# Спустя-рукава

Глеб Иванович Успенский

(Из провинциальных заметок).

Г. И. Успенский


## СПУСТЯ-РУКАВА


(Из провинциальных заметок)


Г. И. Успенский. Собрание сочинений в девяти томах

Том 2. Разоренье. Очерки и рассказы

М., ГИХЛ, 1955

Издание осуществляется под общей редакцией В. П. Друзина

Подготовка текста Н. И. Пруцкова

Примечания М. И. Дикман


I


Певцов был молодой человек, но молодость его постоянно отравлялась томительным нытьем о собственном положении, томительным ожиданием деятельности и в то же время полным бездействием. Где бы он только ни бывал, странствуя и в городах и в деревнях, -- везде, и особенно в столицах, Певцов проживал у каких-нибудь родственников, собирался что-то начать, заняться основательным изучением чего-то, задумывал держать экзамен то в то, то в другое учебное заведение, бесконечно тосковал неопределенным положением в качестве приживальщика или дармоеда тетушкиных хлебов, курил множество папирос и шатался без всякого дела; живя, например, в Москве, он целые дни вялыми шагами перебирался с бульвара на бульвар, угрюмо смотря на проходящих, останавливался перед толпой народа, начинал вслушиваться, но тоска гнала его дальше, и вот он где-нибудь в Кремле, заложив руки назад, смотрит на царь-колокол... Ему не хочется идти домой; там его ожидают любопытные глаза тетушек, желающих знать, не сумел ли их племянник куда-нибудь пристроиться, не обеспечил ли, наконец, себя, прошлявшись целый божий день?.. Вспоминая об этих любопытствующих взглядах, племянничек делался еще мрачнее. "Эти идиоты, -- мысленно ругался он, -- и знать не хотят, что делается у меня в голове... хорошенько подумать не дадут... им бы только с шеи спихнуть". И он опять плелся на Пресненские пруды, решая сегодня же бросить своих тетушек, да заняться хорошенько, да выдержать экзамен, потом "плюнуть всем им в морду", потому что они не знают, что такое он... И вдруг в голове его возникают вопросы: "Что же такое он в самом деле... и какие такие у него особенные вещи в голове?.." Это снова повергало его в тоску...

Проходили годы, а он попрежнему жил у тетушек, собирался держать экзамен, выкуривал тысячи папирос, думал, тосковал и, наконец, очутился в уездном городке учителем...

"Вот где моя пристань!" -- думал он, въезжая в город и озирая разоренные лачужки и повалившиеся плетни. "Что ж? здесь-то и делать дело!" -- сказал он себе и почти с удовольствием перенес все неприятные ощущения, которые ему пришлось испытать, нанимая квартиру, знакомясь с учителями и училищем. Квартира его была простая лачуга, с грязным полом, перекосившимися стенами и сверчками; за стеной постоянно стучал молот жестяника и раздавался рев ребят, не дававший ему "подумать"; в окна глядела улица с измазанными грязью свиньями, забор и за забором бурьян. Училище тоже неприятно подействовало на него своим разрушенным видом, стертыми досками, ободранными стенами, изрезанными партами и проч. Все это рисовало в его воображении какое-то покинутое, заброшенное здание, где могут жить только летучие мыши и гнездиться ночные птицы. Он начинал дело с светлыми планами, и нервы его неприятно потрясались этою пустынностью, веянием смерти и заброшенностью...

"Но, -- думал он, -- живут же люди и здесь!" -- и принялся знакомиться с учителями, которые представились ему мучениками; но люди, которые жили здесь, то есть учителя, к удивлению Певцова, еще более увеличили в нем ощущение разрушенности и смерти. Они сами были развалины: они давно уже служили здесь и привыкли ко всему. Появление нового лица родило в них относительно его какое-то враждебное чувство -- они сторонились Певцова, старались отнекиваться и вежливость его объясняли желанием подделаться к ним, да потом и бухнуть директору, чтобы самому выскочить, а их погубить. Такой взгляд товарищей весьма опечалил Певцова; он недоумевал, но надеялся, что со временем они переменят об нем мнение. Он не ошибся. "Что ж? -- подумали товарищи, когда им надоело шушукаться, -- пускай доносит... наше дело правое", -- и стали смотреть на Певцова как на прощелыгу... "Прощелкался в Москве-то, -- думали и говорили они, -- вот и юлит..." Взгляд их еще более укрепился тогда, когда они узнали, что у Певцова нет ни копейки за душой, а у них были уже благоприобретенные норы, самовары, кровати и беспорочные формуляры. "Нам бояться нечего!" -- думали они каждую минуту... С этих пор они перестали сторониться Певцова и шушукать в уголку; теперь они уже громко разговаривали о крестинах, больных желудках, больных со вчерашнего головах, предлагали друг другу средства к исцелению и трепали учеников за виски...

Скоро он помирился с разваленными стенами, с пьяными фигурами учителей, но решительно терялся при виде учеников. Эти рваные полушубки, эти худенькие детские ноги, вымазанные холодною осеннею грязью, эти тощие лица и уже мозолистые руки приводили его в недоумение. Он знал, что эти дети пришли поучиться у него уму-разуму; знал, что полушубки, в которых пришли они, сняты с отцов и братьев; знал, что отцы и братья с нетерпением ожидают возвращения их полушубков из школы, чтобы одеть их и отправиться за добычею: они еще вчера заметили в овраге дохлую лошадь, которую еще никто не успел ободрать. Об этой лошади думают теперь отцы и братья, об ней думают и ученики Певцова. Маленькие слушатели его -- уже действительные, нужные члены своих семей и заинтересованы в них наравне со стариками и взрослыми. Чем он, Певцов, может пригодиться им? Разве хватит у него духа ограничиться только поправкою грамматических ошибок в том маленьком детском сочинении, где говорится, что "вчера у нас обвалилась печка, а отца нету дома -- он повез продавать подсолнухи по деревням, всего на четвертак..." Какая польза этим трудящимся беднякам в том, что они узнают логический состав мысли, что орган вкуса есть язык, а Монблан имеет четырнадцать тысяч футов высоты? какая польза в подобных знаниях, когда, заплатив за них кровные три рубля в год, ученики его все-таки будут продолжать жить по-отцовски, в лютые морозы плестись по полю на клячонке в соседнюю деревню, чтобы распродать подсолнухи на ту же сумму в четвертак и надувать при этом своих собратий мужичков?.. Он не верил, чтобы все эти маленькие труженики добровольно отрывались на четыре года от семей; он видел тут какое-то строжайшее приказание... Опыт доказал ему совсем иное. На глазах его не один раз в училище приходили отцы и матери учеников и просили учителей наказать своих детей... Что им мешает драть и "полосовать" своих детей дома? Они дерут их дома, но не видят от этого никакого проку; им нужно, чтобы детей наказывали в училище. Следовательно, училище имеет некоторую силу: бедные отцы ждут от него чего-то... У них дома не находится одного из свойств нравственного влияния, необходимого для их детей; они полагают, что спасительница ихняя -- это училищная казенная розга, укрепленная в чужих, ученых руках... Так думают необразованные отцы. "Но, -- думал Певцов, -- на нашей обязанности заменить эту розгу светлым нравственным влиянием".

На первых порах ему казалось, что в нем проснулась какая-то новая, страшная сила...

"Но, -- думал он через две минуты, -- чем же может быть он полезным в этом отношении?" Углубившись в разработку собственных нравственных сил, он с ужасом убедился, что ничего не может сообщить своим питомцам, кроме мыслей о пользе терпения, повиновения, послушания, труда... "Что такое?" -- недоумевая, толковал он и приходил к тем же заключениям. Певцов почувствовал, что не эти ли истины, вколоченные в него с детства, с целью приучить его к существованию сидя на одном месте и быть довольным этим "определенным" положением, -- были причиною того, что, оставшись без цепи, без привязи, сделанной чужими руками, он мечется из угла в угол, не знает, что делать, куда деваться?.. Мысль эта, мелькнувшая в его голове как молния, как молния и исчезла, но общий и душевный хаос, который подняло в его душе "дело", заставил его оказать:

-- Нет, кончено! Завтра же бросаю все... и не могу здесь быть... Нет!.. Нет!..

Завтра он не уехал, потому что этому помешало одно новое и весьма хорошее соображение...

"Что ж, -- думал он, -- и здесь можно быть полезным... Стоит только отдать свое жалованье в пользу бедных учеников, их семейств, отцов и братьев... Ведь это все ихнее..."

Эта мысль озарила все его тосковавшее существо...

-- Завтра же, завтра же! -- толковал он с восторгом и ерошил свои волосы...

Но завтра он этого не сделал.

"Как только получу жалованье, -- думал он "завтра", -- тотчас же..."

Жалованье он получал, клал в карман -- и думал: "Завтра непременно!"

Но завтра он этого не делал -- деньги нужны были самому, "а вот в следующий месяц!"


II


Прошло два года. Певцов никуда не уехал. Мысли об отъезде и о раздаче собственного имущества он считал окончательно решенными; он был уверен, что сделает все это непременно, и не считал нужным размышлять об этом каждую минуту. Дело решенное. К концу второго года он сделался как-то спокойнее. Учителя его уже не дичились, и он тоже спокойно презирал их. "Что же требовать от них!" -- думал он. Отношения к ученикам уже не были загадкою, во-первых, потому, что "завтра непременно...", а во-вторых -- "нужно же хоть для виду; приезжают ревизоры... охота выслушивать неприятности от кого-нибудь"...

-- Вы, пожалуйста, сбрейте бороду, -- сказал ему смотритель...

-- Я думаю, борода моя не повредит?..

-- Так, но что вам за охота из-за какой-нибудь бороды выслушивать замечания? Согласитесь.

-- Так, так, действительно, -- отвечал Певцов и сбрил бороду.

Сидя в классе, он видел те же полушубки и голые ноги, но для того, чтобы "не нажить неприятностей", трактовал о подлежащих, сказуемых, выслушивал басню "Осел и соловей", "Проказница-мартышка".

Неужели он забыл, что выучить эту басню, не понимаемую почти наполовину, стоило и времени, нужного на домашнюю помощь, и сального огарка, стоившего проклятий? Нет, он знал это, но "что за охота выслушивать..." и т. д. Кругом его за стенами в соседних классах раздавались возгласы его товарищей, заматоревших в процессе преподавания, основанном на том, чтоб "не нажить неприятностей". Певцов слушал это преподавание и был равнодушен к нему: он ведет свои дела и не имеет надобности до своих товарищей.

-- Кроме видимых, вещественных глаз, имеет ли человек невещественные? -- раздавалось за стеной.

-- Человек имеет невещественное око.

-- Которое называется?..

-- Которое называется внутренним.

-- Как?

-- Внутреннее око.

-- Садись! -- Пономарев! Осязаем ли мы внутреннее око?

-- Нет, мы его не осязаем.

-- А оно само осязает ли внутренно предметы? то есть видит ли?

-- Оно видит и осязает.

-- Что именно?

-- Невещественные предметы.

-- Садись!

За другой стеной идут рассказы о том, чем замечателен Манчестер; о том, как Мамай разбил Донского "с тылу", причем беспрестанно слышатся слова "наголову"... "обратился в бегство"... "славяне, подобно германцам, а германцы, подобно славянам" -- и проч. Но вот раздается звонок, Певцов стоит среди учителей: они просят у него папироску, расспрашивают о квартире.

-- Да не пойти ли нам к Гаврилову? У него превосходная наливка.

-- Нет, господа, -- говорит Певцов.

-- Да ведь в Москве пили же что-нибудь?

Певцов соображал: "Отчего же и в самом деле не пойти?"

И действительно шел, так, от нечего делать. Дорогою он видел, как ученик, отвечавший о внутреннем оке, тащил, весь потный, коромысло с ведрами воды; думал, что тяжесть этой ноши способна выколотить из него в одну минуту целые миллионы сведений вроде внутреннего ока, -- и шел с товарищами дальше. Впрочем, он вежливо отвечал на поклон ученика, который, высвободив одну руку из-под коромысла, снял-таки шапку перед наставниками.

-- Ну-ка, рюмочку! -- говорят ему товарищи.

-- Нет, я не стану.

-- Да пили же в Москве-то? что за глупости!

Певцов думал: "что ж такое?" -- и пил.

Но вот уже он выпил пять рюмок. Как это случилось, обстоятельно объяснить невозможно; достоверно известно только то, что, поднося себе рюмку за рюмкой, он думал: "что такое, если я... велика беда!" Через несколько времени он уже целуется с кем-то. "Что это за рожа?" -- думает он, упираясь глазами в какую-то щетину, которая принадлежит обнимающему его человеку, и, убедившись, что это один из товарищей, автор внутреннего ока, думает: "а, это ты, подлец!" -- и целует щетину.

"Эка важность! -- думает он, совершая эту церемонию. -- После злиться будет... чорт с ним!"

Откуда-то явилась гитара, началась пьяная песня. Оказывается, что Певцов знает эту песню, -- и подтягивает; начинается другая -- Певцов и другую знает. Между ним и товарищами рождается какая-то пьяно-дружественная связь, он уже не с отвращением, а почти добровольно слушает, как кто-то признается ему в любви.

-- Ты, брат, хороший человек, -- говорит ему кто-то... -- Я, брат, люблю откровенность.

-- Ты, брат, сам отличный человек, -- говорит Певцов. -- Я, брат, люблю правду.

-- Ты, брат, с Ивановым не сходись, он -- подлец... Я тебе по душе говорю.

-- Иванов? о, это подлец! -- не задумываясь, соглашается Певцов.

-- Целуй, брат!.. Вот спасибо!.. Давай по одной!

-- Давай, брат!

-- Что, моего пса тут нету? -- раздается голос за окном.

Это ходит по городу жена учителя и ищет своего пропавшего мужа.

-- Поди ты к чорту! -- гремит компания.

-- Убирайся к чорту! -- присоединяется Певцов. Словом, он -- приятель всем, находящимся в этой компании. Певцов возвращается домой навеселе, не замечая любопытных, изумленных уездных лиц, привыкших встречать его всегда в порядке.

-- Нет! это невозможно! -- с болью в голове решал Певцов, проснувшись на другой день. -- Нет! это чорт знает что такое!..

Сообразив все подробности происшествия у Гавршюва, Певцов назначал немедленный отъезд из этого проклятого города завтра утром. Это немного успокоивало его; но до завтрашнего утра оставалось громадное количество уездной скуки. Он попробовал высидеть целый вечер дома, но бушеванье ветра, грохотанье ставней и болтов, рев свиней под полом комнаты заставили его подумать: куда бы деться? Он подумал было в последний раз сходить к тому или к другому товарищу, чтобы показать себя снова в приличном виде, но это оказалось неудобным: у женатых людей не всегда есть свободные минуты, одни дети чего стоят! Да, наконец, велика ли важность доказать товарищу свою трезвость. "Чорт с ними!" -- думал Певцов и все-таки не знал, куда бы, в какую бы нору заткнуть себя, лишь бы поскорей проснуться завтра. Судьба помогала ему. Буря и грохот ставней не его одного гнали вон из дому, не в нем только было желание куда-нибудь деться; на его стороне была холостая уездная компания -- он и сошелся с ней.

"Завтра же, завтра же!" -- думал Певцов.


III


Прошло еще два года -- Певцов уже не думал этого "завтра же", он советовался с товарищами насчет желудка: ему присоветовали употреблять огуречный рассол.

"Завтра же прикажу хозяйке купить капусты и огурцов", -- думал Певцов в эту пору.

Холостая компания, к которой он продолжал принадлежать, в сущности своей была глубоко грязна и отвратительна; отягченная бременем тоски и пустоты, она спустя рукава смотрела и переносила самые возмутительные вещи, понемногу привыкла принимать страшное нравственное падение за удовольствие и увеличивала скудость духа и сердца, уже оскудевшие в пустоте, еще больше и безжалостнее.

Иногда Певцов, поразмыслив над своей жизнью, вдруг снова впадал в усмиренную кроткими мерами тоску, которая на этот раз не выражалась в потребности рассола, но и не была уже та московская тоска, в которой все-таки звучала молодость. В ней уже не мелькало неопределенное желание что-то начать: она говорила о том, как бы все это кончить добровольно. Певцов давно уже сидел на привязи и мало тосковал об этом; он даже не замечал этого -- так привык он к ней с детства. Но время и другие условия, о которых уже сказано, навели его на мысль, что привязь эта очень длинна: она дает ему возможность шататься по улицам безо всякой надобности, вступать в сношения с другими субъектами того же сорта, грызться с ними и потом, повидимому безо всякой надобности, уносить в свою конуру переломленную ногу, боль в боку. Не лучше ли просто сидеть в конуре и заботиться только о собственном благосостоянии, пусть там грызутся. Но иногда не утерпишь... Для этого-то нужно привязать себя в самую глубь конуры, опутать себя веревками, надеть намордник, наконец приковать себя к земле.

Соображения, которые привели Певцова к мысли о женитьбе, были, конечно, не такого свойства; и это происходило только оттого, что он не подозревал о существовании в себе глубоких начал рабства. Поэтому-то желание более короткой привязи он переводил на собственный язык так. "То ли дело, -- думал он, -- я живу сам собою!.. Чорт их возьми всех! Я их не хочу знать! Я буду делать свое дело, и у меня будет своя жизнь. Жена подойдет и сядет. Я занимаюсь (тогда можно будет заняться), а она что-нибудь шьет. Чистота. Порядок. Тихо, смирно. Она подойдет и обнимет меня; по крайней мере я знаю, что есть на свете существо, которое..." Мысль о женитьбе охватила его гораздо серьезнее, то есть настойчивее, всех других его мыслей, он решился взять непременно красавицу и умницу. Пусть она будет бедна. Певцову это решительно все равно. Одна красавица была у него на примете, но он все как-то мешкал:-- дело новое. В один вечер вой бури и рев свиней под полом квартиры достиг таких размеров, что Певцов в каком-то исступлении произнес:

-- Завтра же! завтра же, непременно!..

На этот раз он сдержат слово. Хлопоты насчет невесты начались с следующего же утра. В качестве человека, окрашенного уже уездными красками, он не мог обойтись без советов и толков по этому предмету с своими товарищами, решившись впрочем, как и всегда он решался, действовать сообразно собственным взглядам, так как он и товарищи -- это две вещи совершенно различные. Он сообщил между прочим, с кем из женщин намерен сойтись поближе.

-- Красавица и умна -- мне этого только и нужно, -- говорил он, называя фамилию девушки.

-- Это что!.. -- говорили ему товарищи: -- а вы вот за Зацепиной приударьте... Во-от! Тут по крайней мере -- деньги; у нее вон три лошади, какие сани, посмотрите-ко!.. а с красотой долго не наживешь... Красота пройдет...

-- Нет, я уже решился, -- твердо сказал Певцов.

"Но, -- думал он через несколько времени, оставшись один, -- почему же мне нужна только красота и ум, отчего и не средства? Зацепина! Что ж такое? Я не мальчик, мне нужно установившуюся душу. Она и не дурна... даже красавица... Средства?.. Они мне дадут возможность еще более отделиться от этой пьяной оравы и жить самостоятельнее..."


IV


Прошел год.

Певцов был уже женат на Зацепиной. Он чувствовал истинное блаженство: какая у него чистота в комнате, какое тепло! Как-то радостно смотрят на него новые обои комнатки, новая лампа, новые стулья и новая, чистая блуза жены, в которой она подходит к нему и подсаживается. Правда, она молчит большею частью, но это-то и дорого: -- ему давно хотелось тишины и покоя.

-- Ванечка! -- говорит жена Певцова, -- Авдотья разбила чашку, я ей приказала купить новую на ее счет... Посмотри, какая миленькая чашка!

-- Какая в самом деле хорошенькая.

-- Я тебе налью сегодня в нее чаю, -- присовокупляет жена и целует супруга; Певцов тоже целует ее.

Затем снова тишина, свет лампы, медленные прогулки супруги из одной комнаты в другую, чтобы поправить подсвечник под зеркалом, чтобы задать кухарке вопрос, -- и главное: тишина и молчание... Молчание жены Певцов объяснял себе ее умом, который ни на минуту не перестает работать в пользу спокойствия и тишины. Каким ангельским голосом говорит она даже фразы насчет вычета за разбитую чашку! В этом голосе слышится и любовь к Певцову и ежеминутная забота о нем...

Жена Певцова была честнейшая исполнительница того назначения, которое ей было внушено в доме родительском ежеминутными примерами действительной жизни и основано на том, чтобы "не из дому, а в дом". Эта теория, смотрящая на жизнь как на возможность скопить и нажить, делает множество женщин, которых в молодости можно насильно выдать за семидесятилетнего старика, но которых нельзя уже оторвать от этого старика, потому что они сразу предаются продолжению "наживы", развитой в их мужьях, и делаются скрягами. Такого воспитания была и жена Певцова; молодое красивое лицо ее было всегда задумчиво, по причине тревожных вопросов насчет капусты, огурцов, яиц, сковород, ухватов и проч., нескончаемою вереницей тянувшихся в ее уме... Все-то она думала о том -- как бы не прогадать да лишнего не передать, а если случится, то и недодать... Она жалела, что этого не случалось. Еще она думала о том, как бы было хорошо, если б ей пришлось найти где-нибудь на улице пять тысяч; она бы сейчас их спрятала и никому бы не показала... Все это совершалось в голове ее молча, тихо...

-- Ванечка! -- говорила она ангельским голосом, целуя Певцова в губы, -- ты куришь дорогой табак! голубчик, ангелочек! брось!.. Кури в гривенник... Не все ли равно?..

-- Изволь, изволь!.. -- в умилении лепетал Певцов. Жена осыпала его поцелуями.

Певцов не мог ни на минуту расстаться с этой тишиной. Уездное общество решительно не влекло его; он равнодушно относился к своим холостым приятелям и даже подтрунивал над тем, как по вечерам они с пьяными разговорами шатаются по темным улицам, натыкаясь друг на друга и не зная, куда деться... Он чувствовал, что мог смеяться над ними, -- у него был свой угол, который он боготворил... Возвращаясь вечерком домой, после кратковременной беседы у семейного товарища, он непременно заглядывал с улицы во внутренность своего дома: какая райская тишина! Вон жена сидит на диване и вяжет чулки ребенку!.. Его еще нету, но она так предусмотрительна... Какое у нее святое выражение лица... Как ярко горит лампа!

Он входил в комнату и с удовольствием целовал жену; жена отвечала ему еще с большею страстностью...

-- Ванечка! я все ждала тебя, все боялась, -- говорит она.

Следовали опять поцелуи.

-- Я думаю, не обварить ли нам клопов? -- произносила жена.

-- Обвари, обвари, ангел мой!

И Певцов снова заключал ее в свои объятия.

Ощущение под ногами твердой земли, испытываемое Певцовым после женитьбы, не прекращалось даже тогда, когда обои комнаты несколько позапачкались, когда блузы жены запачкались совершенно. Он даже начал находить что-то приятное в этой расстегнутости; начинал любить свой угол даже и тогда, когда все бывшее в нем было пополам с грязцой! Встречая жену с растрепанной косой или со щекой, на которой видны следы ухвата или сковороды, он радовался даже. Что ж такое, что жена его облита помоями? Зато какое у нее ангельское выражение лица!.. Помои знаменуют хлопоты о тишине... Все эти помои, шерстяные чулки, клопы, начинавшие колонизацию около новобрачной кровати, -- все это в глазах Певцова были атрибуты прочности его земного существования. "Довольно висеть на воздухе-то", -- говорил он, обнимая жену, несшую полено... Жена пламенно отвечала ему и, как зефир, уносилась с поленом в кухню.


V


Довольно долго тянулось это блаженство. Он не терял к нему аппетита, но иногда в голову его закрадывалась мысль: "Отчего бы не пойти куда-нибудь посидеть вечерок?" Старая холостая компания, исчезнувшая из его памяти, снова вспомнилась ему. "Отчего же не пойти? Авось, меня не убудет от этого?" И вот однажды он пошел туда.

-- Ну-ка, рюмочку! -- оказали ему.

-- Нет, нет, господа! Теперь рюмочки прошли.

-- Фу ты, господи!.. Хорошо же ваше семейное счастие, если рюмка может вредить ему.

"Да! Ведь и в самом деле! Что за вздор!" -- думал Певцов.

-- Что, нашего барина тут нету? -- спрашивает через несколько времени кухарка Певцова, посланная женой,-- барыня дожидаются.

-- Скажи -- иду, -- отвечает Певцов довольно развязно.

Он уж порядочно выпил; вместе с первой рюмкой ему сразу вспомнилось холостое одиночество, обуреваемое душевными терзаниями и ревом бури. Было что-то хорошее, какая-то крупица поэзии в этом тоскованье и вине. Рюмки быстро вырастили эту крупицу. Певцов не замечал, как летело время.

-- Я оказал, что приду! -- крикнул он на кухарку, когда она в другой раз, спустя несколько часов, снова появилась требовать барина, -- я знаю, что я делаю!

Наутро он просил у жены прощения, но вечером снова вспомнилась ему "жизнь" в компании, и его тянуло-тянуло туда.

-- Ты опять напьешься? -- говорила жена Певцову, когда он собирался пройтись погулять.

-- Ну вот, разве я не знаю!

-- Пожалуйста! что это за пьянство?

-- Я знаю... что ты?

Певцов возвращался пьяный.

Время шло, и стремление Певцова к "грязям" холостой компании не уменьшалось ни на волос. Напротив, оно росло с неудержимою силой и в сущности происходило из сознания, что привязь слишком уж коротка, что размеры деятельности Певцова, даже в территориальном отношении, сузились до последней степени:-- она не должна была простираться далее спальни, и он мог свободно трактовать только вопросы о том, на какой бок удобнее лечь, на правый или на левый? Среди холостой уездной грязи было больше простору и разнообразия. Укрепляя себя в этих взглядах, он, спустя еще несколько времени, уже не извинялся перед женой в том, что был вчера пьян, и вообще не с таким, как прежде, жаром разделял ее цели и намерения.

-- Ты видишь, я занят, а ты лезешь целоваться! -- сердито говорил он ей, набивая папиросу и локтем отстраняя объятия жены.

-- Скажите пожалуйста! Я вовсе не думала целоваться: я хотела сказать, куда мне девать капусту -- прокисла.

-- Мне какое дело! Пожалуйста ты с капустой сама распоряжайся.

-- Что ж ты после этого за хозяин? Не бросать же мне ее... Я должна посоветоваться.

Певцов не отвечал ни слова.

-- Тебе только улизнуть да нажраться где-нибудь,-- сердито проговорила жена.

-- Пожалуйста, пожалуйста...

-- Разумеется!.. Я не затем шла, чтоб с пьяницею возиться.

Певцов с сердцем уходил из дому.

"И какие у этой женщины права, -- думал он, -- на обладание мною, как какой-нибудь столовой ложкой? Что за достоинство целую жизнь молча просидеть на одном месте?"

По вечерам он уже не заглядывал в окна своей квартиры с улицы, она представлялась ему гнездом духоты, кухонного воздуха и мертвой тишины.

-- Тьфу ты! -- говорил он с сердцем.


VI


Прошло еще немного времени, и он уже не просто лез в грязь -- в нем сразу пробудилась вся тоска. Какая страшная разница между первым его приездом в уездный город и теперешней жизнью. Жена, не церемонясь, тянула его на привязь к обязанностям хозяина, и Певцов метался на этой цепи, как бешеный. К ужасу его оказывалось, что у него нехватает даже силы подумать о бегстве отсюда, что нет выхода из этих перин и духоты, из этой тишины, вычетов за разбитые чашки, рассолов и кислой капусты...

Певцов предался самой страшной распущенности. Он подружился с какими-то еще более грязными лицами уездной холостежи, сошелся с какими-то женщинами, пропадал целые дни из дому, и если возвращался домой, то, уже не робея, кричал своей жене:

-- Только пикни!

Жена плакала по целым дням. Среди рыданий она, наконец, пришла к той мысли, что если так дела будут продолжаться, а она будет обливаться слезами, то немудрено, что хозяйство придет в упадок. И то муженек перебил уже две дюжины тарелок... Конец этому она решилась положить по-свойски...

-- Марфа! -- оказала она однажды кухарке. -- Запри двери и ночью не отпирай ему... Пусть его идет, куда хочет...

Ночью пьяный Певцов колотил в дверь и кричал:

-- Отворяй!

-- Пошел туда, откуда пришел! Пьяница!..

-- Отворяй, говорю...

-- Разбойник! Какой ты хозяин?.. Умирай на морозе, с собаками...

Дверь с грохотом повалилась на пол, и пьяный Певцов ввалился в комнату.

-- Не пускать? Ты не пускать? -- наступая на жену, кричал он...

-- А ты бушевать начал. Хор-рошо!

-- Ты не пускать?..

-- Хорошо! хорошо! -- продолжала супруга, опомнившись, и -- выскользнула на улицу...

-- Не пускать? -- продолжал Певцов, всаживая кулак в раму. -- Не пускать! -- бормотал он, всаживая другой кулак в другую раму. -- Ты н-не пускать! -- прохрипел он, намереваясь отнестись с тем же движением кулака к физиономии кухарки, но...

-- Мы не допущаем дебошу... -- произнес суровый будочник Барсук, охватив веревкой локти Певцова. -- Потому, ваше высокоблагородие, нам этого нельзя; начальство тоже шуму не позволяет.

-- Хорошенько его, голубчик! -- советовала будочнику жена Певцова.

-- Будьте покойны!.. в лучшем виде приставим!

С течением времени все пришло в надлежащий порядок.

Теперь Певцов привык ко всяким привязям и находит положение свое весьма определенным, безропотно неся крест, назначенный ему с первых дней колыбели...


ПРИМЕЧАНИЯ


Впервые опубликовано в журнале "Дело", 1868, No 5, подпись: Гл. Ус-кий. При включении в собрание сочинений очерк подвергся стилистической правке.

В очерке отразились личные наблюдения Успенского в период его учительства в Епифани (см. примеч. к очерку "Будка").

Очерк является одним из вариантов темы омещанивания разночиной интеллигенции, впервые поставленной Помяловским в его романе "Молотов" (1861). Та же тема затронута Успенским в "Разоренье".