Успенский Глеб Иванович
Из разговоров с приятелями

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    I. Финиковая пальма.- Два Мишаньки, в двух разных видах.- Граница между благообразием и неблагообразием.
    II. По поводу одной маленькой картинки.- Черты удивительного благоразумия.- Мужъ и жена.
    III. Уклонения от благообразия.

   

ИЗЪ РАЗГОВОРОВЪ СЪ ПРІЯТЕЛЯМИ 1.

   1 Пріятель, изъ разговоровъ съ которымъ составленъ настоящій очеркъ, есть тотъ самый Протасовъ, котораго, за злоязычіе, въ кругу его знакомыхъ, въ шутку называли Пигасовымъ, и желчные разговоры котораго ужь были приводимы мною въ одномъ изъ недавнихъ очерковъ. Позволю себѣ вкратцѣ напомнить физіономію моего пріятеля для лицъ, которыя не читали предшествовавшаго очерка. Это былъ человѣкъ лѣтъ подъ сорокъ, сильно измятый впечатлѣніями послѣднихъ двадцати лѣтъ русской жизни; съ юношескихъ лѣтъ онъ желалъ и надѣялся, что послѣ освобожденія крестьянъ, въ Россіи все пойдетъ "по хорошему" и "по тихому" -- а вышло какъ разъ наоборотъ и притомъ безъ малѣйшихъ къ этому резоновъ, какъ это и оказывается по немногу въ наши дни. Теперь, когда съ каждымъ днемъ все яснѣе и яснѣе стало оказываться именно то самое, что предрѣкалъ Протасовъ пятнадцать лѣтъ назадъ -- казалось бы, для Протасова настало время просіять и возрадоваться. Но увы! Закрылись глаза его на яркія и радостныя стороны жизни, болятъ измолотыя кости, онъ напуганъ прошлымъ и боится глядѣть впередъ. Старыя раны болятъ у него, и онъ можетъ только глядѣть въ прошлое -- такъ оно нажгло его и физически и нравственно... Теперь, онъ ищетъ въ Петербургѣ какого-нибудь безобиднаго мѣстечка, чтобы сидѣть въ углу, и вырабатывать столько, чтобы можно было поддерживать семью, живущую въ деревнѣ, въ средней Россіи. Въ Петербургѣ кто-то обѣщалъ ему какое-то мѣстечко въ желѣзно-дорожной конторѣ, и вотъ, въ ожиданіи объ немъ извѣстія, онъ иногда пріѣзжаетъ ко мнѣ, за городъ, на день, на два. Здѣсь мы читаемъ, молчимъ, а иногда и разговариваемъ. Одинъ изъ такихъ разговоровъ я приводилъ ранѣе, а теперь приведу и другіе, предупреждая читателя, что новаго, т. е. чего-нибудь такого, о чемъ уже не было нами говорено, въ немъ не будетъ, но кое-что недоговоренное доскажется, и вообще все, что казалось маломальски достойнымъ записать въ памятную книжку деревенскаго обывателя, будетъ закончено, чтобы, наконецъ, свести концы съ концами.
   

ОЧЕРКИ.

I. Финиковая пальма.-- Два Мишаньки, въ двухъ разныхъ видахъ.-- Граница между благообразіемъ и неблагообразіемъ.

   Разговаривали мы съ пріятелемъ все объ одномъ и томъ же то есть объ отечествѣ и главнымъ образомъ о томъ, отчего это отечество наше могло выдумать для вѣрныхъ сыновъ своихъ только массу затрудненій и, повидимому, нетолько не обѣщаетъ убавить ихъ, а какъ-будто даже грозится преувеличить? Въ сущности, разговоры эти -- самое простое толченіе воды въ ступѣ, но разъ этимъ занимается почти все отечество, почему же и мы не можемъ дѣлать тоже самое? И мы дѣлали. И вотъ, въ одинъ зимній вечеръ, произошло такое толченіе воды въ размѣрахъ весьма значительныхъ. Долгое время мы молчали, одинъ сидя въ одномъ углу съ газетой, другой въ другомъ съ книгой. И вдругъ, намъ обоимъ захотѣлось говорить сразу. Я прочиталъ въ газетѣ такой фактъ, что вдругъ какъ бы одеревенѣлъ и сразу пересталъ понимать рѣшительно все (есть такіе факты и, притомъ, попадаются они частенько), а Протасовъ, напротивъ, вдругъ оживился до такой степени, что я, только-что было собравшись съ силами послѣ изумленія, хотѣлъ раскрыть ротъ, чтобы повѣдать Протасову объ ошеломляющемъ фактѣ, какъ онъ, не давая мнѣ сказать слова, быстро подбѣжалъ ко мнѣ съ книгою въ рукахъ, и, хлопая ладонью по открытой страницѣ, почти вопіялъ, съ какимъ-то даже умоляющимъ выраженіемъ лица:
   -- Читай! Ради Бога, читай вотъ это... вотъ! Отъ "сихъ до сихъ"...
   -- Позволь, сказалъ было я:-- я тутъ такой фактъ вычиталъ, что у меня даже дыханіе прекратилось...
   -- Чи-тай! Читай, прошу тебя! вопіялъ Протасовъ, и, не обращая вниманія на то, что и мнѣ тоже необходимо было освободиться отъ факта, захватившаго мнѣ дыханіе, совалъ мнѣ въ руки книгу и тыкая въ страницу пальцемъ умолялъ:
   -- Читай, я тебѣ говорю!.. Вотъ именно это мѣсто! Ты увидишь потомъ... Вотъ -- вотъ!
   Волей-неволей я долженъ былъ уступить Протасову и, къ удивленію моему, прочиталъ слѣдующее:
   "...Культурное значеніе финиковой пальмы громадно... Только благодаря ей, населеніе Аравіи могло сгуститься настолько, чтобы выдѣлить ко всѣмъ концамъ свѣта тѣ полчища, которыя такъ далеко распространили владычество ислама. Всемірно-историческая роль арабовъ прямо связана съ этимъ ихъ священнымъ деревомъ; оно одно позволяетъ держаться и странствовать въ пустынѣ, но оно не принуждаетъ человѣка къ постоянному труду и осѣдлости, позволяетъ ему оставаться кочевникомъ, и потому не ведетъ его выше умѣренной степени культуры и позволяетъ застаиваться цѣлыя тысячелѣтія въ тѣхъ же привычкахъ, взглядахъ и потребностяхъ. На всей необъятной полосѣ распространенія финиковой пальмы, мы видимъ тѣ же бытовые порядки и туже косность въ вещественномъ и умственномъ строѣ жизни. Быть можетъ, самый культъ ислама, который до такой степени къ этой жизни подходитъ, такъ быстро покорилъ себѣ всю эту область и царитъ въ ней одинъ, какъ выраженіе этого однообразія и того предѣла, который положила человѣческому уму природа, осчастливившая эти страны финиковой пальмой {"В. Е.", 1882, No 9. Цитата изъ книги: "Die Dattelpalme", Dr. Fischer.}.
   -- Довольно! повелительно воскликнулъ Протасовъ, когда я дочиталъ до послѣдняго слова, и взялъ изъ моихъ рукъ книгу. Очевидно, тѣ строки, которыя онъ далъ прочитать мнѣ, сильно интересовали его, потому что все время, пока я читалъ, онъ, стоя съ боку меня и заглядывая въ книгу, поминутно тыкалъ пальцемъ въ тѣ слова и строки, которыя у меня подчеркнуты. Взявъ изъ моихъ рукъ книгу, онъ не далъ мнѣ ни минуты на то, чтобы выразить свое изумленіе по поводу того, какимъ образомъ перечисленныя достоинства финиковой пальмы такъ сильно могутъ волновать моего соотечественника, и заговорилъ, съ особенной выразительностію отдѣляя каждое слово и на каждомъ словѣ останавливаясь.
   -- Видишь, заговорилъ онъ: -- "по-зво-ляетъ"... "не позволяетъ"... "препятствуетъ"... "не мѣшаетъ"... "кладетъ предѣлъ" кто? что? Дерево! Дерево оказывается настолько властнымъ надъ человѣкомъ, что нетолько организуетъ его бытовые порядки, но даже создаетъ религіозный культъ, поз-во-ляетъ или приказываетъ разнести его по всѣмъ концамъ свѣта, формируетъ личный характеръ милліоновъ массъ... И опять, кто же этотъ творецъ и зиждитель? Дере-во! Де-рево! Понимаешь ли ты что это такое? И какъ же у насъ на Руси не идти на ржаное поле и не обращаться къ колосу за отвѣтомъ на вопросы о всѣхъ, рѣшительно о всѣхъ особенностяхъ, даже о мельчайшихъ случайностяхъ русской жизни? (Онъ на секунду остановился, не спуская съ меня глазъ и тотчасъ продолжалъ). Все это старо, я знаю, все это боклевщина -- и это мнѣ извѣстно; я знаю, что это не свѣтъ солнечный, который освѣщаетъ все, но въ темную ночь нѣту солнца, и я радъ этой боклевской лучинкѣ... Кой-что я вижу, благодаря этой лучинѣ -- и радъ! Радъ я этой лучинѣ -- такая тьма и тьма... (онъ опять помолчалъ). И даже очень-очень многое вижу, а если немножко быть посмѣлѣй, такъ не будетъ бѣды, если я скажу, что наше ржаное поле, нашъ колосъ ржи, рѣшительно-таки все мнѣ объясняетъ...
   -- Ужь будто все? проговорилъ я, желая немного поохладить моего пріятеля.
   -- Все! рѣшительно произнесъ онъ, бросивъ книгу на столъ, и возбужденно зашагалъ изъ угла въ уголъ, ероша свои жидкіе волосы.
   -- Ну, сказалъ я: -- а вотъ это, вотъ что я сейчасъ прочиталъ въ газетѣ: любопытно, объяснишь ли ты ржанымъ полемъ?
   -- Что такое ты прочиталъ?
   И я немедленно же сталъ разсказывать ему прочитанный фактъ, радуясь возможности избавиться отъ того впечатлѣнія, которымъ этотъ фактъ меня буквально ошеломилъ, и не заботясь о томъ, насколько онъ соотвѣтствуетъ громадному значенію финиковой пальмы, которымъ Протасовъ былъ поглощенъ.
   Фактъ этотъ состоялъ въ слѣдующемъ: нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ, въ одинъ осенній вечеръ, по Загородному проспекту въ Петербургѣ ѣхалъ, извощикъ и везъ сѣдока. И сѣдокъ и извощикъ, повидимому, были оба мертвецки пьяны; оба они качались то взадъ, то впередъ, то направо, то налѣво, что дальше, то больше, и, наконецъ, на поворотѣ въ какой-то переулокъ, куда лошадь повернула сама, такъ какъ извощикъ ею не правилъ, оба сѣдока свалились -- одинъ въ одну сторону, другой въ другую. Лошадь ушла. Сѣдоки лежатъ бездыханны. По обыкновенію, ихъ взяли и свезли въ часть и здѣсь одинъ изъ нихъ -- извощикъ -- умеръ, не приходя въ сознаніе, а другой пришелъ въ себя и оказался фельдшеромъ обуховской больницы; въ карманѣ его найдена стклянка, въ которой оказался хлоралъ-гидратъ; по вскрытіи тѣла извощика, оказалось, что онъ отравленъ также хлоралъ-гидратомъ, принятымъ въ лошадиной пропорціи. Фельдшеръ былъ арестованъ, и дѣло его не успѣло еще разъясниться, какъ въ другомъ концѣ Петербурга произошло слѣдующее. Ночью сидитъ у воротъ одного дома дворникъ и видитъ: два мужика несутъ за ноги и за голову третьяго, въ безчувственномъ состояніи. "Что такое? куда? кто?" спросилъ ихъ дворникъ, когда они поровнялись съ воротами дома и хотѣли пронести свою ношу.-- "Да тутъ, отвѣчалъ одинъ изъ мужиковъ:-- братанъ... натрескался въ кабакѣ... Изъ деревни пріѣхалъ, нажрался съ устатку-то... несемъ домой... въ фатеру... пусть проспится"...-- "Ну, несите", разрѣшилъ дворникъ и мужики понесли... Стуча сапогами, и цѣпляя ими за камни мостовой двора, понесли они свою ношу -- но не въ "фатеру", а прямо, чрезъ весь дворъ, въ дальній уголъ, гдѣ была разверста зловонная пасть помойной ямы, и, раскачавъ свою ношу -- "братана"-то -- ввергли его въ эту яму, какъ какое-нибудь полѣно. Ввергли и ушли въ "фатеру". Долго ли, коротко ли, но братана этого разыскали въ помойной ямѣ; онъ былъ мертвъ и, какъ оказалось, былъ принесенъ уже мертвымъ. Братана вскрыли, и опять оказалось, что онъ отравленъ хлоралъ-гидратомъ. Эти два случая отравленія однимъ и тѣмъ же ядомъ заставили слѣдователя энергично приняться за дѣло, результатомъ чего и былъ судебный процессъ. На процесѣ этомъ выяснилось, что жили-были въ Петербургѣ "на фатерѣ" мужикъ съ бабой и "надумали", "этакимъ вотъ манеромъ", деньги наживать... Достали сонныхъ капель отъ фельдшера, растолковали двумъ Мишанькамъ, деревенскимъ парнямъ, какъ капли эти въ водку "пущать" и какъ деньги вытаскивать изъ кармана, и отправили ихъ на добычу. И вотъ Мишаньки принялись -- вѣроятно, за харчи (работы ноне мало... хошь съ голоду помирай!) -- орудовать, но съ непривычки (кабы знать, какъ препорція!) стали бухать въ водку извощикамъ такое количество капель, что закатывали людей на смерть. Даже фельдшеръ, который сонныя капли доставалъ, и тотъ чуть на тотъ свѣтъ не отправился. "-- Что вы, дуроломы, ругала ихъ баба-хозяйка, отправляя на промыселъ и вручая пузырекъ съ каплями:-- дуромъ лекарство-то изводите! Вѣдь оно дорогое! Вѣдь деньги за него плачены -- не щепки! Не жаль хозяйскаго добра-то... О-о-охъ, Господи батюшка! Грѣхи, грѣхи тяжкіе! Бухаете по цѣлому пузырьку -- не напасешься!.. О-охъ, отче Макаріе, праведные угодники печерскіе, помилуй насъ грѣшныхъ! Берегите лекарствіе-то, безумные!.." Но Мишаньки не умѣли, не пріобыкли, и даже, можетъ быть, со страху, продолжали не жалѣть хозяйскаго добра: угощая водкой послѣднюю жертву хозяйской выдумки, какого-то иззябшаго на морозѣ извощика (котораго потомъ спустили въ яму), одинъ изъ Мишанекъ бухнулъ ему въ стаканъ такую пропасть сонныхъ капель, что извощикъ умеръ въ то же самое мгновеніе, какъ выпилъ стаканъ, умеръ сразу, не успѣвъ отереть усовъ, а только дохнулъ какимъ-то звукомъ, похожимъ на "у-уххъ!", и грохнулся объ земь, уже испустивъ духъ. Результатомъ всей этой хозяйской выдумки, такъ безпрекословно, хотя и весьма топорно исполненной Мишаньками-работниками, было то, что, отправивъ на тотъ свѣтъ двоихъ человѣкъ, они выручили всего на всего около четырехъ цѣлковыхъ, которые и предоставили хозяину копейка въ копейку. (Мнѣ чужого не надо! говоритъ Мишанька по чистой совѣсти и, какъ говоритъ, такъ, дѣйствительно, и дѣлаетъ).
   Разсказавъ Протасову этотъ газетный фактъ, я не могъ удержаться, чтобы тотчасъ же не высказать моего мнѣнія объ этомъ нелѣпѣйшемъ изъ нелѣпѣйшихъ и глупѣйшемъ изъ глупѣйшихъ злодѣйствъ. Именно глупость, полное отсутствіе какого-нибудь смысла или разсчета въ поступкахъ этихъ Мишанекъ, этого хозяина и хозяйки и ошеломили меня, едва я только впервые прочиталъ объ этомъ фактѣ, ошеломили до того, что я сразу какъ-то пересталъ понимать, что такое творится на бѣломъ свѣтѣ. Судите сами: есть ли какой-нибудь человѣческій смыслъ, поправлять свои дѣла, отравляя -- кого? извощиковъ, у которыхъ никогда не можетъ быть болѣе двухъ-трехъ рублей! Настоящій злодѣй, рискуя каторгой, въ самомъ дѣлѣ выдумываетъ что-нибудь такое, что можно выразить выраженіемъ "либо панъ, либо пропалъ". Этотъ же, "по мужицкому своему званію", "надумалъ" морить и грабить своего брата, ночниковъ-извощиковъ, тогда какъ по пальцамъ могъ бы сосчитать, что для того, чтобы "такимъ манеромъ" заработать, положимъ, сто рублей, нужно усѣять Петербургъ трупами и переполнить мертвецами всѣ помойныя ямы. Самый простой разсчетъ, казалось, говоритъ этому выдумщику, что затѣя его нелѣпа. Изъ четырехъ цѣлковыхъ, вырученныхъ безпрекословными Мишаньками, вѣдь надо отдать было за лекарствіе фельдшеру, надо угостить его водкой, надо водкой поить извощиковъ, надо съ Мишаньками подѣлиться, потому что они вѣдь стараются, буквально "себя не жалѣютъ", да наконецъ, надо ихъ кормить, вѣдь они ѣдятъ по четыре фунта въ день одного хлѣба, да хлёбова все надо дать хоть разъ-то въ день, а вѣдь теперь все дорого ("способовъ нѣту!" говоритъ хозяйка) Какой же смыслъ и разсчетъ? Ничего, кромѣ самой глупѣйшей-глупости, увѣнчиваемой каторжными работами. Не отравляя и не рискуя каторгой и сознаніемъ грѣха, всѣ эти четыре человѣка на поденьщинѣ (если бы она случилась) могли бы, считая по 70 копеекъ, заработать 2 рубли 80 копеекъ въ сутки, и были бы на милліонно-верстномъ разстояніи отъ убійства, отъ каторги, да и щи были бы у нихъ съ мясомъ. Но забралась въ какую-то, очевидно, глупую голову мысль насчетъ сонныхъ капель, мысль, вѣроятно, почерпнутая отъ настоящихъ мазуриковъ, въ какомъ-нибудь темномъ углу, и вотъ она осуществляется, при помощи Мишанекъ, осуществляется совершенно "по топорному", безобразно глупо, безцѣльно, нелѣпо, словомъ, глупо до безчувствія. Людей валятъ "дуромъ", кое мѣсто объ мостовую, кое въ помойную яму. Точно въ самомъ дѣлѣ это не люди, а дрова, и Мишаньки нанялись эти дрова валить туда, куда прикажутъ хозяева...
   -- Да! сказалъ Протасовъ:-- это документъ! и документъ, я тебѣ скажу, превосходнѣйшій. То есть, для меня, и для того, о чемъ я теперь думаю.. Отличнѣйшій, отличнѣйшій документа!
   -- То есть, отличнѣйшій, переспросилъ я его:-- въ пользу все того же ржаного поля?
   -- Конечно! Только то, что ты разсказалъ, надобно немного дополнить... Надобно сдѣлать небольшую прибавочку, и тогда ты доймешь, что фактъ этотъ имѣетъ глубочайшее значеніе и для ржаного поля.
   -- Чѣмъ же ты его дополнишь?
   -- А вотъ чѣмъ... Ты вонъ разсказалъ о глупомъ и жестокомъ поступкѣ всѣхъ этихъ Мишанекъ. Глупы-глупы они, эти Мишаньки, и нелѣпы, а пришлось, случилось -- исполнили что приказано и исполнили, какъ видишь, безъ сумленія. Какъ-никакъ, а двухъ человѣкъ отправили на тотъ свѣтъ, хоть и потопорному... Словомъ, ты сообщилъ такой фактъ, въ которомъ Мишаньки являются со стороны своей глупости и безобразнѣйшей умственной нелѣпицы. Теперь я представлю себѣ этихъ же самыхъ Мишанекъ совершенно въ другомъ видѣ... Разумѣется, ихъ приговорили къ каторгѣ, и вотъ тутъ-то мы ихъ увидимъ совершенно въ другомъ видѣ... Во-первыхъ, они ужь въ артели, это непремѣнно, и здѣсь, тѣ самые люди, которые "безъ разсудку", "такъ зря", спустили въ помойную яму человѣка, бросили его такъ, какъ бросаютъ полѣно -- посмотри какъ они ведутъ себя въ этой артели острожной... Погляди, напримѣръ, какъ они ѣдятъ. Вотъ шесть человѣкъ, такихъ же все Мишанекъ, и старыхъ и молодыхъ, сидятъ за чашкой щей... Въ чашкѣ, положимъ, накрошено мясо (нѣкто пожертвовалъ по случаю благополучной неотдачи денегъ въ скопинскій банкъ), такъ вотъ посмотри, какъ они ѣдятъ и эти щи, и это мясо... Во-первыхъ, сначала для того, чтобы никому изъ артельщиковъ не было обиды -- ѣдятъ всѣ шестеро одни только щи, мяса не трогаютъ... Хлебаютъ. И хлебаютъ по порядку. Первый дожидается шестого, чтобы вновь опустить свою ложку. Такъ продолжается до тѣхъ поръ, покуда въ комъ-нибудь изъ шестерыхъ не созрѣетъ убѣжденіе (а убѣжденіе зрѣетъ въ каждомъ, такъ какъ каждый наблюдаетъ за собой и за всѣми), что насталъ часъ приступить и къ мясу. И вотъ, убѣдившись, что и другіе раздѣляютъ это мнѣніе, артельщикъ стучитъ ложкой о край чашки. Только тогда, также попорядку, одинъ за другимъ, начинаютъ ѣсть мясо; и точно также какъ прежде, шестой даетъ возможность первому вновь опустить ложку въ чашку и взять кусокъ; кто-нибудь задумался, и вмѣсто щей съ мясомъ взялъ ложкой однихъ щей -- напомнятъ, скажутъ: "ты что-жь кусокъ-то пропустилъ..." И куски всѣ нарѣзаны точь въ точь поровну; словомъ, на глотокъ, на каплю нѣтъ несправедливости къ сосѣду, къ щамъ, къ мясу и къ хлѣбу... Похожи ли, спрошу я тебя -- эти Мишаньки, эти товарищи, внимательнѣйшіе другъ къ другу, справедливѣйшіе другъ къ другу, словомъ, Мишаньки, дающіе тебѣ возможность чувствовать всю прелесть братскихъ отношеній между людьми, на тѣхъ Мишанекъ, которые валятъ братановъ, и валятъ зря (вотъ что главное-то!) въ помойныя ямы? Похожи? Нѣтъ? Совсѣмъ не похожи. Но вѣдь это одни и тѣже Мишаньки -- вотъ что ужасно, вотъ что важно! вотъ почему фактъ, который ты сообщилъ, вмѣстѣ съ моимъ дополненіемъ, которое я имѣю право сдѣлать безъ малѣйшей тѣни сомнѣнія въ его справедливости, вотъ почему оба эти факта, слитые воедино, (а они на Руси всегда слиты воедино), знаменательны; они даютъ русской жизни ту главную, преобладающую черту ненужнаго, излишняго "неблагообразія", которая дѣлаетъ ее, въ концѣ-концовъ, мучительной..
   -- Ужь я не говорю, продолжалъ Протасовъ: -- собственно о деревенской жизни; здѣсь положительно, на каждомъ шагу тебя то морозъ деретъ по кожѣ, то душа растворяется въ нѣжнѣйшемъ умиленіи. "--Знаешь, говоритъ тебѣ, положимъ, сегодня утромъ какой нибудь пріятель, я былъ въ деревнѣ и не знаю... кажется никогда въ жизни не испытывалъ такихъ поистинѣ благоговѣйныхъ ощущеній. Какая въ нихъ простота, доброта, какой свѣтлый умъ, сколько остроумія, какое терпѣніе, какіе удивительно широкіе, просторные идеалы жизни!.. Я былъ недолго, это правда, но ужь и того, что я видѣлъ достаточно, чтобъ сказать, что у нашего народа -- великая будущность -- великая!.. Мы, со всѣми нашими интеллигентными потрохами, ноль... больше ничего, ничтожество!.." А вечеромъ приходитъ другой пріятель, такъ же отвѣдавшій деревни и вотъ что говоритъ:-- "Знаешь, на этихъ дняхъ мнѣ пришлось провести нѣсколько времени въ деревнѣ, такъ я ей-Богу до сихъ поръ не могу опомниться, придти въ себя. Что я тамъ только видѣлъ -- уму непостижимо! Понимаешь ли, до сихъ поръ не могу еще опомниться, очувствоваться, придти въ себя, а я ужь больше недѣли, какъ воротился оттуда... Понимаешь ли... (разсказчикъ переводитъ духъ) просто -- дерутъ другъ съ друга шкуру! Такого безчеловѣчія, такого безсердечія я... да, нѣтъ! это невозможно!" И какъ первый изъ посѣтителей деревни, пріѣхавшій оттуда въ восхищеніи, заваливалъ тебя разсказами о самыхъ привлекательнѣйшихъ явленіяхъ деревенской жизни, которыя онъ видѣлъ "собственными своими глазами", такъ и второй преподноситъ факты, такъ же видѣнные "собственными своими глазами", но ужь потрясающіе безобразіемъ и безчеловѣчностію. А сойдутся оба пріятеля -- еще того хуже; тутъ начинаются такіе разговоры, въ которыхъ ничего понять невозможно.-- "Я -- съ разстановкой и съ явнымъ желаніемъ придать каждому слову непоколебимую тяжеловѣсность, говоритъ одинъ изъ пріятелей:-- самъ, собственными своими глазами, видѣлъ, какъ на сходѣ, здоровенный мужикъ, котораго съ перваго взгляда можно было бы принять за разбойника, просилъ у общества, и кланялся ему въ ноги -- понимаете ли? въ ноги кланялся и у-мо-л-я-лъ отдать ему шестерыхъ сиротъ, оставшихся безъ отца и матери. Я, самъ, своими собственными глазами это видѣлъ"... "--Позвольте, возражаетъ другой:-- очень можетъ быть, что вы все это видѣли.." То есть, нетолько "можетъ быть", а навѣрно, но поручитесь ли вы, что этотъ благодѣтель, похожій на разбойника, не взвалитъ сиротъ на телегу, не отвезетъ ихъ въ Москву, чтобы раздать по лавкамъ и кабакамъ, и на полученныя по контрактамъ деньги не купитъ для своего хозяйства сиваго мерина?.. Я говорю это потому, что я "самъ своими собственными глазами" видѣлъ, какъ (желаніе придать тяжеловѣсность каждому слову начинаетъ невольно овладѣвать и этимъ наблюдателемъ) родная мать -- понимаете ли -- родная мать, не хотѣла -- слышите-ли?-- нехотѣла лечить родного сына, который умиралъ и котораго можно было вылѣчить!-- не хотѣла потому, что иначе старшій ея сынъ, который ее кормилъ столярной работой, долженъ бы былъ пойдти въ солдаты... Она, на моихъ глазахъ сорвала съ ребенка компресы, вылила въ помойную яму лекарство, и ему, живому, умоляющимъ голосомъ просившему испить, "мамынька горитъ въ нутрѣ, охъ мамынька-мамынька"... совала въ руки восковую свѣчку какъ умирающему, а воды не давала.." Вотъ что я видѣлъ собственными своими глазами". "--Не знаю! говоритъ другой -- впрочемъ, мало-ли на свѣтѣ злодѣевъ и уродовъ... Я нетолько не видалъ ничего подобнаго, но напротивъ видѣлъ такія удивительныя, нѣжныя отношенія матерей и отцовъ къ дѣтямъ, выше которыхъ нельзя ничего себѣ представить... Да вотъ я вамъ разскажу..." И разсказываетъ такой фактъ, отъ котораго у перваго пріятеля, какъ говорится, языкъ, прильпе къ гортани и слова онъ не можетъ вымолвить. Такъ блистателенъ и великолѣпенъ фактъ, преподнесенный въ опроверженіе примѣра безсердечія и безчеловѣчія...-- "Не знаю, въ свою очередь, говоритъ опровергнутый: -- очень можетъ быть... впрочемъ, я мало знаю народную жизнь... Но мнѣ случалось видѣть... вотъ что"... И вновь преподноситъ какое-нибудь, такое деревенское изобрѣтеніе, что и восторженный поклонникъ деревни не находитъ возможнымъ сказать чего-нибудь, кромѣ того же: "не знаю... можетъ быть, впрочемъ... я такъ мало знаю..."
   -- Но это еще не все. Восторженный и ожесточенный опять ѣдутъ въ деревню и опять возвращаются оттуда съ фактами и наблюденіями, но на этотъ разъ съ ними произошла значительная перемѣна... Осовѣлъ восторженный и поутихъ ожесточенный...-- "Да-а! растягивая слова, говоритъ восторженный, чувствуя въ головѣ своей какой-то шумъ, точно послѣ ошеломляющаго удара:-- да-а... дѣйствительно, что-то тамъ какъ будто не вполнѣ"... и разсказываетъ такую исторію:-- "Помните я разсказывалъ, какъ мнѣ тамъ понравилось... Я попалъ на передѣлъ, и мнѣ до того они всѣ показались благородными и справедливыми, что я положительно пришелъ въ восторгъ. Вотъ теперь былъ я во второй разъ, и говорю одному старику, который мнѣ особенно понравился. "Что, говорю, вѣдь я хочу тутъ жить у васъ, у васъ славно, просто, хорошо." -- Обрадовался старикъ: "живи, живи, мы хорошимъ людямъ рады..." И пошелъ мнѣ расписывать гдѣ и у кого купить домъ, какъ починить сарай и такъ далѣе... Точно о маломъ ребенкѣ заботится -- что я ему? Чужой человѣкъ, а онъ рѣшительно каждый гвоздь предусмотрѣлъ и обдумалъ въ томъ домѣ, который еще не купленъ, и обдумалъ все до послѣдняго гвоздя въ мою пользу...-- "А баню, говоритъ, мы за двадцать пять цѣлковыхъ отхватимъ за мое почтеніе... Только ты не спѣши, не торопись, не суй денегъ въ руки, когда не надо, а погоди, повремени..." И сталъ онъ тутъ говорить не громко, и даже какъ-то не губами говорилъ, а носомъ: верхнюю губу подвинулъ къ носу, и такъ сквозь щетину-то и сталъ пропускать носовые звуки такого содержанія:-- "Успѣется, главная причина -- спѣшить не надо, а пообгодить, да пообождать... Вотъ по веснѣ... такъ тутъ мы съ тобой такую штуку укупимъ, которую ежели теперь торговать, такъ шестьдесятъ либо семьдесятъ рублей отдашь, а по веснѣ-то мы за двадцать отломимъ... вотъ что я тебѣ скажу..." -- Почему же такъ?-- Да потому, что нужда, братецъ ты мой, нужда настигнетъ, а нужда вѣдь, братецъ ты мой -- о-о-охъ какъ она нашего брата нажимаетъ!.. Теперь вотъ у иного хлѣба,-то на мѣсяцъ не осталось, а по веснѣ-то и совсѣмъ негдѣ взять... вотъ отъ чего, другъ сердечный, и за двадцать отдадутъ которая вещія шестьдесятъ, семьдесятъ стоитъ... Только ужь ты слухай меня, я тебя не обману..." Сказалъ онъ мнѣ это наивно, добродушно, даже прямо жалѣлъ тѣхъ, кому по веснѣ придется продавать вещію, вмѣсто восьмидесяти, за двадцать -- и вполнѣ, вполнѣ искренно жалѣлъ... А не хорошо, неловко стало у меня на душѣ". "-- И знаете, прибавляетъ ошеломленный этимъ фактомъ соболѣзнующаго грабительства:-- я сталъ замѣчать, что у нихъ два рода разговоровъ: то орутъ, такъ что за двадцать верстъ слышно, орутъ во всю глотку, на міру, а то какъ-то какъ будто совсѣмъ не говорятъ... сойдутся, пошевелятъ носами и усами, помычатъ что-то... а потомъ и разойдутся... Вотъ этотъ-то разговоръ ужасно непріятенъ, удручающъ... Не все, стало быть, тутъ чисто и откровенно... Есть, стало быть, тутъ дѣла, которыя понимаются почти только обнюхиваніемъ другъ друга. И если они обнюхиваютъ по такимъ дѣламъ, какъ вотъ эта баня... такъ право не хорошо что-то... Впрочемъ, я не знаю, я такъ вообще мало знакомъ съ народной жизнью, что... вообще не знаю! Мудрено!" Такъ заключаетъ свою рѣчь восторженный поклонникъ деревни, чувствуя какую-то слабость и въ головѣ и во всемъ тѣлѣ, и не имѣя возможности высвободиться изъ подъ ошеломляющаго впечатлѣнія только-что разсказаннаго факта... А вотъ является и другой наблюдатель, вчера еще ожесточенный несказанно, и почти бѣсновавшійся -- и онъ тоже какъ будто осовѣлъ, и, раскланиваясь со своимъ недавнимъ врагомъ-собесѣдникомъ, нетолько не сердито, а напротивъ въ высшей степени умильно смотритъ на него, и съ какимъ-то особеннымъ чувствомъ пожимаетъ руку. Очевидно, они виноваты другъ противъ друга. Погорячились не зная дѣла. Одинъ изъ нихъ, какъ мы уже видѣли, покаялся, а скоро начинаетъ каяться и другой: "--Да! начинаетъ онъ сконфуженно отирая потный (также отъ конфуза) лобъ:-- да... дѣйствительно... Тутъ разумѣется, играетъ главную роль незнаніе... Пріѣдешь, поглядишь и позволяешь себѣ судить... Между тѣмъ какъ при болѣе внимательномъ изученіи... иногда просто поражаешься фактомъ у-д-ди-вительной душевной чистоты..!-- "Какъ! восклицаю я, посторонній слушатель.-- Да ты же самъ вчера говорилъ, что тамъ другъ съ друга чуть не сдираютъ кожу? Какая же это душевная чистота?" -- "Я говорилъ и повторю... Потому что я самъ видѣлъ.." но я также могу привести и такой примѣръ: у одного моего пріятеля, земскаго врача, живетъ старикъ, одинокій, 80 лѣтъ. Этотъ старикъ, двадцать восемь лѣтъ работалъ на одного купца, работалъ буквально какъ волъ -- у него сзади на шеѣ образовался даже твердый желвакъ отъ носки бочекъ съ сахаромъ, кулей и такъ далѣе, нѣчто въ родѣ лошадиной холки. Прослужилъ онъ двадцать лѣтъ, и долженъ былъ уйти куда глаза глядятъ, потому что купецъ какъ-то вдругъ прогорѣлъ, сталъ пить, и въ концѣ концовъ наложилъ на себя руки. Послѣ него осталась большая семья въ самомъ бѣдственномъ положеніи. Старику пришлось уйти, искать мѣста, и ушелъ онъ буквально безъ копейки. Ни одежи, ни хлѣба, ничего буквально у него не было, когда ему пришлось выйти изъ этого дома прямо на мостовую, на шоссе искать себѣ хлѣба. И рѣшительно, какъ разсказывалъ мой пріятель, никогда ни одного упрека не слыхалъ онъ отъ старика на счетъ своей горькой доли. "Богъ съ ними! сами они въ нуждѣ. Грѣхъ и брать-то..." А вѣдь за двадцать восемь лѣтъ службы, считая по самой умѣренной платѣ, и то бы пришлось старику не одну сотню получить... И вотъ эти-то сотни онъ терялъ безъ всякаго сожалѣнія... Шелъ слабыми ногами невѣдомо куда искать хлѣба, тогда, когда ужь собирался перестать работать и, запасшись заработанными деньгами, обойти нѣкоторыя излюбленныя святыя мѣста, а потомъ и умереть, честно и праведно... Ни малѣйшаго сожалѣнія