Утин Евгений Исакович
Политическая литература в Германии

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Лудвиг Берне.

   

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА ВЪ ГЕРМАНІИ.

ЛУДВИГЪ БЕРНЕ.

IV*).

*) См. выше, марта, 338; апр. 729 стр.

   Около того времени, когда Бёрне весь отдался своему истинному призванію -- литературной дѣятельности, положеніе журналистики, литературы достигло въ Германіи крайнихъ предѣловъ вялости, безцвѣтности, безжизненности. Во всей странѣ не раздавалось болѣе ни единаго живого слова, громъ патріотической рѣчи и патріотическихъ пѣсней замѣнился какимъ-то злокачественнымъ безмолвіемъ. Реакція, наступившая послѣ 1815 года, застращала своими преслѣдованіями, своими казематами все и всѣхъ. Старые литературные дѣятели или исчезли, точно скрылись подъ землю, или, что во сто разъ хуже, превратились въ недостойныхъ слугъ реакціоннаго порядка. Въ немногихъ либеральныхъ, не забитыхъ страхомъ кружкахъ слышались горькія жалобы на такое позорное состояніе литературы, всѣ понимали, какое благодѣтельное вліяніе на общество могла бы имѣть журналистика, еслибы на ея поприще вышелъ человѣкъ съ сильнымъ талантомъ и рѣшился бы заговорить болѣе смѣлымъ языкомъ. Бёрне слышалъ эти жалобы, а люди, знавшіе его, слѣдившіе за его первыми шагами и угадывавшіе въ немъ, быть можетъ, будущаго безподобнаго публициста, поощряли его выступить болѣе рѣшительно въ журнальной дѣятельности, основать собственный журналъ и объявить борьбу на жизнь и на смерть существующему политическому порядку. Эти внѣшнія побужденія какъ нельзя болѣе совпадали съ его внутренними побужденіями. Онъ съ негодованіемъ смотрѣлъ на усиливавшуюся безсмысленную реакцію, онъ понималъ очень хорошо, что она въ конецъ развратитъ собою общество, если не оказывать ей хоть какого-нибудь сопротивленія; для него было ясно, что страшный упадокъ литературы является результатомъ не нравственной безсодержательности націи, а чисто внѣшнихъ политическихъ причинъ. На эти-то политическія причины Бёрне и рѣшился направить всѣ свои баттареи, съ твердымъ намѣреніемъ пользоваться всѣми средствами, чтобы имѣть только возможность наносить удары той политической системѣ, которая придушила свободное развитіе нѣмецкаго народа. Будить нѣмецкій народъ и пріобщать его къ новымъ политическимъ идеямъ, къ новому политическому міросозерцанію, вышедшему изъ французской революціи -- такова собственно съ этой минуты сдѣлалась задача цѣлой жизни Лудвига Бёрне.
   Друзья его, привыкшіе къ тому, что Бёрне чрезвычайно медленно принималъ какое бы то ни было рѣшеніе, должны были быть удивлены, когда онъ, безъ долгихъ приготовленій, безъ особенныхъ колебаній, рѣшился начать издавать журналъ и немедленно разослалъ по всей Германіи свое объявленіе о новомъ журналѣ "Бѣсы". Объявленіе это не могло не привлечь къ себѣ всеобщаго вниманія, такъ какъ давно уже въ Германіи никто не говорилъ подобнымъ языкомъ. Бёрне ясно опредѣляетъ въ своей Программѣ значеніе журналистики, обязанности журналистовъ, и смѣло бросаетъ перчатку господствующему направленію общественнаго мнѣнія. Нѣмцы перестали видѣть въ журналахъ, толкующихъ о близкихъ общественныхъ вопросахъ, о дѣлахъ родной страны, необходимое проявленіе здоровой человѣческой мысли; они смотрѣли на подобныя разсужденія только какъ на стоны "удрученной груди". Какая польза, какой прокъ отъ журналовъ, отъ всей этой борьбы мнѣній, отъ рѣзко высказываемыхъ убѣжденій? начинали спрашивать себя нѣмцы, какъ зайцы, испугавшіеся отъ одного звука перваго удара реакціоннаго бича. Бёрне не отворачивался съ презрѣніемъ отъ подобныхъ вопросовъ, какъ незарлуживающихъ. даже отвѣта, нѣтъ, онъ отвѣчалъ на возгласы о безполезности и ненужности журналовъ, какъ человѣкъ, у котораго на умѣ одна мысль -- благо народа. "Слитки истины, складываемые богатыми духомъ въ. большихъ произведеніяхъ, не годятся для удовлетворенія повседневныхъ, житейскихъ потребностей людей бѣдныхъ духомъ. Эту годность имѣетъ только вычеканенное въ ходячую монету знаніе. Вотъ эту-то монету составляютъ журналы". Бёрне нѣтъ дѣла до того, что ходячая монета немыслима безъ примѣси неблагороднаго металла, онъ понимаетъ, что лучше какая-нибудь монета, чѣмъ никакая, и что до тѣхъ поръ, пока народъ не будетъ обладать небольшимъ капиталомъ хоть изъ мелкой монеты, до тѣхъ поръ онъ не въ состояніи будетъ пріобрѣсти себѣ драгоцѣнныхъ слитковъ.
   Какъ ни былъ самъ Бёрне "богатъ духомъ", онъ не давалъ своимъ знаніямъ, своимъ произведеніямъ формы недоступныхъ для "нищихъ духомъ" слитковъ, напротивъ, онъ мѣнялъ ихъ на такую монету самаго чистаго чекана, которая свободно могла бы проходить въ массу народа. Бёрне ужасался тяжеловѣсности. Произведеній нѣмецкаго духа, потому что зналъ, что никогда народъ не въ состояніи будетъ переварить ихъ. Эти произведенія должны быть пропущены черезъ журнальную, газетную, или иную, но только популярную реторту, чтобы сдѣлаться возможными для питанія^ Если журналы необходимы, то точно также необходима и борьба мнѣній, которая ведется въ нихъ, потому что изъ этой борьбы рождается истина, потому что въ ней растетъ и "крѣпнетъ святая правда. Обманываются тѣ, который требуютъ, чтобы заставили молчать журналистовъ, надѣясь, что тогда прекратится и ожесточенная война мнѣній, Заставить молчать не значитъ еще погасить вражду. Утверждать это, все равно, говоритъ Бёрне, что сказать: "больной человѣкъ излечится отъ всѣхъ своихъ страданій, коль скоро зажмутъ ему ротъ, жалующійся на нихъ". Пусть будетъ лучше самая ожесточенная война, чѣмъ могильное спокойствіе, потому что одна говоритъ о жизни, другая означаетъ смерть. Не бѣда, если въ этой страстной борьбѣ раздаются громкіе удары; спокойствіе, умѣренность въ этихъ случаяхъ не только не всегда возможны, но часто бываютъ вредны, потому что спокойствіе и умѣренность часто скрываютъ подъ собою самый отвратительный іезуитизмъ. "Умѣнью красиво и граціозно покачиваться -- говоритъ Бёрне въ своей программѣ "Бѣсовъ" -- и падать на кораблѣ, кидаемомъ вверхъ и внизъ бурею, не можетъ выучить ни одинъ балетмейстеръ. А отъ глашатаевъ общественнаго мнѣнія, которое вотъ уже столько лѣтъ несется съ быстротою молніи, отъ адвокатовъ общаго горя требуютъ, чтобы они, когда земля шатается подъ ними, вѣжливо сгибали спины, осторожно проходили между гнилыми яйцами и тихо стучались въ каждую дверь, прежде чѣмъ открыть ее. Скромность, и вѣчно скромность! Но природа проявляетъ свои страданія въ крикѣ и только на деревянныхъ сценическихъ подмосткахъ скорбь поетъ въ А-moll". Этими словами Бёрне какъ будто бы впередъ хотѣлъ заявить публикѣ, что въ своемъ журналѣ онъ вовсе не думаетъ "вѣжливо сгибать спины", что онъ не въ силахъ подавить въ себѣ крикъ негодованія, ненависти, который невольно вызывается совершающимися злоупотребленіями. Онъ не только не въ силахъ подавить въ себѣ этотъ крикъ, но еслибы онъ даже могъ побороть въ себѣ тяжелое чувство боли, то и въ такомъ случаѣ, онъ не сталъ бы сдерживать своего крика, потому что онъ приноситъ несравненно болѣе пользы, нежели вреда. Всегда въ странѣ находится слишкомъ много писателей, изъ груди которыхъ не вырываются стоны и пронзительные крики, во-первыхъ, оттого, что они не чувствуютъ боли отъ страданіи своей родины, и во-вторыхъ, оттого, что они знаютъ, что крики эти имъ невыгодны, что они раздражаютъ собою благородный слухъ сильныхъ міра, съ которыми разумѣется спокойнѣе и безопаснѣе жить въ мирѣ. "Умѣренныхъ" писателей Бёрне считаетъ самыми опасными. "Льстя одинаково правителямъ и народамъ, легко защищая право первыхъ на полновластіе, право другихъ на свободу, въ однихъ они развиваютъ духъ деспотическаго обладанія, въ другихъ вялость, и портятъ такимъ образомъ тѣхъ и другихъ". Эти "умѣренные" писатели являются обыкновенно врагами полной свободы прессы, и если иногда и возвышаютъ свой голосъ въ пользу принципа свободы печати, то вмѣстѣ съ тѣмъ не упускаютъ случая доносить на тѣхъ неосторожныхъ журналистовъ, которые позволяютъ себѣ только сказать рѣзкое правдивое слово объ общественныхъ уродствахъ. Тотчасъ тогда начинается крикъ о злоупотребленіяхъ предоставленной свободы, о неблагодарности, о желаніяхъ возбуждать недовѣріе и вражду къ правительствамъ. "Но такъ какъ въ наше время, говоритъ Бёрне, легче обманывать другихъ, чѣмъ самого себя, то пусть эти хитрые антагонисты, въ ту минуту, когда они одни и никто не видитъ ихъ, пусть, положа руку на сердце, спроситъ самихъ себя: что кажется имъ болѣе опаснымъ: пользованіе свободою печати или злоупотребленіе ею? Отвѣтъ они не замедлятъ услышать". Отвѣтъ этотъ даетъ и самъ Берне, опасаясь вѣроятно, что совѣсть тѣхъ писателей, къ которымъ онъ обращается, до такой степени извращена, такъ привыкла ко лжи и обману, что и оставшись наединѣ, они тѣмъ не менѣе будутъ неискренни.
   Слово должно быть свободно и ничто такъ не пагубно для общества, какъ заглушенное, задавленное слово. Если въ обществѣ найдутся умы, которые воспользуются свободою, чтобы проповѣдывать превратныя мысли, превратныя идей, то найдутся всегда и другіе умы, которые, вооруженные правдою и свѣтлою мыслію, окажутъ отпоръ, противовѣсъ этимъ превратнымъ теоріямъ. Само общество, если ничто не препятствуетъ свободному развитію его силъ; выправитъ все, что есть ложнаго въ проповѣдуемыхъ мысляхъ. Но нужно знать, что разумѣть подъ этими превратными теоріями? Продажные журналисты, безсовѣстные, хотя часто и талантливые торговцы своимъ умомъ, своимъ перомъ, объявляютъ превратными идеями именно. тѣ идеи, которыя направлены ко благу общества, тѣ идеи, которыя должны поселить въ обществѣ болѣе трезвыя понятія на права общества и отдѣльнаго человѣка, которыя должны вызвать въ обществѣ пробужденіе всѣхъ жизненныхъ силъ, серьезныя требованія всего того, безъ чего не можетъ дышать цивилизованное государство. Вы требуете свободы печати. Безсовѣстные журналисты кричатъ: они проповѣдуютъ превратныя теоріи! Вы требуете широкаго народнаго образованія, которое не находилось бы въ рукахъ лицемѣрныхъ лакеевъ, испытанныхъ въ преданности господамъ,-- жалкіе писаки восклицаютъ: они проповѣдуютъ превратныя теоріи! Вы требуете уничтоженія тайныхъ судилищъ; и слышите крикъ: превратныя теоріи! Вы толкуете и доканываете пользу самоуправленія, васъ преслѣдуетъ крикъ: превратныя теоріи! Вы заикнетесь о томъ, что народное богатство, народное достояніе транжирится самымъ безсовѣстнымъ образомъ,-- вы слышите шипѣніе и въ этомъ шипѣніи различаете слово: превратныя теоріи. Вы скромно высказываете мысль, что громадныя арміи разоряютъ страну и служатъ только къ тому, чтобы держать народъ въ рабствѣ,-- вокругъ васъ подымается гвалтъ, среди котораго до васъ явственно долетаетъ вопль: превратныя теоріи! Вы наконецъ начинаете теряться, недоумѣвать, вы начинаете сомнѣваться въ самихъ себѣ, и съ ужасомъ спрашиваете себя: да неужели же. это правда, ужъ и въ самомъ дѣлѣ не проповѣдую ли я превратныя теоріи. Человѣкъ болѣе спокойный, менѣе довѣряющій тому, что кричатъ вокругъ, ставитъ себѣ просто на разрѣшеніе вопросъ: что такое превратныя теоріи и что такое непревратныя теоріи? Отвѣтъ какъ нельзя болѣе простъ: превратными теоріями называется все то. всѣ тѣ. мысли, идеи, всѣ тѣ понятія, которыя должны служить къ тому, чтобы общество, народъ становился совершеннолѣтнимъ, освобождался отъ непрошенной и, главное, ненужной опеки, чтобы обществу было предоставлено, право распоряжаться своими дѣдами по своему разумѣнію, чтобы другіе только не безпокоились, худо ли, хорошо ли оно распоряжается. Непревратными же теоріями, по мнѣнію такихъ продажныхъ журналистовъ, называется все то, что служитъ для упроченія въ странѣ произвола и для развращенія общественной совѣсти. Этотъ людъ боится какъ огня свободы, печати, потому что тогда роль ихъ, значеніе исчезаютъ, и они дѣлаются или всеобщимъ посмѣшищемъ или предметомъ всеобщаго и законнаго презрѣнія. Свобода печати, и самая полная свобода представляется самымъ необходимымъ условіемъ для всякаго здороваго политическаго организма, такъ какъ только при ней правительству становятся извѣстными всѣ желанія, всѣ требованія страны. Когда страна обладаетъ такою Свободою печати, тогда она не должна жаловаться, и не можетъ сваливать на правительство всѣ свои бѣды, такъ какъ при ней народъ можетъ достигать осуществленія всѣхъ своихъ желаній удовлетвореніемъ всѣхъ своихъ требованій. "Въ томъ, что общественное мнѣніе требуетъ серьезно, говоритъ Берне, никто не можетъ отказать ему; если оно не получаетъ чего-нибудь по своему желанію, это значитъ, что требованіе было высказано вяло и равнодушно". Въ концѣ своего объявленія объ изданіи "Вѣсовъ" Берне, мимоходомъ, остроумно насмѣхается надъ тѣмъ, что "объемистыя сочиненія идутъ своей дорогой почти безпрепятственно; маленькія часто спотыкаются о преграды и заставы" -- однимъ словомъ, онъ смѣется надъ тѣмъ, что книги свыше двадцати листовъ освобождаются отъ цензуры, а ниже подвергаются самой строгой, свирѣпой, цензурѣ.
   Такова была конечно причина, отчего онъ рѣшился издавать "Вѣсы" не въ опредѣленные сроки, а когда случится, смотря по обстоятельствамъ. "Вѣсы" будутъ двигаться, говоритъ онъ только тогда, когда исторія или наука нагрузитъ ихъ". Берне впередъ извиняется, если въ его "Вѣсахъ" будетъ попадаться и неудобоваримая пища, что рѣшительно неизбѣжно, когда во что бы то ни стало нужно наполнить столько-то листовъ, чтобы книга шла, не натыкаясь на преграды. "Поэтому, о почтенный читатель, восклицаетъ авторъ "Парижскихъ писемъ", если ты будешь находить, что въ нашихъ словахъ не все умъ и кровь, но что есть въ нихъ и безполезная дрянь, то не забывай, отчего это происходитъ; книги будутъ начинять себя излишнимъ матеріаломъ для того, чтобы казаться толще и объемистѣе". Сколько горечи скрывалось подъ этою шуткою -- не трудно догадаться, особенно когда читаешь призваніе Берне, которое онъ сдѣлалъ нѣсколько лѣтъ спустя, говоря о той минутѣ, когда онъ начиналъ только издавать свои "Вѣсы". "О небо! восклицаетъ онъ, въ вѣсахъ у меня не было недостатка, но мнѣ нечего было вѣсить. На рынкѣ было пусто, народъ оставался безъ дѣла, народецъ же въ высшихъ сферахъ торговалъ воздухомъ да вѣтромъ и вообще невѣсомыми матеріями. Я былъ въ большомъ затрудненіи. Журналъ былъ объявленъ, типографія въ ходу, деньги съ подписчиковъ были собраны, а я еще не зналъ, какимъ образомъ могу я выполнить всѣ мои обѣщанія". Причина затрудненія Берне какъ нельзя болѣе понятна, если читатель только припомнитъ, что Берне начиналъ издавать свой журналъ въ минуту самой полной реакціи, когда всѣ ея аристократическія, іерархически-іезуитскія и абсолютистскія цѣли, какъ выражается Гуцковъ, быстро осуществлялись, при помощи отлично организованной полиціи, когда реакція, распускавшая свои пары, выражалась все рѣзче и рѣзче на конгрессахъ ахенскомъ, карлсбадскомъ, веронскомъ, когда всѣ либеральные государственные люди должны были удалиться со сцены, потому что всѣ;ихъ надежды, всѣ иллюзіи, которыя они раздѣляли съ цѣлымъ народомъ, были разбиты въ прахъ, уничтожены, когда Германія, послѣ столькихъ войнъ, послѣ столькихъ жертвъ, не только не сдѣлалось свободною, не только не освободилась отъ застарѣлыхъ средневѣковыхъ язвъ, но, подпала подъ болѣе тяжкій деспотизмъ, подъ болѣе суровое иго. Въ пудовыя цѣпи заковано было теперь* все тѣло Германіи. Въ пришибленной литературѣ торжествовали одни продажные писаки, котбрые, фиглярничая, распинались, доказывая всю прелесть абсолютизма -- этой истинно отеческой, заботливой формы правленія. Время это было торжествомъ для тѣхъ гончихъ собакъ, которыя съ яростью набрасывались на всякаго, у кого хватало только духу "смѣть свое сужденіе имѣть". Для того, чтобы дѣйствовать въ такое время, когда всюду преслѣдовались "демагогическіе происки", когда казематы всѣмъ тюремъ и крѣпостей были переполнены несчастною молодежью, "освободившею" Германію отъ французскаго господства, мало еще было одной смѣлости, нужна была необыкновенная ловкость, необыкновенное искусство и умѣнье. Одна смѣлость могла привести только къ одному результату, къ лаконическому приказу: журналъ закрыть, редактора и сотрудниковъ засадить! Цѣль Бёрнеубыла не такова. Онъ хотѣлъ говорить, хотѣлъ писать" будить Германію, проводить свѣтлыя идеи, проповѣдовать такъ-называемыя "превратныя теоріи", "безнравственныя мысли". Ему нужно было бороться съ непріятелемъ такъ, чтобы онъ не зналъ, что ему дѣлать, сердиться ли, желчно смѣяться или представляться нечувствующимъ удары.
   Бёрне въ этомъ отношеніи выказалъ замѣчательное искусство. Посвящая свой журналъ "гражданской жизни, наукѣ, искусству" онъ съ такимъ мастерствомъ перемѣшивалъ эти три отдѣла, что трудно было прямо къ чему-нибудь придраться, и вмѣстѣ съ тѣмъ не было у него ни одной строчки, которая не скрывала бы самой злой сатиры, которая не бичевала бы то или другое злоупотребленіе, то или другое уродство. Успѣхъ "Вѣсовъ" былъ огромный. Первую книжку скоро онъ долженъ былъ печатать вторымъ изданіемъ, съ разныхъ сторонъ до него доходили поздравленія, выраженіе сочувствія, пожеланія, чтобы онъ продолжалъ, чтобы онъ шелъ впередъ по своему пути. Ничто не даетъ, конечно, такого хорошаго Понятія. о первыхъ шагахъ Бёрне на этомъ поприщѣ, какъ отзывы его современниковъ, и потому нельзя не привести того, что писали о Бёрне съ одной стороны Рахель Фарнгагенъ, съ другой -- достойный сподвижникъ Меттерниха -- Фридрихъ Генцъ. "Читали-ли вы, писалъ этотъ послѣдній Рахели Фарнгагенъ, статью въ "Вѣсахъ", подписанную именемъ Лудовика Бёрне? Прочтите. Со времени Лессинга я не читалъ ничего столь остроумнаго и столь хорошо написаннаго". Рахель не замедлила послѣдовать совѣту Генца, и, прочитавши статью, тотчасъ же написала одному изъ своихъ друзей: "Докторъ Бёрне редактируетъ журналъ "Вѣсы", Генцъ рекомендовалъ мнѣ его какъ самое замѣчательное изъ всего, что только появлялось, онъ разсыпался въ самыхъ восторженныхъ похвалахъ. Со времена Лессинга, говорилъ "ръ, упоминая объ одной статьѣ, не было писано больше подобной драматической критики. Конечно, а вполнѣ довѣряла сужденію Генца; но то, что пишетъ Бёрне, своимъ остроуміемъ и красотою языка значительно превосходитъ всѣ эти похвалы. Все у него выходитъ необыкновенно остро, глубоко, удивительно вѣрно и вмѣстѣ смѣло; у него нѣтъ пустой модной новизны, у него въ самомъ себѣ все ново и. оригинально. Безъ претензій, какъ въ доброе старое время! И какое негодованіе противъ всего фальшиваго въ искусствѣ. Что это совершенно честный человѣкъ, это также вѣрно, какъ то, что я живу. Если вы читаете его драматическія рецензіи и никогда не видѣли самыхъ пьесъ, то все же вы знаете ихъ, какъ будто бы сами видѣли. Каждой пьесѣ онъ указываетъ ея мѣсто. Постарайтесь непремѣнно прочесть его статью... Генцъ сильно нападаетъ на его политическія мнѣнія, но онъ находитъ естественнымъ, что онъ держится ихъ". Впослѣдствіи Генцъ" перемѣнилъ свое мнѣніе о Бёрне, и разумѣется не рекомендовалъ бы читать его статью. Говоря о статьяхъ о Франціи Гейне, Гепцъ писалъ: "Я вполнѣ понимаю, что и подобная статья находитъ цѣнителей и даже многихъ цѣнителей, такъ какъ значительная часть публики отъ души увеселяетъ себя наглостью и злостью какого-нибудь Бёрне или Гейне... " Эта "наглость" и эта "злость" свидѣтельствуютъ только объ одномъ, что въ то время, когда писалъ Генцъ, значеніе Бёрне уже значительно выросло, и статьи его сильно досаждали Генцу, этому "другу порядка". Рахель Фарнгагевъ впослѣдствіи также достаточно охладѣла къ Лудвигу Бёрне, вѣроятно за то, что этотъ позволялъ себѣ вѣрно цѣнить Гёте какъ человѣка и не смотрѣть на него, какъ на бога, и находить въ немъ больше пятенъ" чѣмъ на солнцѣ; яо тѣмъ не менѣе она никогда не объясняла его литературнаго характера "наглостью и злостью", хотя эта послѣдняя, т.-е. злость, вовсе не есть еще недостатокъ въ писателѣ. Она часто высказывала свое мнѣніе о Бёрне; и между прочимъ по поводу одной изъ его статей она говорила: "По началу это Жанъ-Поль, безъ подражанія, очень хорошо. Душа, его несравненно мрачнѣе Жанъ-Поля Рихтера". Изъ приведенныхъ сужденій уже Видно, съ кѣмъ сравнивали Бёрне съ самого начала его дѣятельности. Лессингъ и Жанъ-Поль Рихтеръ, несмотря на все разнообразіе, несмотря на всю громадную разницу этихъ двухъ писателей, были у всѣхъ на умѣ, когда говорили о Бёрне.
   Дѣйствительно, Жанъ-Поль Рихтеръ и Лессингъ вмѣстѣ съ Вольтеромъ имѣли неоспоримое вліяніе на развитіе Бёрне, на его литературную выработку, на его стиль, на его tманеру. Онъ любилъ этихъ трехъ писателей болѣе всѣхъ остальныхъ, потому быть можетъ, что имѣлъ много общаго съ каждымъ изъ нихъ. Онъ соединялъ въ себѣ независимый характеръ, ясный, свободный отъ предразсудковъ умъ Лессинга, живость, легкость и остроуміе Вольтера вмѣстѣ со страстностью и увлеченіемъ Жанъ-Поля, Рихтера. Гуцковъ въ своей книгѣ: "Жизнь Бёрне", какъ нельзя лучше опредѣляетъ вліяніе этого послѣдняго на автора "Парижскихъ писемъ", когда говоритъ, съ какимъ глубокимъ сочувствіемъ относился Бёрне не только къ образу мыслей и благородному міросозерцанію Рихтера, но также къ его образному стилю и пышнымъ оборотамъ рѣчи. Его притягивала иронія Жанъ-Поля, съ которою онъ изображалъ властителей и сильныхъ міра, его обольщала его сатира на политическое состояніе Германіи, его горячее сердце, его любящая, всеобъемлющая, сочувствующая всему человѣчеству душа. Какъ ни любилъ Бёрне стиль Рихтера, сколько бы ни проглядывало въ стилѣ самого Бёрне вліяніе Жанъ-Поля, но онъ никогда ему не подчинялся, для него всегда ясны были его недостатки, заключавшіеся главнымъ образомъ въ излишней манерности, а потому онъ всегда оставался свободнымъ отъ нихъ. Самъ Бёрне отлично опредѣляетъ вліяніе на него Жанъ-Поля Рихтера, когда онъ остроумно замѣчаетъ: "Я долженъ читать Жанъ-Поля не для того, чтобы ему Подражать, совсѣмъ напротивъ. Но онъ для меня тоже, что для войска хорошій генералъ; ободряемый имъ, я выражаюсь такъ смѣло, какъ никогда бы не рѣшился выразиться безъ него". Свою, признательность Жанъ-Полю Рихтеру Бёрне выразилъ послѣ его смерти въ надгробномъ словѣ, которое вызвало въ Германіи всеобщій восторгъ" Если Бёрне удержался отъ излишняго пристрастія къ цвѣтистому стилю Поля Рихтера, то, быть, можетъ, онъ долженъ быть за это благодаренъ Вольтеру, который рано сдѣлался его любимымъ писателемъ и поселилъ въ немъ наклонность къ "афоризмамъ, сентенціямъ, антитезамъ". Необыкновенная ясность и необыкновенная острота формы -- вотъ собственно существенныя черты стиля Бёрне, который онъ точно выработалъ для того, чтобы быть понятымъ всѣми, чтобы слово его глубоко проникало въ общественные слои, и всюду производило броженіе и возбужденіе. Такимъ именно стилемъ долженъ былъ обладать человѣкъ, который желалъ пробудить нѣмецкую націю. Въ необыкновенномъ успѣхѣ "Вѣсовъ" Бёрне былъ безъ сомнѣнія много обязанъ именно своему стилю. Безъ него, безъ этой мѣткости, силы, рѣзкости выраженій, онъ быть можетъ не заставилъ бы такъ скоро говорить о своихъ драматическихъ рецензіяхъ, въ которыхъ всѣ должны были рано или поздно узнать достойнаго, преемника Лессинга, безсмертнаго автора "Гамбургской драматургіи".
   

V.

   На драматическихъ рецензіяхъ Бёрне отразилось конечно вліяніе на него Лессинга, но и тутъ, какъ и вездѣ, онъ является не подобострастнымъ ученикомъ, а самостоятельнымъ писателемъ, смѣлымъ продолжателемъ Лессинга. Но, можно спросить, что побудило Бёрне обратить въ это время свою главную дѣятельность на театръ, что принудило его сдѣлаться самымъ горячимъ драматическимъ рецензентомъ? Было ли у него особенное призваніе къ драматической критикѣ, чувствовалъ ли онъ непреодолимую, страстную любовь къ театру? На эти вопросы, кажется, съ полною увѣренностію можно отвѣчать отрицательно. Причины, побудившія его обратиться именно въ эту сторону, были чисто внѣшняго свойства. Какъ для Лессинга театръ, драматическая критика были чисто средствомъ для достиженія его цѣли -- проводить въ массу нѣмецкаго общества свои свободныя политическія идеи и свое широкое философское міросозерцаніе, точно также и для Бёрне театръ, критика, служили главнымъ образомъ орудіемъ, съ помощью котораго въ данную минуту онъ могъ удобнѣе всего бороться съ общественною деморализаціей), съ апатіею, летаргіею нѣмецкой націи, съ раболѣпными наклонностями да съ произволомъ нѣмецкихъ деспотическихъ правительствъ. Театръ былъ для него только средствомъ, чтобы шевелить, пробуждать сонный народъ. Говорить прямо о томъ, что больше всего лежало у него на сердцѣ, къ чему онъ чувствовалъ больше всего склонности и пристрастія, говорить однимъ словомъ о нравственно-политическихъ вопросахъ, о безправномъ положеніи народа, о безсмысленныхъ привилегіяхъ одной касты, о нелѣпости и позорѣ абсолютизма -- сплошь и рядомъ бывало невозможно, большею же частію представляло такія необыкновенныя трудности, что по неволѣ приходилось отказываться отъ прямого нападенія, отъ прямой аттаки и довольствоваться только небольшими, но за то постоянными, вылазками, которыя Бёрне съ. такою необыкновенною ловкостію производилъ въ своихъ драматическихъ рецензіяхъ.
   Бёрне самъ простодушно разсказываетъ, какимъ образомъ началъ онъ писать свои драматическія рецензіи, какъ простой случай натолкнулъ его на эту дѣятельность. Горько жаловался бѣдный нѣмецкій публицистъ, что объ изданіи "Вѣсовъ" было давно объявлено, деньги собраны, типографія въ ходу, а вѣсить, какъ выразился онъ, было нечего. Что, дѣлать въ такомъ критическомъ положеніи? О чемъ писать, когда надъ всѣмъ лежитъ запрещеніе? "Пишите о театрѣ!" произнесъ ему кто-то на ухо этотъ совѣтъ., и лицо Бёрне угрюмо-радостно озарилось. "Совѣтъ былъ хорошъ, говоритъ Бёрне, и я послѣдовалъ ему. Я одѣлъ почтенный парикъ и сталъ рѣшать въ самыхъ важныхъ и самыхъ горячихъ спорныхъ дѣлахъ нѣмецкихъ гражданъ -- въ дѣлахъ комедіантскихъ. Какъ присяжный, судилъ я по моему чувству, по моей совѣсти; о правилахъ, законахъ я безпокоился мало, да я вовсе и не зналъ ухъ. Что Аристотель, Лессингъ, Шлегель, Тикъ, Мюльнеръ и другіе приказывали или запрещали драматическому искусству, мнѣ было совершенно чуждо. Я былъ, прибавляетъ Бёрне шутя, натуральный критикъ (Natur-Kritiker) въ томъ же самомъ смыслѣ, въ какомъ прозвали натуральнымъ стихотворцомъ, двадцать лѣтъ назадъ, крестьянина, сочинявшаго стихи -- его имя кажется было Maus..."
   Бёрне въ своей драматургіи исходитъ изъ того же самаго пункта какъ и Лессингъ. Лессингъ восклицалъ: "Смѣшная мысль желать, чтобы у нѣмцевъ былъ національный театръ, когда они сами не составляютъ еще націи!" -- такъ точно и Бёрне говоритъ, "что коренной порокъ нѣмецкаго театра заключается въ отсутствіи національности, въ ничтожествѣ нѣмцовъ, въ отсутствіи свободы. Въ драмѣ я увидѣлъ зеркальное отраженіе жизни, и когда образъ мнѣ не понравился, я ударилъ по немъ; но когда онъ мнѣ снова представился, я разбилъ самое зеркало. Дѣтскій гнѣвъ! прибавляетъ Бёрне, въ осколкахъ я увидѣлъ этотъ образъ, повторенный сотню разъ". Если Бёрне со злобою разбилъ зеркало на сотни кусковъ, то должно быть образъ, отраженіе жизни въ драмѣ было въ самомъ дѣлѣ отвратительно, также отвратительно, ни болѣе, ни менѣе, какъ и самая нѣмецкая жизнь въ то время. Онъ возмущался тѣмъ, что онъ видѣлъ на театрѣ постоянное раболѣпство, страшное низкопоклонничество, вѣчное униженіе слабыхъ передъ сильными; онъ не находилъ никакогоутѣшенія въ томъ, что эти ненавистныя оскорбленія человѣческаго достоинства, какъ выражается Гуцковъ, составляли дѣйствительную черту нравовъ нѣмецкаго общества. Но собраніе такихъ чертъ, какъ раболѣпство, униженіе, безусловное уваженіе къ сильнымъ и презрѣніе къ слабымъ, не можетъ быть достаточнымъ для національной драмы. Для того, чтобы она существовала, нужна національность, "всѣ же недостатки, говоритъ Бёрне, нѣмецкой драмы указываютъ, прямо на отсутствіе національности". Бёрне подобно Лессингу съ ожесточеніемъ нападаетъ на безхарактерность нѣмецкаго народа, на отсутствіе въ немъ самостоятельности, и въ своемъ предисловіи къ собранію драматическихъ рецензій, составляющихъ какъ бы въ параллель "Гамбургской драматургіи" Франкфуртскую драматургію, указываетъ, какъ и отчего нѣмецкая нація лишена драматической поэзіи: "Народъ, который потому только народъ, что онъ, какъ стадо, пасется на одномъ полѣ; народъ, который боится волка и почитаетъ собаку, а когда грянетъ гроза, скорѣй прячетъ голову и терпѣливо ожидаетъ, пока минуетъ громъ; народъ, который ни во что не* ставится въ ежегодныхъ итогахъ исторіи, и который самъ себя не ставитъ ни во что даже тогда, когда онъ выполнилъ какую-нибудь задачу -- такой народъ можетъ быть о