Успенский Николай Васильевич
Старуха

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Н. В. Успенский

Старуха

   Успенский Н. В. Издалека и вблизи: Избр. повести и рассказы / Сост., вступ. ст. и примеч. С. И. Чупринина.-- М.: Сов. Россия, 1986. (Сел. б-ка Нечерноземья).
   
   Был сентябрь в исходе; вечерело; шел дождик. В средине села Горемыкина, перед грязным мостиком с изломанными перилами, по ступицу в грязи стоял длинный обоз с рогожами. От усталых лошадей валил пар, некоторые из них встряхивались, громыхая уздами и бляхами на шлеях; иные вытягивались, перекашивали свои челюсти и заносили морду вверх, чтобы вытянуть из переднего воза торчавший клок сена; а иные уныло посматривали на постоялые дворы, от которых неслись хриплые голоса дворников, сидевших на крылечках в нагольных тулупах: "Ночевать пора, ночевать!"
   Извозчики, стоявшие по бокам обоза, молчали. Из дворников никто не двигался с места и не решался подойти к ним, понимая всю важность пропасти, утвердившейся на улице. Наконец, спустя немного времени, один из них, с рыженькой бородой, соскочил с своего крыльца и, хляская ногами, подбежал к извозчикам.
   -- Что же?.. Пожалуйте,-- заговорил он,-- просим милости; двор просторный, чистый, никого нет... изба теплая -- с трубой.
   И дворник показал на трубу.
   -- Овес почем? -- спросил один извозчик.
   -- Лишнего не возьмем,-- произнес дворник.-- Поворачивайте.
   -- Да что поворачивать... ты скажи, овес-то почем?
   -- Экой чудак! думает, что его тут облупят. Ну, обыкновенно, семь гривен; поезжай куда хошь -- везде равно.
   -- Нет, не равно: в Яшках небойсь мы платили по шести.
   -- То в Яшках, а то здесь,-- продолжал дворник,-- разя мы строим? чай, бог. Трогайте, ребята... любо будет.
   -- Да Яшки-то отсюда всего десять верст; в Камчатке они, что ли?
   -- Ну будет толковать: шесть гривен и я возьму; да уж овес какой, парень! истованное золото. Задвигайте.
   -- Задвигать-то задвигать,-- произнес другой извозчик, снимая шляпу и почесывая виски,-- да раненько.
   -- Какой раненько? ночь на дворе. Нешто дальше поедете?
   -- Неужли ж тут останемся? десять верст отъехали, да и ночевать? -- подхватил третий извозчик.
   -- В гибель такую...-- покачивая головою, говорил дворник,-- разя не видишь, что это такое? каторга... давеча один купец бился, бился,-- так и остался у меня ночевать.
   -- Ты нам не указывай, мы знаем без тебя...
   -- Как знаете... А куда, примерно, трафите?
   -- В Калугу.
   -- Подряду везете?
   -- Подряду.
   -- А то задвигайте, ребята: ночью прихватите, не совсем ладно; грязь, слякоть... упаси господи.
   -- Эй, Петруха, трогай! -- раздался голос сзади обоза.
   -- Пехра, пропади вы совсем,-- забормотал дворник, направляясь к двору.-- Только знает, как бы поголдить, набить цену. Поезжай! Авось держать не стану... калянется, как ахремовский мужлан.
   Обоз тронулся. Дворник, взошедши на свое крыльцо, увешанное лаптями, котелками и большими кусками сырой баранины, принялся обчищать лучинкой сапоги. На лавочке, облокотясь на резные перила крыльца, сидел купец в калмыцком тулупе, покрытом синим сукном, и курил сигару.
   -- Грязненько,-- сказал купец, глядя на сапоги дворника.
   -- Есть...-- помолчавши, произнес последний.-- Народец, пропасти на вас нет... выбежишь -- думаешь: будет прок; а он почешет с тобой зубы и завернет рыло на сторону.
   -- Русский мужик любит покаляниться,-- проговорил купец и отплюнул в сторону.
   -- Еще как любит-то: иную пору ломается, ломается, из себя выйдешь.-- "Фаддей Семеныч! хоть трыночку сбавь, хоть грошик..." А не знает, что тут грошика если не возьмешь,-- разоришься, кругом разоришься; а для меня таперича он копейку, другой копейку... говорится пословица: "С миру по нитке..." Эко грязь, притка тебя возьми... никак не отскоблишь.
   -- Это справедливо,-- сказал купец, закинув одну ногу на другую.-- Вот теперь, куда ни поверни, наш брат то же самое...
   -- То-то и есть,-- приподнявшись, заговорил дворник -- эхти-хти... век жить -- не орех грызть... что это зачерствел как ситник-от? надо отдать его распарить -- работники съедят,-- заключил он, снимая с полки хлеб.
   Купец молчал.
   -- Вы где спать будете, Иван Осипыч? -- спросил его дворник.-- Если угодно, так на сеннике; там важно...
   -- Нет, признаться, я боюсь на сене спать: говорят, в нем бывают разные веретеницы и казюльки всякие. Оно, может статься, и впрямь: обыкновенно, сено, значит, привозят с лугов; а на лугах, бывало, ходишь, сколько их под ногами!.. кишмя кишат...
   Купец отплюнул.
   -- А мы вот всё на сеннике бесперечь... и то сказать, как намаешься день-то, забудешь про веретениц и про все...
   -- Где-нибудь лягу, не беспокойтесь.
   -- Да у нас, слава богу, есть где лечь, окромя сенника: дом, кажись, не маленький... Чушь, куды, куды, гладкая, чу-ушь!..-- завопил вдруг дворник на свинью, которая из сеней заносила свою ногу на крыльцо. Чрез минуту свинья и дворник скрылись в сенях за дверью.
   Купец погладил свою бороду.
   -- Здравствуй, касатик,-- всходя на крыльцо, произнесла какая-то старуха с мутными впалыми глазами, одетая в дырявый зипун и повязанная истертой, мокрой тряпицей.
   -- Здорово, бабка,-- сказал купец.
   Старуха молча вынула из-за пазухи красную деревянную чашку, поставила ее на лавку и, покряхтевши, села.
   Дождик усилился; с повети потекли ручьи; загудела подставленная к крыльцу кадушка. На улице с мокрым платком на шляпе быстро проехал мужик в порожней телеге, от которой летели в разные стороны брызги; под крыльцом брехнула собака и с визгом заежилась от пробиравшегося к ней дождя.
   Купец запахнулся полою тулупа.
   -- Эк, какой полил!..-- сказал он, глядя на дорогу.
   -- Да; так и хлещет,-- заговорила старуха.-- Теперь других мужичков застанет в поле... ишь, зги не видать... Как бы, избави господи, хлебушек не попрел. Старуха вздохнула.
   -- Ты чья? -- спросил ее купец после небольшого молчания.
   -- Да я здешняя, кормилец,-- горемыкинская; а живу за этой слободой, туда... назади, недалеко от этой церкви. Можа, когда проездом видел нашу слободу; барский дом там стоит... высокий, каменный; в нем никто не живет.
   -- Отчего ж так?
   -- Да барыня-то наша в Москве.
   -- А при вас, значит, управитель или староста?
   -- Управитель и староста -- оба.
   Купец и старуха помолчали.
   Из сеней отворилась дверь, и на крыльцо вошла толстая высокая дворничиха, во всем ситцевом.
   -- У! какой...-- глянув на дождь и сморщившись, произнесла она.
   -- Да, хорош; дробен дождик...-- проговорил купец, доставая из пачки сигару.
   -- Здорово, Кузьминишна! -- сказала дворничиха приподнимавшейся старухе.-- Что ты?..
   -- Да все к тебе, родная моя; вот творожку пришла попросить ребятенкам: голодают ни на што не похоже... не откажи, матушка,-- кланяясь, говорила старуха.
   -- Ладно. Я вот подою коров, кстати и молочка дам.
   -- О кормилица ты наша! дай бог тебе здоровье! Век буду молить.
   -- Не видали тут нашего малого? -- перебила дворничиха, обращаясь к купцу.
   -- Он давеча лошадей вел на реку поить.
   -- Пропал, шельмец,-- пробормотала она и, повернувшись, ушла в сени.
   Купец закурил сигару.
   -- Ай у вас коров-то нет? -- спросил он старуху.
   -- Да нетути, сударик,-- третий год никак не обигорим коровенки; телочка одна... восьмой месяц пошел с сердохрестной недели.
   -- Не на что, видно, купить?
   -- Вестимо, не на што: живу в чужой семье, кормилец, с своей невесткой; бедность...
   -- В чужой семье?
   -- В чужой, родимый,-- жалобно произнесла старуха.
   -- Отчего так?
   -- Да двух сыновей отдали в солдаты, касатик мой; старик помер, невестка вышла за другого,-- осталась я одна; меня и перевели в их семью. Колочусь теперь с малыми ребятенками. Просилась было на птичный двор,-- приказчик не позволяет, говорит: без тебя птичницы есть.
   -- Гм... А за что, примерно, сыновей отдали?
   -- Да кто знает, кормилец... отдали -- и все тут. Одного, младшего-то, полагать надо, отдали за дело; а дру-гого _ Как есть ни за што, так-таки ни за што, родимый мой.
   -- 'Ну, верно, качества какие-нибудь строил?.. За какое дело младшего отдали?
   -- Вишь... как бы тебе сказать... да если бы старшего не отдали, и младший не пошел бы.
   -- Каким же манером?
   -- Да так, касатик.
   -- Ну, за что старшего отдали?
   -- Я тебе баяла, желанный мой, что ни за што, вот как есть ни за што: диви б мужик был плохой, а то работящий мужик-то; бывало, чего-чего он...-- на все горазд: и плотничал и того... санки ли сделать, другое ли что... Без него мы были как без рук. Опосля он бросил все, ничем не стал займаться, это перед солдатчиною-то: ходит как помешанный; а то пропадает, уйдет куда ни на есть, неделю целую не показывается домой,-- да что я? больше недели; вот словно чуял... вестимо, не перед добром...
   Старуха понурила голову и вздохнула.
   -- Вишь ты,-- снова начала она,-- это было Михайловым днем: женили мы его; сыграли эту свадьбу; глядь-поглядь, примечаем: молодая, жена-то его,-- красивая была, бог с нею, баба,-- его недолюбливает и так совсем вот не ластится. А он, сердечный, был на лицо не совсем гож: оспа, еще когда он был махоньким, всего изуродовала. Да ведь и то сказать, кормилец, что не родись хорош-пригож, а родись счастлив. А он, голубчик мой, соколик ясный, родился непригож, да и несчастлив.
   -- Так, так,-- вникая в слова старухи, сказал купец.
   -- Все ничего. Ну, она это, значит, его недолюбливает; уж видим все, что недолюбливает: за обедом ли сидит... хоть бы те одно слово промолвила. Он к ней там зачнет: "Что ты, Варвара Борнсьевна? -- ее звали Варварой,-- что ты невесела?.." -- кусочек ей подложит. Он ее любил и уж н-и... вот как любил! перед богом... А она, касатик, все нет, да и на поди... такая мурогая завсягды. Вот как обжились они, Петруша,-- его звали Петрушей -- начал следить за ней: нет ли, дескать, на сердце кручинушки али зазнобушки, не любит ли она кого. Подмечает раз, другой -- все нет... и виду никакого... на работе такая же, как и дома. Ну, тем и кончилось, что нет да и нет. Вот раз к нам приходит староста и говорит... дело было летом... "Петр Семеныч, говорит,-- это приказчик,-- велел вашей Варваре собираться на барский двор, и муж, говорит, пускай придет с ней". Думаем промежду себя: "Зачем это?" У нас о ту пору все были дома, и она и Петруша. Старик говорит: "Что ж? сходи, Петруша; за чем-нибудь понадобился; авось он тебя не съест". Петруша надел зипун, собрался это: "Ну, говорит, Варвара Борисьевна, пойдем прогуляемся"; шутник был, голубчик мой. А она на него так и зевнула: "Да ступай, говорит, лихоманка тебя возьми", и черным словом его... "Ступай один; без тебя дорогу знаю". Старик в это время ковырял лаптенки, сидел на конике; обидно ему, стало быть, показалось; да как же не обидно? грубая... известно, баба, кормилец. Сидел, сидел, жалко ему стало Петрушу, да и молвил: "Когда ты, Варвара, будешь умна, за что всегды зычишь на него? иной бы тебя, говорит, чем ни попадя..." -- и побранил ее. Она невзлюбила: должно, не по нутру... накинула зипун, повязала платок писаный,-- она все в писаных ходила,-- и хлопнула что ни есть мочи дверью. Старик мой покачал, покачал головой -- и только. "Жалко, говорит, Петрушу,-- смерть жалко!.." Вот они ушли к приказчику, а мы ждем; помню, я тут качала на обрывке ее мальчика, это невесткина-то: сижу... качь да качь... Смотрим, приходит он один уж перед вечером.
   -- Так. А вы всё поджидали?
   -- Да, а мы всё поджидали. "Ну, Петруша, зачем?" -- спросили мы. "Да что, говорит, приказчик оставляет Варвару на кухне работницей; ласково таково со мною обошелся: "Я, говорит, с твоего согласия... если не хочешь, как хочешь; у меня ей будет хорошо; я хошь платы не положу, зато от работы ослобоняется. Известно, когда понадобятся ей деньги, я дам и деньжонок; платок коли куплю". Мы подумали... "Что же, говорим, отчего не так? Приказчик, знамо, если захочет, и так возьмет ее к себе -- насилкой; а коли добрым словом молвил, так и быть по сему; хошь одна баба была в доме, да ведь и при ней-то, подумали мы, не красно было: иногды сердце изнывает, глядючи на ее грубости".-- "Если ты, Петруша,-- это говорит старик,-- соглашаешься, так, пожалуй, и мы согласны. -- "Отчего же, говорит, не согласиться! Я рад, что ей это по ндраву; почему что, когда мы выходили от приказчика, она на меня: "Живи, говорит, Петька, да не тужи",-- это она-то ему,-- и ухмыльнулась... Она его все Петькой называла. "Что ж ко мне, Варвара Борисьевна, часто будешь ходить?" -- спросил он ее. Она опять засмеялась, да и сказала: "Разя на деревне баб мало, окромя меня?"
   -- Вор-баба,-- произнес купец, разевая рот и осеняя его крестным знамением.
   -- Что и говорить, кормилец! -- продолжала старуха, утирая нос рукавом,-- какая вор-то; вот послухай. Ну, это она живет у приказчика; а я забыла сказать: старику моему не совсем хотелось отдавать ее; еще перед этим он говорил: "Не годится, мол, отпускать"; да и тут же баял, что поперечить приказчику не ладно: пожалуй, ссору заведешь с ним -- и не приведи господи... Он же у нас был зелье такое... теперь его сменили. Ну, живет она у него месяц, другой,-- глядим, баба переменилась, право! Словно вот тебе другая стала: разбитная такая... в кура-годах, в гульбищах бесперечь... поет, пляшет... просто совсем другая; а запреже с ней и этого не бывало. Только вот что сделалось... одна беда: Петрушу она совсем кинула.
   Старуха замолкла.
   -- Вишь... это, изменила... Ну, ну,-- проговорил купец,-- скажи-ка ты мне: приказчик холостой был али женатый?
   -- То-то что нет, кормилец.
   -- Смекаю...-- сказал купец, доставая третью сигару.-- Ажио ль вор и приказчик; штука, я вижу...
   -- Известно,-- продолжала старуха,-- наше дело темное... кто знает?.. я уж тебе буду говорить по порядку, как было: знамо, судить -- не наше дело; а что одно я знаю, желанный мой, Петруша пошел ни за что.
   -- Рассказывай, рассказывай!
   -- Вот ладно. Не забыть бы тебе: у меня был другой сын, меньшой, я тебе говорила; он был в то время парнюгой,-- Григорьем звали. Важнейший был; только, как бы тебе сказать, угрюмый такой завсягды. Тот-то веселый; а этот, кормилец, нелюдим больше: николи он не причешется и умывался редко. Бывало, перед праздником говоришь ему: "Ты бы, Гриша, подрезал виски-то, вишь какие лохмы, да причесался"; тряхнет головой, бывалыча -- и вся недолга. Не любил чисто ходить; а славный был сынок, соколик мой ясный: николи грубого словечка не скажет. И с тем-то братом, с Петрушей-то, жили они душа в душу -- неразрывно: куда один, туда другой. Тот, старший, на задворке, бывалыча, сидит, санки строит да прибаутки читает, а этот супротив его... Придешь к ним, они как раз перестанут балясничать и оба примутся за работу; да я все видела, все знала, что они делают. Вестимо, сударик, мать: своему детищу не чужая. Голубчики мои, лебеди мои, оба спорхнули, улетели, бог ведае куда. Оставили мать-старуху мыкать горе... Господи, царь небесный!..
   Рассказчица отерла свои глаза концами головной тряпицы.
   -- Вот как сейчас вижу их,-- произнесла она и замолчала.
   -- Известно, дело материнское... жаль...-- сказал купец.-- Так что же приказчик-то?
   -- Сейчас, кормилец,-- продолжала старуха.-- Ну вот, что бишь?.. Варвара-то сначала ребенка у себя на барском дворе держала; а то однова, праздником, принесла его к нам в люльке и говорит: "Пускай он у вас будет; мне неколи за ним ходить: работищи пропасть, говорит, с утра до ночи ног не слышу". Мы взяли ребенка: худищий такой сделался, зачиврил вовсе. То ходить было начал, когда у нас был; а то поставишь его на ножонки, а он так и гнется, так и подгибается, как плетка, сердечный,-- рубашка на нем закорюзла. Старик тут сказал невестке: "Ты, мол, наведывай ребенка-то, да не забывай, что у тебя и муж тут". А слухи, кормилец, пошли нехорошие: кто е знает... начали болтать на боярщине разные разности. О ком толк? Все, бывалыча, об нашей невестке: в приказчицы, говорят, попала, такая-сякая... кастят ее ни на что не пбхоже. Петруша приуныл; ходит повеся голову. Только однова старик и говорит ему: "Не сходить ли, Петруша, к приказчику, да не взять ли бабу-то?" А Петруша молвил: "Хорошо, как даст он ее теперича". Тут старик как гаркнет: "Как, говорит, не даст? Я ее насилкой вытащу оттуда".-- Так и расходился старик-от мой. Это с ним бывало редко: знать, задело за живое... а уж ума... ума палата... перед господом... уж такой-то был ум, что и-и-и... я его смерть боялась; так-то...
   -- Дело известное, муж...
   -- Как же можно, сударик, знамо... Вот Петруша говорит: "Нет, батюшка, не тронь ее: почем знать? можа, она и ни в чем не повинна; мало что говорят... мужик дурак: соврет, и слухать нечего. А вот, говорит, я буду подсматривать за ней; уж во что ни станет, всю подноготную открою". Старик промолчал.-- Опосля я узнала, что Гриша -- меньшой-то -- сделал вот что: я говорила тебе, что они с Петрушей жили душа в душу, ну, и стакнулись, должно, между собою: каким ни было побытом разведать все. Так Гриша, я узнала, сделал что же? Раз зимою, только что выпал второй, не то третий снежок, он пришел на барскую кухню к невестке, известно, проведать,-- пришел, да и залег на печку; говорит, издрог до смерти, сем погреюсь.-- Приказчик был дома; невестка сидела за столом, вышивала подзатыльник и потихоньку наигрывала песню. Вот Гриша лежит, да и высматривает: не придет ли в кухню приказчик, да не выйдет ли чего? А притворился, что спит,-- уж он не раз так делал, да все не удавалось, что ли, не знаю, а тут случилась какая оказия: вдруг входит в кухню приказчик; высокий был такой; прямо осмотрелся кругом и подходит к невестке, а сам ухмыляется и ловит ее... хочет обнять; то-то грех, кормилец...
   -- Это приказчик-от?
   -- Да, он.
   -- Затейник ажио ль был; нечего сказать. Ну, что же?
   -- Только невестка вдруг заморгает ему... так, вишь, и встрепенулась -- и указала рукой на печь.-- Он, приказчик-то, повернулся, глянул на печь и вышел вон. Гриша как раз, не будь дурен, прибежал к Петруше, да и все рассказал. А мы эвтим делом с отцом ничего не знали. Слышу послышу, Петруша уж был у приказчика, отпрашивал Варвару. Дело было так: пришел он к нему и говорит: "Петр Семеныч! отпустите, говорит, жену, не терзайте моего сердечушка, что вот так и так..." Приказчик только послышал эвти речи, как затопает, как загорланит: "Как, говорит, что?.. пред кем ты?.. смеешь... зазнался, говорит, захрюкался..." -- да так его в шею и прогнал, совсем прогнал.
   -- Ну, а что же старик-то?
   -- Дальше, больше, тут перед заговеньем старик мой захворал: горячка сделалась; одно к другому. Петруша мой совсем руки опустил, словно кто ворожбу навел на него: мрачный такой. Глядь-поглядь,-- слышу он побил жену. А за что побил? Известно, как, разузнамши все ее шашни-то, стал говорить ей, чтобы она сама сошла от приказчика; а она и говорит: "Мне и тут хорошо"; он начал ее ругать, выпытывать у ней, правда ли, что она живет с приказчиком, аи нет?.. Согрешенье, сударик... увещать стал, это счунять; а она отвернулась от него, ругнула и пошла: "Харя твоя дурацкая, говорит, шут тебя с кудахтал, дурака этакого". Он, вишь, стоял, стоял, да как пустится за ней, истованный тот... догнал ее у барской конюшни и давай буздать... что сделаешь, касатик? И поколотил ее; поколотил, желанный ты мой, да и закаялся: уж как за это ответил-то, господи!.. Заутра приказчик призывает его к себе: "Ты как, говорит, смеешь бить жену? Знаешь, она тебе закон, то, другое..."
   Вот... а старик все лежит; лопочет бог ведает что; горячка, вестимо дело, нешто она шутит; извелся, бедный, словно сухая былинка. Вот, кормилец мой, смотрю: наране Петруша пропал, сгинул совсем... ни дома, ни на боярщине -- нигде нетути: пропал... Проходит день, все нетути; я спрашиваю у Гриши: "Не знаешь ли, куда подевался?" А он: "Сам, говорит, ума не приложу"; староста приходит, спрашивает: "Куда того..." -- "Сами, говорим, не знаем".
   Только однова, поздно вечером, сидели мы вдвоем: я старику давала пить, а Гриша шлею чинил. Откуда ни возьмись, входит Петруша, хмельный, расхмельный,-- и так вот его и швыряет в стороны. "Здорово, говорит, матушка-кормилица, как живешь?" А сам все шатается по избе. Мы ему тут инды как обрадовались; Гриша вскочил это, бросил шлею и прямо к нему... Петруша говорит: "Давай, Гриша, поцалуемся". Стали цаловаться. Потом подошел ко мне и со мной поцаловался. Я ему говорю: "Где, мол, Петруша, пропадал?" А он махнул рукой и молвил: "Там гулял, говорит, матушка, куда ворон костей не заносил". Я вижу, что допытаться у хмельного трудно, не стала спрашивать, а только сказала: "Поесть не хошь ли, Петруша? Чай, проголодался?" -- Мы о ту пору хочь и поужинали, а я тогда в залавке на всякий случай спрятала картох; да, признаться, и есть-то было некому. Он говорит: "Нет, матушка, картох я не хочу, а вот спать хочу". Мы: "Ну приляг, говорим, себе, приляг, касатик". Он брякнулся на хоры -- это подле отца -- и захрапел. А две недели пропадал. Приказчик про это знал; да как не знать? И раза два уж посылал старосту искать его; но, знамо, не нашли. Он все бродил по постоялым дворам, а то больше по заводам. Недалече от нас тут заводы: один винный, а другой сахарный.
   -- Так он на винном больше? -- сказал купец, заслоняя ладонью рот, чтоб унять зевоту.
   -- Право слово, не знаем, кормилец; может, больше и на винном.
   -- Так что же? ты говоришь, он пьяный пришел.
   -- Да, да, пьяный. Лег он это заснуть, уснул; немного годя и мы легли. Ребенок у нас о ту пору не кричал, здоровенький такой был: поправился, живучи у нас, и спал он со мною. Ну полеглись все, старик все лежит в забытьи: нет, нет -- да и забормочет... Вот рано-ранешенько встаю я; слышу, вторые петухи... оделась это, засветила лучину, подхожу к хорам -- хвать, Петруши нет. "Господи, батюшка, не ушел ли опять? -- думаю себе.-- Разя на задворке? да зачем? незачем бы ему туда: еще рань какая..." Одначе я не утерпела: взяла, накинула полушубчишко и пошла на задворок. Темно, никого не видать; я на задворке-то давай его кликать, это гаркнула разов пяток: мол, Петруша, а Петруша!.. нет, не откликается, и нигде ничего не шелохнет... только куры спросонья трюкают... как мне стало тошно! перед господом богом... скука одолела такая...
   Рассвело. Петруши все нет; Гриша пошел его искать; искал долго -- не нашел. Вот тут, кормилец, подступило к нам такое горе, такое горе, что и-и сказать нельзя... вишь ты: на другой день, это, значит, после второго побега моего Петруши-то, на барском дворе у скотницы пропали деньги, и диви бы маленькие... ажио триста рублев. Э-э... ну... того... скотница эта, старушка, бог с ней, была добрая такая и бережливая.
   -- Откуда же у ней такие деньги?
   -- Вестимо, касатик, копеечками собирала: то вытчет холсты кому, выбелит, то тальки прядет, бывалыча, па сторону, и что дадут ей за работу -- она все в сундук да в сундук; в холсты завертывала. А все это она для своей дочери: дочь была лет уж, почитай, двадцати; только сватались за нее как-то плохо; не то чтобы она, как тебе сказать, была полуумная; а вот с дуринкой больше, но смирная и работящая, нечего таить. Ну, пропали деньги, сгибнули совсем и невесть куда. Скотница тут сейчас к приказчику жалиться... что так и так, сударик, пропали; а сама и-и плачет, и-и голосит. Как же можно,-- жалко, родимый. Только приказчик выслушал ее и говорит: "Ступай, я знаю, кто это поддел..." Смотрим, он пишет к барыне в Москву, что вот мужик Петр, говорит (мой Петруша-то), блажит, распутничает, бьет жену, пьянствует, находится в побегах. В другой, говорит, побег,-- в тот денек, когда он убежал это,-- у скотницы пропали триста Рублев, ну и там... что окромя некому: все мужики, говорит, хорошие: только вот один напался блажной; его надыть в солдаты беспременно. Известно, сердит был, родимый ты мой; гнал, что ни на что не похоже. Сколько раз добирался до него,-- говаривал старосте: "Найди, мол, ты мне его; пропасть ему некуда..."
   -- Однако того...-- сказал купец, выгибая спину и заводя руки за затылок,-- не пора ли на боковую...
   -- Чай, день-то нахмытался, касатик,-- проговорила старуха с видом участия.
   -- Досталось. Пойдем, бабка, в избу; холодновато, кажись. Я вот в тулупе озяб, а тебя, чай, в кафтанишке пробирает напорядках. Пойдем погреемся.
   -- И то, родимый. Оно, вестимо, наше дело крестьянское: иногды бывает такая стыть... знамо, привычка... а студено и теперь: напуще вот ноги околели...
   На улице совсем стемнело; дождик перестал; только слышались с крыши капели. На селе в разных местах мелькали огоньки. Старуха и купец пришли в избу; в ней у стола ярко горела лучина, воткнутая между зубцов длинного светца; на лавке у окон сидела дробненькая девочка лет тринадцати в запачканной рубашонке и держала на коленях беловолосого жирного мальчика в ситцевой рубашке: он ел из горшочка молочную кашу, кривлялся и поминутно съезжал с коленей своей няньки.
   Старуха, поклонившись на все четыре угла широкой избы, медленно села на край коника.
   Купец снял с себя тулуп, положил его на хоры и, оставшись в одном жилете, из-под которого выбегала в складках дикая ситцевая рубашка, проговорил: "Господи, благослови!" -- и завалился на боковую.
   У печи в это время хозяйский малый с широким лицом, обложенным пушистой бородой, в полушубке и с палкой в руке -- вел разговор с бабою над лоханью с помоями.
   -- Ну, чего ты гогочешь? -- говорил он бабе, закрывавшей свои губы передником.
   -- О, провалиться тебе! -- щуря глаза, бормотала баба.-- Хи-хи-хи, ну, уж... ха-ха... бедовый, право слово.
   -- Так вот тебя и поддену палкой-то,-- говорил малый.-- Вишь, скалит зубы, как кобыла на овес... ну, что же ты?..
   Баба закатилась со смеху.
   -- Бери, что ль, палку да поддевай, тебе говорят, лоханку-то. Понесем.
   -- Как я поддену? ишь ты, не даешь... О! да домовой те расшиби,-- о-о-о... ха-ха-ха...
   В это время вошла в избу хозяйка с подойником в руках. Баба с малым в одну минуту подхватили лоханку и понесли ее на двор.
   -- Посиди, Кузьминишна,-- сказала хозяйка старухе, снимая с бруса ситцевый передник.-- Вот иду доить; коровы только закусили.
   -- Хорошо, матушка, посижу, родная моя: мне спешить некуда.
   -- Кто это? -- внимательно разглядывая купца на хорах, проговорила хозяйка.
   -- Я,-- произнес он, выставив кверху одно колено и держа правую руку поперек лба.
   -- Это Иван Осипыч. Да что же вы тут легли? вы бы в горнице: там есть кровать.
   -- Ничего, все едино; да я еще не совсем размундирился; полежать вздумалось, не больше того... после, пожалуй, перейду в горницу.
   -- В горницу перейдите; вас тут прусаки поедом съедят... намедни как-то я легла на печке... все ноги изъели... пятнами, пятнами... особливо это место...
   -- Ваш хозяин куда это пошел? -- спросил дворничиху купец.
   -- Да кума проведать, Ивана Орефьича, на ту сторону. -- Чудачина,-- произнес купец.-- Сейчас он со мною
   встретился в сенях; значит -- темь хоть глаз выколи... и не узнает меня: щупает руками и спрашивает: "Кто это такой?" -- "Я".-- "Кто ты?" -- "Да узнай",-- говорю. Он теперича и принялся перебирать: "Гаврил Сидорыч, там... Семен Захарыч". Я ему: "Эно куда полез, говорю, а еще арихметчик... своего постояльца не узнает".
   -- Гм...-- произнесла хозяйка,-- он у меня такой... тоже иную пору и меня не узнает, когда в сенях придется; обыкновенно, темнота...
   Вскоре хозяйка вышла.
   В избе настала тишина; у стола по временам шипели в ведре горячие секретки, падавшие в него с нагоревшей лучины. За печкой однообразно чирикал сверчок.
   Купец зевнул во весь рот.
   -- Что ж, старуха, замолкла? -- сказал он, наконец.-- Досказывай, чем кончилось дело.
   -- А спать-то разя не будешь? можа, я тебе помешаю?
   -- Ничего; я не засну еще долго; рассказывай.
   Старуха кряхнула и начала:
   -- Ну, слухай, касатик. Вот видишь ты это, я тебе сказывала, приказчик написал барыне письмо, как триста Рублев пропали.
   -- Да, да, ну?..-- произнес купец, поворачиваясь на бок и подкладывая руку под голову.
   -- Так вот дела какие: написал он. Петруши все нет, пропал, да и шабаш. Вот опосля крещения, слышим, снаряжают старосту, десятского, с ними мужиков -- человек шесть -- искать Петрушу. Мы думаем и дивуемся: что, мол, это значит? В