съ язвительной горечью воскликнулъ Александръ.-- Ну, все-равно, сядемъ хоть здѣсь; я не обезпокою тебя длинной рѣчью.
   -- Пойдемъ ко мнѣ.
   Они вошли въ кабинетъ Поленьки; Александръ отвѣсилъ ей церемонный поклонъ.
   -- Благодарю, что я еще не совсѣмъ изгнанъ, сказалъ онъ и развалился въ кресло.
   Братъ и сестра замолчали. Небрежная поза Александра составляла странный контрастъ съ его взволнованнымъ лицомъ. Сердце Поленьки ныло отъ томительнаго ожиданія, что Александръ непремѣнно скажетъ ей что-нибудь недоброе.
   -- Душевно сожалѣю, прервалъ онъ молчаніе,-- что ты еще разъ была встревожена однимъ случаемъ, который собственно долженъ-бы былъ... однимъ словомъ, я говорю объ этой нелѣпой сценѣ на кладбищѣ.
   -- Нелѣпой? отозвалась Поленька.-- Я не нахожу нелѣпымъ сожалѣть о своихъ злыхъ поступкахъ.
   -- Ха, ха! Полина, принужденно засмѣялся Александръ,-- ты совершенная квакерша!.. Еще два слова -- и ты будешь читать мнѣ мораль. C'est ridicule, chère Pauline.
   Поленька вспыхнула и замолчала; она чувствовала, что готова наговорить брату рѣзкихъ словъ, и рѣшилась не подбавлять лишней горечи къ ихъ натянутымъ отношеніямъ, которыя каждую минуту могли лопнуть.
   -- Рѣчь теперь идетъ не обо мнѣ, холодно сказала она;-- продолжай.
   -- Я увѣренъ, что ты не передала ничего маменькѣ, снова началъ Александръ,-- и мнѣ нечего просить тебя сохранить въ тайнѣ...
   Поленька кивнула головой.
   -- Очень тебѣ благодаренъ, но я хочу дать тебѣ нѣкоторое поясненіе насчетъ Алексѣевой...
   Слово: "Алексѣевой", произнесенное съ какой-то особенной небрежностью, возмутило Поленьку; она посмотрѣла на брата съ такимъ негодованіемъ, что онъ потупился, но тотчасъ-же рѣшительно и дерзко поднялъ голову.
   -- Эту Алексѣеву, повторилъ онъ, я чрезвычайно любилъ; я окружилъ ее всевозможными удобствами и роскошью; я долго идеализировалъ ее, но, къ несчастью, она не оправдала ни моихъ ожиданій, ни моей любви...
   Полина молчала.
   -- Я разошелся съ ней, но все-же любилъ ее и заботился о ней. Я много разъ предлагалъ ей деньги.
   -- Которыхъ она не брала? торопливо перебила его Поленька.
   -- А-а, твой другъ ужь все передалъ тебѣ!
   -- Да, передалъ.
   -- Которыхъ она не брала, съ раздраженіемъ повторилъ Александръ, отчеканивая каждое слово.-- Ну, что-жь изъ этого?
   -- Ничего.
   Оба снова замолчали.
   -- Я люблю ее и до сихъ поръ, какъ-бы нехотя сознался Александръ.-- Ты видѣла это на кладбищѣ. Мнѣ очень жаль, что ты это видѣла, но что дѣлать, съ сердцемъ не сладишь,-- я ее люблю. Я опять хочу встать съ ней въ прежнія отношенія... Понимаешь-ли ты меня, Полина?
   -- Нѣтъ, ничего не понимаю.
   -- Зная твой нѣсколько экзальтированный характеръ, я боюсь, что ты захочешь вмѣшаться въ наши отношенія. Но, другъ мой, любовныя отношенія всего лучше возстановляются, когда въ нихъ не вмѣшиваются постороннія лица. Такъ-какъ это дѣло касается меня одного, то я и прошу тебя предоставить его мнѣ.
   -- Какъ-же ты смѣешь вмѣшиваться въ мои дѣла? вдругъ перебила его Поленька.-- Я тебя довольно презираю, чтобъ не спрашивать твоихъ совѣтовъ! Что я захочу, то и сдѣлаю, и никакіе разсчеты твои меня не остановятъ.
   Она встала.
   -- Александръ, сказала она.-- въ моихъ глазахъ ты лгунъ и обманщикъ. Я тебѣ кланяюсь единственно для того, чтобы не огорчать мать; но я тебѣ больше не сестра и ты мнѣ не братъ!
   Лицо Александра перекосилось, рука судорожно ухватилась за пуговицу; онъ ничего не отвѣтилъ, пошелъ къ двери и взялся за ручку.
   -- Итакъ, мы чужіе, сказалъ онъ, будто въ раздумьѣ; отвѣта не было;-- итакъ, всѣ родственные узы порваны изъ-за...
   Онъ остановился, пожалъ плечами и сдѣлалъ презрительную гримасу. Поленька махнула рукой.
   -- Поди, едва внятно прошептали ея блѣдныя губы.
   Дверь отворилась и съ силой захлопнулась. Поленька вздрогнула и опустилась на диванъ.
   

IV.

   Александръ былъ крайне раздосадованъ. Онъ прибѣжалъ къ себѣ и долго не могъ успокоиться. Ему стоило три дня страшной борьбы, чтобъ рѣшиться говорить съ сестрой о Машѣ, и онъ долженъ былъ сознаться, что потерпѣлъ совершенное пораженіе. Когда онъ увидѣлъ Машу на могилѣ сына, неожиданность поразила его; всякіе разсчеты вылетѣли у него изъ головы, совѣсть мучительно упрекнула его. Придя домой, онъ еще былъ подъ тяжелымъ впечатлѣніемъ, онъ нервно рыдалъ, вспоминая, какъ Маша съ отвращеніемъ отвернулась отъ него. Когда Викторъ вошелъ къ нему и сталъ его разспрашивать, Александръ въ нѣсколькихъ словахъ сказалъ ему, въ чемъ дѣло, и далъ прочесть письмо Маніи. Это отрезвило его.
   -- Ты, однако, не думай, замѣтилъ онъ съ холодной сдержанностью,-- что я одинъ тутъ виноватъ. Она несносная дѣвушка, съ самымъ тяжелымъ характеромъ.
   Викторъ ничего не возразилъ, онъ молча протянулъ брату руку и вышелъ.
   -- Дуракъ! обозвалъ себя Александръ,-- дернуло меня дать ей адресъ! Ну, какъ онъ пойдетъ къ ней, неужели она будетъ молчать?.. Да нѣтъ, онъ не пойдетъ, онъ понимаешь, что это было-бы глупо... Да онъ и не опасенъ, хомякъ!..
   Александръ нѣсколько успокоился, но не могъ простить себѣ своей оплошности. Вдругъ ему вспомнились слова Полины: "Это твой ребенокъ умеръ?" и въ его головѣ мелькнула мысль, что Полина непремѣнно постарается проникнуть къ Машѣ. Онъ не думалъ, что она сдѣлаетъ это такъ скоро, но онъ былъ увѣренъ, что она это сдѣлаетъ. Нужно было во что-бы то ни стало устранить ее, а то она могла-бы узнать о немъ много вещей, бросающихъ на него очень невыгодную тѣнь. Послѣ трехъ сутокъ самыхъ разнообразныхъ плановъ, какимъ образомъ ловко оградиться отъ возможнаго вмѣшательства Полины, Александръ рѣшился запретить ей вторгаться въ его дѣла, и если она будетъ упорствовать, пригрозить ей тѣмъ, что онъ все скажетъ Софьѣ Ивановнѣ. Конечно, онъ этого вовсе не желалъ и не исполнилъ-бы своей угрозы, но онъ мало зналъ характеръ сестры, и говорилъ себѣ, что этимъ охладитъ ея пылъ. Вышло, однако, не такъ. Онъ разыграть пошлую роль. Ледяное спокойствіе сестры приводило его въ ярость; оно, наконецъ, взорвало его и онъ уже окончательно потерялся. Только когда онъ былъ за дверью сестры, онъ смутно почувствовалъ, что навсегда погибъ въ ея мнѣніи. Только когда Поленька нанесла его самолюбію вторую рану, онъ понялъ, что она такое.
   "Да она просто bas-bleu, педантка, квакерша! думалъ онъ.-- Кому-бы могло придти въ голову, что подъ этой эфирной наружностью скрывается чортъ-знаетъ что!.. Дуракъ! ничего этого я не видѣлъ раньше!.. Это все моя проклятая любовь меня такъ изуродовала. Не подумать о сестрѣ, не сдѣлать должной оцѣни характера дѣвушки, съ которой приходится сталкиваться каждый день!.. Разъ въ жизни любилъ искренно, и въ какіе-нибудь два года надѣлалъ тысячу пошлостей и глупостей! Чортъ съ ней, съ искренней любовью!.. Вотъ ужь никогда больше не поддамся на эту удочку".
   Яркая краска вдругъ разлилась по всему лицу Александра; онъ вспомнилъ, какъ часто высказывалъ при сестрѣ крайне-либеральные взгляды и рѣзкія мнѣнія. Ему теперь показалось, что въ молчаніи Поленьки и въ ея улыбкѣ было недовѣріе и тонкая иронія. Теперь она, конечно, тоже смѣется надъ его идіотскимъ объясненіемъ съ ней и, хотя-бы только на зло ему, непремѣнно отправится въ Машѣ.
   -- Неужели-же я сталъ совершеннымъ дуракомъ и не съумѣю изъ всего этого вывернуться? спрашивалъ онъ себя.-- Единственное средство -- написать Машѣ доброе и ласковое письмо и задѣть ея гордость.
   Онъ написалъ страницы полторы и перечелъ написанное.
   -- Теперь извольте подъѣзжать, Полина Александровна!
   

V.

   Поленька рано проснулась на другое утро. Она написала письмо Машѣ и пошла къ Виктору, чтобъ попросить бросить его въ ящикъ. Въ то-же утро Лопатины проводили тетю Катю на желѣзную дорогу.
   -- Теперь нужно скорѣй похлопотать о гувернанткѣ, замѣтила Софья Ивановна, садясь въ карету.
   -- Я думаю, самое лучшее -- обратиться къ начальницѣ женской гимназіи?
   -- Конечно, это очень хорошая мысль; завтра-же мы поѣдемъ къ начальницѣ ближайшей гимназіи. Я-бы поѣхала сегодня, да нужно распорядиться по дому и написать сестрицамъ.
   Предвидя скорый отъѣздъ тети Кати и, вслѣдствіе этого, свое совершенное освобожденіе отъ какого-бы то ни было родственнаго ига, Софья Ивановна пригласила своихъ двухъ родственницъ и подругъ юности пріѣхать съ дѣтьми провести у ней зиму. Приглашеніе было принято съ радостью, и родственницы ожидали только увѣдомленія, когда имъ можно будетъ пріѣхать. Несмотря на свой глубокій трауръ, Софья Ивановна была такъ весела, оживленна и болтлива, какъ еще никогда не бывала.
   Вечеромъ къ Линѣ пришли подруги, но Поленька не хотѣла оставаться съ дѣтьми; къ ней тоже пришолъ дорогой гость.
   -- Мамаша, можно мнѣ попросить Ивана Николаевича въ свой кабинетъ, онъ никогда еще у меня не былъ? спросила Поленька.
   Софья Ивановна подумала.
   -- Пожалуй, проси, сказала она и подумала: "Вѣдь теперь ужь рѣшительно некому ходить по дому и все вынюхивать и высматривать!"
   -- Наконецъ-то, мы опять вдвоемъ! воскликнулъ Ветловъ.-- И даже въ твоей комнатѣ.
   Онъ обнялъ Поленьку и сталъ ходить съ ней по комнатѣ. Полина торопливо передавала ему исторію съ Машей.

-----

   На слѣдующій-же день Софья Ивановна и Поленька поѣхали справиться о гувернанткѣ къ директрисѣ ближайшей женской гимназіи. Ихъ приняла немолодая женщина, и, повидимому, обрадовалась, узнавъ о причинѣ ихъ визита.
   -- Я могу рекомендовать вамъ отличную дѣвушку, которую знаю уже пятнадцать лѣтъ, сказала она послѣ предварительныхъ разспросовъ;-- нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ она отошла отъ мѣста, на которомъ прожила четыре года. Все семейство уѣхало за-границу и отецъ непремѣнно хотѣлъ взять для дѣтей парижанку; такъ бѣдная Нелли и осталась не причемъ.
   -- Она не русская?
   -- Русская, и по наружности, и по имени: ее зовутъ Надеждой Васильевной Поповой, но мы привыкли называть ее Нелли. Она воспитывалась у меня въ пансіонѣ,-- прежде я держала пансіонъ,-- и была у пеня съ девяти лѣтъ; теперь ей двадцатьчетыре.
   "Ну, слава-богу, подумала Полина,-- не старая дѣва!"
   -- Вы не думаете, что она немножко молода? замѣтила Софья Ивановна: -- племянница моя довольно буйнаго нрава."
   -- Не безпокойтесь, Надежда Васильевна не дастъ ребенку вертѣть собой! Она дѣвушка съ характеромъ и обладаетъ большими познаніями. Она пріобрѣла ихъ отчасти у меня, отчасти у одной дамы, къ которой, по окончаніи курса, поступила компаньонкой. Эта дама превосходно знала иностранные языки и занималась какими-то литературными трудами. Она чрезвычайно полюбила Нелли, и черезъ нѣсколько времени Нелли изъ компаньонки стала ея помощницей. Нелли проработала съ нею цѣлыхъ три года, вплоть до смерти этой дамы, и превосходно окончила свое образованіе. Потомъ, въ ожиданіи новаго мѣста, она переѣхала къ отцу. Онъ еще живъ, и теперь она опять у него. Но она не любитъ у него жить: бѣдный старикъ имѣетъ несчастную слабость -- онъ немножко пьетъ.
   Безпокойство отразилось на лицѣ Софьи Ивановны; директриса это замѣтила.
   -- Я вамъ разсказала всю исторію Нелли, сказала она,-- чтобъ вы знали, кого берете въ домъ, и могли вполнѣ довѣрять ей. Насчетъ отца не безпокойтесь: онъ никогда не ходитъ навѣщать свою дочь, когда она на мѣстѣ. Она тоже не часто навѣщаетъ его и бываетъ только у меня да теперь еще у одной своей подруги, которая недавно овдовѣла и пріѣхала на нѣсколько мѣсяцевъ въ Петербургъ. Что-жь, подходитъ къ вамъ моя protégée?
   -- Мнѣ-бы хотѣлось поговорить съ нею; когда могу я ее видѣть?
   -- Хоть черезъ часъ; она живетъ недалеко отсюда, я пошлю сказать ей, чтобъ она къ вамъ явилась.
   -- Мама, можетъ быть, мы могли-бы зайти въ ней сами, чтобъ ее не безпокоить? спросила Полина.
   -- Конечно, если она не стѣснится принять насъ.
   -- Нисколько! отецъ ея живетъ небогато, но очень прилично.
   Директриса дала адресъ Надежды Васильевны.
   -- Какая счастливая мысль пришла тебѣ въ голову -- посмотрѣть, какъ живетъ эта дѣвушка, замѣтила по дорогѣ Софья Ивановна, Полина немножко покраснѣла.
   -- Я не для этого хотѣла идти къ ней, отозвалась она,-- но мнѣ всегда совѣстно, когда гувернантокъ заставляютъ бѣгать наниматься.
   Софья Ивановна не совсѣмъ поняла мысль своей дочери, но согласилась съ ней.
   -- Если эта дѣвушка намъ понравится, то мы и искать больше не будемъ. Неправда-ли, Полина, зачѣмъ намъ искать лучшаго отъ хорошаго?
   -- Разумѣется! Мама, кажется, это здѣсь.
   На ихъ звонокъ имъ отворила дверь молодая дѣвушка въ простенькомъ темномъ платьѣ,-- это и была Надежда Васильевна.
   Передней въ квартирѣ Поповыхъ не было: входная дверь вела прямо въ кухню, а изъ кухни была дверь въ комнату, вѣроятно, соединяющую въ себѣ столовую и гостиную. Тамъ Надежда Васильевна и приняла Лопатиныхъ.
   Надежда Васильевна была дѣвушка высокая, полная, съ крупными и круглыми чертами лица; румянецъ разливался во всю щеку. Если-бы она была крестьянкой, то, вѣрно, считалась-бы первой красавицей въ деревнѣ; сарафанъ и бѣлые широкіе рукава должны были превосходно идти къ ея физіономіи.
   Уютность ея квартирки и сана она произвели чрезвычайно выгодное впечатлѣніе на Софью Ивановну, а когда она заговорила и показала два ряда бѣлыхъ зубовъ и пріятнѣйшую улыбку, то Софья Ивановна рѣшила непремѣнно покончить съ ней. Съ полчаса она говорила съ Надеждой Васильевной о ея будущихъ обязанностяхъ, потомъ стала описывать характеръ Лины.
   -- Такъ вы говорите, что моя будущая воспитанница вѣтренница и капризница?..
   -- Нѣтъ, Надежда Васильевна, вмѣшалась Полина,-- она прежде всего очень добрая дѣвочка...
   Въ эту минуту позвонили.
   -- Вы позволите мнѣ пойти отворить?-- нашей кухарки нѣтъ дома.
   Надежда Васильевна вышла.
   -- Что, нравится? спросила Софья Ивановна.
   -- Очень.
   -- Ну, такъ и возьмемъ; пусть хоть завтра пріѣзжаетъ.
   Изъ кухни, между тѣмъ, послышался довольно звучный женскій голосъ:
   -- Здравствуй, Нелли; что ты вчера не зашла ко мнѣ?
   -- Здравствуй, Таня. У тебя есть время?
   -- Есть.
   -- Подожди меня, я занята.
   -- Хорошо; что, новое мѣсто? прозвучалъ голосъ уже шопотомъ.
   -- Да, тоже шопотомъ отвѣтила Надежда Васильевна.
   -- Мы не хотимъ дольше задерживать васъ, сказала Софья Ивановна;-- когда можете вы пріѣхать къ намъ?
   -- Я свободна хоть завтра; но вы позволите мнѣ прежде, чѣмъ заключить окончательныя условія, провести у васъ недѣли двѣ? Я ознакомлюсь съ характеромъ моей ученицы и увижу, могу-ли быть ей полезна.
   Проходя черезъ кухню, обѣ Лопатины молча раскланялись съ особой, названной Таней. Она сидѣла на подоконникѣ, прислонясь головой къ стѣнкѣ и скрестивъ на груди руки. Глаза ея разсѣянно глядѣли въ окно, но когда Софья Ивановна показалась на порогѣ, она обратила ихъ на нее, быстро и пристально взглянула сперва на Софью Ивановну, потомъ на Поленьку, и отвѣсила имъ серьезный поклонъ. Софья Ивановна и Поленька, въ свою очередь, не разъ взглянули на эту необыкновенно-оригинальную особу прежде, чѣмъ за ними захлопнулась дверь.
   Всѣ люди вообще, и на улицахъ, и въ театрахъ, и во всѣхъ людныхъ мѣстахъ, заглядывались на Татьяну Павловну Висленеву, да и нельзя было не заглядываться на нее; ея лицо и вся фигура бросались въ глаза. Она была высока и стройна, имѣла смуглое лицо и черные волосы, которые гладко ложились на ея высокій лобъ и низко спускались на шею. Глаза ея были такъ черны, какъ только могутъ быть черны человѣческіе глаза; большіе зрачки казались еще больше отъ синеватыхъ бѣлковъ. Прямой носъ ея былъ даже слишкомъ хорошъ со своими небольшими, подвижными ноздрями. Въ уголкахъ рта и въ ямкахъ надъ бровями виднѣлась больше чѣмъ сосредоточенная серьезность, можно-бы сказать -- виднѣлось страданье. Въ глазахъ ея, когда она задумывалась, проглядывало нѣсколько тупое выраженіе; они лишались своего блеска и какъ-то упорно не двигались. Но когда Татьяна Павловна говорила, лицо ея измѣнялось: оно дѣлалось оживленнымъ, выразительнымъ, подвижнымъ. Она довольно часто улыбалась, что придавало веселое и даже ласкающее выраженіе ея большимъ глазамъ. Татьяна Павловна не была худа; напротивъ, въ формахъ ея виднѣлась нѣкоторая округленность, но кости ея были чрезвычайно гибки и тонки. Въ походкѣ ея, въ манерахъ, въ каждомъ движеніи была грація, безсознательная и врожденная, отъ которой она не могла-бы отдѣлаться, если-бы даже хотѣла. Одѣвалась она нарядно: на ней было простое черное платье безъ оборокъ и волановъ, бѣлые воротничекъ и рукавчики; на груди въ два ряда лежала черная цѣпочка.
   На эту-то женщину и заглядѣлись Лопатины. Софья Ивановна даже сказала Надеждѣ Васильевнѣ нѣсколько совершенно ненужныхъ фразъ, чтобъ имѣть время взглянуть на ея подругу.
   Сѣвъ въ карету, она спросила Поленьку:
   -- Ты замѣтила подругу нашей гувернантки?
   Софья Ивановна уже считала Нелли членомъ своего дома.
   -- Да, какая красивая!
   -- Неправда-ли? Какая-то необыкновенная красота; точно та испанка, которая виситъ у насъ въ гостиной.
   -- Дѣйствительно, есть немножко сходства, только у нашей испанки глупое лицо...
   -- Ау этой умное, строгое такое, согласилась Софья Ивановна;-- но и Надежда Васильевна славная; не такая красивая, а, должно-быть, хорошая дѣвушка.
   Когда вечеромъ Полина осталась одна въ своей комнатѣ, къ ней, по обыкновенію, вошла Анисья Степановна, чтобъ освѣдомиться, не нужно-ли чего.
   -- Благодарю васъ, ничего не надо.
   -- Что это вы все грустите, Полина Александровна? ужь не по бабенькѣ-же?
   -- Нѣтъ, не по бабенькѣ; такъ, что-то не по себѣ.
   -- Я вижу, что вы все о чемъ-то печалитесь; совсѣмъ вы не такъ смотрите, когда веселы.
   -- Анисья Степановна, вдругъ сказала Поленька,-- знаете-ли, кого я надняхъ встрѣтила?
   -- Кого-съ?
   -- Нашу бывшую портниху, Марью Михайловну.
   -- Гдѣ-жь вы ее встрѣтили? гдѣ она теперь?
   -- Въ Коломнѣ живетъ, у меня есть ея адресъ. Она въ большой нуждѣ, Анисья Степановна: ей не повезло на томъ мѣстѣ... знаете... Я ужь не помню, что она тогда намъ говорила.
   -- А теперь что-жь она говоритъ?
   -- Такъ, немного; говоритъ, что не повезло... Впрочемъ, ей, кажется, непріятно было меня встрѣтить, она немного говорила со мной.
   -- Бѣдная, мнѣ ее жаль, она была добросовѣстная дѣвушка.
   -- Да, и мнѣ ее очень жаль. Вы-бы могли сдѣлать мнѣ большое одолженіе.
   -- Отъ всего сердца, Полина Александровна.
   -- Я подарю вашимъ племянницамъ по платью, а вы пошлите ихъ къ Марьѣ Михайловнѣ и велите дать порядочную цѣну за фасоны. Я это дѣлаю, чтобъ доставить Марьѣ Михайловнѣ работу: у ней, кажется, дѣла очень плохи, а денегъ безъ работы она не возьметъ.
   -- Очень вамъ благодарна-съ, только зачѣмъ-же вамъ опять расходы...
   -- Какіе расходы!.. Но ваши племянницы не должны говорить, что вы ихъ послали...
   Поленька вспыхнула, Анисья Степановна смекнула, что тутъ что-то не чисто, но промолчала.
   -- И ужь маменькѣ не надо говорить...
   -- На что-жь мнѣ въ господскія дѣла вмѣшиваться! какъ скажете, такъ я и сдѣлаю. Вы мнѣ никогда ничего худого не приказывали.
   -- Пожалуйста, пошлите вашихъ племянницъ какъ можно скорѣй. Вотъ деньги.
   -- Завтра-же ихъ и пошлю.
   -- Прекрасно. А сегодня мнѣ больше ничего не надо; прощайте.
   

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

I.

   Дарья Осиповна и Маша сидѣли за своимъ скуднымъ обѣдомъ, когда позвонилъ почтальонъ и передалъ имъ два письма.
   -- Опять отъ него! воскликнула Маша.
   Оба письма были въ черныхъ ободкахъ -- значитъ, изъ одного дома. Маша бросила ихъ на подоконникъ и принялась за работу. Дарья Осиповна подождала и окликнула ее:
   -- Машенька, что-жь ты будешь дѣлать съ письмами?
   -- Не знаю, отрывисто отвѣтила Маша.
   -- Коли не знаешь, такъ прочти; можетъ быть, тамъ есть что-нибудь доброе.
   Маша продолжала молчать и работать, но видно было, что она взволнована. Наконецъ, желаніе узнать, что сказано въ письмахъ, взяло верхъ. Она подошла къ подоконнику и распечатала письмо Александра.
   "Милая Маша, писалъ онъ,-- лишнее говорить, что я испыталъ, когда увидѣлъ тебя! Ты сама должна сознавать, что еще минута -- и я-бы помѣшался отъ горя! Я пришелъ домой и захворалъ. Твоимъ упорствомъ ты насъ погубишь; мало тебѣ сына, нужно и меня... Богъ тебѣ судья, Маша, нѣтъ въ тебѣ сердца!.. А всеже я прихожу къ тебѣ еще и еще, и умоляю тебя не губить себя. Я знаю, что ты въ нуждѣ, я это видѣлъ... Я люблю тебя и ты имѣешь полное право честно взять отъ человѣка, любящаго тебя, все, въ чемъ ты нуждаешься. Я не прошу больше о любви, но я прошу тебя позволить мнѣ помочь тебѣ въ твоемъ бѣдственномъ положеніи. Неужели ты хочешь дождаться той минуты, когда чужая рука протянетъ тебѣ милостыню и ты должна будешь принять ее? Я знаю, что одна особа готова подать тебѣ эту милостыню, и, вѣроятно, скоро будетъ искать случая повидать тебя. Неужели у тебя поднимется рука взять отъ чужой то, что ты отказывалась взять отъ меня болѣе полугода?
   "Моя сестра разжалобилась надъ твоей судьбой, и какъ я ее ни увѣрялъ, что ты никогда не унизишься и не возьмешь подаянія, кажется, она вовсе въ этомъ не убѣдилась. Прощай, Маша, подумай о моихъ словахъ; неужели тебѣ такъ трудно взять хоть бездѣлицу отъ человѣка, такъ недавно близкаго тебѣ? Любящій тебя Александръ".
   Маша опустила письмо на колѣни и задумалась. Дарья Осиповна, съ безпокойствомъ наблюдавшая за ней во время чтенія, чуть не вскрикнула отъ отчаянія, что надежды ея опять разбились. Какъ ни привыкла Дарья Осиповна страдать, а все-же чувствовала, что силы начинаютъ измѣнять ей. Со смерти ребенка она не могла равнодушно и тупо-покорно смотрѣть на Машу. Мысль потерять и ее. послѣдняго человѣка и самаго любимаго, туманила ей разсудокъ. А Маша съ каждымъ днемъ слабѣла и худѣла. Дарья Осиповна даже больше не молилась,-- молитвы ея перехо'чли всегда въ отчаянный ропотъ. Да, теперь она уже роптала; крестъ казался ей слишкомъ тяжелымъ, молча нести его дольше она не могла. Пріѣздъ Поленьки на минуту воскресилъ ея надежды, но пріемъ Маши и потомъ ея просьба никогда не упоминать о Лопатиныхъ повергли Дарью Осиповну въ прежнее состояніе полнѣйшаго отчаянія. Письма съ черными ободками опять воскресили надежды Дарьи Осиповны. Она тревожно ходила изъ комнаты въ комнату, глядѣла на нихъ, вертѣла ихъ въ рукахъ, даже достала изъ кармана очки и сама хотѣла прочесть ихъ, но не рѣшилась. Она не вытерпѣла и спросила тогда Машу, что она будетъ дѣлать съ письмами. Когда она увидѣла въ щель двери, что Маша сѣла на подоконникъ и взяла письмо, она мигомъ явилась въ комнату и съ трепетомъ слѣдила за Машей. Когда письмо упало на колѣни Маши, Дарья Осиповна почувствовала, что въ головѣ ея помутилось.
   "Нѣтъ, лучшаго не будетъ!.. все то-же и то-же до самой могилы!"
   -- Мама! вѣдь опять деньги предлагаетъ! воскликнула Маша съ горечью.
   Дарья Осиповна вздрогнула.
   -- Ну, и бери, сказала она чуть слышно.
   -- Что? съ удивленіемъ спросила Маша.
   Дарья Осиповна вспыхнула до самыхъ сѣдыхъ волосъ своихъ и не повторила сказаннаго: у нея не хватило духа.
   Маша ничего больше не прибавила; она задумалась и не трогала другого письма. Ее поразило то мѣсто въ письмѣ Александра, гдѣ онъ говорилъ о Полинѣ. Онъ, видимо, не зналъ, что она была у нея,-- значитъ, она приходила сама итъ себя, а не онъ подослалъ ее; она ему, вѣроятно, даже не призналась, что была у нея.
   "Зачѣмъ-же она приходила, вѣдь она совсѣмъ не знаетъ меня? Видно, какъ братъ говоритъ, хотѣла мнѣ подать милостыню. А ему все-таки не хочется, чтобъ она меня видѣла. Экій онъ злой, не хочетъ даже, чтобъ меня и пожалѣлъ кто-нибудь!"
   Маша вспомнила, какъ Поленька плакала, какъ у нея не нашлось словъ возразить ей, какъ она краснѣла и блѣднѣла, какъ прижалась къ стѣнкѣ и закрыла лицо руками. Въ первый разъ вспомнила Маша все это подробно и ей стало жаль Поленьку.
   -- Кто знаетъ! можетъ быть, она и въ самомъ дѣлѣ добрая, въ раздумьѣ произнесла она.
   -- Ты мнѣ говоришь? спросила Дарья Осиповна.
   -- Я говорю, сестра-то его, можетъ, и въ самомъ дѣлѣ добрая?
   Дарья Осиповна опустилась къ ногамъ дочери и положила голову на ея колѣни. Ей почему-то показалось, что не все еще погибло.
   -- Мама, что съ тобой? съ испугомъ воскликнула Маша.
   -- Вѣдь ты для меня все равно, что Саша для тебя былъ! Я все готова для тебя вынести... даже униженіе...
   -- Мама, потерпи еще хоть немножечко, хоть нѣсколько дней, можетъ быть, работа пойдетъ.
   Дарья Осиповна махнула рукой.
   -- Ты мнѣ хоть письмо-то почитай.
   Маша прочла матери письмо Александра. Дарья Осиповна выслушала его внимательно, но не вывела изъ него никакого заключенія.
   -- Слушай-же, теперь я и это буду читать, сказала Маша, разрывая конвертъ.
   "Многоуважаемая Марья Михайловна, писала Полина,-- я не могу удержаться, чтобъ не написать нѣсколько словъ. Сдѣлайте одолженіе прочтите ихъ, и не отбрасывайте, какъ отбросили мои слова. Когда я явилась къ вамъ и тѣмъ невольно причинила вамъ непріятность, у меня и въ головѣ не было обидѣть васъ. Я совершенно случайно узнала о томъ горѣ, которое постигло васъ, и хотѣла спросить, не могу-ли я быть вамъ чѣмъ-нибудь полезна. Я вовсе не имѣла въ виду предложить вамъ денегъ, и сама не знала, чѣмъ именно могла-бы помочь вамъ.
   "Конечно, я поняла, что вы не хотите больше видѣть меня, и яне ропщу на васъ. Я признаю всю глубину обиды, которую нанесъ вамъ человѣкъ, носящій со мной одно имя. Я не говорю вамъ, въ какихъ я отношеніяхъ съ этимъ человѣкомъ: вы можете не повѣрить мнѣ, какъ не повѣрили ни одному моему слову. Но въ какихъ-бы отношеніяхъ я ни была съ братомъ, ребенокъ его -- мой родной племянникъ, и я не могу примириться съ мыслію, что онъ для меня навсегда потерянъ. Какъ къ матери моего племянника, обращаюсь къ вамъ съ просьбой -- позволить мнѣ поставить крестъ на его могилѣ. Это дастъ мнѣ, по крайней мѣрѣ, хоть утѣшеніе знать, гдѣ лежитъ тотъ ребенокъ, который былъ-бы дорогъ не только мнѣ, но и моему старшему брату. Вы, вѣрно, знаете, что у меня есть еще братъ; тотъ совсѣмъ не такой, какъ Александръ; того я люблю, тотъ мой другъ. Онъ-бы, конечно, тоже любилъ вашего сына... но... минувшаго не вернешь!.. Исполните мою просьбу и дайте мнѣ ваше согласіе. Еще въ одномъ не откажите мнѣ: у васъ, вѣрно, есть портретъ вашего сына -- позвольте мнѣ прислать за нимъ, чтобъ сдѣлать съ него для меня снимокъ.
   "Настоятельно прошу васъ дать мнѣ отвѣтъ, каковъ-бы онъ ни былъ. Пишите на имя брата Виктора, онъ передастъ мнѣ письмо. Жму вамъ крѣпко руку и кланяюсь вашей матушкѣ. Поблагодарите ее за тѣ добрыя слова, которыя она сказала мнѣ на прощанье. Истинно-преданная вамъ Полина Лопатина".
   -- Что-жь, Маша, развѣ ты и тутъ откажешь? спросила, наконецъ, Дарья Осиповна.
   -- Все это непонятно, отвѣтила Маша и залилась слезами.
   Дарья Осиповна не мѣшала ей плакать и не мучила ее разспросами; слезы Маши были для нея опять-таки добрымъ знакомъ -- значитъ, Маша ужь не такъ упорствуетъ въ своемъ горѣ и сердце ея уже начинаетъ возвращаться къ жизни. Ребенокъ Маши умеръ, и она никогда больше не можетъ увидѣть его, такъ не все-ли ей равно -- стоитъ-ли надъ его могилой дорогой крестъ или простая палка съ перекладиной, а между тѣмъ Маша плакала именно потому, что ей не было все равно, что возвышается надъ могилой ея сына. Для него она уже пережила разъ страшное искушеніе, противъ котораго не устояла: когда она оставила всѣ вещи, данныя ей Александромъ, она не могла оставить кроватку сына. Теперь ея воображенью рисовался бѣлый мраморный крестъ подъ плакучей ивой, желѣзная рѣшетка и душистые цвѣты на хорошо-убранной могилкѣ, и рядомъ съ этимъ пустой, заброшенный холмикъ. Искушеніе было сильное, и какъ Маша ни старалась побороть его разными доводами, оно почти одолѣвало ее. Пока Маша боролась изъ-за возможности увидѣть красиво-убранную могилу сына, Дарья Осиповна мечтала о лучшемъ будущемъ Маши.
   "Если она откажетъ, думала она,-- такъ я не откажу. Я сама пойду къ этому хорошему брату и попрошу вызвать мнѣ Полину Александровну. Креста пускай не ставитъ, а я не постыжусь протянуть ей руку; пусть дастъ мнѣ подаяніе... Она его отъ сердца дастъ -- какое-жъ тутъ униженіе?.. Машѣ я ничего не скажу, а такъ, незамѣтно, буду ее поддерживать".
   

II.

   Вставъ по обыкновенію, Маша ничего не упомянула о томъ, что было наканунѣ, и принялась за работу. Дарья Осиповна выжидала, а Маша молчала, но мысль о письмѣ Поленьки не покидала ея.
   "Еще денекъ потерплю, думала она,-- а если не выдержу, напишу Полинѣ Александровнѣ".
   Между тѣмъ Дарья Осиповна куда-то пропала. Она купила на послѣднія деньги говядины и дровъ.
   "Будетъ ей все черный хлѣбъ жевать; пускай сегодня всѣ деньги проѣстъ, а завтра, съ самаго утра, я такъ и отправлюсь къ Полинѣ Александровнѣ!"
   Дарья Осиповна начала разводить огонь, чего въ послѣдніе дни не дѣлала; Маша явилась въ кухню.
   -- Ты, кажется, варить собираешься?
   -- Да, супу хочу сварить.
   -- Развѣ у тебя есть деньги?
   -- А какъ-же! Я кое-у-кого долги пособрала, теперь на цѣлую недѣлю хватитъ, хоть такъ, сложа руки, сиди! солгала Дарья Осиповна.,
   Маша ушла, а у Дарьи Осиповны неловко повернулось сердце: она въ первый разъ солгала Машѣ. Слезы такъ и мутили ея глаза. Она утѣшилась немножко только за обѣдомъ, когда Маша съѣла цѣлую тарелку супа и легкій румянецъ заигралъ на ея щекахъ.
   -- А хорошо поѣсть горячаго! вздохнула она.
   Эта минута многое искупила для Дарьи Осиповны и еще болѣе утвердила ее въ принятомъ рѣшеніи.
   Къ концу дня Маша не выдержала и, зная заранѣе, что скажетъ ей мать, все-таки обратилась къ ней съ вопросомъ:
   -- Я хочу написать Полинѣ Александровнѣ, какъ ты объ этомъ думаешь?
   -- Что-жь, въ добрый часъ...
   -- Пусть Сашѣ хоть въ землѣ весело будетъ лежать...
   -- Пускай ему добрые люди крестикъ поставятъ, отозвалась Дарья Осиповна, едва помня себя отъ радости.
   -- И портретъ его я, такъ и быть, ей дамъ. Всѣ три портрета пошлю, какой хочетъ, такой и сниметъ.
   -- Вотъ и ладно.
   Маша не потратила много времени на отвѣтъ; когда она кончила, она подозвала нать.
   -- Приди, послушай, не написала-ли я чего-нибудь обиднаго.
   "М. г., Полина Александровна. Еще вчера я получила ваше письмо и не могу скрыть, что оно доставило мнѣ большую радость. Если вы, дѣйствительно, отъ сердца желаете почтить память моего ребенка, зная, кто былъ его отецъ, то я никакъ не могу воспрепятствовать вашему доброму желанію. Напротивъ того, я принимаю его съ глубокой благодарностью, и, какъ доказательство моей благодарности, посылаю вамъ портретъ моего сына. Простите меня, что я такъ грубо отвѣтила на ваше доброе расположеніе, но я была въ такомъ горѣ, что сама себя не помнила. Теперь я спокойна, работаю, положеніе мое совсѣмъ не худо; а когда я буду знать, что могила моего сына убрана цвѣтами, что о ней заботятся, мнѣ будетъ совсѣмъ хорошо,-- большаго отъ жизни я не требую. Остаюсь, и т. д.".
   -- Ну, что-жь, хорошо. Запечатай въ конвертъ, я завтра отнесу.
   -- Какъ?
   -- Да, я сама отнесу, что намъ лишнія деньги за почту платить!
   -- А если ты встрѣтишь его?
   -- Не безпокойся, онъ меня не увидитъ, я пройду чернымъ ходомъ.

-----

   Дарья Осиповна взяла письмо и свертокъ и съ утра вышла изъ дому. Чѣмъ ближе подходила она къ Литейной, тѣмъ сильнѣе билось ея сердце. Она подошла ни жива, ни мертва къ богатому дому Лопатиныхъ. Дворникъ указалъ ей, какъ пройти къ Виктору. Она позвонила и отдала лакею письмо; тотъ попросилъ ее подождать. Дарья Осиповна дожидалась недолго; Викторъ самъ вышелъ къ ней и попросилъ ее въ кабинетъ. Онъ ласково усадилъ ее въ кресло и началъ разспрашивать объ исторіи между Александромъ и Машей.
   -- Дарья Осиповна, извините меня за нескромный вопросъ, спросилъ Викторъ, выслушавъ разсказъ,-- но скажите мнѣ откровенно, какъ-же идутъ теперь ваши дѣла? поправились-ли вы хоть немножко?..
   -- Какъ вамъ сказать... промолвила Дарья Осиповна и замялась; у ней вдругъ не хватило духа отвѣтить прямо и признаться въ правдѣ;-- дочь моя работаетъ...
   -- Все на такихъ-же неплатящихъ?
   Отвѣта не было, только щеки Дарьи Осиповны покраснѣли.
   -- Дарья Осиповна, вы старушка, началъ опять Викторъ,-- и можете болѣе безпристрастно судить, чѣмъ ваша дочь, о людскихъ отношеніяхъ, о томъ, что не всѣ-же люди дурные и что бываютъ такіе случаи въ жизни, когда очень важна хоть ничтожнѣйшая помощь. Почему-же вы не позволите мнѣ помочь вамъ? Что-жь, развѣ и вы боитесь, что я приду съ какими-нибудь нечестными требованіями?..
   -- Я-бы и взяла отъ васъ немного денегъ, нужда приходится мнѣ не въ мочь, съ трудомъ произнесла Дарья Осиповна,-- но Маша будетъ отъ этого несчастна, она этого никакъ не хочетъ.
   -- Горю легко помочь, съ улыбкой замѣтилъ Викторъ:-- вы ей этого не скажете.
   Онъ досталъ нѣсколько сторублевыхъ бумажекъ и подалъ ихъ Дарьѣ Осиповнѣ.
   -- Нѣтъ, столько не возьму! съ смущеніемъ воскликнула она,-- никакъ нельзя... и одной не возьму; нѣтъ! такъ не годится...
   Ничто не заставило Дарью Осиповну взять болѣе двухъ двадцати-пяти-рублевыхъ бумажекъ. Прежде, чѣмъ она спрятала ихъ, она сжала ихъ въ рукѣ; слезы потекли по ея щекамъ.
   -- Можетъ быть, этими двумя бумажками вы спасаете жизнь моей дочери, сказала она и съ глубокой благодарностью посмотрѣла на Виктора.
   -- Не я, такъ другой-бы нашелся! Когда есть деньги, ничего не стоитъ дать ихъ. А теперь подождите немножко, я схожу за сестрой.
   Викторъ скоро вернулся съ Поленькой; она прочла письмо и развернула портреты.
   -- Ахъ, какіе чудесные! кто ихъ рисовалъ?
   -- Моя дочь, вѣдь она художница-съ.
   -- Какой красавчикъ былъ мой племянникъ! Ну, Дарья Осиповна, порадовала меня ваша дочь! Вы ей такъ и скажите, что она мнѣ счастливый день сегодня доставила. Какъ вы думаете, она захочетъ меня повидать?
   -- Никакъ не могу вамъ этого сказать, ужь вы меня извините.
   -- Мнѣ хочется, чтобъ она сама выбрала памятникъ. Постойте, я ей напишу.
   Поленька написала нѣсколько словъ и передала ихъ Дарьѣ Осиповнѣ. Скоро новые знакомые простились, и Дарья Осиповна поспѣшно пошла домой. Поленька долго смотрѣла на портреты своего племянника.
   -- А вѣдь Марья Михайловна въ самомъ дѣлѣ художница. Смотри, какой рисунокъ!
   -- Да, сказалъ Викторъ,-- можетъ быть, она еще и не пропадетъ! Сверни портреты, я отвезу ихъ къ фотографу.
   Возвратясь домой, Дарья Осиповна застала Машу счастливою: въ ея отсутствіе приходили двѣ дѣвицы и заказали два платья по выгодной цѣнѣ.
   

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

I.

   Нелли сошлась съ Лопатиными. Только неопредѣленное положеніе Сашеньки производилона нее непріятное впечатлѣніе, и въ день заключенія условій она рѣшилась поговорить о Сашенькѣ съ Софьей Ивановной.
   -- Какъ желаете вы, чтобъ я вела Сашеньку? спросила она.
   -- Она бѣдная дѣвочка, сказала Софья Ивановна, пожавъ плечами; -- я взяла ее потому, что мнѣ собственно ничего не стоитъ держать ее въ домѣ и поучить...
   Софья Ивановна остановилась.
   -- Да, видно, что Сашенька -- дѣвочка бѣдная и загнанная, но она совсѣмъ не глупая. Не позволите-ли вы мнѣ подготовлять ее въ гувернантки?
   -- Конечно! это даже будетъ очень достойно съ вашей стороны, если вы поинтересуетесь бѣдной дѣвочкой.
   -- Только я должна буду останавливать Лину, чтобъ она такъ небрежно не обращалась съ Сашенькой; вы мнѣ и это разрѣшаете?
   -- Отъ всего сердца. А мать Сашеньки какъ будетъ счастлива! Ея родителѣ крайне бѣдные люди.
   -- Очень рада оказать услугу бѣднымъ людямъ, съ улыбкой возразила Нелли.
   -- Какое у васъ доброе сердце, m-lle Нелли; мнѣ-бы хотѣлось, чтобъ и вамъ у насъ было хорошо.
   -- Помилуйте, Софья Ивановна, можетъ-ли мнѣ быть худо!
   -- Отчего-же вы покраснѣли?
   Я часто краснѣю; я никакъ не могу отъ этого отучиться.
   -- Нѣтъ, мнѣ кажется, что у васъ есть что-то на умѣ, чего вы не хотите сказать мнѣ. Смѣлѣй!
   -- У меня есть подруга, которую я очень люблю; вы видѣли ее, когда были у меня.
   Эта красивая дама въ черномъ?
   -- Да. Позвольте мнѣ приглашать ее иногда къ себѣ?
   -- М-lle Нелли, какая-же вы, душенька, смѣшная! конечно, пригласите ее, скажите ей, что всѣ мы будемъ очень рады имѣть ее своей гостьей...
   Вечеромъ во всемъ домѣ была радость и оживленіе -- пріѣхали родственницы. Дина тотчасъ-же познакомилась со своими троюродными сестрами и братьями и увела ихъ къ себѣ; всѣ остальные суетились и постоянно бѣгали сверху внизъ. Одна Сашенька осталась въ залѣ и робко перелистывала какую-то книгу. Нелли взяла ее подъ руку и, ходя съ ней, между прочимъ сказала, что, по желанію Софьи Ивановны, она должна подготовляться въ гувернантки. Для этого она должна много учиться, но Нелли всегда будетъ очень рада помогать ей.
   Татьяна Павловна не замедлила отозваться на приглашеніе Нелли. Она пришла провести съ ней нѣсколько часовъ въ ближайшее воскресенье. Софья Ивановна просила ее остаться обѣдать, но Татьяна Павловна отказалась, говоря, что не предупредила свою тетку. На недѣлѣ, вечеромъ, Татьяна Павловна опять зашла къ Нелли и опять не хотѣла остаться къ чаю. Софья Ивановна взяла съ нея слово провести съ ними вечеръ, въ первую субботу. Татьяна Павловна обѣщала и явилась. Когда она вошла, старушки уже сидѣли за картами, дѣти съ гувернантками и Поленькой бѣгали и хохотали. Татьяна Павловна присоединилась къ нимъ, но скоро нашла, что игра ихъ очень скучная, и предложила другую. Шумная игра, которою руководила сама Татьяна Павловна, была въ полномъ разгарѣ, когда въ дверяхъ залы показались Викторъ и Ветловъ. Татьяна Павловна немножко сконфузилась и остановилась.
   -- Что-жь вы! воскликнула Лина въ порывѣ увлеченія,-- вѣдь это только Викторъ и Иванъ Николаевичъ!
   Для Татьяны Павловны, которая не знала ни того, ни другого, поощрительное только Лины ровно ничего не значило, но она все-же продолжила игру на нѣсколько минутъ. Когда игра кончилась, Поленька представила ей Виктора и Ветлова, но тотчасъ-же стала ходить съ Ветловымъ по залѣ. Татьяна Павловна сѣла къ ближайшему столу, на которомъ лежали кипсеки, и между нею и Викторомъ завязался самый свѣтскій разговоръ. Скоро всѣхъ позвали въ столовую, и вечеръ прошелъ въ общихъ бесѣдахъ.
   

II.

   Памятникомъ на могилѣ ребенка Поленька нашла себѣ доступъ къ сердцу Маши, и знакомство ихъ все болѣе и болѣе теряло свой натянутый характеръ. До первыхъ снѣговъ, Маша ходила каждое воскресенье на могилу сына, и радовалась, что ему хорошо лежать подъ душистыми, послѣдними цвѣтами. Зная, что Маша проводитъ часть воскресенья на кладбищѣ, Поленька не разъ просила у Софьи Ивановны карету, подъ предлогомъ навѣстить бабеньку, оставалась у старухи нѣсколько минутъ и потомъ отправлялась отыскивать Машу. Въ первыя встрѣчи ихъ разговоръ вертѣлся исключительно на ребенкѣ, потомъ на самой Машѣ и на ея жизни до знакомства съ Александромъ; наконецъ,-- былъ затронутъ и этотъ печальный предметъ. Сперва въ общихъ чертахъ, а потомъ и въ частностяхъ, Поленька узнала всю исторію любви Маши, ея разрывъ съ Александромъ изъ-за Юліи, письмо Александра, въ которомъ онъ лгалъ Машѣ даже въ минуту горя.
   -- Я такъ и не узнала, замѣтила какъ-то Маша,-- ошиблась-ли я и обвинила его понапрасну, или въ самомъ дѣлѣ онъ обманывалъ меня.
   Поленька ничего не отвѣтила: у нея не хватило духа нанести Машѣ послѣдній ударъ.
   Въ другой разъ Маша съ грустью сказала ей.
   -- Изо всего зла, которое сдѣлалъ мнѣ вашъ братъ, самое чувствительное для меня -- его выдумка, чтобъ я опять училась рисованью. Вы вообразить себѣ не можете, какое это страданье не заниматься тѣмъ, что любишь! Это страданье иногда такъ переполняло мою душу, что мнѣ хотѣлось умереть. Потерявъ Александра, я не потеряла его одного,-- я потеряла всю мою жизнь. Вмѣсто надеждъ, у меня осталось тогда одно только отчаяніе... Но теперь мнѣ ужь гораздо лучше, я ужь опять начинаю свыкаться съ моимъ положеніемъ...
   Поленька не вѣрила Машѣ, что она начинаетъ свыкаться со своимъ положеніемъ; Маша скорѣе свыкалась съ личнымъ горемъ, но никакъ не могла заставить себя примириться съ мыслью, что ей никогда не будетъ возможно осмыслить свою жизнь.
   Въ началѣ ноября Маша съ матерью переѣхали изъ Коломны въ Ивановскую, въ маленькую, но сухую и теплую квартиру. Маша уже на-столько сблизилась съ-Поленькой, что не отказалась взять нѣсколько старой мебели, въ безчисленномъ количествѣ валявшейся въ сараѣ Лопатиныхъ. Викторъ взялся устроить ея перевозку, подъ предлогомъ, что одолжаетъ ее бѣдному пріятелю.
   Маша снова была швея Алексѣева, снова жила очень прилично и могла принять къ себѣ любую барыню. У ней было тепло и чисто; сама она была порядочно одѣта, хотя неизмѣнно носила черное. Дарья Осиповна была опять прежняя дѣятельная старушка, но теперь она уже любила двухъ дѣвушекъ, почти одинаково сильно: свою дочь и Поленьку. Въ Поленькѣ она видѣла спасительницу своей дочери; опытъ жизни говорилъ ей, что съ улицы не приходитъ столько выгодныхъ закащицъ, но она ничѣмъ не высказала этого Машѣ.
   

III.

   -- M-lle Нелли, душенька, пошлите за Татьяной Павловной, говорила въ началѣ декабря Софья Ивановна,-- попросите ее пріѣхать сейчасъ-же; ее очень желаетъ видѣть нашъ теноръ, чтобы повторить съ ней дуэтъ, который они хотѣли пѣть сегодня вечеромъ.
   -- Не знаю, Софья Ивановна, какъ-бы это сдѣлать... Таня просила меня не посылать за ней до вечера; днемъ она любитъ сидѣть дома.
   -- Хорошо-же, я сама къ ней съѣзжу и вытащу ее!
   Софья Ивановна, дѣйствительно, поѣхала къ Татьянѣ Павловнѣ. У Лопатиныхъ съ нѣкоторыхъ поръ сами собой образовались маленькіе музыкальные вечера по субботамъ, и Татьяна Павловна, какъ хорошая музыкантша, должна была принять въ нихъ дѣятельное участіе. Софья Ивановна застала Татьяну Павловну дома; она сидѣла за письменнымъ столомъ и что-то писала.
   -- Татьяна Павловна, я къ вамъ съ просьбой.
   -- Съ какой?
   -- Я хочу похитить васъ, вы мнѣ позволите?
   Татьяна Павловна слегка покраснѣли.
   -- M-lle Нелли уже предупредила меня, что вы запретили ей посылать за вами раньше вечера, да я не послушала.
   -- Une fois n'est pas coutume, любезно замѣтила Татьяна Павловна, вставая.
   -- Какая вы молодая, говорила Софья Ивановна, сидя въ каретѣ,--и ужь вдова! Давно вы овдовѣли?
   -- Скоро будетъ три года.
   -- Такъ вы недолго были замужемъ?
   -- Около четырехъ лѣтъ.
   -- Однако!
   -- Да; мнѣ еще девятнадцати лѣтъ не было, когда я повѣнчалась.
   -- Бѣдная, какое вамъ, должно быть, было горе потерять мужа, замѣтила Софья Ивановна съ участіемъ.
   -- Да, большое горе.
   -- Вы, вѣрно, очень любили его? допытывалась Софья Ивановна, какъ допытывалась-бы на ея мѣстѣ всякая русская престарѣлая дама.
   -- Да, любила, отвѣтила Татьяна Павловна, наклонилась къ окну и тотчасъ-же воскликнула:--посмотрите-ка, это, кажется, нашъ теноръ дорогу переходитъ!
   -- Что вы, душенька, этотъ рыжій, а тотъ брюнетъ!
   -- Въ самомъ дѣлѣ, а мнѣ показалось, что это онъ.
   -- Ужь я не знаю, съ чего вы нашли сходство!
   Разговоръ перешелъ на голосъ тенора, потомъ на голоса вообще и на разборъ оперныхъ пѣвцовъ того сезона. Экипажъ подъѣхалъ къ дому Лопатиныхъ.
   Въ кабинетѣ Поленьки сидѣлъ Викторъ и громко читалъ ей послѣдній нумеръ какого-то журнала, когда изъ залы послышались звуки музыки; онъ отложилъ книгу и вопросительно посмотрѣлъ на Поленьку.
   -- Это, кажется, Татьяна Павловна, замѣтила та и вышла.
   Викторъ приподнялъ портьеру; до него долетѣли объяснительныя слова Татьяны Павловны, почему она у Лопатиныхъ въ такой необычный часъ. Поленька такъ и осталась въ залѣ, а Викторъ сѣлъ въ ближайшее кресло, оперся локтями о колѣни и склонилъ голову на руки. Неожиданный пріѣздъ Татьяны Павловны какъ-то странно подѣйствовалъ на него--имъ овладѣло безпокойство.
   "Что мнѣ въ ней? думалъ онъ, съ волненіемъ ожидая, когда раздастся ея голосъ: -- она для меня чужая женщина, которую я совсѣмъ не знаю. Неужели довольно одной красоты..."
   Тутъ Виктора обдало точно горячей водой,-- въ ушахъ его зазвучалъ нѣжный голосъ Татьяны Павловны. Она пѣла послѣдній дуэтъ цыганки съ сыномъ изъ Трубадура. Голосъ ея не былъ такъ чистъ, какъ обыкновенно, но Виктору казалось, что онъ еще мягче и глубже. Онъ слушалъ, не перемѣняя положенія, не теряя ни одного звука, а въ головѣ его проходили странныя мысли. Все, что съ нимъ дѣлалось, онъ находилъ въ высшей степени нелѣпымъ. Онъ, дѣйствительно, мало зналъ Татьяну Павловну; впродолженіи трехъ мѣсяцевъ, какъ она посѣщала ихъ домъ, онъ видѣлъ ее разъ десять; онъ говорилъ съ ней всегда въ присутствіи другихъ и вещи крайне обыкновенныя. Онъ видѣлъ, что она красивая женщина; онъ думалъ, что она, должно быть, женщина неглупая, потому-что она держала себя просто, любезно и съ тактомъ. Вотъ все, что онъ могъ замѣтить въ ней въ эти три мѣсяца. А между тѣмъ Татьяна Павловна не только поселилась въ сердцѣ Виктора, но и начала тиранически распоряжаться имъ. Когда Викторъ долго не видѣлъ ее,-- а долго онъ называлъ пять -- шесть дней,-- ему становилось тоскливо и неотступное желаніе увидѣть ее доходило до болѣзненности. Мысль о ней стала ему присуща и поднимала въ немъ цѣлый хаосъ противорѣчій. Онъ упрекалъ себя, что онъ влюбился, какъ самый пошлый мальчишка, не зная, стоитъ-ли женщина его любви. Онъ вспоминалъ, какъ разумно и спокойно онъ всегда разсуждалъ о любви, какъ неоднократно говорилъ сестрѣ, что любовь можетъ возникнуть только вслѣдствіе долгаго знакомства, сходства убѣжденій, взаимнаго уваженія и разумнаго сознанія, что одинъ человѣкъ подходитъ къ другому и что любовь ихъ обѣщаетъ прочный союзъ. А теперь?
   Дуэтъ кончился; по общей просьбѣ, Татьяна Павловна запѣла арію нищей изъ Пророка. Несмотря на легкое нездоровье, Татьяна Павловна была въ этотъ день, какъ говорится, въ ударѣ. Всѣ были въ восторгѣ. Съ послѣдними звуками аріи, Викторъ всталъ и вошелъ въ залу. Татьяна Павловна молча протянула ему руку; глаза ея блестѣли, щеки разгорѣлись; она слегка кашляла въ платокъ.
   -- Ну, Татьяна Павловна, говорилъ теноръ,-- только сегодня вы выказали всѣ ваши силы. Поздравляю!.. Не-правда-ли, Викторъ Александровичъ, какъ превосходно?
   -- Таня чудесно поетъ, когда немного народа, она всегда такъ поетъ, когда одна, замѣтила Нелли.
   -- Mais c'est un crime! воскликнулъ теноръ,-- вы-бы должны пѣть на сценѣ!.. Съ такими средствами...
   Татьяна Павловна улыбнулась.
   -- Увѣряю васъ, хоронить такой голосъ просто преступленіе, продолжалъ дилетантъ; -- и не одинъ голосъ: вы созданы для сцены. Вы-бы производили фуроръ; вся публика была-бы у вашихъ ногъ! Съ вашей фигурой, съ вашей осанкой...
   -- Только-бы играть королевъ на подмосткахъ! шутя замѣтила Татьяна Павловна.
   -- Вы шутите, а я говорю совершенно серьезно,-- vous êtes née artiste.
   -- Но со дня моего рожденія прошло уже четверть вѣка, и въ это время мое призваніе успѣло стушеваться.
   -- Нисколько, нисколько, вамъ-бы и теперь стоило весьма немного труда...
   -- Что объ этомъ говорить! перебила его Татьяна Павловна;-- хотя вы и увѣряете, что мое призваніе быть на сценѣ, но я не чувствую никакого влеченія къ жизни актрисы.
   -- Помилуйте, а слава?
   -- Я очень хорошо знаю, какой цѣной она достается. Чтобы достигнуть славы, одного голоса недостаточно; за сценой нужно кланяться и унижаться, на сценѣ нужно выставляться на показъ... Нѣтъ, положительно жизнь актрисы совсѣмъ не по мнѣ.
   -- Madame, n'а point d'ambition, замѣтилъ съ легкой ироніей теноръ.
   -- Absolument aucune, возразила Татьяна Павловна, рѣшительно покачавъ головой, и прекратила разговоръ, сдѣлавъ подошедшей Поленькѣ какой-то вопросъ.
   'Радостное чувство овладѣло Викторомъ, какъ-будто ему сказали что-то очень пріятное, что онъ уже давно желалъ услышать. Въ этотъ-же вечеръ онъ улучилъ минуту и снова завелъ съ Татьяной Павловной разговоръ объ артистической дѣятельности. Она очень рѣзко высказалась о положеніи артистовъ въ обществѣ.
   Интересно-бы знать, что привело васъ къ такимъ взглядамъ? мелькомъ спросилъ Викторъ.
   -- Право, не знаю, отвѣтила она. подумавъ;-- вѣрно, этому способствовали всѣ условія моей жизни.
   -- Значитъ, жизнь ваша была серьезная?
   -- Да, жизнь съ молоду не казалась мнѣ вѣчной шуткой. Впрочемъ, не думайте, чтобъ въ жизни моей было что-нибудь необыкновенное; нѣтъ, она прошла очень обыкновенно, какъ проходятъ жизни многихъ. Удачи смѣнялись неудачами; неудачъ было, можетъ быть, больше, чѣмъ удачъ,-- вотъ и все.
   

IV.

   Нѣсколько времени спустя Татьяна Павловна встрѣтилась съ Софьей Ивановной на ихъ лѣстницѣ.
   -- Ну, что ваша новая квартира?
   -- Еще холоднѣе прежней; я просто но знаю, что дѣлать!.. бѣда съ этими меблированными комнатами: мерзнешь и зябнешь цѣлыми днями...
   -- Такъ, по крайней мѣрѣ, почаще къ намъ приходите; что вамъ дома сидѣть -- мужъ не ревнуетъ, дѣти не плачутъ!..
   -- Вы видите, я и то злоупотребляю вашей добротой.
   Татьяна Павловна поднялась въ Нелли; Софья Ивановна заглянула къ дочери.
   -- Знаешь, Полина, чего я сейчасъ чуть-чуть не сдѣлала?
   -- Чего-же, мама?
   -- Чуть-чуть не пригласила Татьяну Павловну погостить у насъ до ея отъѣзда за-границу. Ей мученье съ этими меблированными комнатами: опять она попала въ холодныя... *
   -- Это очень хорошая мысль; что-жь вы ее не пригласили?
   -- Я не хотѣла этого сдѣлать такъ вдругъ, ни съ кѣмъ не посовѣтовавшись.
   -- Теперь вы все можете дѣлать, что захотите, и ни у кого не спрашивать.
   -- Хоть на старости лѣтъ пришлось пожить! воскликнула Софья Ивановна.-- Мнѣ кажется, что за это время я даже помолодѣла, неправда-ли, Поленька? Однако, если ты тоже хочешь, чтобы Татьяна Павловна у насъ погостила, такъ зазови ее послѣ обѣда сюда, и я приду.
   -- Хорошо.
   -- Она мнѣ очень нравится, она милая женщина и артистка, а главное -- никогда не жеманится и не заставляетъ себя просить пѣть... Какъ ты думаешь, перешла Софья Ивановна на интересовавшій ее вопросъ,-- была она счастлива со своимъ мужемъ?
   -- Я, право, не знаю.
   -- Она тебѣ не говорила?
   -- Нѣтъ не говорила, хотя сказала^ что очень любила мужа.
   -- Что-то не видно, чтобъ она о немъ очень печалилась; всегда такая ровная, спокойная, и не вспомнитъ о немъ.
   -- Мамаша, развѣ можно по этому судить о чувствахъ человѣка! да и на что намъ непремѣнно докапываться до ея чувствъ?
   -- Конечно, вѣдь я только такъ, между нами...
   Викторъ обрадовался, неожиданно увидя Татьяну Павловну за обѣдомъ, но обстоятельства готовили ему еще большую неожиданность: вечеромъ онъ узналъ отъ Поленьки, что Татьяна Павловна переѣзжаетъ къ нимъ и будетъ гостить у нихъ до своего отъѣзда за-границу.

-----

   По прошествіи нѣсколькихъ недѣль послѣ пріѣзда Татьяны Павловны, случилось ничтожнѣйшее обстоятельство, которое, однако, вѣроятно, имѣло большое значеніе въ жизни Виктора. За обѣдомъ Поленька довольно сильно порѣзала себѣ большой палецъ правой руки. Она тотчасъ-же обернула его тряпкой и не обратила на порѣзъ особеннаго вниманія. Встали изъ-за стола; Викторъ ушелъ-было къ себѣ, но тотчасъ-же вернулся.
   -- Покажи-ка мнѣ твой палецъ, Поленька?
   -- Ты, кажется, ходилъ за пластыремъ?
   -- Да; осторожно, не дергай, поди лучше, отмочи.
   Поленька ушла къ себѣ.
   -- Вы, кажется, очень заботитесь о маленькихъ недугахъ вашей сестры, замѣтила Татьяна Павловна.
   -- Въ особенности о ея пальцахъ. Въ ней я теряю единственнаго и самаго терпѣливаго помощника.
   -- Такъ вотъ оно что! а я-то думала, что ваши заботы безкорыстны. О, люди, эгоисты! пошутила Татьяна Павловна.
   Поленька вернулась и протянула брату палецъ.
   -- Порѣзъ порядочный, ты сегодня не можешь писать. Экая досада, а у меня спѣшная работа накопилась.
   -- Да, да, я знаю. Постой я попробую.
   Поленька стала выводить нетвердыя буквы. Видно было, что ей больно писать.
   -- Оставь, Поля, я не хочу, чтобы ты себя мучила.
   -- Попроси Татьяну Павловну; можетъ быть, она согласится замѣнить меня на сегодня.
   -- Съ удовольствіемъ, отозвалась Татьяна Павловна.
   -- Вы соглашаетесь дѣлать выписки? съ изумленіемъ спросилъ Викторъ.
   -- Почему-же нѣтъ?
   -- Очень вамъ благодаренъ, вы окажете мнѣ большую услугу. Когда вы свободны?
   -- Хоть сейчасъ; впрочемъ, я не люблю приниматься за работу тотчасъ послѣ обѣда. Черезъ полчаса я къ вашимъ услугамъ.
   -- Въ такомъ случаѣ я пойду, приготовлю книги.
   Викторъ побѣжалъ наверхъ; ему было странно думать, что черезъ полчаса Татьяна Павловна придетъ къ нему, возьметъ его работу. Ему вдругъ показалось, что въ его кабинетѣ ужасный безпорядокъ; онъ сталъ собирать бумаги, разставлять на мѣсто мебель, даже схватилъ султанъ и обмахнулъ каминъ, но тутъ-же расхохотался и оставилъ уборку въ покоѣ. Прошло еще не совсѣмъ полчаса, а онъ ужь много разъ посмотрѣлъ на часы, и, не имѣя больше терпѣнія дожидаться, вышелъ изъ комнаты. Въ корридорѣ онъ встрѣтилъ цѣлую компанію, сопровождавшую Татьяну Павловну.
   -- Вотъ мой и кабинетъ, замѣтилъ онъ, отворяя передъ Татьяной Павловной дверь. Она бросила быстрый взглядъ на комнату.
   -- Какъ у васъ въ домѣ все роскошно! невольно сорвалось у нея,-- даже и эта комната...
   -- То-есть какъ-же и эта комната? въ ней, кажется, нѣтъ лишней роскоши.
   -- Да; видно, что ея хозяинъ устранилъ всю мишурную роскошь: нѣтъ фарфора, нѣтъ бронзы, мебель самаго скромнаго цвѣта...
   Татьяна Павловна остановилась.
   -- Но?.. ваша фраза непремѣнно предполагаетъ но, Татьяна Павловна.
   -- Вся эта простота такъ массивна и драгоцѣнна... не договорила Татьяна Павловна.
   Викторъ весь вспыхнулъ; ему стало неловко. Татьяна Павловна это замѣтила.
   -- Извините, Викторъ Александровичъ, мое замѣчаніе было совершенно неумѣстно; оно такъ только сорвалось у меня, потому-что мнѣ вспомнилась одна книга, которая носитъ ваше имя. Мнѣ вдругъ показалось страннымъ, что книга эта была написана здѣсь, въ этой комнатѣ...
   -- Вы читали мою книгу? когда?
   -- Лѣтомъ я читала книгу съ вашимъ именемъ; вѣроятно, это ваша?
   Викторъ подалъ ей книгу. Изъ этой книги нужно было выписывать мѣста. Ему было неловко; замѣчаніе Татьяны Павловны навело его на цѣлый рядъ непріятныхъ размышленій; ему казалось, что она можетъ отнестись къ нему съ язвительной насмѣшкой и заподозрить искренность его убѣжденій. Онъ больше ничего не сказалъ ей, и она спокойно вышла изъ комнаты.
   Черезъ нѣсколько времени Викторъ сошелъ внизъ. Татьяна Павловна работала тамъ такъ свободно, будто всю жизнь только и дѣлала, что занималась книгами. Она обернулась на звукъ шаговъ, но ничего не сказала ему.
   -- Татьяна Павловна, заговорилъ онъ.
   -- Что вамъ угодно?
   -- Вамъ, кажется, не въ первый разъ приходится дѣлать выписки?
   -- Вы правы, я уже много разъ дѣлала ихъ: сперва для отца, потомъ для мужа и для себя.
   -- Чѣмъ занимался вашъ батюшка?
   -- Какъ вамъ сказать -- немножко всѣмъ. Онъ называлъ себя энциклопедистомъ, и это справедливо. Онъ былъ дилетантъ въ наукѣ и постоянно мѣнялъ свои занятія.
   -- Его больше нѣтъ въ живыхъ?
   -- Нѣтъ, онъ ужь давно умеръ.
   -- И не оставилъ послѣ себя никакой работы? *
   -- Никакой. Я думала, что можно кое-что выбрать изъ кипы его бумагъ, но не нашлось ничего, что-бы заслуживало печати. Онъ былъ уже старъ: когда умеръ, ему было около 70 лѣтъ.
   -- И, проработавъ всю жизнь, онъ ни до чего не добился?
   -- Нѣтъ; къ сожалѣнію, онъ только въ зрѣлые годы рѣзко перемѣнилъ свои занятія. Прежде онъ былъ помѣщикъ и хозяинъ. Онъ взялся за умъ слишкомъ поздно,-- вотъ ничего и не вышло...
   -- Только то и вышло, что дочь его привыкла относиться къ жизни серьезно...
   -- Ну, и это еще много! махнувъ рукой, замѣтила Татьяна Павловна;-- и дочь его до сихъ поръ не сдѣлала больше отца.
   Она снова наклонилась надъ книгой и разговоръ прекратился.
   "Странная дѣвушка! подумалъ Викторъ; онъ почему-то всегда называлъ ее мысленно дѣвушкой;-- вотъ кто первый бросилъ въ нее искру сознательности. Возможно-ли, чтобъ она была такъ-же добра и умна, какъ она красива? Но могли-ли эти большіе, равнодушные глаза когда-нибудь глядѣть на человѣка со страстью... эта невозмутимо-спокойная грудь могла-ли нервно подыматься?.. Да была-ли она замужемъ?.."
   Викторъ самъ едва-слышно разсмѣялся оттого, что ему пришла въ голову такая нелѣпая мысль.
   -- Что-съ? вы, кажется, что-то сказали? спросила Татьяна Павловна.
   -- Нѣтъ, ничего; можетъ быть, машинально повторилъ, читая, какое-нибудь слово.
   -- А-а, такъ это и съ вами случается?
   -- И вы'тоже себя на этомъ ловите?
   -- Да, и мужъ мой имѣлъ эту-же привычку.
   Виктору опять стало смѣшно: Татьяна Павловна какъ-будто угадала его мысли и давала ему прямое удостовѣреніе, что, дѣйствительно, была замужемъ.
   -- Вашъ мужъ былъ тоже ученый?
   -- Нѣтъ, онъ былъ учитель, но человѣкъ занимающійся.
   -- Знаете-ли, вы производите странное впечатлѣніе: совсѣмъ не кажется, что вы женщина.
   -- Неужели и вамъ тоже? спросила она съ любопытствомъ.
   -- Кому-же еще?
   -- Многимъ. У меня, напримѣръ, былъ дядя, который совсѣмъ не хотѣлъ меня признать замужней женщиной. Онъ всегда называлъ меня: "моя дѣвочка".
   -- Это совсѣмъ меня не удивляетъ.
   -- Неужели-же вы находите, что я похожа на дѣвочку?
   -- Не на дѣвочку, а на дѣвушку, только ужь никакъ не на вдову.
   -- Это потому, что съ понятіемъ о вдовѣ у людей обыкновенно связывается понятіе о необходимости слышать безконечныя жалобы, съ приправой слезъ и воспоминаній о счастливомъ прошломъ... Но, однако, если мы будемъ все болтать, то наша работа не очень подвинется.
   "Что за бѣда, хоть-бы совсѣмъ остановилась!" чуть-чуть не сорвалось у Виктора, но онъ благоразумно удержался и даже уткнулъ носъ въ книгу.
   

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

I.

   -- Вотъ такъ-то и суждено погибнуть таланту Марьи Михайловны, говорила Полина Татьянѣ Павловнѣ уже въ концѣ марта, бесѣдуя съ нею съ глазу на глазъ;-- вы можете себѣ представить, какъ это огорчаетъ меня!
   -- Вы увѣрены, что у нея большой талантъ?
   -- Какъ вамъ сказать... Я сужу больше по тому, что ей такъ тяжело отказаться отъ художественной карьеры. Я не видѣла ея рисунковъ.
   -- Что-жь вы ne попросили ее...
   -- Не хочетъ, съ живостью перебила Поленька.-- Ни за что не хочетъ показывать ихъ. Говоритъ, что ей слишкомъ тяжело смотрѣть на нихъ, что она унесла ихъ на чердакъ, чтобъ не имѣть искушенія и самой перебирать ихъ.
   -- Милая Полина, не сердитесь на меня за то, что я сейчасъ скажу вамъ. Я нахожу, что вамъ и думать нельзя сдѣлать что-нибудь для Марьи Михайловны прежде, чѣмъ вы не посмотрите ея рисунковъ, не покажете ихъ спеціалисту и не убѣдитесь, что она, дѣйствительно, можетъ добиться въ живописи до чего-нибудь порядочнаго. Изъ всего, что вы мнѣ сказали, я вижу, что вся жизнь ея была постоянной борьбой между артистическими стремленіями и необходимостью зарабатывать кусокъ хлѣба; что обстоятельства позволяли ей сдѣлать нѣсколько шаговъ впередъ и потомъ опять отбрасывали ее въ прежнее безвыходное положеніе. Эти рѣзкія перемѣны часто развиваютъ въ людяхъ очень несчастную черту -- люди воображаютъ себя на вѣкъ загубленными талантами, когда въ сущности въ нихъ, можетъ быть, не было не только таланта, но и порядочныхъ способностей. Марьѣ Михайловнѣ теперь тяжело -- это очень понятно, но кто знаетъ, будетъ-ли ей легче, когда, послѣ нѣсколькихъ лѣтъ трудовъ, она придетъ къ тому убѣжденію, что ея художественная страсть была только ни на чемъ не основаннымъ увлеченіемъ.
   Поленька сама такъ увлеклась мыслью помочь Машѣ, что слова Татьяны Павловны чрезвычайно грустно подѣйствовали на нее.
   -- Нѣтъ ничего хуже и безчеловѣчнѣе, продолжала Татьяна Павловна,-- какъ вытащить дѣвушку изъ обстановки, которая сравнительно не очень плоха, и дать ей въ замѣнъ привлекательное, но невѣрное будущее. Повѣрьте мнѣ, вы-бы могли сдѣлать Марьѣ Михайловнѣ ничѣмъ непоправимое зло, если-бы, не убѣдись въ ея талантѣ, снова вывели ее за художественный путь. Послѣ нѣсколькихъ лѣтъ трудовъ, она могла-бы остаться не при чемъ, а тогда взяться еще разъ за иголку было-бы ей слишкомъ тяжело... И была-бы она какая-нибудь жалкая учительница рисованія, съ горькимъ озлобленіемъ и разочарованіемъ... Что вы качаете головой?
   -- Я не могу допустить мысли, чтобъ это было возможно; вы рисуете мнѣ слишкомъ печальную картину.
   Вмѣсто отвѣта Татьяна Павловна задумалась.
   -- Хоришо-же, сказала она, наконецъ,-- мы добьемся от:. Марьи Михайловны того, что она покажетъ намъ см и рисунки. Который часъ?
   -- Четверть третьяго.
   -- Хотите идти къ ней сейчасъ?
   -- Какъ-же вы заставите ее рѣшиться...
   -- Я еще не знаю; но все равно, пойдемте. Я сейчасъ буду готова.
   Дорогой обѣ молчали; подходя къ дому Маши, Татьяна Павловна свернула немного въ сторону.
   -- Пойдемте въ кандитерскую купить какого-нибудь угощенья, сказала она,-- и если я скажу, что сегодня мое рожденье, вы меня не выдавайте.
   -- Желала-бы я знать, что вы придумали.
   -- А вотъ увидите.
   Маша уже знала, что Татьяна Павловна знакома съ Полиной; онѣ какъ-то всті ѣтились у нея и" съ тѣхъ поръ были раза три вмѣстѣ. Угощенье было куплено и Татьяна Павловна передала его отворившей дверь Дарьѣ Осиповнѣ.
   -- Дарья Осиповна, мы пришли къ вамъ праздновать мое рожденье.
   -- Честь имѣю поздравить; который-же это вамъ годъ пошелъ?
   -- Все равно! я и сама не знаю; счастливые годовъ не замѣчаютъ!-- Татьяна Павловна махнула рукой.
   Маша вышла въ переднюю.
   -- О чемъ это вы тутъ хохочете?
   -- Видишь, пришли къ намъ праздновать рожденье Татьяны Павловны. Цѣлый пакетъ сластей принесли.
   -- Какая вы добрая, Татьяна Павловна...
   -- Въ самомъ дѣлѣ? Вы находите, что я добрая?... Это мнѣ очень пріятно, говорила Татьяна Павловна, входя въ комнату.-- Чѣмъ-же вы будете меня занимать?
   -- Право, не знаю...
   -- Есть у васъ гитара?
   -- Нѣтъ.
   -- Жаль, а то-бы мы могли спѣть. Что вы смѣетесь?
   -- Хорошъ у меня голосъ!...
   -- Ничего, вы-бы только подтягивали.
   -- Мы оторвали васъ отъ работы, замѣтила Поленька.
   -- Успѣю!
   -- Мы недолго будемъ сидѣть, не бойтесь. А все-же я-бы хотѣла, чтобъ вы какъ-нибудь необыкновенно заняли меня...
   -- Ну вотъ, посмотрите, какія я сшила платья.
   Маша отворила шкапъ.
   -- Что мнѣ смотрѣть на платья! Мой черный капотъ прекрасно сшитъ -- значитъ, и эти такъ-же... А вотъ что! Вы какъ-то сказали мнѣ, что прежде вы рисовали...
   Маша вздрогнула и покраснѣла.
   -- Я вамъ этого никогда не говорила, произнесла она.
   -- Ну, какъ-же не говорили! при Полинѣ Александровнѣ сказали. Неправда-ли, Полина Александровна?
   -- Кажется...
   -- Я что-то не помню, въ раздумьѣ покачала головой Маша.
   -- А я помню, и еще тогда хотѣла попросить васъ...
   -- Нѣтъ, нѣтъ, Татьяна Павловна, сдѣлайте одолженіе... Я знаю, что вы хотите сказать, но, право...
   Маша была взволнована, слезы дрожали на ея глазахъ; она отошла отъ шкапа и нервно схватила работу; Поленькѣ стало жаль ее. Татьяна Павловна не отступала.
   -- Вотъ вы говорите, что я добрая, а вы такъ совсѣмъ не добрая; даже для моего праздника не хотите сдѣлать мнѣ удовольствіе!
   -- Я очень хочу, я, право, очень хочу...
   -- Ну, такъ и сдѣлайте.
   -- Но у меня здѣсь нѣтъ рисунковъ, я далеко запрятала ихъ.
   -- Мы за ними сходимъ...
   -- Ахъ, право, я не могу понять, съ чего вамъ можетъ быть интересно видѣть ученическую мазню!
   -- Такъ вы отказываете мнѣ? вы не хотите доставить мнѣ удовольствіе?
   Дарья Осиповна вошла въ комнату.
   -- Маша, что это съ тобой?
   -- Ничего.
   -- Это все я виновата, отозвалась Татьяна Павловна:-- пристаю въ ней, чтобъ она показала намъ свои рисунки, а она не хочетъ.
   -- И сама ихъ никогда не смотритъ, и другимъ не показываетъ. Ужь разъ-то ты себѣ разрѣши, Маша, коли тебя такъ просятъ. Я за ними схожу, я знаю, куда ты ихъ положила.
   Маша ничего не отвѣтила, Дарья Осиповна вышла.
   -- Вы сердитесь на меня? спросила Татьяна Павловна.
   -- За что-же? уныло возразила Маша.-- Если это вамъ пріятно, я рада.
   Поленька все время молчала. У нея не хватило-бы духу такъ насиловать чувства Маши, а между тѣмъ она была довольна, что увидитъ ея рисунки. Дверь щелкнула и на порогѣ показалась Дарья Осиповна съ двумя большими папками. Лицо Маши озарилось радостью; она бросилась къ матери и схватила у нея папки. Она съ любовью посмотрѣла на нихъ и тѣсно прижала ихъ къ своимъ колѣнямъ.
   -- Какія пыльныя, какія заброшенныя! говорила они.-- Такъ-ли я о нихъ заботилась, когда онѣ были постоянно со мной! Мамочка, дай-ка полотенце!
   Она стала обтирать папки, въ которыхъ заключались всѣ ея сокровища.
   -- Что-жь вы хотите смотрѣть? спросила она уже весело, и глаза ея горѣли отъ радости:-- антикъ или мои собственные эскизы?
   -- И то, и другое. Сперва покажите антикъ.
   Татьяна Павловна и Поленька сѣли рядомъ; Маша отошла на нѣкоторое разстояніе и стала вынимать одинъ за другимъ снимки съ античныхъ бюстовъ и фигуръ. Поленька посматривала на Татьяну Павловну, а Татьяна Павловна съ изумленнымъ любопытствомъ разсматривала работу Маши.
   -- Превосходно! воскликнула она, наконецъ.-- Чѣмъ дальше, тѣмъ лучше!
   -- Это мои послѣдніе рисунки, замѣтила Маша.
   -- Вы много рисовали?
   -- Много: цѣлые дни, съ утра до ночи.
   Изъ двери высунулась голова Дарьи Осиповны.
   -- Пожалуйте шоколадъ пить!
   -- Сейчасъ, мы только просмотримъ эту папку.
   -- Ой, тутъ много! воскликнула Маша.-- Мы ее будемъ послѣ смотрѣть.
   Маша закраснѣлась; глаза ея искрились, губы горѣли. Нельзя было узнать въ ней обыкновенную, подавленно-печальную Машу. Поленька любовалась ею. Такъ вотъ какою зналъ ее Александръ! Живою, порывистою, красивою; какъ-же могъ онъ разлюбить ее? какъ могъ онъ промѣнять ее на Юлію? Маша забыла свой шоколадъ, забыла, что передъ ней стоитъ цѣлая тарелка сладкихъ пирожковъ, которые составляли для нея рѣдкое лакомство. Она вся какъ-бы перенеслась въ то время, когда сидѣла за мольбертомъ или надъ эскизами. Татьянѣ Павловнѣ тоже хотѣлось поскорѣй посмотрѣть на фантазіи Маши. Вторая папка была наполнена наскоро-набросанными, невыработанными эскизами. Опытный глазъ нашелъ-бы въ нихъ много грубыхъ ошибокъ, но для дилетанта они могли показаться очень удовлетворительными.
   -- Ого, да вы иллюстрировали нашихъ лучшихъ писателей! воскликнула Татьяна Павловна.
   -- Да; когда я что-нибудь читаю, мнѣ сейчасъ хочется передать на бумагѣ сцену, которая всего болѣе поразила меня.
   Татьяна Павловна отобрала три рисунка.
   -- Вотъ ваши chefs-d'oeuvres! Эта танцующая Тамара, рѣзкая и отчетливая, съ контрастомъ слитыхъ и темныхъ очерковъ пролетающаго демона, превосходна, и я, право, не знаю, чему отдать преимущество: ей или умирающему Рудину, или группѣ изъ "Затишья"! Поленька, посмотрите на выраженіе всѣхъ лицъ; вы, вѣрно, помните повѣсть "Затишье"? Посмотрите, можно-ли было вѣрнѣе передать удальство Веретьева и восторженность Марьи Павловны! Да всѣ, всѣ лица переданы превосходно, и по только лица, но даже эта туча, кажется, сейчасъ разразится молніей и громомъ!
   Въ эту минуту Маша подняла довольно большой эскизъ; на немъ была изображена рѣка, старая лодка съ опущенными веслами, человѣкъ въ мужицкомъ платьѣ, стоящій въ ней на колѣняхъ и бросающій въ воду собачку съ кирпичемъ на шеѣ. Поленька ахнула; Татьяна Павловна судорожно схватила рисунокъ за уголъ. Выраженіе лица Герасима (въ Муму) было подавляющее: отчаяніе, тупой ужасъ, безумное горе видѣлось въ его искаженныхъ чертахъ. Казалось, что вмѣсто собаки онъ бросаетъ въ воду горячо любимое дитя. Татьяна Павловна, Поленька и сама Маша долго смотрѣли на этотъ эскизъ. Веселость Маши прошла и замѣнилась почти такимъ-же выраженіемъ, какое было на лицѣ Герасима. Она быстро захлопнула папку и отбросила ее въ сторону.
   -- Вотъ моя Муму! воскликнула она съ отчаяніемъ и, прислонясь къ стѣнѣ, закрыла лицо руками и зарыдала.
   Поленька подошла къ ней и стала утѣшать ее, а Татьяна Павловна взяла изъ папокъ нѣсколько рисунковъ и сдѣлала изъ нихъ свертокъ; потомъ она унесла папки.
   -- Возьмите ихъ, Дарья Осиповна, да простите меня, что я разогорчила Марью Михайловну, она плачетъ.
   -- Она всегда плачетъ, даже когда только вспомнитъ о своемъ рисованіи, а не то что увидитъ его... Далось ей, право, это рисованье!
   -- Вотъ и этотъ свертокъ спрячьте, я хочу его взять съ собой. Скажите, Дарья Осиповна, вѣдь вы не будете отговаривать вашу дочь, если-бъ я стала убѣждать ее опять взяться за живопись?
   -- Татьяна Павловна, по душѣ скажу вамъ, ужь насъ съ дочкой горькій опытъ научилъ, что нужно имѣть деньги для того, чтобы учиться живописи. У насъ денегъ нѣтъ, а кто-же намъ дастъ столько, чтобъ мы могли прожить нѣсколько лѣтъ, не работая?
   -- Я съ вами согласна: Марья Михайловна никакъ не можетъ снова начать учиться, не имѣя вѣрнаго обезпеченія на нѣсколько лѣтъ. Ей было-бы не подъ силу снова начать на невѣрномъ и снова обмануться. Но если я найду ей вѣрное обезпеченіе лѣтъ на шесть, вы поможете мнѣ уговорить ее не губить своего таланта?
   -- Кто-же ребенку своему не желаетъ счастья? отвѣтила Дарья Осиповна вопросомъ.-- А живопись для Маши -- счастье, она одна можетъ сдѣлать изъ нея прежнюю Машу. Вы представить себѣ не можете, что это была за дѣвушка!
   -- Могу, Дарья Осиповна, очень могу. Вотъ вы увидите, что прежняя Маша еще воскреснетъ; а пока не говорите ей ничего.
   Татьяна Павловна ушла, а Дарья Осиповна стала вытирать чашки.
   Вмѣсто короткаго визита, гостьи отняли у Маши безъ малаго три часа, а когда онѣ ушли, Маша еще долго не могла приняться за работу.
   -- Завтра я повезу этотъ свертокъ на критику знающихъ людей, сказала Татьяна Павловна Поленькѣ,-- а потомъ мы будемъ хлопотать о томъ, чтобы отправить Марью Михайловну заграницу. Оставаться здѣсь ей едва-ли удобно: ее все будутъ тревожить воспоминанія о прошедшемъ.
   -- Сознайтесь, что вы не ожидали найдти въ ней такого таланта?
   -- Да, я, дѣйствительно, не думала, что она такъ даровита, а главное, съ такимъ стремленіемъ въ жизненной правдѣ. Это большая рѣдкость въ неразвитомъ художникѣ, а для хорошаго художника Марья Михайловна недостаточно развита; ей нужно будетъ поработать и надъ умственнымъ образованіемъ...
   -- Все это возможно, если-бы только она согласилась взять деньги... Татьяна Павловна, сдѣлайте мнѣ большое одолженіе..
   -- Извольте, какое?
   -- Я могу дать хоть сейчасъ тысячъ десять Марьѣ Михайловнѣ,-- онѣ уже давно лежатъ у меня въ столѣ,-- но мнѣ-бы не хотѣлось предложить ей эти деньги отъ себя. Вы, вѣрно, понимаете, почему мнѣ-бы этого не хотѣлось?
   -- Понимаю, хотя думаю, что ее можно-бы убѣдить...
   -- На что дѣлать ей лишнюю непріятность! Предложите ей отъ своего имени.
   

II.

   Прошло нѣсколько дней, а Татьяна Павловна уже снова пришла навѣстить Машу. Она нашла ее печальнѣе и блѣднѣе обыкновеннаго.
   -- Марья Михайловна, я много думала о васъ за эти дни, говорила съ знающими людьми и теперь пришла къ вамъ, чтобы поговорить и съ вамл о вашемъ будущемъ.
   -- Благодарю васъ, Татьяна Павловна, что вы такъ безпокоитесь для меня, но я должна сказать вамъ, что въ моей жизни было большое несчастье, послѣ котораго я дала клятву не жить иначе, какъ на свой трудъ.
   -- Кто въ нашъ вѣкъ даетъ клятвы! пошутила Татьяна Павловна.-- Но не въ томъ дѣло; мы сейчасъ разберемъ, благоразумна-ли была ваша клятва, и если я докажу вамъ, что не совсѣмъ благоразумна, вы вѣдь не будете упрямо настаивать?
   Маша молчала.
   -- Итакъ, извольте меня выслушать, а потомъ я буду слушать васъ. Вы, конечно, слишкомъ хорошо знаете, что на свѣтѣ есть люди разныхъ положеній. Вы знаете и то, что многіе, къ сожалѣній), очень часто относятся къ низшимъ съ непростительной небрежностью...
   -- Не очень часто, перебила Маша,-- а почти всегда.
   -- Ну, слава-богу, почти всегда. Но вы, можетъ быть, не знаете или не хотите знать того, что для многихъ, людей богатство не составляетъ главнѣйшей цѣли жизни, что у нихъ есть убѣжденія, которыя изъ гораздо дороже денегъ и которыя они ставятъ на первый планъ?
   -- Будто есть такіе люди? недовѣрчиво спросила Маша.,
   -- И вы это спрашиваете, послѣ того, какъ прочли чуть-ли не всѣ лучшія произведенія нашей литературы?
   Маша махнула рукой.
   -- Прежде я тоже вѣрила тому, что тамъ написано, а теперь ужь не вѣрю...
   Вотъ что значитъ принять дурную привычку основывать все на словахъ: вѣрю и не вѣрю! снова пошутила Татьяна Павловна.
   Маша съ удивленіемъ посмотрѣла на нее.
   -- А какъ-же иначе? спросила она.-- Я вѣрила въ добро, потомъ жизнь показала мнѣ, что его на землѣ нѣтъ, и я въ него больше не вѣрю.
   -- То-есть, вы создали въ своей головѣ то, что въ жизни найдти крайне трудно, и назвали это добромъ. А когда этого не встрѣтили, то не спросили себя, не составили-ли вы себѣ ложнаго понятія о добрѣ; вы отвергли его существованіе и утратили въ него вѣру. Марья Михайловна, уже потому, что вамъ девятнадцать лѣтъ, что у васъ развита фантазія, что вя, какъ мнѣ кажется, способны увлекаться, я могу заключить о томъ, что вы называете добромъ,-- искреннюю, преданную любовь, полную уваженія и довѣрія. Но это еще не все; кромѣ этой любви къ людямъ, есть еще любовь къ мыслямъ, къ тому, что считаешь справедливымъ и должнымъ, и отъ чего ни для кого въ мірѣ не отступишься, даже для любимаго человѣка. Какъ вя думаете, Марья Михайловна, есть такая любовь?
   Маша вспомнила о своемъ разрывѣ съ Александромъ, вспыхнула и кивнула головой.
   -- Она есть не въ однихъ бѣдныхъ, она есть и въ богатыхъ, продолжала Татьяна Павловна;-- не всѣмъ богатымъ доставляетъ удовольствіе утопать въ роскоши и въ своихъ капризахъ. Нѣкоторымъ самое богатство открыло глаза и заставило ихъ задуматься надъ участью бѣдныхъ. Чѣмъ больше вникали они въ эту участь, тѣмъ больше привязывались къ мысли; тамъ, гдѣ только можно, облегчать ее...
   -- Это все милостыня, перебила Маша.
   -- Нѣтъ, это не милостыня. Между случайной подачей и сознательнымъ желаньемъ помогать людямъ выбиваться -- большая разница. Тутъ недостаточно имѣть лишнюю копейку и чувствительные нервы. Тутъ нужно надъ многимъ подумать, многое почитать, а можетъ быть, и провести не одну безсонную, безотрадную ночь. Неужели вы думаете, что я стала-бы защищать милостыню)
   Маша ничего не думала; слова Татьяны Павловны были ей странны и новы.
   -- Между милостыней и тѣмъ, чтобы помочь человѣку, не словами, а дѣломъ, нѣтъ ничего сходнаго. Милостыню я даю случайно, потому что оборванный человѣкъ непріятно поразилъ мои глаза; выбиваться человѣку я помогу потому, что, не сдѣлавъ этого, поступлю безчестно относительно своихъ убѣжденій.
   -- Отчего-же вы хотите помочь выбиться, какъ вы говорите, именно мнѣ? Мнѣ вы ужь и то помогли, а есть дѣвушки, положеніе которыхъ въ тысячу разъ хуже моего.
   -- Марья Михайловна, человѣку свойственно, во-первыхъ, брать ближайшее, во-вторыхъ, то, изъ чего, по его мнѣнію, выйдетъ всего больше хорошаго. Мы случайно встрѣтились; у меня есть возможность подать вамъ руку; зачѣмъ-же вы непремѣнно хотите, чтобъ я отвернулась отъ васъ и искала другихъ? Въ васъ я вижу задатки пойти въ искуствѣ по тому пути, который кажется мнѣ самымъ лучшимъ. Наконецъ, я чувствую къ вамъ личную симпатію, и мнѣ хотѣлось-бы видѣть васъ самихъ болѣе счастливою, чѣмъ вы теперь. Согласитесь, что у меня много доводовъ?
   -- За послѣдній отъ души благодарю васъ.-- (Маша протянула ей руку.) -- "Странно, думала она.-- неужели Татьяна Павловна говоритъ правду?"
   -- Что-жь, продолжать нашъ разговоръ или на сегодня довольно? спросила Татьяна Павловна.
   -- Нѣтъ, нѣтъ, говорите! поспѣшно воскликнула Маша.
   Извѣстно, что во всемъ можно убѣдить человѣка молодого, неупрямаго и, главное, инстинктивно, стремящагося къ тому, чтобы быть убѣжденнымъ. Проблескъ возможности снова взяться за любимое занятіе сталъ смущать Машу; ей безсознательно хотѣлось, чтобъ Татьяна Павловна убѣдила ее, хотя ей и страшно было опять промѣнять настоящее на вещь, уже два раза стоившую ей столько борьбы и страданій.
   -- Слушайте-же теперь мое практическое предложеніе: я данъ вамъ въ долгъ десять тысячъ...
   Маша вскочила.
   -- Что вы, Татьяна Павловна! Да какже я могу взять десять тысячъ?.. Боже мой, да когда-жь я вамъ отдала-бы ихъ?!
   -- Постойте, дайте мнѣ докончить. Я дамъ вамъ десять тысячъ для того, чтобъ вы могли совершенно спокойно работать. Никто вамъ не говоритъ, чтобъ вы ихъ прожили, но вы все-же будете знать, что можете заниматься спокойно и не зависите ни отъ чьего каприза. Когда вы дойдете до того, что будете продавать свои картины, вы будете откладывать излишекъ и отдадите мнѣ долгъ. Даю вамъ слово, что эти деньги пролежали-бы безъ употребленія; вамъ онѣ могутъ пригодиться; скажите: было-ли бы разумно, если-бы вы отъ нихъ отказались?
   Маша молчала. Предлагаемая сумма казалась ей чѣмъ-то ужасающимъ. Какъ-же она, нищая дѣвушка, можетъ взять столько денегъ? Татьяна Павловна смотрѣла-смотрѣла на игру физіономіи Маши и расхохоталась.
   -- Простите меня, Марья Михайловна, сказала она,-- но мнѣ смѣшно, до чего денежные предразсудки довели людей! Такъ кажется просто: у васъ есть талантъ, но нѣтъ возможности развить его; вы случайно встрѣчаете меня, и я говорю вамъ: у меня есть лишнія деньги, возьмите ихъ и развейте свой талантъ, который принесетъ вамъ несравненно больше, чѣмъ вы возьмете. Если-бы все въ жизни дѣлалось по-человѣчески, вы-бы взяли деньги и тотчасъ-же принялись-бы за работу. Но такъ-какъ все въ жизни дѣлается шиворотъ-на-выворотъ, то вы, вѣроятно, долго будете колебаться и, какъ Гамлетъ, спрашивать себя: быть или не быть, т. е. взять или не взять.
   -- Ну, хорошо, отвѣтила Маша.-- положимъ, я возьму деньги, положимъ, я ихъ истрачу, и вдругъ или не буду въ состояніи отдать ихъ, или умру; что тогда?
   -- Во всякомъ предпріятіи разсчитывается на жизнь, возразила Татьяна Павловна,-- иначе никакія дѣла не были-бы возможны. Если вы останетесь въ живыхъ, то ьы будете въ состояніи возвратить ихъ; я въ этомъ увѣрена. Если-же вы умрете, то какъ-бы я васъ ни бранила, вамъ будетъ все равно: вы этого не услышите... Но шутки въ сторону: если вы не будете въ состояніи возвратить этихъ денегъ, то вы все-таки никого не разорите и не пустите по міру. Если-же вы откажетесь взять ихъ, то добровольно убьете свой талантъ, между тѣмъ какъ онѣ не принесутъ никакой другой пользы, кромѣ той, что дадутъ нѣсколько лишнихъ процентовъ какому-нибудь мильонеру-банкиру.
   -- Но взять такую сумму!..
   -- Помѣстите ее здѣсь и берите только проценты да что необходимо изъ капитала; вѣдь вы умѣете жить очень экономно.
   -- Дарья Осиповна, пожалуйте-ка сюда! крикнула Татьяна Павловна.
   -- Погодите минуточку.
   -- Что это вы маму зовете? съ испугомъ спросила Маша.
   -- Надо-же и у вашей маменьки спросить, что она думаетъ о моемъ предложеніи!
   -- Ахъ, мама только о томъ и думаетъ, чтобы я была счастлива! Она какъ ребенокъ: по ней все хорошо, лишь-бы мнѣ было хорошо.
   -- Что вамъ угодно? спросила вошедшая Дарья Осиповна.
   -- Дарья Осиповна, вѣрите-ли вы, что можетъ доставлять отраду поступать такъ, какъ считаешь должнымъ?
   -- Какъ-же, это только и доставляетъ отраду.
   -- Я очень довольна, что мы сходимся въ мнѣніяхъ, и еслибы у Марьи Михайловны были ваши взгляда, мы-бы ужь давно все покончили; а она, вотъ видите, чуть не плачетъ, и, я увѣрена, ужасно несчастна! Прощайте, Марья Михайловна, не хочу васъ больше мучить; передайте нашъ разговоръ вашей матушкѣ и не забудьте, что я говорила очень серьезно. Я зайду къ вамъ надняхъ, чтобъ дать вамъ время хорошенько обдумать мое предложеніе.
   Татьяна Павловна ушла; Маша передала матери очень подробно весь ихъ разговоръ.
   -- Что-жь ты на все это скажешь? спросила она, и тутъ только замѣтила, что Дарья Осиповна плачетъ. Маша бросилась ей на шею.
   -- Мамочка, я откажу! я не возьму, не плачь!
   -- Ахъ, Боже мой! съ испугомъ воскликнула Дарья Осиповна,-- вѣдь это отъ счастья!
   -- Какъ отъ счастья?
   Впродолженіи нѣсколькихъ минутъ Дарья Осиповна не могла ничего выговорить, но потомъ она успокоилась, взяла дочь за руку и сѣла съ ней рядомъ.
   -- Маша, сказала она,-- давно я ужь не говорила съ тобой, какъ, бывало, прежде, отъ души, чтобъ еще больше не огорчать тебя, но дай ты мнѣ высказать тебѣ теперь все, что такъ долго лежало у меня на сердцѣ. Помнишь, что я всегда говорила тебѣ про Александра Александровича, и какъ предостерегала тебя? Тогда ты меня не послушала,-- потому что не вѣрила мнѣ; я тебя не упрекаю -- молодому человѣку трудно повѣрить старому. Что было, то было, и теперь, слава-богу, прошло. Но жизнь твоя еще только-что начинается, и Господь опять, посылаетъ тебѣ счастье. Маша, ты любила и не устояла противъ соблазна; онъ обманулъ тебя и ты честно разошлась съ нимъ, но все-таки всякій считаетъ тебя опозоренной. Больно тебѣ это слушать, а это такъ. Даже люди нашего состоянія, и тѣ отъ тебя отворачивались, когда узнавали, что ты жила съ богатымъ человѣкомъ; ты жила роскошно, онъ тебя наряжалъ. Когда вы разъѣхались, ты только съ горя не замѣчала, что люди съ тобой съ презрѣніемъ да съ насмѣшкой говорили, а такіе-же бѣдняки, какъ и мы съ тобой. Теперь все это прошло, теперь не о чемъ плакать, а только ты людей не цѣнишь и о жизни совсѣмъ себѣ не тѣ понятія дѣлаешь!.. Пріѣхала къ намъ Полина Александровна; вѣдь она знала, чѣмъ ты была для ея брата, а все-же урвалась отъ матери, пріѣхала въ слезахъ, жалѣла тебя; ты ее, какъ собаку, приняла, даже и прощай ей не сказала. Она-бы просто могла на тебя плюнуть -- пойми ты, вѣдь у тебя на лбу не написано, что ты честная и хорошая дѣвушка,-- а она все-же ласкала тебя, и твоего сына племянникомъ называла, и съ мной съ истинной добротой обращалась. Потомъ и Татьяна Павловна тебѣ вниманье оказывала, и, наконецъ, тебѣ безо всякой обиды деньги въ займы предлагаетъ... А ты вотъ задалась своимъ и слышать ничего не хочешь. Вѣрь мнѣ, Маша, во второй разъ въ жизни не найдешь ты такихъ людей; богъ-знаетъ, какъ и въ первый-то они подвернулись; по-настоящему, намъ-бы теперь слѣдовало въ землѣ лежать, либо въ какомъ-нибудь углу перебиваться...
   Маша встревоженно слушала слова матери. Ея положеніе представлялось ей въ новомъ свѣтѣ.
   Она была встревожена и отъ волненья не могла заснуть, а Дарья Осиповна легла и уснула спокойно. Послѣднею мыслью ея было благословеніе Поленькѣ. Старуху Поленька никогда не могла обмануть своими деликатными хитростями; Дарья Осиповна видѣла, что и теперь устами Татьяны Павловны говорила Поленька, и догадывалась, чьи деньги оставались-бы мертвымъ капиталомъ.
   

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

I.

   Весна приближалась. Всѣ обыватели дома Лопатиныхъ начали строить планы на лѣто. Родственницы собрались ѣхать во-свояси; Софья Ивановна рѣшила провести лѣто гдѣ-нибудь на водахъ въ Германіи; Татьяна Павловна хотѣла подождать Лопатиныхъ, чтобъ ѣхать съ ними вмѣстѣ до Берлина; Викторъ предложилъ свои услуги, какъ бывалый путешественникъ. Всѣ беззаботно ожидали! конца пріятно проведенной зимы, одна только Поленька внутренно тосковала. Софья Ивановна или дѣйствительно не замѣчала, или не хотѣла замѣтить ея любви къ Ветлову, и не вызывала Поленьку на объясненіе. Ветловъ не торопилъ ее; онъ даже никогда не хотѣлъ признаться, что ему тяжело оставаться въ неизвѣстности и что онъ желалъ-бы знать, что ожидаетъ ихъ въ близкомъ будущемъ, но Поленька сама чувствовала, что пора, очень пора опредѣлить ихъ отношенія. Полина знала, что Софья Ивановна всегда рада сдѣлать ей пріятное, но тутъ, въ вопросѣ о замужествѣ богатой дѣвицы съ бѣднымъ журналистомъ, устами Софьи Ивановны могли-бы заговорить всѣ общественные приличія и предразсудки. На этомъ вопросѣ могли-бы въ первый разъ серьезно столкнуться мать и дочь. Мать могла рѣшительно сказать: это невозможно; дочь, въ свою очередь, знала, что она матеря не уступитъ. Поленька не боялась Софьи Ивановны, но она боялась, что ей придется причинить матери ничѣмъ незаслуженное горе и на старости лѣтъ лишить ее дочери. Поленька стерегла удобную минуту, чтобы поговорить съ матерью. Она была взволнована и встревожена. Утромъ ей все почему-то казалось, что лучше говорить вечеромъ, вечеромъ -- что лучше утромъ, а сердце ея билось, она вся горѣла, слова останавливались въ горлѣ.
   Былъ вечеръ. Родственницы и дѣти уѣхали въ театръ; Татьяна Павловна ушла къ себѣ; Виктора не было дома.
   Поленька видѣла, что болѣе удобной минуты объясниться съ матерью она не дождется. Софья Ивановна была одна въ своей комнатѣ и ужь болѣе часу писала письмо тетѣ Катѣ. По разсчетамъ Поленьки, она, вѣроятно, его уже кончила. Сама Поленька ужь давно написала теткѣ страничку, которую Софья Ивановна должна была приложить къ своему письму. Поленька взяла свой листокъ и понесла его матери.
   -- А-а, Полина! я только-что собиралась къ тебѣ. Видишь: ужь адресъ надписываю.
   Поленька молча протянула матери письмо.
   -- Ну, немного-же ты написала тетѣ!
   -- Довольно, мама, что-жь я буду писать ей?
   -- Ты все свое. Поля! вѣдь я-же нахожу, что ей сказать на двухъ листахъ.
   -- Да, это удивительно! А я сижу цѣлый часъ и не могу выдумать больше одной страницы.
   Софья Ивановна засмѣялась и запечатала письмо.
   -- Какая ты блѣдная! ты чѣмъ-нибудь разстроена?
   -- Нѣтъ, мамаша, ничѣмъ, отвѣтила Поленька, потупилась и тотчасъ-же опять прошептала:-- мамаша!
   -- Что, мой другъ? вызывающе-ласково, какъ показалось Поленькѣ, спросила Софья Ивановна.
   Поленька вдругъ рѣшилась и спросила:
   -- Вы не замѣчаете во мнѣ никакой перемѣны?
   Софья Ивановна собственно замѣчала въ дочери перемѣну, но утѣшала себя увѣреніями, что это ей только такъ кажется, или, чаще всего, она старалась гнать отъ себя несовсѣмъ пріятныя размышленія.
   -- Нѣтъ, сказала она.-- я ничего не замѣчаю.
   -- А перемѣна во мнѣ есть: я люблю Ивана Николаевича.
   Слова были сказаны прямо и категорично. Софья Ивановна потерялась и не знала, что отвѣтить дочери. А Поленька какъ-будто сама испугалась ихъ и тоже замолчала, ожидая возраженія матери. Вмѣсто отвѣта Софья Ивановна заплакала.
   -- Что-же вы плачете, произнесла Поленька;-- развѣ это несчастье?
   -- Конечно, отозвалась Софья Ивановна и покачала головой.
   -- А мнѣ казалось большимъ счастьемъ, что я полюбила такого человѣка, какъ Иванъ Николаевичъ, и что онъ меня полюбилъ...
   -- Полина, вѣдь я говорила тебѣ, чтобъ ты была съ нимъ осторожна,-- помнишь, тогда, весной?
   -- Помню, и въ чемъ-же вы можете упрекнуть меня?
   -- Отчего ты меня не послушалась?
   Что могла отвѣтить Поленька на такой наивный вопросъ?
   -- Мама, вѣдь вы сами всегда говорите, что суженаго и конемъ не объѣдешь! я васъ слушалась, а вышло совсѣмъ не такъ, какъ мы обѣ думали.
   -- Такъ теперь нужно поскорѣй поправить бѣду.
   -- Чѣмъ-же намъ ее поправить?
   -- Попросить Ивана Николаевича по бывать у насъ больше.
   -- Что? едва слышно спросила Поленька. Софья Ивановна не повторила.
   -- Мама, снова начала Поленька, уже спокойнѣе,-- Иванъ Николаевичъ хочетъ жениться на мнѣ и я пришла просить вашего согласія. Онъ самъ хотѣлъ говорить съ вами, но я не допустила -- я не могла перенести мысли, что вы можете оскорбить его отказомъ.
   -- Зачѣмъ ты пришла ко мнѣ съ такой просьбой? плакала Софья Ивановна; -- неужели-же ты сама не понимаешь, что это невозможно!
   -- Рѣшительно не понимаю...
   -- Полина, и охота тебѣ мучить насъ обѣихъ! Развѣ ты не понимаешь, что имя Лопатиной нельзя промѣнять на имя Ветлова.
   -- Ветловъ вамъ не нравится, вы не уважаете его, вы думаете, что онъ не сдѣлаетъ меня счастливою?..
   -- Что тебѣ въ томъ, уважаю-ли я его или нѣтъ! тутъ дѣло вовсе не идетъ о моихъ чувствахъ къ нему.
   -- Напротивъ, все только и зависитъ отъ вашихъ чувствъ! Не скрывайте отъ меня, скажите мнѣ откровенно: вѣдь Ветловъ вамъ нравится?
   Софья Ивановна не отвѣтила.
   -- Вѣдь вы считаете его честнымъ человѣкомъ?
   -- Ахъ, милая Полина, я не могу согласиться на твой бракъ съ нимъ! Не могу, другъ мой... это несчастье для тебя, но я не могу...
   Ссфья Ивановна опять заплакала, а Поленькѣ уже не было страшно говорить съ матерью: она была увѣрена, что мать ей уступитъ. Она припала головой къ ея груди и обвила ея шею руками.
   -- Я знаю, сказала она,-- почему вы не можете: вы боитесь что наши родственники, а въ особенности тетя Катя и Саша, воспротивятся этому.
   -- Не одни они, всѣ люди скажутъ: выбирали, выбирали, да и выбрали.
   Поленька улыбнулась.
   -- Тебѣ смѣшно, жалобно продолжала Софья Ивановна,-- тебѣ все смѣшно, что-бы люди ни сказали, лишь-бы по твоему желанію дѣлалось; ты людей совсѣмъ не уважаешь.
   -- Я ничего не потеряю, если выйду замужъ за Ивана Николаевича. Вы знаете, мама, что у насъ талантъ искупаетъ все. У Ивана Николаевича нѣтъ знатнаго имени, нѣтъ богатства, нѣтъ вліятельной родни, но у него есть литературное имя, его считаютъ очень талантливымъ писателемъ. Если не всѣ, то, по крайней мѣрѣ, многіе скажутъ, что Поленька Лопатина хорошо сдѣлала, что ждала до тѣхъ поръ, пока не дождалась умнаго человѣка, а не бросилась на шею первому гусару. И васъ похвалятъ за то, что вы отдали меня за порядочнаго человѣка. Вотъ, скажутъ, не хотѣла отдать дочь богъ-знаетъ за кого, только ради знатнаго имени.
   -- Ладно, ладно! съ улыбкой замѣтила Софья Ивановна.
   -- А развѣ неправда? Что-жь вы можете противъ этого сказать?
   -- А то, что ты и на влюбленную-то непохожа! Сидишь тутъ и стараешься убѣдить меня, что тебѣ было-бъ большимъ счастьемъ выйти замужъ за человѣка съ литературнымъ именемъ...
   -- За человѣка, котораго я люблю.
   -- Мало-ли кто кого любитъ!
   -- Я могла-бы отвѣтить вамъ, мало-ли чего изъ-за любви и не дѣлаютъ! Чѣмъ-же я не похожа на влюбленную? Не могу-же я кричать и плакать. Но, я очень прошу васъ вѣрить, что сильнѣе и больше любить человѣка, чѣмъ я люблю Ивана Николаевича, невозможно.
   -- Совсѣмъ не тебѣ нужно было говорить со мной!
   -- А кому-же? Кто другой могъ-бы говорить за меня? Я откровенно и прямо призналась вамъ, кого люблю, и прошу вашего прямого отвѣта; почему-же вы не хотите мнѣ дать его?
   Софья Ивановна открыла-было ротъ, чтобы отвѣтить, но ничего не отвѣтила. Дочь ждала, а мать молчала.
   -- Мамаша, ну, скажите мнѣ хоть вотъ что: если-бъ не было ни свѣта, ни тети Кати, ни Саши, вы-бы дали мнѣ согласіе выйти за Ивана Николаевича? Отвѣтьте мнѣ, прошу васъ.
   Поленька остановилась противъ матери и съ настойчивой мольбой смотрѣла на нее. Софья Ивановна рѣшительно не знала, что отвѣтить.
   -- Сядь сюда, Полина, поговоримъ спокойно. Намъ нечего рѣшать между собой,-- нужно, чтобъ все семейство было согласно; нужно спросить Виктора и Александра, что они объ этомъ думаютъ. Намъ съ тобой, другъ мой, нетрудно кашу заварить, да что изъ этого выйдетъ?..
   -- Что вылетъ! воскликнула Поленька,-- большое счастье для меня. Знаете, мамаша, я ужь давно собиралась сказать вамъ о моей любви, да все откладывала. Не бойтесь, хлопотъ вамъ не будетъ: Викторъ уже все знаетъ, а Александру до меня нѣтъ дѣла.
   -- Поленька! съ упрекомъ воскликнула Софья Ивановна.
   -- Это правда, Александръ меня совсѣмъ не любитъ и я его не люблю. А тетѣ Катѣ мы пока ничего не напишемъ; лѣтомъ, когда мы увидимся, я сама скажу ей.
   -- И тебѣ не страшно?
   -- Отчего-жь мнѣ будетъ страшно?
   Софья Ивановна не дала Поленькѣ прямого отвѣта, но уже не говорила больше: это невозможно. Отличительная черта ея характера не измѣнила ей и въ этомъ случаѣ. Огорчить Поленьку, объяснить ей яснѣе и рѣзче, что Иванъ Николаевичъ хотя и хорошій человѣкъ, но совершенно неподходящая ей пара, у доброй Софьи Ивановны не хватило духа.
   Скоро положеніе Полины совсѣмъ опредѣлилось: она стала невѣстой Ветлова. Для свѣта это было еще тайна, но въ дожѣ всѣ объ этомъ знали.
   

II.

   Жизнь подъ одной кровлей очень сближаетъ людей. Ежедневныя встрѣчи даютъ право на короткость, которая устанавливается какъ-то сама собой. Можно частенько говорить съ глазу на глазъ, не обращая на себя ничьего вниманія, встрѣчаться будто случайно, обиняками наводить разговоръ на то, что всего больше интересуетъ, незамѣтно добиваться довѣрія и дружбы.
   Такъ сблизились Викторъ и Татьяна Павловна. Онъ уже зналъ, что она перенесла много неудачъ въ своихъ попыткахъ къ дѣятельности, что она хочетъ уѣхать надолго за-границу.
   Она говорила съ нимъ долго и часто и какъ-будто откровенно, но все-же сообщила ему только внѣшніе факты своихъ неудачъ. Была-ли она, по крайней мѣрѣ, вознаграждена въ своей личной жизни, была-ли она любима, какъ заслуживаетъ, и счастлива? Этого Викторъ не могъ заключить изъ ея словъ.
   -- Татьяна Павловна, рѣшился онъ однажды спросить ее, послѣ долгихъ колебаній,-- но лично-то были-ли вы счастливы?
   Мгновенная судорога передернула все лицо Татьяны Павловны, брови ея сдвинулись и въ уголкахъ рта обозначились двѣ легкія складки. Она опустила глаза и не отвѣчала. Викторъ подошелъ къ ней, и уже хотѣлъ извиниться за нескромный вопросъ, когда она произнесла тихимъ, грустнымъ голосомъ:
   -- Мужа своего я любила, очень, очень любила... но счастлива была недолго.
   Викторъ судорожно взялъ ея руку и крѣпко прижалъ ее къ тубамъ. Татьяна Павловна тихо отняла ее, пытливо посмотрѣла ему въ лицо, спокойно встала, прошлась нѣсколько разъ по комнатѣ и вышла.
   Придя къ себѣ, Татьяна Павловна пожалѣла, что такъ откровенно разговорилась съ Викторовъ. Въ первый разъ, со времени ихъ знакомства, ей показалось, что онъ можетъ полюбить ее, и мысль эта была ей непріятна.
   "Онъ всегда былъ простъ со мной, думала она,-- точно будто былъ мнѣ брать. Кто-жь зналъ, что и онъ можетъ влюбиться!.. Но и теперь это только предположеніе. Все равно, коль скоро оно явилось, нужно какъ можно скорѣй удалиться отсюда. Это такъ легко: Маша непремѣнно приметъ предложеніе, и я уѣду съ ней. Въ глазахъ Поленьки и Виктора Александровича это будетъ достаточнымъ предлогомъ, остальнымъ можно сказать -- первый попавшійся. Да, положительно, я уѣду съ ней, и мнѣ самой пора ѣхать, да и ей я могу оказать нѣсколько услугъ, а здѣсь мое пребываніе не только безполезно, но и можетъ вызвать въ Викторѣ Александровичѣ такія чувства, которыхъ я вовсе не намѣрена раздѣлять!"
   На слѣдующее-же утро Татьяна Павловна отправилась къ Машѣ за окончательнымъ отвѣтомъ.
   -- Что-жь вы мнѣ сегодня скажете? надѣюсь, не опечалите меня отказомъ?
   -- Я согласна, чуть слышно произнесла Маша. Татьяна Павловна обняла ее.
   -- Такъ и я васъ порадую: я ѣду съ вами. Мы направимъ нашъ путь прямо на Дрезденъ, и я оставлю васъ только тогда, когда вы ужь немножко обживетесь за-границей.
   -- Какъ! вѣдь вы хотѣли ждать Лопатиныхъ?
   -- Да, но теперь я рѣшила иначе. Мнѣ будетъ гораздо удобнѣе ѣхать съ вами.
   -- Какая вы добрая... начала было Маша.
   -- Не приписывайте это моей добротѣ: я это дѣлаю для себя. Сколько дней вамъ нужно, чтобъ собраться?
   -- Дней пять.
   -- Значитъ, въ субботу мы ѣдемъ?
   -- Хорошо, я и мама будемъ готовы.
   Неособенно пріятно провела Татьяна Павловна послѣдніе пять дней у Лопатиныхъ. Съ тѣхъ поръ, какъ она заподозрила Виктора въ возможности полюбить ее, она стала избѣгать его. Онъ это замѣтилъ и тоже чувствовалъ неловкость. Онъ понялъ, что былъ-бы отвергнутъ, если-бы сдѣлалъ еще этотъ одинъ шагъ къ сближенію, и сторонился. Послѣ обѣда онъ не оставался въ залѣ, и даже уходилъ изъ дожу, чтобъ не имѣть искушенія вернуться въ залу. Такимъ образомъ, онъ не присутствовалъ, когда Татьяна Павловна объявила о своемъ внезапномъ отъѣздѣ, будто-бы къ теткѣ, и ничего не знавъ о немъ до той минуты, пока она вмѣстѣ съ Поленькой, не постучала у дверей его кабинета, уже въ дорожномъ платьѣ.
   -- Я пришла проститься съ вами, я ѣду.
   -- Какъ! куда?
   -- Она ѣдетъ съ Машей, весело сказала Поленька:-- мы ужь это давно устроили; только ты никому не говори.
   -- Вы ѣдете за-границу?
   -- Да, въ Дрезденъ.
   -- Въ Дрезденъ... машинально повторилъ онъ, и какъ-то глупо осклабился, такъ-что Поленька съ недоумѣніемъ посмотрѣла на него.
   -- Прощайте, Викторъ Александровичъ, я пришла только проститься.
   -- Благодарю васъ, прощайте, желаю вамъ счастливаго пути...
   Онъ нагнулся и поцѣловалъ проткнутую руку. Губы Татьяны Павловны едва слышно чмокнули воздухъ и она быстро вышла. Викторъ пошелъ тоже по направленію къ двери; Поленька ему что-то говорила, но онъ не слышалъ. Онъ вдругъ повернулся къ сестрѣ.
   -- Зачѣмъ ты не сказала мнѣ, что она уѣзжаетъ? шопотомъ спросилъ онъ.
   -- Поленька! идите-же, а то опоздаемъ? прозвучалъ голосъ Татьяны Павловны изъ глубины коридора.
   -- Сейчасъ, иду! отозвалась Поленька, а сама не двигалась и глядѣла на брата.
   -- Викторъ! кажется, ты...
   Зовъ Татьяны Павловны повторился, и Поленька присоединилась въ ней, не договоривъ фразы.
   

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

I.

   Въ концѣ мая, отдѣльный семейный вагонъ далъ удобный пріютъ отправлявшимся за-границу Лопатинымъ. Настроеніе духа всѣхъ уѣзжавшихъ было самое веселое; даже Викторъ смѣялся, шутилъ и долго махалъ платкомъ провожавшимъ ихъ знакомымъ, увѣряя, что онъ дѣлаетъ это отъ радости, что долго не увидитъ ихъ.
   Въ то-же время, какъ Лопатины быстро ѣхали по желѣзной дорогѣ, какъ Поленька и Ветловъ шептались въ уголку, Софья Ивановна раскладывала пасьянсъ, дѣти играли съ Нелли и съ Анисьей Степановной въ карты, а Викторъ дѣлалъ видъ, что дремлетъ, и мечталъ о встрѣчѣ съ Татьяной Павловной,-- Маша прилежно работала въ мастерской одного изъ лучшихъ профессоровъ, а Татьяна Павловна у себя дома. Онѣ не жили на одной квартирѣ, но Татьяна Павловна ходила къ Алексѣевымъ обѣдать и ужинать. Машѣ посчастливилось устроиться очень хорошо. По пріѣздѣ въ Дрезденъ, Татьяна Павловна отправилась съ ней въ картинную галерею, и тамъ имъ указали иня и адресъ лучшаго дрезденскаго профессора, который немедленно принялъ ее въ числр своихъ ученицъ. Жизнь ея шла мѣрно и опредѣленно -- она рисовала съ утра и до сумерокъ. Со стоическимъ терпѣніемъ сидѣла она за своимъ мольбертомъ и думала только о томъ, чтобъ шагъ за шагомъ преодолѣть всѣ препятствія и добиться желанной цѣли.
   Въ Дрезденѣ общественное положеніе Маши совершенно измѣнилось. Профессоръ пригласилъ ее къ себѣ, и чрезъ его семью она пріобрѣла довольно обширный кругъ знаковыхъ, между которыми были и русскіе. Въ глазахъ своихъ новыхъ знакомыхъ, она была небогатая дѣвушка, по состоянію хорошо воспитанная, нѣсколько застѣнчивая, но милая и пріятная гостья. Маша хотѣла-было отговориться отъ знакомствъ, но Татьяна Павловна убѣдила ее, что она должна-же, наконецъ, посмотрѣть на людей и потолкаться между ними, а то у нея никогда не выработается трезваго взгляда на жизнь. Маша согласилась съ этимъ доводомъ, и довольно часто проводила вечера въ гостяхъ. Съ Татьяной Павловной она все больше и больше сближалась, и Татьяна Павловна съ успѣхомъ внушала ей, что хорошему художнику необходимо и умственное развитіе, что онъ долженъ знать, что дѣлается въ мірѣ и какіе вопросы волнуютъ мыслящія головы. Маша всѣмъ сердцемъ поддавалась на это внушеніе: послѣ нѣсколькихъ часовъ рисованія она бралась за книгу.
   

II.

   Несмотря на удобное путешествіе, переѣздъ изъ Петербурга въ Берлинъ чрезвычайно утомилъ Софью Ивановну. Она едва могла добраться до отеля и тотчасъ-же легла отдыхать. Часа черезъ три она проснулась и потребовала чаю. Все семейство собралось въ ея комнатѣ и за чаемъ стали разсуждать, что будутъ дѣлать дальше. Послѣ долгихъ переговоровъ рѣшили остаться дня четыре въ Берлинѣ. Софья Ивановна хотѣла хорошенько отдохнуть прежде, чѣмъ снова пускаться въ дорогу. Виктору это было крайне удобно: онъ могъ тотчасъ-же отправиться въ Дрезденъ.
   Поленька стояла на балконѣ и дѣлала ему знаки; онъ вышелъ въ ней.
   -- Мнѣ-бы очень хотѣлось воспользоваться этими днями и повидать Машу и Татьяну Павловну; какъ-бы намъ это устроить?
   -- Очень просто; мы скажемъ мама, что хотимъ ѣхать въ Дрезденъ за Татьяной Павловной и привезти ее сюда.
   -- Полина, не стой на солнцѣ! окликнула ее Софья Ивановна,-- у тебя опять заболитъ голова.
   Поленька вошла и навела разговоръ на Татьяну Павловну. Она выразила желаніе лично поѣхать за ней, въ сопровожденіи брата и Ветлова, и, къ большому ея удивленію, Софья Ивановна немедленно согласилась.
   Сѣвъ на слѣдующее утро въ вагонъ, Поленька вздохнула такъ свободно, какъ ей еще никогда не дышалось. Два дня она могла быть полной госпожей своихъ поступковъ, громко называть Ветлова ты, къ имени его не прибавлять отчества, говорить, что придетъ ей на умъ. Въ вагонѣ: Викторъ не стѣснялъ ихъ, онъ сидѣлъ молча и глядѣлъ въ окно. Видно было, что мысли его совсѣмъ не сосредоточены на окружающемъ, а увлекаютъ его въ ту даль, куда мчала его теперь желѣзная дорога; но чѣмъ больше приближался онъ къ желанной цѣли, тѣмъ печальнѣе становилось выраженіе его лица.
   Было уже болѣе трехъ часовъ, когда поѣздъ остановился. Маша жила на противоположномъ концѣ города. Всѣ трое рѣшили пройти прежде къ ней и узнать отъ нея вѣрный адресъ Татьяны Павловны.
   -- Полина Александровна, какими судьбами! воскликнула Дарья Осиповна, увидя Поленьку.-- Викторъ Александровичъ, да это вы! вотъ ужь не признала! Мое почтеніе, сударь.
   -- Здравствуйте, Дарья Осиповна; этотъ сударь -- мой женихъ. А гдѣ Марья Михайловна?
   -- Ея теперь нѣтъ дома, она приходитъ только въ шесть часовъ. Позвольте я за ней сбѣгаю.
   -- Нѣтъ, не безпокойте ее, мы зайдемъ еще разъ.
   -- Хоть минутку присядьте. Какъ-же вы это сюда попали?
   Пошелъ перекрестный разговоръ и продолжался болѣе полчаса, прежде чѣмъ дошелъ до разспросовъ о Татьянѣ Павловнѣ.
   -- Она живетъ здѣсь не далеко, въ одномъ изъ самыхъ послѣднихъ домовъ. Постойте я принесу вамъ ея адресъ, онъ у меня записанъ русскими буквами.
   Поленька встала.
   -- Благодарю васъ; такъ мы всѣ будемъ у васъ въ шесть часовъ, а теперь попытаемъ счастье,-- сходимъ къ Татьянѣ Павловнѣ.
   Сойдя съ лѣстницы, Поленька взяла Ветлова подъ руку.
   -- Пойдемъ, погуляемъ по городу, сказала она,-- а къ шести часамъ сойдемтесь всѣ здѣсь; хочешь, Викторъ?
   -- Пожалуй, отозвался онъ, и они разошлись.
   Онъ скоро нашелъ домъ, гдѣ жила Татьяна Павловна. На его звонокъ вышла старая нѣмка и объявила, что Татьяны Павловны нѣтъ теперь дома, но что она, вѣрно, скоро вернется. Викторъ вынулъ карточку и написалъ на ней нѣсколько словъ.
   Викторъ побрелъ по дорогѣ, ведущей за городъ. Она была усажена каштановыми деревьями, густая тѣнь которыхъ спасала отъ жаркаго солнца. Викторъ снялъ шляпу и медленно шелъ, безпрестанно оглядываясь назадъ. Домъ Татьяны Павловны скоро исчезъ у него изъ виду. Викторъ не хотѣлъ идти дальше и сѣлъ на первую скамейку. Викторъ еще сидѣлъ на скамьѣ, машинально черти на пескѣ тростью безсвязныя буквы и фигура, когда вдали замелькало свѣтлое платье и на темной зелени каптановъ ярко выступила солоненная шляпка. Звукъ дальнихъ шаговъ заставилъ Виктора повернуть голову, но онъ тотчасъ отвернулся, увидѣвъ свѣтлое платье.
   "Однако, странно, подумалъ онъ,-- какъ походка похожа на походку Татьяны Павловны!"
   Женщина свернула съ аллеи и пошла полемъ. Викторъ схватилъ шляпу и почти бѣгомъ бросился за ней.
   "Какое безуміе! можетъ-ли это быть Татьяна Павловна: вѣдь она въ траурѣ!" думалъ онъ и все-таки быстро подвигался впередъ.
   Онъ былъ отъ женщины въ какихъ-нибудь пятнадцати шагахъ разстоянія, когда разглядѣлъ низко-опускавшіяся на затылокъ черныя косы.
   -- Татьяна Павловна! крикнулъ онъ.
   Женщина мгновенно остановилась, обернулась и сдѣлала нѣсколько шаговъ къ нему на встрѣчу.
   -- Викторъ Александровичъ, какъ вы пріѣхали? раздался знакомый голосъ.
   -- Сейчасъ; я пріѣхалъ съ сестрой и съ Ветловымъ.
   -- Гдѣ-же они?
   Викторъ пояснилъ.
   -- А знаете, докончилъ онъ,-- заграничный воздухъ нейдетъ вамъ въ прокъ: вы какъ-будто похудѣли.
   -- Я этого не замѣчаю; впрочемъ, я всегда немного худѣю лѣтомъ.
   -- Я иду за вами по этой тропинкѣ и рѣшительно не знаю, куда она насъ выведетъ, перебилъ Викторъ.
   -- Она ведетъ насъ къ моей квартирѣ. Видите этотъ бѣлый домикъ?-- я въ немъ живу.
   -- Неужели?
   -- Да; вы, вѣрно, были въ немъ съ улицы и не узнали это. Вотъ мои окна.
   -- Вы позволите мнѣ войдти къ вамъ?
   -- Конечно.-- (Она посмотрѣла на часы.) -- Только намъ нужно будетъ скоро идти къ Машѣ.
   Они дошли до дому, подъ говоръ Татьяны Павловны. Она разсказывала Виктору о томъ, что дѣлаетъ въ Дрезденѣ и какое впечатлѣніе производитъ на нее нѣмецкая жизнь. Войдя къ ней, Викторъ протянулъ обѣ руки.
   -- Здравствуйте еще разъ, сказалъ онъ.-- Знаете-ли, зачѣмъ мы сюда пріѣхали?
   -- Нѣтъ.
   -- Чтобъ отъ имени маменьки упросить васъ ѣхать съ нами на воды.
   -- Я, право, не могу принять это доброе приглашеніе, отвѣтила она:мнѣ еще не хочется оставлять Дрездена, притомъ-же жизнь на водахъ такъ шумна...
   -- Можно жить на очень шумныхъ водахъ и все-же проводить время тихо; стоитъ только выходить гулять, когда всѣ сидятъ дона, и сидѣть дома, когда всѣ гуляютъ.
   -- Это довольно трудно! Кромѣ того, у меня есть другіе планы: мѣсяца черезъ два я хочу ѣхать въ Парижъ.
   -- Но въ эти два мѣсяца вы могли-бы посвятить намъ недѣльки двѣ-три; потомъ мы, вѣрно, долго не увидимся.
   -- Нѣтъ, не приглашайте меня, Викторъ Александровичъ, мнѣ, право, это очень неудобно.
   -- Татьяна Павловна, обратился онъ къ ней съ улыбкой,-- позвольте мнѣ сдѣлать вамъ очень нескромный вопросъ: не потому ли вы не хотите исполнить нашу просьбу, почему собрались въ три дня и уѣхали отъ насъ?
   Татьяна Павловна смѣшалась подъ его пристальнымъ взглядомъ.
   -- Вы напрасно такъ поторопились уѣзжать отъ насъ; вы ошиблись въ своемъ предположеніи. Простите, что я долженъ буду затронуть очень щекотливую тему, но иначе между нами надолго осталось-бы непріятное недоразумѣніе. Я чувствую къ вамъ большую дружбу и уваженіе; вы мнѣ почти такъ-же дороги, какъ моя сестра, и я, конечно, желалъ-бы видѣть васъ счастливою. Я часто ласкаю сестру, и упустилъ изъ виду, что наше положеніе постороннихъ не дозволяло мнѣ выразить валъ тотъ маленькій знакъ симпатіи, который невольно вырвался у меня, когда вы сказали мнѣ, что жизнь не дала вамъ много радостей. У меня вырвалось движеніе, перешедшее границу того сочувствія, которое имѣетъ право оказывать вамъ чужой, а вы истолковали его ложно...
   Викторъ посмотрѣлъ на Татьяну Павловну и опять улыбнулся. Тонъ его былъ ровенъ, взглядъ спокоенъ: онъ много времени готовился въ своей роли!
   Татьяна Павловна совершенно сбилась съ толку; она не знала, вѣрить-ли Виктору или невѣрить?
   "Почему-жь это и не правда?" подумала она и послѣ нѣкотораго молчанія сказала:
   -- Я вамъ вѣрю, и благодарю васъ, что вы такъ пряно разрѣшили мои подозрѣнія; но я хочу сказать нѣсколько словъ въ свое оправданіе. Для меня было-бы большой непріятностію, если-бы кто-нибудь полюбилъ меня, а въ особенности человѣкъ, котораго я цѣню и уважаю, потому что я не могла-бы платятъ ему взаимностью. Я не могу никого полюбить: впечатлѣніе моей любви еще слишкомъ живо... Ну, да все это прошлое! махнула она рукой.-- Теперь, повторяю, я не могу больше никого любить и потому я должна была удалиться, когда мнѣ показалось, что вы питаете во мнѣ такія чувства, раздѣлить которыхъ я не могла-бы теперь.
   -- Пусть-же вамъ это больше не кажется! проговорилъ онъ.-- Но, однако, намъ пора идти: друзья ужь, вѣрно, ждутъ насъ.
   Татьяна Павловна была очень довольна, что она ошиблась. А Викторъ уже надѣялся, что время изгладитъ въ сердцѣ Татьяны Павловны слѣды несчастной любви и откроетъ передъ нимъ новую жизнь. Онъ не ошибся.
   Жизнь дѣйствующихъ лицъ нашего разсказа начинала складываться въ опредѣленныя рамки и періодъ ихъ тревогъ и колебаній приходилъ къ концу.
   

ГЛАВА ОДИНАДЦАТАЯ.

I.

   Прошло шесть лѣтъ.
   Поленька была уже женою Ветлова; Викторъ успѣлъ сблизиться съ Татьяной Павловной и жениться. Для молодыхъ людей наступили годы счастливой жизни. Поленька удачно выстудила на литературное поприще; Викторъ и Татьяна Павловна остались жить заграницею, посвящая свое время серьезнымъ ученымъ занятіямъ.
   Въ началѣ 187* года, въ засѣданіи одного изъ отдѣленій с.-петербургскаго окружнаго суда, съ участіемъ присяжныхъ засѣдателей, разбиралось дѣло о мѣщанкѣ Дарьѣ Воробьевой, обвиняемой въ дѣтоубійствѣ. Само-по-себѣ дѣло не представляло ничего интереснаго или замѣчательнаго. Подобныхъ дѣлъ, вѣроятно, разбиралось и будетъ разбираться цѣлые десятки, но тѣмъ не менѣе зала была, переполнена публикой, которая съ интересомъ слѣдила за ходомъ дѣла и съ нетерпѣніемъ ожидала, когда оно, наконецъ, подойдетъ къ концу. Интересъ былъ возбужденъ тѣмъ, что подсудимую защищалъ всѣми высоко-цѣнимый присяжный повѣренный Александръ Лопатинъ.
   Въ залѣ водворилась мертвая тишина, когда прокуроръ кончилъ обвинительную рѣчь и всталъ защитникъ. Высокая, гордая фигура стояла подъ взглядами десятковъ глазъ. Блѣдное лицо, съ откинутыми назадъ длинными рыжеватыми волосами, было необыкновенно спокойно; на лбу между бровями рѣзко обозначались двѣ черты, что придавало лицу сосредоточенное выраженіе; большіе глаза глядѣли ровно и холодно; въ углахъ рта виднѣлась не то самоувѣренность, не то иронія. Всѣ движенія довольно полнаго, но все-же статнаго тѣла -- хотя вполнѣ утратившаго гибкость и грацію юности -- были плавны и неторопливы.
   Минута глубокаго молчанія прошла и раздался мощный голосъ, по временамъ немножко рѣзкій и отрывистый. Каждое слово было точно отчеканено и всѣмъ слышно. Ораторъ не увлекался своей рѣчью, онъ говорилъ съ увѣренностью. Видно было, что слова его глубоко продуманы и что ни одно изъ нихъ не выходитъ изъ устъ его сгоряча, въ порывѣ великодушія. Въ нихъ звучало глубокое убѣжденіе; каждую фразу свою онъ могъ-бы разобрать въ мельчайшихъ подробностяхъ и отстоять всю неотъемлемую справедливость ея содержанія. Ораторъ говорилъ уже болѣе часу, и не вошелъ въ азартъ, спокойствіе не оставило его, голосъ не измѣнилъ ему. Въ залѣ было томительное, подавляющее молчаніе, какое бываетъ только во время отпѣванія усопшаго, и оно только нарушалось время отъ времени истерическими рыданіями.
   Что-жь говорилъ Лопатинъ въ защиту подсудимой?
   Подтвердя всю фактическую вѣрность исторіи Воробьевой, какъ она выяснилась изъ дѣла, Лопатинъ принялся разсказывать съ болѣе отвлеченной точки зрѣнія. Онъ представилъ бѣдную мѣщанку, безъ всякаго образованія, неумѣющую даже подписать своего имени. Въ дѣтствѣ она лишилась матери и уже въ шестнадцать лѣтъ должна была снискивать себѣ пропитаніе, такъ-какъ отецъ предпочиталъ лучше пропивать свои деньги въ кабакѣ, чѣмъ давать ихъ дочери. Дарья умѣетъ только варить щи да кашу, мыть полы и шить грубыя рубахи. Какое мѣсто она можетъ найти съ такими познаніями? Она поступаетъ въ артель стряпухой. Она дѣвушка здоровая, румяная, парнямъ она нравится. Съ ней принимаются любезничать, затѣваются ссоры, ревность,-- для спокойствія хозяинъ отпускаетъ ее. Дарья плачетъ, клянетъ свою красоту и ищетъ другого мѣста. Она попадаетъ судомойкой въ богатый домъ. Ей платятъ три рубля въ мѣсяцъ и даютъ хорошее кушанье. Она счастлива; съ усердіемъ перемываетъ посуду и моетъ полы всюду, гдѣ ей прикажутъ. Она мечтаетъ, что, можетъ быть, до старости проживетъ на мѣстѣ иди, можетъ быть, выйдетъ замужъ за второго кучера, который сильно за ней приволакивается. Но увы! господа вздумали ѣхать на лѣто за-границу и отпустили всю лишнюю прислугу. Въ числѣ лишней оказались Дарья и ея зазнобушка -- кучеръ. Прослезился бѣдняга, поцѣловалъ крѣпко Дарью, сказалъ ей: "хотѣлъ я тебя въ жены взять, да не могу, коли мы оба разомъ на улицѣ остались. Теперь намъ нужно опять къ мѣсту пристраиваться, а не подъ вѣнецъ идти!" Дарья и сама видѣла, что это дѣйствительно такъ нужно,-- и они разошлись въ разныя стороны. Знакомыя кумушки совѣтовали ей искать мѣсто прачки, увѣряя, что эта должность несравненно доходнѣе, чѣмъ должность судомойки. Дарья послушалась и нанялась въ прачки. Но порядочнаго бѣлья она стирать не умѣла и скоро лишилась мѣста. Съ тѣхъ поръ она нанималась и въ горничныя, и въ няньки, и опять въ судомойки, и даже въ молочницы. Семь лѣтъ пространствовала она съ мѣста на мѣсто, нанимаясь во что попало, и не научилась порядочно ни одной должности. Наконецъ, она попала къ богатому купцу въ кухарки. Тутъ она ужилась, такъ-какъ на ея долю выпадала только черная работа, а всѣмъ въ домѣ занималась сама старая купчиха и ея дочка. Дарья-же должна была только чистить, мыть, подметать. Полгода все шло хорошо, но потомъ старый купецъ сталъ приставать къ ней. Что ей было дѣлать -- сдаться или опять идти мыкать по свѣту горе, опять толкаться изъ дому въ домъ, выслушивать руготню за то, что она, безсовѣстная, ничего дѣлать не умѣетъ, а тоже лѣзетъ наниматься, какъ-будто она и въ самомъ дѣлѣ что знаетъ. Дарью иногда мучила мысль, что она можетъ забеременѣть, но она утѣшалась тѣмъ, что Богъ милостивъ и что не всѣ-же дѣтей имѣютъ. "Авось скоро старому надоѣмъ; думала она,-- такъ все и забудется. Но Дарьѣ не посчастливилось: она забеременѣла, все узналось... Что было ей дѣлать, куда идти? Развѣ беременной дѣвушкѣ есть выходъ? Развѣ она можетъ найти себѣ работу? развѣ нашелся-бы хоть одинъ человѣкъ, даже самый гуманный, который-бы рѣшился дать ей у себя мѣсто и посмотрѣлъ-бы сквозь пальцы, что къ нему нанялась беременная служанка? Дѣвушку, которую хорошо знаютъ и цѣнятъ за ловкую работу, еще иногда, хотя рѣдко, не выгонятъ за то, что ода окажется беременной. Но взять съ улицы беременную дѣвушку -- никто, рѣшительно никто но рѣшится. Если-бы у Дарьи не было отца и она была-бы одинока, она, вѣрно, отыскала-бы какую-нибудь кумушку и, имѣя въ карманѣ нѣсколько десятковъ рублей, при ея помощи совершила-бы другого рода преступленіе, которое избавило-бы се отъ печальной необходимости сидѣть теперь на скамьѣ подсудимыхъ, подъ ударомъ тяжкихъ подозрѣній. Но у Дарьи былъ отецъ и она пошла къ нему; у ней было нѣсколько десятковъ рублей, и она надѣялась спасти хоть половину, чтобъ отдать ребенка на выкормъ. Но и это не удалось ей -- пьяница-старикъ разрушилъ всѣ ея надежды. Страшными побоями доводилъ онъ се не разъ до безчувственнаго состоянія, во время котораго она сама по сознавала, куда и на что падаетъ. Десять, двадцать разъ падала она счастливо, а на двадцать первый ей случайно подвернулся ея несчастный ребенокъ. Виновата-ли она, ошеломленная ударомъ, за то, что не могла сознать, на что именно опускается ея тѣло?..
   -- Не самая-ли это обыкновенная исторія, по видимъ-ли мы каждый день, что грубость, невѣжество, пьянство губитъ людей? Не видимъ-ли мы, особенно здѣсь, въ этой залѣ, что слабый падаетъ жертвой болѣе сильнаго и что самый слабый изъ всѣхъ слабыхъ -- всегда женщина. Столкнувшись съ нуждой, она берется за все, что первое попадется ей подъ руку и за что ей дадутъ уголъ и кусокъ хлѣба. Но она не умѣетъ ничего дѣлать и ее гонятъ съ мѣста на мѣсто, и, такимъ образомъ, она странствуетъ цѣлые годы, какъ это дѣлала Дарья. Дѣвушкѣ, которая скитается за поисками о насущномъ хлѣбѣ, фаталистически-неизбѣжно познать всю горечь жизни и всю безвыходность своего положенія. Немногія выходятъ чисты и сухи изъ столкновенія съ дѣйствительностью. Однѣ падаютъ безвозвратно и составляютъ тотъ классъ женщинъ, которыя существуютъ исключительно для потѣхи мужчинъ, другія, выбившись изъ силъ, умираютъ въ наемныхъ углахъ и въ больницахъ или даже нерѣдко, съ отчаянія, бросаются въ рѣку.
   Лопатинъ не задумался обратиться къ своей аудиторіи и попросилъ мужчинъ дать самимъ себѣ искренній отвѣтъ: по воспользовался-ли каждый изъ нихъ хоть разъ въ жизни, бѣдственнымъ положеніемъ бѣдной дѣвушки или женщины? Онъ просилъ дамъ дать себѣ отвѣтъ: многія-ли изъ нихъ, когда-нибудь подали руку помощи кухаркѣ, прачкѣ, судомойкѣ, какой-бы то ни было изъ прислуживающихъ имъ женщинѣ, если она бывала въ горѣ и въ особенности если это горе было причинено ей отцомъ, мужемъ, братомъ ея хозяекъ? Онъ провелъ паралель между тѣмъ, что выпадаетъ на долю воспользовавшагося и его жертвы. Онъ не пощадилъ словъ, чтобы изобразить ея борьбу, ея мученія; какъ она день за днемъ доходитъ до горькихъ размышленій, какъ нужда и голодъ превращаютъ горькія размышленія въ отчаяніе.
   Лопатинъ прервалъ свою рѣчь, немного отдохнулъ и сталъ разбирать все дѣло по пунктамъ, подводя ихъ тотчасъ-же подъ статьи закона и доказывая, что, за отсутствіемъ прямыхъ уликъ, судъ не можетъ твердо опереться на какую-бы то ни мло изъ нихъ и потому не имѣетъ юридическаго права приговорить подсудимую къ наказанію.
   Когда онъ кончилъ, онъ не обратился ни къ судьямъ, ни къ присяжнымъ засѣдателямъ, а замолчалъ и сѣлъ на мѣсто.
   Въ залѣ царствовала глубокая тишина. Судъ предложилъ присяжнымъ засѣдателямъ слѣдующій вопросъ: "виновна-ли подсудимая Воробьева въ томъ, что, родивъ незаконно-прижитаго ею ребенка мужского пола, мѣсяцъ спустя послѣ его рожденія, находясь въ возбужденномъ состояніи отъ сильныхъ побоевъ, предумышленно лишила его жизни, удавивъ тяжестью своего тѣла?"
   Присяжные удалились, но скоро вернулись съ вердиктомъ -- не виновна.
   Услышавъ эти слова и сойдя по приглашенію предсѣдателя со скамьи подсудимыхъ, Дарья подбѣжала къ Лопатину, опустилась передъ нимъ на колѣни и, обнявъ его ноги, припала къ нимъ лицомъ. Александръ старался поднять ее, но она хватала его руки, онъ указывалъ ей на присяжныхъ и на судей, а она благодарила его, и его одного.
   Читатель можетъ догадаться, что говорила публика, выходя изъ окружного суда.
   -- Давай намъ Богъ побольше такихъ людей, говорили одни,-- и черезъ десять, двадцать лѣтъ Россію нельзя будетъ узнать!..
   -- Необыкновенно добросовѣстный человѣкъ, говорили другіе; -- никогда мнѣ не запятналъ своей репутаціи ни малѣйшимъ пятнышкомъ.
   -- Рѣдко встрѣтить человѣка съ такими твердыми убѣжденіями, говорили третьи:-- съ самаго основанія гласнаго суда онъ ни для кого не отступался отъ нихъ, ни разу не покривилъ душой. Да, замѣчательный, рѣдкій человѣкъ!
   -- Какъ онъ относится къ женщинамъ, говорили дѣвицы и дамы,-- съ какой справедливостью, съ какимъ теплымъ сочувствіемъ...
   Однимъ словомъ, Лопатинъ былъ одинъ изъ любимѣйшихъ адвокатовъ. Онъ это зналъ и дорожилъ своей репутаціей. Ему вовсе не было все равно, какую-бы репутацію себѣ ни составить, лишь бы составить репутацію. Онъ добивался и дорожилъ именно репутаціей человѣка безупречныхъ убѣжденій и поступковъ. Ему не льстило быть хорошимъ адвокатомъ,-- онъ хотѣлъ быть адвокатомъ, защищающимъ только правыя дѣла. Въ своей адвокатской карьерѣ Александръ оставался вполнѣ вѣренъ разъ принятому рѣшенію,-- на немъ, какъ говорила молва, по лежало ни одного пятнышка. Никто, даже враги его, не могли упрекнуть его за что-нибудь не вполнѣ честное. Все, что ставили ему въ укоръ, это -- безцеремонную рѣзкость, честолюбіе, самодовольство, но говоря уже о самолюбіи. Александръ могъ такъ поставить себя, потому что ему не нужно было работать для денегъ. Онъ былъ богатъ самъ-по-себѣ и еще больше разбогатѣлъ женитьбой. Отъ адвокатуры-же онъ только требовалъ извѣстности. За нее общество должно было поставить его на-ряду съ своими самыми замѣчательными дѣятелями; за нее онъ долженъ былъ прослыть человѣкомъ рѣдкаго ума, рѣдкихъ познаній, работающимъ только по принципу, ради своихъ убѣжденій.
   Было около восьми часовъ вечера, когда Александръ вышелъ изъ окружного суда.
   "Опять опоздалъ, подумалъ онъ,-- и усталъ, какъ собака!.. Вѣрочка, вѣрно, ждетъ меня не дождется!.. Нужно сдѣлать ей удовольствіе... "
   Онъ велѣлъ кучеру ѣхать въ магазинъ знакомаго ювелира и выбралъ тамъ кольцо въ видѣ змѣйки съ брильянтовой головкой. Потомъ онъ отправился въ кондитерскую, купилъ коробочку конфектъ и велѣлъ продѣть въ кольцо какую-то затѣйливую фигурку. Француженка-кондитерша замѣтила, что дамы не каждый день получаютъ такія пріятныя конфекты, и обвязала коробочку голубой лентой. Онъ былъ вполнѣ доволенъ судьбой: онъ былъ богатъ, онъ былъ мужъ молоденькой женщины, съ которой онъ могъ обращаться, какъ съ покорнымъ ребенкомъ. Прошлое было давно забито.
   

II.

   Почти въ это-же время открылась обычная выставка картинъ въ академіи художествъ. Въ первые-же дни между ея многочисленными посѣтителями были Александръ и Вѣрочка. Они, не торопясь, ходили по заламъ; въ рукахъ Александра былъ каталогъ и онъ пояснялъ женѣ сюжеты картинъ.
   -- Смотри-ка, Саша, воскликнула Вѣрочка, заглядывая изъ одной залы въ другую,-- какая славная картина! Что она изображаетъ?
   -- Какой нумеръ?
   Вѣрочка сказала:
   -- "Внутренность швейной мастерской, дѣвицы Марьи Алексѣевой", прочиталъ Александръ и вся кровь хлынула ему въ голову.
   "Какъ! Маша художница? Маша появляется на выставкахъ?.. Она-ли это? можетъ быть, какая-нибудь другая женщина... мало-ли Марій Алексѣевыхъ!.."
   Александръ шелъ за женой и чувствовалъ необыкновенное волненіе,-- неожиданность поразила его. Содержаніе картины тотчасъ-же убѣдило его, что она написана никѣмъ инымъ, какъ Машей. Картина, была, довольно большая и помѣщала въ себѣ фигуръ четырнадцать; за длиннымъ столомъ сидѣло нѣсколько дѣвушекъ въ простенькихъ, даже поношенныхъ платьяхъ; передъ ними были разложены скроенные куски всевозможныхъ богатѣйшихъ матерій. На первомъ планѣ слѣва, небрежно развалясь на стулѣ и облокотясь о край стола, сидѣлъ молодой человѣкъ въ щегольской одеждѣ. Съ праваго плеча его спускалась богатая шуба и однимъ концомъ валялась на полу, усѣянномъ всевозможными обрѣзками. Глаза его были нагло устремлены на закройщицу, въ углахъ рта играла чувственная усмѣшка. Закройщица была вся розовая до самыхъ кончиковъ ушей и низко нагибалась къ ножницамъ. Справа, въ сторонкѣ, нарядная барыня съ нерусскимъ лицомъ прятала что-то въ карманъ и какъ-будто кивала господину, показывая глазами на другую дѣвушку, съ испугомъ смотрѣвшую на совѣщающихся. Лицо этой дѣвушки выражало такой неподдѣльный страхъ, что иллюзія сохранялась полная. Казалось, можно видѣть, какъ дрожитъ ея грудь и бьется ея сердце. Нѣкоторыя изъ подругъ лукаво смотрѣли на нее, другія подсмѣивались, иныя сидѣли равнодушно, наклонясь надъ работой, будто ничего вокругъ нихъ и не происходило. Въ глубинѣ комнаты, прислонясь къ стѣнѣ, смотрѣла изподлобья дѣвушка на тѣхъ-же двухъ собесѣдниковъ. Въ глазахъ ея сверкали и ненависть, и горе; она какъ-то вся съежилась, перегнулась и нервно ухватилась рукой за грудь.
   Сюжетъ былъ незатѣйливый и собственно не изящный, а между тѣмъ Александръ и Вѣрочка съ трудомъ могли до нея добраться,-- передъ ней стояла цѣлая толка и почти всѣ отрывочныя замѣчанія были въ ея пользу.
   Вѣрочка послѣдовала общему примѣру и долго простояла у картины, шопотомъ спрашивая у Александра:
   -- Зачѣмъ мужчины въ мастерской, гдѣ шьютъ дамскія платья? Зачѣмъ у той дѣвушки испуганное лицо? Что дѣлаетъ та, у стѣны? Что прячетъ въ карманъ мастерица?
   -- Ахъ, Вѣрочка! наконецъ, съ оттѣнкомъ нетерпѣнья произнесъ Александръ,-- я вижу то-же, что и ты видишь; развѣ я могу знать все, что художникъ хотѣлъ изобразить? Пойдемъ, другъ мой, дальше, мы ужь стоимъ здѣсь цѣлый часъ!
   Опять пошли они по заламъ, но Александръ разсѣянно глядѣлъ на картины. Несносные вопросы не оставляли его въ покоѣ.-- "Гдѣ она? какъ вывернулась? кто помогъ ей? какъ могла дойти до такого умѣнья передавать задуманную мысль".
   Онъ сталъ глядѣть по сторонамъ, надѣясь вдругъ увидѣть знакомое и когда-то дорогое лицо. Нѣсколько разъ ему казалось что оно мелькаетъ въ толпѣ; нѣсколько разъ онъ безпричинно торопилъ Вѣрочку и потомъ вдругъ останавливалъ.
   -- Саша, опять приставала къ нему Вѣрочка,-- посмотри какой чудный портретъ дамы въ бархатномъ платьѣ! Ты не туда смотришь! На лѣво, у окна. Ахъ и группа дѣтей!.. чьи это дѣти?
   Александръ опять справился въ каталогѣ и узналъ, что это портретъ г-жи К., а группа -- портретъ ея дѣтей,-- работы дѣвицы М. Алексѣевой.
   Вѣрочку рѣшительно нельзя было оторвать отъ портретовъ.
   -- Саша? рѣзко произнесла Вѣрочка, когда они вернулись домой, и нѣжно поглядѣла въ Александра.
   -- Что Вѣрочка?
   -- Не заказать-ли намъ портреты этой художницѣ!
   -- Зачѣмъ-же, вѣдь у насъ есть?
   -- Тѣ такіе гадкіе! У тебя губа оттопырена, а у меня на щекѣ какое-то пятно!..
   -- Неправда, портреты наши очень хороши!
   -- Ну, пожалуйста, закажи у Алексѣевой, я очень прошу!
   -- Другъ мой, вы еще не знаемъ, принимаетъ-ли она заказы.
   -- Мамаша просила, чтобъ ты объ этомъ справился.
   -- Хорошо, на дняхъ я справлюсь.
   -- И для насъ тоже? спросила Вѣрочка съ своей самой очаровательной улыбкой, по Александръ остался непоколебимъ.
   -- Посмотримъ, Вѣрочка, посмотримъ; не сейчасъ-же мы поѣдемъ заказывать портреты!
   Мало по-малу, когда онъ остался одинъ, его мысли вернулись къ прошлому, онъ сталъ сравнивать свою прежнюю жизнь съ Машей, съ теперешней жизнью съ Вѣрочкой. Развѣ Вѣрочка любитъ его, какъ любила его Маша? развѣ она интересуется всѣмъ, что его касается, какъ интересовалась Маша? Въ Машѣ онъ имѣлъ преданную жену и вѣрнаго друга; въ женѣ своей Вѣрочкѣ -- онъ имѣетъ только красиваго ребенка. Машѣ онъ могъ все повѣрить, все сказать, и она поняла-бы его; съ Вѣрочкой онъ только тѣшитъ себя, балуя ее, какъ дѣвочку! Воображеніе Александра рисовало ему, можетъ быть, преувеличено ярко его прежнее счастье съ Машей.
   

III.

   На слѣдующій день у Александра было много спѣшныхъ дѣлъ, которыя нужно было покончить или подвинуть впередъ, и онъ съ самаго утра выѣхалъ изъ дому. Онъ занимался, какъ и всегда, внимательно и толково, но лишь только закрылъ свой портфель, какъ его опять стала осаждать мысль о Машѣ. Онъ перебиралъ въ головѣ, кто-бы могъ дать ему о ней самыя вѣрныя свѣденія, и остановился на знакомомъ молодомъ художникѣ, который съ годъ какъ вернулся изъ Италіи и частенько бывалъ въ его домѣ. Александръ велѣлъ кучеру ѣхать на Васильевскій Островъ.
   -- Александръ Александровичъ! сколько лѣтъ, сколько зимъ вы у меня не были въ гостяхъ! привѣтливо воскликнулъ хозяинъ.
   -- Да, давненько! сегодня я ѣхалъ мимо и остановился; хотѣлъ узнать, какъ вамъ живется -- можется.
   -- Благодарю васъ. Жаловаться не могу.
   Завязался разговоръ о дѣлахъ, о погодѣ, о здоровьѣ, о живописи и незамедлилъ перейти на настоящую выставку. Начали перебирать картины.
   -- А вы замѣтили произведенія новой русской художницы, дѣвицы Алексѣевой? спросилъ молодой человѣкъ.
   -- Какъ-же! Они, кажется, обращаютъ на, себя всеобщее вниманіе.
   -- Еще-бы! они не могутъ пройти незамѣченными. Вы замѣтили какой колоритъ, какая жизненная правда? всѣ фигуры точно дышатъ...
   -- Вы знакомы съ художницей или нѣтъ? прервалъ его восхищенный Александръ.
   -- Знакомъ. Мы работали въ одной мастерской два года; я уѣхалъ, она еще оставалась. Какая она очаровательная дѣвушка!
   -- Въ самомъ дѣлѣ? Что-жь она молода?
   -- Молода и хороша, а главное проста и добра ко всѣмъ. Во Флоренціи всѣ были безъ ума отъ нея, а Аделина Яковлевна -- вы знаете, кто Аделина Яковлевна?
   -- Нѣтъ, что-то не помню...
   -- Это дочь одного изъ здѣшнихъ профессоровъ; о та теперь замужемъ за итальянцемъ и живетъ около Флоренціи. Говорятъ, она еще дѣвочкой знала Марью Михайловну и всегда принимала въ ней большое участіе.-- Такъ Аделина, Яковлевна называла ее своей любимой дочкой и настояла на томъ, чтобы она жила съ матерью въ ея домѣ...
   -- Это ея портретъ выставленъ!
   -- Да, ея и ея дѣтей.
   -- Значитъ, эта Алексѣева небогатая дѣвушка и Аделина Яковлевна помогла ей выбиться?
   -- Нѣтъ; кажется, у Марьи Михайловны были сродства. Аделина Яковлевна принимала ее только изъ личнаго расположенія къ ней. Вы не можете представить себѣ, какая сна милая: не носится съ собой, не выставляется на показъ, не корчитъ изъ себя артистку...
   -- Право, вы говорите объ этой m-lle Алексѣевой съ такимъ жаромъ, что невольно ею заинтересуешься! вотъ ужь и мое любопытство вы задѣли. Вы говорите, что всѣ были чуть-ли не у ея ногъ -- какимъ-же образомъ могла она сохранить скромность и простоту? Неужели ея самолюбію не льстило, когда она видѣла, что всѣ отъ нея въ восторгѣ?
   -- Нисколько! она вся живетъ въ искуствѣ и для искуства...
   -- И презираетъ "заботы суетнаго свѣта"?..
   -- Вы шутите,-- а это такъ.
   -- О, вѣрно, восторги-то были, только отвлеченные!..
   -- Ну нѣтъ-съ, они могли-бы принести ей и положеніе въ свѣтѣ, и богатство, и счастье, но она пренебрегла всѣмъ и осталась вѣрна своему призванію.
   Въ головѣ Александра промелькнуло, что Маша давала своимъ претендентамъ не совсѣмъ правдивый предлогъ для отказовъ. Вѣрно, въ ея сердцѣ еще живетъ одинъ образъ, и ни годы, ни разлука, ни пережитыя страданія не въ силахъ были его вычеркнуть.
   Александръ сидѣлъ, развалясь въ креслѣ, и нѣкоторое время не поддерживалъ разговора.
   -- Принимаетъ она заказы портретовъ?
   -- Обыкновенно -- нѣтъ; она не любитъ писать портретовъ; тѣ, которые на выставкѣ, она привезла въ подарокъ отцу Аделины Яковлевны. Мнѣ говорилъ пріятель, будто она согласилась, по убѣдительной просьбѣ профессора, сдѣлать портреты двумъ-тремъ высокопоставленнымъ лицамъ. Но это исключеніе; для публики она не работаетъ.
   -- Значитъ, къ ней въ мастерскую невозможно проникнуть, чтобъ взглянуть, что она пишетъ?
   -- Да, трудно. Но если вамъ очень интересно ее видѣть, я-бы могъ васъ познакомить.
   -- Какимъ образомъ?
   -- Пріѣзжайте завтра вечеромъ въ клубъ художниковъ, она тамъ будетъ.
   -- Пожалуй.
   На слѣдующій вечеръ, около девяти часовъ, Александръ подъѣзжалъ къ клубу художниковъ. Всю дорогу его занимала мысль, какъ онъ встрѣтится съ Машей? покраснѣетъ-ли она? проявится-ли въ ней волненіе? поклонится-ли она ему холодно, какъ незнакомому ей человѣку, или дружески протянетъ руку и нервно сожметъ ее? отразится-ли на ея лицѣ радость, только попятная ему одному, когда, между толпой постороннихъ лицъ въ первый разъ встрѣтятся ихъ глаза? Александръ не былъ спокоенъ; съ бьющимся сердцемъ ожидалъ онъ предстоящаго свиданія. Когда онъ вошелъ, Маша сидѣла въ сторонкѣ и говорила съ какимъ-то господиномъ и съ тѣмъ молодымъ человѣкомъ, который долженъ былъ представить ей Александра. Александръ не былъ ею замѣченъ и сталъ пристально се разглядывать. По лицу и стану то была прежняя, всегда такъ нравившаяся ему Маша, по манеры ея были развязны, но рѣчь ея лилась свободно и непринужденно, по одежда ея была одеждой дѣвушки, привыкшей къ свѣту, хотя вся состояла изъ чернаго платья и такого-же галстучка.
   Первый замѣтилъ Александра молодой художникъ.
   -- Марья Михайловна, сказалъ онъ Машѣ, вставая,-- вами чрезвычайно интересуется одинъ очень замѣчательный человѣкъ.
   -- Неужели? кто-жь такой?
   -- Нашъ знаменитый адвокатъ, Александръ Александровичъ Лопатинъ.
   Сердце дрогнуло у Маши, но она даже не покраснѣла.
   -- Вы съ нимъ знакомы? спокойно отозвалась она.
   -- Какъ-же! я бываю у него въ домѣ. Онъ очень просилъ меня представить его вамъ. Вы позволите? Онъ здѣсь.
   -- Конечно, только не сію минуту; мнѣ нужно сказать два слова тѣмъ дамамъ.
   Маша встала, не обернулась, не взглянула даже въ ту сторону, гдѣ сидѣлъ Александръ; а онъ, видя, что она встаетъ, тоже машинально поднялся съ мѣста. Она, не торопясь, ровнымъ шагомъ, пошла въ другую залу, какъ-будто не зная, что многіе глаза устремлены на нее. Она подошла къ группѣ дамъ и завязала съ ними разговоръ.
   -- Я говорилъ о васъ Марьѣ Михайловнѣ, произнесъ художникъ, подходя къ Александру,-- и она очень рада съ вами познакомиться. Ей нужно о чемъ-то поговорить съ тѣми дамами. Подождите немножко, я васъ представлю.
   Александръ ждалъ, а Маша, разговора не кончала, несмотря на то, что она была очень рада познакомиться съ нимъ. Наконецъ, вся группа, между которой она сидѣла, поднялась и пошла къ двери. Всѣ поровнялись съ Александромъ и съ художникомъ.
   -- Марья Михайловна, позвольте представить вамъ m-r Лопатила.
   -- Очень пріятно.-- Маша, взяла протянутую ей руку. Она пожала ее такъ, какъ-бы пожала руку первому встрѣчному; ни тѣни смущенія не отразилось на ея лицѣ. Она, взглянула на Александра прямо и спокойно.-- Къ сожалѣнію, наше знакомство сегодня не состоится, замѣтила она,-- эти дамы ѣдутъ домой и хотятъ завезти меня.
   -- Мнѣ это крайне жаль, я съ нетерпѣніемъ ожидалъ удовольствія быть вамъ представленнымъ, произнесъ Александръ.-- Вы давно въ Петербургѣ?
   -- Недѣль шесть или семь.
   -- А прежде, я слышалъ, были за-границей?
   -- Да, я тамъ училась.
   -- Гдѣ-же вы провели преимущественно время вашего ученія?
   -- О, въ разныхъ мѣстахъ! Послѣдніе годы я была въ Италіи...
   -- Марья Михайловна, это ваше пальто? спросилъ художникъ.
   -- Да, мое, благодарю васъ.
   Художникъ набросилъ на плечи Маши хорошенькую накидку.
   -- Какъ-же вамъ показалась Россія послѣ такого долгаго отсутствія?
   -- То общество, въ которомъ я бываю, почти вездѣ одинаково, говорила Маша, пряча свои черные кудри подъ бѣлый кашемировый башлыкъ.-- Но я заболталась и заставляю ждать себя. Прощайте.
   Она протянула руку художнику и Александру и стала спускаться съ лѣстницы. Александръ тоже отыскать свое пальто и уѣхалъ. Онъ былъ печаленъ; такъ вотъ каково было первое свиданіе послѣ столькихъ лѣтъ разлуки!
   Пріѣхавъ домой, онъ прямо прошелъ въ свой кабинетъ; спать ему еще не хотѣлось. На столѣ лежала цѣлая кипа газетъ; онъ выбралъ ту, которую во время дня не успѣлъ пробѣжать. Маша, какъ на зло, не оставляла его въ покоѣ -- въ фельетонѣ была статья о выставкѣ. Почти треть ея была занята, похвалами новой русской художницѣ, которая въ скоромъ времени, вѣроятно займетъ видное мѣсто въ отечественной живописи. Александръ отложилъ газету. Маша задѣла его за живое. Его мысли постоянно останавливались на ихъ встрѣчѣ. Въ сущности она обошлась съ нимъ любезно, она два раза пожала его руку, сказала: "очень жаль, что знакомство наше сегодня не состоится". Не значитъ-ли это, что она не прочь возобновить съ нимъ знакомство?
   Мало-по-малу его мысли перешли въ мечты. Маша явилась ему не только въ видѣ очаровательной дѣвушки, но и увѣнчанная славой. Про нее говорить, ея имя у каждаго на языкѣ, а она холодна со всѣми, и только на немъ останавливаетъ тотъ глубоко-ласкающій взглядъ, отъ котораго такъ часто въ былое время замирало его сердце... И теперь еще сердце его замерло отъ одного воспоминанія, и страстно захотѣлось ему еще разъ заключить въ свои объятія знаменитую художницу! Ему захотѣлось, чтобъ свѣтъ это узналъ, и онъ долго не могъ рѣшить, утаивалъ-ли-бы онъ свою любовь къ Машѣ теперь, какъ утаивалъ прежде, или пошолъ-бы на открытыя отношенія съ нею, несмотря даже на Вѣрочку. Что Вѣрочка!..
   Но какъ-бы всего скорѣе возобновить съ нею знакомство? не все-же ѣздить въ клубъ! почему-бы не заѣхать въ ея мастерскую?
   "И кто ей помогъ выбиться изъ нужды?" думалось Александру. Еще разъ перебравъ въ головѣ всевозможныя предположенія о томъ, какъ Машѣ удалось выбиться, онъ логически пришелъ къ тому заключенію, что Поленьки непремѣнно должна играть тутъ какую-нибудь роль. Это было ему вовсе не непріятно, и онъ рѣшилъ спросить ее объ этомъ прямо.
   

IV.

   На слѣдующій-же день Александръ исполнилъ свое намѣреніе -- разспросить Поленьку, въ какихъ она. отношеніяхъ съ Машей. Поленька сказала ему всю правду, и только-что хотѣла отвѣтить на его вопросъ, какъ относится Маша къ нему, когда дверь отворилась и на порогѣ показалась сама Маша. Александръ слегка содрогнулся отъ неожиданности, а Маша, сегодня, какъ и вчера, была совершенно спокойна.
   -- Здравствуйте! сказала она, протягивая ему руку.
   Встрѣча была равнодушная, но Александру показалось, что Маша чуть-чуть пересолила свое спокойное обращеніе. Это придало ему извѣстную развязность.
   -- Я очень радъ, что имѣю случай выразить вамъ мое искреннее восхищеніе при видѣ вашихъ произведеній; они, въ самомъ дѣлѣ, замѣчательно хороши...
   Кто-то позвонилъ, Поленьку вызвали.
   -- Благодарю васъ, вы очень любезны.
   Опять ледяной, свѣтски-развязный тонъ. Они сѣли.
   -- Въ былое время, началъ онъ не совсѣмъ увѣреннымъ тономъ,-- я искалъ васъ по всему Петербургу -- и не нашелъ.
   -- Найти меня вы не могли: я очень скоро уѣхала изъ Петербурга.
   -- Я такъ и думалъ! солгалъ Александръ.
   -- Да, я скоро уѣхала, повторила Маша, и ни одна черта ея по шевельнулась даже при намѣренномъ намекѣ на прошлое.
   -- Сколько-же лѣтъ вы провели за-границей? нарушилъ Александръ неловкое молчаніе.
   -- Шесть лѣтъ слишкомъ, и это время пролетѣло для меня, какъ одинъ мигъ.
   -- Надѣюсь, что въ этотъ мигъ вы не совершенно позабыли вашихъ старыхъ знакомыхъ?
   Александръ поклонился. Послѣднее замѣчаніе совершенно невольно сорвалось у него съ языка. Неожиданная встрѣча съ Машей и еще болѣе неожиданное tête-à-tête какъ-то странно взволновали его. Онъ сдѣлалъ послѣднее замѣчаніе, и тотчасъ-же почувствовалъ, что сказалъ глупость; онъ хотѣлъ поправиться, и не находилъ ничего, что-бы могъ сказать кстати. А Маша, какъ на зло, не спускала съ него глазъ и въ углахъ ея рта играла лукавая усмѣшка.
   -- Скажите, пожалуйста, наконецъ произнесла она,-- зачѣмъ вы это спросили?
   Этотъ вопросъ заставилъ Александра неловко повернуться въ креслѣ. Онъ ощутилъ, что страшно краснѣетъ, а Маша все съ той-же улыбкой пристально смотрѣла на него.
   -- Марья Михайловна, произнесъ онъ чрезвычайно серьезно,-- неужели въ васъ не осталось даже воспоминанія...
   -- Осталось, перебила она его;-- я очень хорошо помню, что въ юности моей вы доставили мнѣ много горя.
   -- И вы до сихъ поръ мнѣ не простили? ухватился Александръ за удобную оказію выйти изъ непріятнаго положенія.
   -- Что такое значитъ прощать? отозвалась Маша, пожавъ плечами; -- мы когда-то случайно встрѣтились, потомъ должны были разстаться и пошли по совершенно разнымъ дорогамъ. Наша разлука принесла мнѣ тогда много страданій, но современемъ они прошли. Теперь мы опять случайно встрѣтились, и я гляжу на васъ спокойно и спокойно говорю съ вами, потому что знаю, что вы никогда больше не причините мнѣ никакихъ страданій.
   Маша опять улыбнулись.
   "Это месть, думалъ Александръ; -- не можетъ быть иначе, это месть!"
   -- А знаете, сказалъ онъ громко и уже довольно небрежно,-- вы чрезвычайно измѣнились въ это время.
   -- Вы правы, я, дѣйствительно, очень измѣнилась. Эти годы я не жила такой затворницей, какъ прежде. Я была принята во многіе дома вашего круга. Я многое узнала, что прежде не приходило мнѣ въ голову; свѣтъ отшлифовалъ меня.
   -- И научилъ васъ удивительно владѣть собой.
   -- Да, научилъ, подтвердила Маша.
   У Александра отлегло отъ сердца; ему все болѣе и болѣе казалось, что невозмутимое спокойствіе Маши -- напускная игра. Не можетъ-же быть, чтобы въ его присутствіи она рѣшительно ничего не чувствовала, ну хотя-бы просто неловкости?
   -- Марья Михайловна, произнесъ онъ уже своимъ обычнымъ увѣреннымъ тономъ,-- не обижайтесь моими словами, но я нахожу, что свѣтъ заставилъ васъ многое утратить.
   -- Я это знаю, и тутъ нѣтъ для меня ничего обиднаго, иначе и быть не могло. Съ опытомъ, мало-по-малу, жизнь раскрывается въ ея истинномъ свѣтѣ и теряется ребяческая вѣра въ людскую правдивость.
   -- То-есть вы хотите сказать, что опытъ убѣдилъ васъ, что люди постоянно лгутъ?
   -- О, разумѣется! улыбнулась она.
   Въ послѣднихъ словахъ Александръ увидѣлъ прямой намекъ на прошлое. Онъ нѣкоторое время колебался, но, наконецъ, тихо произнесъ:
   -- Такъ вы думаете, что въ давно-прошедшемъ я тоже вамъ все лгалъ?
   -- Александръ Александровичъ, съ тѣхъ поръ вы уже совершенно измѣнились. Въ общественной жизни вы достигли вашихъ желаній, вы сдѣлали себѣ блестящую карьеру; вы женились на молодой и красивой женщинѣ, вы стали отцомъ, и жену и ребенка своего, вѣрно, любите; съ какой-же стати можетъ интересовать васъ, что я думаю или думала о васъ много лѣтъ тому назадъ? Не станете-же вы увѣрять меня, что во все это время вы только обо мнѣ и думали?
   -- Мы зашли слишкомъ далеко, возразилъ Александръ очень серьезно,-- чтобы я не имѣлъ нѣкотораго права сказать вамъ нѣсколько искреннихъ словъ. Марья Михайловна, если-бы вы тогда не оттолкнули меня, я увѣренъ, что жизнь наша сложилась-бы совершенно иначе. Могу сказать съ полнымъ сознаніемъ своихъ слонъ,-- л имѣлъ иного времени ихъ обдумать,-- сильнѣе и больше, чѣмъ и любилъ васъ, и никогда не любилъ ни одной женщины!
   -- Но вѣдь все это прошлое, отозвалась Маша, и теперь мы относимся другъ къ другу совершенно хладнокровно...
   Александръ пристально взглянулъ на нее. Она сидѣла непринужденно, спокойно выслушивала почти призваніе когда-то страстно-любимаго человѣка; она говорила о своей любви, какъ о давно-прочитанной книгѣ, и только щеки ея были немного ярче обыкновеннаго, но и это ничего не доказывали: она работала все утро и устала -- вотъ и вся причина ея румянца. Прежней Маши въ ней по было и слѣда.
   -- Я это слишкомъ ясно вижу... началъ-было Александръ, но Поленька вернулась и разговоръ порвался.
   Александръ не долго оставался у сестры. Выходя изъ ея кабинета. онъ поздравлялъ себя, что не поѣхалъ къ Машѣ.
   

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

I.

   Ужь осенью того-же года къ одному изъ боковыхъ подъѣздовъ Академіи Художествъ подъѣхала карета съ княжескими гербами. Щегольской лакей соскочилъ съ козелъ и подбѣжалъ къ окну. Маленькая ручка въ свѣтлой перчаткѣ протянула ему карточку.
   -- Узнай, въ мастерской-ли худо жница Алексѣева и можетъ-ли она принять меня?
   Лакей добѣжалъ до мастерской и передалъ Машѣ карточку; на ней стояло: княгиня Юлія Петровна Горская.
   -- Попросите княгиню войти, я жду ее.
   Машѣ было странно, что не пройдетъ и пяти минутъ, а ужь она будетъ стоять лицомъ къ лицу съ той женщиной, которая была когда-то невольною причиной всѣхъ ея несчастій. Но она не чувствовала къ ней никакой непріязни; она уже знала, что Александръ и безъ княгини бросилъ-бы ее. она знала и то, что на долю княгини выпало не болѣе радостей отъ любви Александра, чѣмъ и на ея собственную.
   Лакей отворилъ дверцы кареты. Юлія вышла, за ней выпрыгнулъ мальчикъ лѣтъ семи. Онъ чинно пошелъ рядомъ съ матерью и сталъ болтать съ ней по-французски.
   -- Марья Михайловна! такъ это въ самомъ-дѣлѣ вы! воскликнула Юлія, увидѣвъ Машу, любезно идущую ей на-встрѣчу.-- Я тотчасъ-же узнала васъ; вы нисколько не перемѣнились, не постарѣли...
   Маша попросила Юлію сѣсть. Сперва Юлія благодарила Машу, что она согласилась написать портретъ ея сына, потомъ стала распрашивать, какимъ образомъ Маша сдѣлалась художницей, кто подалъ ей эту счастливую мысль, гдѣ она училась.
   Юлія нашла, что Маша ни измѣнилась и не постарѣла, но Маша не могла-бы сказать того-же самаго про Юлію. Она была такъ-же бѣла, какъ прежде, но на ея нѣжной кожѣ лежалъ легчайшій слой пудры; глаза ея были такъ-же черны и хороши, но по вѣкамъ были проведены едва замѣтныя черты чернымъ карандашомъ; губы ея были такъ-же ярки, но блестѣли немножко неестественнымъ блескомъ; волосы ея пышными косами обвивали ея голову, но невольно думалось, что косы нѣсколько густы. Все это, однако, замѣчалось только вблизи, точно также, какъ легкія морщинки около глазъ и около рта, издали-же княгиня казалась молодой, стройной женщиной и до сихъ поръ заставляла на себя засматриваться.
   Юлія очень торопила Машу съ портретомъ сына: въ скоромъ времени должно было быть рожденье князя и она дѣлала ему подарокъ. Маша обѣщала поспѣть къ сроку, и онѣ переговорили обо всѣхъ подробностяхъ. Прощаясь, Юлія обѣщала сама привезти сына въ назначенный день.
   Первый сеансъ Юлія высидѣла весь и порядочно-таки мѣшала Машѣ распросами и разговорами. На второй она только завезла сына.
   -- Paul не доставитъ вамъ хлопотъ, сказала она,-- онъ, какъ большой -- серьезный и сосредоточенный. Я-же должна непремѣнно ѣхать на засѣданіе одного филантропическаго общества, и, кажется, моя очередь принимать просителей. Paul, за тобой зайдетъ М-r Chenet; sois sage, mon enfant, и скажи папà, что я непремѣнно заѣду въ его пріютъ. Ты не забудешь?
   -- Нѣтъ, не забуду.
   Юлія протянула Машѣ руку и пошла къ двери. Маша невольно проводила ее глазами. Черное платье изъ превосходнѣйшаго бархата съ длиннымъ шлейфомъ какъ-то мало гармонировало съ дежурствомъ за конторкой филантропическаго общества.
   Князекъ остался одинъ съ Машей и, дѣйствительно, держалъ себя, какъ большой. Маша охотно рисовала красиваго ребенка, а ребенокъ стоялъ, какъ привычный натурщикъ, не двигаясь и не теряя своей граціозно-небрежной позы.
   -- Если вы устали, сказала ему Маша по-русски,-- такъ отдохните.
   -- Merèi, madame; je ne suis pas fatigué, отвѣтилъ онъ серьезно по-французски.
   Маша вынула изъ шкапа тарелку съ фруктами и съ пирожками, нарочно для него приготовленную, и предложила ему полакомиться. Князекъ принялъ предложеніе, съѣлъ персикъ и пирожекъ, вѣжливо поблагодарилъ и снова всталъ въ свою позу.
   Въ половинѣ сеанса явился m-r Chenet. Это былъ гувернеръ князька, живой французъ, безукоризненно-одѣтый, превосходно причесанный, съ золотымъ pince-nez. Онъ расшаркался предъ Машей, сдѣлалъ ей прелестную улыбку, попросилъ позволенія, пока она кончаетъ сеансъ, осмотрѣть ея произведенія, которая частью висѣли на стѣнахъ, частью стояли на полу; ахалъ надъ каждой бездѣлицей, безъ умолку говорилъ ей комплиментъ за комплиментомъ и разъ двадцать машинально повторилъ князьку:
   -- Prince, posez bien! prince, tenez-vous tranquille! prince, vous bougez!-- и т. п.
   Князекъ ничего не отвѣчалъ, но на его губахъ иногда появлялась презрительная усмѣшка -- точь-въ-точь, какъ усмѣшка его матери.
   

II.

   Къ обѣщанному дню портретъ былъ готовъ, и Маша, по просьбѣ Юліи, пришла выбрать мѣсто въ кабинетѣ князя, гдѣ всего лучше висѣть портрету. Было уже довольно поздно и Юлія немедленно поднялась съ Машей наверхъ. Мѣсто скоро выбрали, портретъ повѣсили, оставалось только укрѣпить его снизу, когда дверь распахнулась и вошелъ самъ князь. Онъ остановился и долго смотрѣлъ на сына, потомъ поклонился Машѣ, подошелъ къ Юліи и съ глубокимъ почтеніемъ поцѣловалъ ея руку.
   -- Вы удивляетесь, князь, что мы сдѣлали набѣгъ на ваши владѣнія? любезно замѣтила Юлія.
   -- Vous êtes toujours bien venue, отозвался князь.
   -- М-lle Алексѣева, художница, которая написала этотъ портретъ.
   Князь взглянулъ на Машу и еще разъ поклонился.
   -- Vous no le reconnaissez pas mademoiselle?
   -- Извините, мнѣ что-то помнится, будто я гдѣ-то встрѣчалъ васъ, mais ma mémoire me fait défaut...
   -- Это та самая дѣвица, которая шила мнѣ когда-то такія чудесныя платья.
   -- Ахъ. да, да, теперь я припоминаю!.. и больше не удивляюсь, любуясь портретомъ сына... Но, милая Julie, подарокъ твой неполонъ; надѣюсь, что ты позволишь мнѣ пополнить его?
   И князь обратился къ Машѣ съ просьбой сдѣлать ему портретъ жены.
   Нѣсколько мѣсяцевъ спустя къ галлереѣ семейныхъ портретовъ князей и княгинь Горскихъ прибавились еще два великолѣпныхъ портрета -- они изображали по весь ростъ князя и княгиню. Она была блестяща и великолѣпна, онъ -- сосредоточенъ и важенъ: изъ-подъ отворота его чернаго фрака скромно выглядывало нѣсколько угловъ звѣзды.
   Когда портреты заняли свое мѣсто въ семейной галлереѣ, въ Машиномъ карманѣ очутилась довольно крупная сумма.
   

III.

   Князь уже болѣе двухъ лѣтъ жилъ подъ одной кровлей съ своей женой. Послѣ окончательнаго разрыва съ Юліей онъ совершенно погрузился въ свои дѣла... Въ общество онъ не ѣздилъ, одинъ видъ женщинъ былъ ему невыносимъ. Компаніи мужчинъ онъ не избѣгалъ и бывалъ на холостыхъ обѣдахъ и дѣловыхъ собраніяхъ; но лишь только онъ предполагалъ, что можетъ встрѣтиться съ женщинами, итого было довольно, чтобъ удержать его дома. Въ театрѣ князь не показывался; онъ не бывалъ даже въ церкви, чтобы случайно не увидѣть ехидныхъ глазъ, будто съ искренней мольбой поднятыхъ къ небу. Но время все вылечиваетъ и все измѣняетъ. Прошолъ годъ слишкомъ, князь только-что вернулся изъ внутреннихъ губерній, гдѣ онъ сдѣлалъ ревизію учебныхъ заведеній и составилъ о нихъ блистательный отчетъ; онъ былъ очень утомленъ и охотно позволилъ кому-то затащить себя въ оперу, чтобы послушать новую пѣвицу, которая производила всеобщій восторгъ. Князь съ удовольствіемъ слушалъ ее, а въ антрактахъ, небрежно опираясь о барьеръ, съ насмѣшливымъ презрѣніемъ обводилъ глазами всѣ ярусы ложъ, гдѣ красовались прелестницы всѣхъ возрастовъ и состояній. Его самого удивляло, что онъ смотритъ на нихъ безъ ненависти; онъ даже не разъ подумалъ: "А, право, эти куколки прехорошенькія! очень пріятно смотрѣть, когда онѣ, какъ бабочки, слетаются всѣ вмѣстѣ въ своихъ блестящихъ нарядахъ!.."
   Отъ глазъ князя даже не ускользнуло, что одна изъ бабочекъ бель-этажа съ особеннымъ интересомъ наводила на него свой бинокль. И какая еще бабочка! молоденькая, очаровательная... Въ ея ложѣ князь замѣтилъ престарѣлаго господина, одного изъ своихъ сослуживцевъ; онъ благосклонно улыбнулся и кивнулъ. Ему отвѣтилъ поклономъ не одинъ сослуживецъ -- хорошенькая бабочка, съ вызывающимъ смѣхомъ, нѣсколько разъ кивнула ему головой.
   -- "Ага! подумалъ князь.-- это изъ тѣхъ, которыя летятъ на искры брильянтовъ".
   Черезъ нѣкоторое время многія лица высшаго свѣта не могли не замѣтить, что на одной изъ извѣстнѣйшихъ царицъ полусвѣта такъ и горитъ брильянтовое ожерелье, и что князь Горскій опять сталъ ѣздить въ театры и показываться въ свѣтѣ.
   О Юліи князю приходилось слышать довольно часто. Она поселилась въ Парижѣ, была, принята въ лучшіе дома высшаго обще ства и сама держали довольно открытый салонъ. Всѣ отзывались о ней съ похвалой, какъ о любезной хозяйкѣ, и съ почтеніемъ, какъ о гордой женщинѣ. Князь съ пріятной улыбкой выслушивалъ свѣтскія похвалы своей женѣ, но не придавалъ имъ ни малѣйшаго значенія.
   Когда онъ сталъ повышаться по службѣ и вслѣдствіе этого занимать въ обществѣ все болѣе и болѣе видное мѣсто, онъ окончательно примирился cъ обществомъ и сталъ задавать шумныя и многолюдныя празднества. Между тѣмъ въ домѣ не было княгини, которая сидѣла бы на концѣ стола за званымъ обѣдомъ, не было любезной женщины, которая умѣла-бы принять дамъ во время бала. А Юлія была для этого женщина вполнѣ подходящая. Она была красива, умна, любезна, умѣла принять всякаго. Въ былое время она производила большое впечатлѣніе, и теперь, вѣроятно, была-бы опять радушно принята свѣтомъ. Со времени ихъ размолвки прошло столько лѣтъ; все забылось, стушевалось, почему-жь-бы ему не пригласить Юлію вернуться и занять пустое мѣсто отсутствующей княгини?
   Такъ размышлялъ частенько князь, когда, вмѣстѣ съ его успѣхами въ административномъ мірѣ, чувствовалась настоятельная необходимость имѣть въ домѣ княгиню. Къ его размышленіямъ прибавилось еще одно обстоятельство, которое заставило его принять окончательное рѣшеніе. Однажды въ разговорѣ съ нимъ, очень важная особа,-- особа гораздо важнѣе самого князя,-- спросила его:
   -- Князь, мнѣ что-то помнится, что вы женаты
   -- Да-съ, я женатъ.
   -- Гдѣ-же княгиня?
   -- Она ужь нѣсколько лѣтъ живетъ за-границей; она слаба здоровьемъ...
   Важная особа смутно прибавила, что слышала когда-то о какой-то исторіи между княземъ и княгиней.
   -- Надѣюсь, что нѣсколько лѣтъ пребыванія за-границей возстановили ее на-столько, что мы будемъ имѣть удовольствіе снова увидѣть ее?
   -- Какъ-же! она уже писала мнѣ, что желаетъ вернуться.
   Не думая долго, князь сталъ заново отдѣлывать домъ. Весь бель-этажъ онъ отдѣлывалъ для княгини, второй для себя. Онъ написалъ Юліи, чтобъ она выѣхала къ нему на-встрѣчу для нужныхъ переговоровъ. Юлія въ точности исполнила желаніе мужа. Оли встрѣтились любезно; князь поцѣловалъ ей ручку; нашелъ, что она пополнѣла и похорошѣла; сказалъ, что ей пора бросить скитальческую жизнь и вернуться домой. Юлія отвѣтила, что всегда съ радостью готова занять въ его домѣ мѣсто хозяйки, и они вернулись въ Петербургъ вмѣстѣ. Княгиня заняла свои комнаты, князь занялъ свои. Они видѣлись каждый день, но никогда не входили другъ къ другу безъ доклада. Отношенія ихъ были самыя любезныя: князь вводилъ жену подъ руку въ бальную залу, ѣздилъ съ ней въ бель-этажъ оперы, приносилъ ей въ аванъ-ложу конфекты или мороженое, подавалъ ей мантилью при выходѣ, былъ съ ней всегда предупредителенъ и внимателенъ. Юлія платила ему тѣмъ-же.
   Въ настоящее время князь былъ ужо совершенно лысъ и силано пополнѣлъ. Фигура его была далеко не граціозна, но за то выраженіе лица оставалось умное и гордое. Онъ обращался со всѣми съ той надменной простотой, которая не допускаетъ ни малѣйшей короткости. Года за два до примиренія съ женой, онъ заставилъ много говорить о себѣ, не только какъ о человѣкѣ съ замѣчательной головій, но и какъ о человѣкѣ замѣчательной щедрости въ извѣстномъ мірѣ. Съ легкой руки хорошенькой бабочки, онъ сталъ не безчувственъ и къ другимъ подобнымъ ей. Не на ней одной горѣло брильянтовое ожерелье; много красивыхъ женщинъ появлялось съ дорогими уборами и при видѣ ихъ произносилось все одно и то-же имя. Частенько тоже проѣзжала по Невскому какая-нибудь богатая коляска съ полулежащей въ ней нарядной Аспазіей.
   -- Кто это? спрашивалъ первый попавшійся невскій франтъ у другого франта, наводя на нее pince-nez.
   -- Развѣ вы не знаете? это новая фаворитка князя Горскаго.
   -- Неужели! какихъ онъ все выбираетъ красавицъ! И какъ это женщины могутъ любить такого урода?
   -- L'amour fait rage, mais l'argent fait marriage, mon cher ami.
   Коляска пролетѣла мимо, франты продолжали свою прогулку.
   А съ Юліей князь былъ, какъ сказано, утонченно-любезенъ и почтительно цѣловалъ ей каждый день руку.
   Что-же дѣлала Юлія въ своемъ бель-этажѣ? какъ коротали она время?
   Юлія была патронессою нѣсколькихъ благотворительныхъ заведеній и членомъ нѣсколькихъ филантропическихъ обществъ. Она держала себя важно и достойно, часто выѣзжала утромъ съ сыномъ, вечеромъ -- съ мужемъ. Никогда она не сдѣлала ни одного свѣтскаго промаха и вторично была принята свѣтомъ съ большимъ торжествомъ. Многіе считали ее женщиной холодной и неприступной; всѣ страшно льстили ей въ глаза и предупреждали ея малѣйшія желанія.
   Ходили, правда, и про нее смутные слухи о томъ, будто и она себя не забываетъ, будто и она иногда сбрасываетъ свою ледяную маску, но ничего опредѣленнаго въ этихъ слухахъ не было. Никто не могъ-бы указать ни на одного избранника ея сердца и положительно сказать, что княгиня Горская отличаетъ его отъ всѣхъ другихъ. Княгиня принимала всѣхъ одинаково, любезно, и никто не могъ никогда узнать положительно, что дѣлается за тяжелой штофной портьерой ея будуара.
   Александру она не мстила, но и не возобновляла съ нимъ знакомства. Они встрѣчались иногда у общихъ знакомыхъ и обмѣнивались равнодушнымъ, холоднымъ поклономъ.
   Катерина Платоновна, узнавъ о примиреніи Юліи съ княземъ, написала ей длинное письмо, на которое получила отъ дочери короткій и сухой отвѣть. Изъ этого она поняла, что ей придется такъ и угаснуть въ своемъ старомъ гнѣздѣ.

Наталья Алѣева.

(Окончаніе.)

"Дѣло", NoNo 1--7, 1874

   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru