Успенский Глеб Иванович
На родной ниве

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    VI. Не суйся!
    VII. Смягчающие вину обстоятельства.
    VIII. К чему пришел Иван Ермолаич.

   

НА РОДНОЙ НИВѢ.

VI.
Не суйся!

I.

   "-- Не суйся!"..
   Признаюсь, когда эти слова мелькнули въ моемъ сознаніи, мнѣ стало какъ-то холодно, и жутко, ибо если я не буду соваться, то что-жь я буду дѣлать, спрашивается? До сей минуты мнѣ, напротивъ, самымъ опредѣленнымъ образомъ представлялось, что я и предназначенъ-то собственно для того, чтобы соваться въ дѣла Ивана Ермолаича, и что самый лучшій жизненный результатъ, котораго я могу желать -- это именно быть "потребленномъ народною средою, безъ остатка, и даже безъ воспоминанія, подобно тому, какъ не вспоминается съѣденный часъ назадъ кусокъ бифштекса. Во имя этой необходимости быть съѣденнымъ безъ остатка, я питалъ глубокое почтеніе къ тѣмъ людямъ, которые, стараясь всячески смирить въ себѣ нѣкоторыя эгоистическія замашки и привычки -- наслѣдіе крѣпостного права -- не страшатся дѣлать усилія, для того, чтобы вбить себя въ народные интересы, точно такъ, какъ вбиваютъ толстый пыжъ въ узкое дуло ружья, и которые, такъ сказать, заколачиваютъ себя "туда", говоря -- "нѣтъ любезный, у меня не уйдешь!.. Пора перестать топорщиться и разбрасываться по сторонамъ, а не хочешь ли вотъ эдакъ, маленькимъ комочкомъ... да шомполомъ! да шомполомъ!.. И вдругъ -- "не суйся! Убирайся вонъ, дѣлать тебѣ здѣсь нечего и соваться не въ свое дѣло незачѣмъ"! Эти мысли ошеломили меня, ибо доказывались цѣлымъ рядомъ самыхъ неопровержимыхъ фактовъ, почерпнутыхъ изъ самыхъ подлинныхъ жизненныхъ явленій деревенской дѣйствительности. Пораженный той мыслью, что Иванъ Ермолаичъ, кромѣ видимыхъ міру слезъ, бѣдствій, недоимокъ, всевозможныхъ притѣсненій и другихъ мрачныхъ чертъ, рисующихъ его жизнь, какъ безпрерывное мученіе и каторгу, имѣетъ, въ самой глубинѣ своего существованія, нѣчто такое, что даетъ ему силу переносить всѣ эти невзгоды цѣлыя тысячелѣтія, и притомъ съ такою непреоборимою безмолвностью, которая заставила умиравшаго поэта почти въ отчаяніи воскликнуть: "не внемлетъ онъ и не даетъ отвѣта" -- словомъ, пораженный мыслью о существованіи въ жизни Ивана Ермолаича того, что я не могъ иначе опредѣлить, какъ поэзіей труда, я рѣшился самымъ внимательнымъ образомъ (на сколько, конечно, это возможно постороннему человѣку) проникнуться и смысломъ этого труда, и выраженіемъ его въ обыденныхъ явленіяхъ жизни Ивана Ермолаича, словомъ, рѣшился прослѣдить его жизнь и жизнь всей его семьи въ мельчайшихъ подробностяхъ ежедневнаго обихода -- и вотъ тутъ-то на каждомъ шагу, буквально каждую минуту, меня стало преслѣдовать роковое "не суйся"!
   Не говоря ужь о томъ, что жизнь Ивана Ермолаича, что называется, "полнехонька" впечатлѣніями до краевъ, что, начиная съ той минуты, когда онъ подымется до свѣту (конечно, вмѣстѣ со всѣми домашними), и кончая непробуднымъ сномъ послѣ цѣлаго дня работъ и заботъ, у Ивана Ермолаича фактически нѣтъ времени слушать мои разглагольствованія, нѣтъ даже возможности удѣлить для нихъ каплю вниманія -- меня съ моей разглагольственной позиціи сбивала на каждомъ шагу, кромѣ сказанного, внутренняя стройность его жизни, такая стройность, въ которой мнѣ нечего ни прибавить, ни убавить. Поверхностного, самаго легкаго наблюденія надъ ежедневномъ обиходомъ описываемаго мною крестьянскаго двора достаточно было для того, чтобы воочію убѣдиться, до какой степени между мною и Иваномъ Ермолаичемъ велика разница въ смыслѣ этой внутренней стройности. Въ мысляхъ, поступкахъ и словахъ Ивана Ермолаича нѣтъ ни единаго, самаго мелкаго, который бы не имѣлъ основанія, самаго реальнаго и для Ивана Ермолаича объяснимаго -- тогда какъ моя жизнь постоянно, на каждомъ шагу, переполнена и мыслями и поступками, неимѣющими никакой связи... Спрашивается: зачѣмъ, напримѣръ, мнѣ знать, что испанская королева разрѣшилась отъ бремени? А я вотъ знаю, читаю объ этомъ; зачѣмъ мнѣ знать о докторѣ Таннерѣ, о генералѣ Сиссэ, проворовавшемся съ госпожой Каула, о томъ, что новая пьеса "Сарду" пойдетъ не во Французской комедіи, а въ театрѣ Гимназіи? и т. д. А я, между тѣмъ, именно этими-то газетными лохмотьями ежедневно утомляю собственное вниманіе, и зачѣмъ? чтобы немедленно забыть, чтобы завтра цѣлые полъ дня употребитъ опять же на эти безсвязныя утомительныя мысли. Положимъ, что, проглотивъ газету, я найду двѣ-три строки, интересныхъ для меня въ точно той же степени, какъ бываетъ интересно и Ивану Ермолаичу, но за то сколько я ежедневно приму въ свою душу, вмѣстѣ съ интересомъ двухъ-трехъ строкъ, всякаго ненужнаго хлама, вздора... ненужнаго, безсодержательнаго... Въ жизни и мысли Ивана Ермолаича нѣтъ ничего подобнаго, ни одного самаго крошечнаго пустого мѣста, и если онъ поинтересовался какъ-то разъ чудовищемъ, о которомъ публиковали въ газетахъ, то не просто такъ, какъ интересуюсь я, читая о томъ, что на Васильевскомъ Островѣ въ 5-й линіи ребенокъ вывалился изъ окна, что императрица Евгенія посѣдѣла или что Егаревъ пригласилъ новую пѣвицу и т. д., а совершенно съ опредѣленной цѣлью: не написано ли у чудовища на спинѣ чего-нибудь насчетъ земли...
   Такимъ образомъ, при самыхъ первыхъ поверхностныхъ наблюденіяхъ, мнѣ стало яснымъ, что пестрота ежедневнаго обихода жизни Ивана Ермолаича наполняетъ его существованіе фактически, и наполняетъ плотно, безъ прорѣхъ, пустыхъ мѣстъ. Но стройность, обнаруживавшаяся въ глубинѣ этой пестроты, внутренняя цѣльность и резонность, изъ которыхъ эта ежедневная пестрота жизни слагается, и на которой держится, были для меня чѣмъ-то поистинѣ уничтожающимъ. Широта и основательность этой стройности выяснились мнѣ по мѣрѣ того, какъ я положилъ въ основаніе всей организаціи крестьянской жизни, семейной и общественной -- земледѣльческій трудъ, попробовалъ вникнуть въ него подробнѣе, объяснить себѣ его спеціальныя свойства и вліянія на неразрывно связаннаго съ нимъ человѣка. При этомъ, во-первыхъ, я долженъ былъ корнемъ этихъ вліяній признать природу. Съ ней человѣкъ дѣлаетъ дѣло, непосредственно отъ нее зависитъ -- чему же она его учитъ? Она учитъ его признавать власть, и притомъ власть безконтрольную, своеобразную, капризно-прихотливую и бездушно жестокую. Въ самомъ дѣлѣ, чего только не выдѣлываетъ природа надъ Иваномъ Ермолаичемъ! По какому-то необъяснимому злорадству, она, напр., изсушаетъ его ниву, буквально облитую потомъ. Съ безпощадною жестокостью она не день, не два, а два-три мѣсяца подъ рядъ томить "го ежеминутно, ежесекундно мыслью о голодѣ, о нуждѣ, томитъ и молчитъ... Ежедневно она безъ всякаго милосердія сулитъ ему дождь, урожай; съ утра собираются тучи, ходятъ въ небѣ станицами, громоздятся несмѣтными массами, глыбами, сулятъ благодать и счастіе... Нужно быть на мѣстѣ Ивана Ермолаича, чтобы понять ту чисто физическую жажду къ этой тучѣ, къ этой водѣ, которую сулитъ небо, чтобы понять его страстную муку, страстную внимательность къ этому небу, къ этой тучѣ... Вотъ, наконецъ, она собралась, вотъ она тронулась и обложила небо со всѣхъ сторонъ, она гремитъ и сверкаетъ, она дышетъ влагою; Иванъ Ермолаичъ даже собственнымъ горломъ чувствуетъ эту воду и влагу, жаждетъ, жаждетъ -- и ничего! Прошла туча! Запылила, помяла изсыхающую ниву и ушла, бросивъ три-четыре громадныя капли дождя точно на зло, на смѣхъ... И все это съ безбожнѣйшимъ, несправедливѣйшимъ равнодушіемъ... Терпи, Иванъ Ермолаичъ! И Иванъ Ермолаичъ умѣетъ терпѣть, терпѣть не думая, не объясняя, терпѣть безпрекословно. Онъ знакомъ съ этимъ выраженіемъ на фактѣ, на своей шкурѣ, знакомъ до такой степени, что рѣшительно нѣтъ возможности опредѣлить этому терпѣнію болѣе или менѣе точнаго предѣла.
   Но, пришибая такимъ образомъ человѣка, вкореняя въ его сознаніи идею о необходимости безусловнаго повиновенія, вкореняя эту идею какъ нѣчто неизбѣжное, неотвратимое, нѣчто такое, чего нельзя ни понять, ни объяснить, ни тѣмъ паче протестовать -- таже самая природа весьма обстоятельно знакомитъ Ивана Ермолаича и съ удовольствіями власти, т. е. даетъ ему возможность и самому (несмотря на то, что онъ въ рваномъ тулупѣ и рваныхъ лаптяхъ) ежеминутно испытывать тѣ же самыя удовольствія своего собственнаго могущества, которыя знакомы только неограниченному державцу. Никакой чиновникъ, расточающій "строжайшія" предписанія и свирѣпствующій надъ своими подчиненными, не понимаетъ удовольствія "властвовать" въ той степени, въ которой понимаетъ это Иванъ Ермолаичъ. Самое большее, чего можетъ достигнуть всякая второстепенная, самая "строжайшая" власть -- это титулъ "бѣшеной собаки", который несомнѣнно ему дадутъ подчиненные, обыкновенно ненавидящіе такую бѣшеную собаку, подчиняющіеся ей изъ-за нужды, изъ-за копейки и рѣшительно недающіе другого объясненія своему подчиненію. Да и самъ "строжайшій" начальникъ едва ли въ глубинѣ души также не именуетъ себя "собакой", находя въ этомъ опредѣленіи и удовольствіе, т. е. будучи доволенъ тѣмъ, что вотъ онъ, благодаря Бога, добился-таки высокаго права быть бѣшеной собакой, рвать, метать и лаять... Совсѣмъ не такія удовольствія власти испытываетъ Иванъ Ермолаичъ. Не "равнодушная", а безсердечная природа, балуя безпрекословно повинующагося ей Ивана Ермолаича, даетъ ему въ руки власть не бѣшеной собаки, а, повторяемъ, власть -- которая повелѣваетъ, не допуская даже мысли о правѣ прекословить, да и подданные Ивана Ермолаича также не имѣютъ привычки размышлять о томъ, почему именно они оказались подданными? Подданные Ивана Ермолаича не могутъ задаваться такими вопросами, потому же, почему и онъ, подданный природы, не можетъ задаваться, ими. Такимъ образомъ, и Иванъ Ермолаичъ, и его подданные находятся другъ къ другу въ самыхъ естественнѣйшихъ отношеніяхъ; "строжайшему" начальству необходимо свирѣпствовать, лаять и кусаться, чтобы знать, что "меня, молъ, боятся" и слава Богу считаютъ, наконецъ, за собаку. Ивану Ермолаичу ничего этого не надо. Иванъ Ермолаичъ "просто знаетъ, что ему нельзя, невозможно не властвовать, а подданные также знаютъ, что имъ нѣтъ другого дѣла, какъ повиноваться. Спрашивается, что бы могла, напримѣръ, свинья сдѣлать съ своими поросятами, еслибы Иванъ Ермолаичъ не обиралъ ихъ у ней и не продавалъ? Самое большее, на что она способна въ качествѣ самостоятельнаго дѣятеля, это съѣсть своихъ дѣтей, чтобы не далеко шляться за кормомъ, чему бывали и бываютъ примѣры. Что бы могла придумать курица относительно собственныхъ яицъ, еслибы Иванъ Ермолаичъ, проникнувшись ложными гуманными теоріями, не сталъ вытаскивать изъ кошолки, на которой она сидитъ, ея яйца? Не возьметъ яицъ Иванъ Ермолаичъ, придетъ собака "Милорка" и выпьетъ ихъ; да, наконецъ, еслибы, но имя гуманныхъ теорій, Иванъ Ермолаичъ и преслѣдовалъ "Милорку", отгоняя ее отъ беззащитныхъ куръ, что бы было, еслибы послѣднія безпрепятственно выводили своихъ цыплятъ? Ничего больше, какъ то, что цыпляты, придя въ возрастъ, немедленно же принялись бы нести тѣ же яйца, точь въ точь такія, изъ какихъ они сами появились на свѣтъ и т. д. Понуждаетъ ли Иванъ Ермолаичъ своихъ подданныхъ на поприщѣ такого безпрекословнаго повиновенія и службы? Нисколько. Онъ ихъ не бьетъ, не пишетъ имъ строжайшихъ предписаній, ни куръ, ни свиней не распекаетъ; не употребляетъ никакого насилія, словомъ, не дѣлаетъ ничего, что должна дѣлать самая строжайшая власть. Онъ "просто" не можетъ даже не властвовать; не стриги онъ овцу каждогодно -- вѣдь она опаршивитъ и издохнетъ; стригутъ ее для ея же собственной пользы; корова сдѣлается больна, если ее не доить, и притомъ для ея же собственной пользы необходимо доить такъ, чтобы у нея не оставалось "ни капли" собственно ей принадлежащаго молока; лошадь, освобожденная отъ хомута, есть ни что иное, какъ соврасъ безъ узды, на котораго просто смотрѣть противно; жретъ, лежитъ, и опять жретъ, да кромѣ того, не имѣетъ опредѣленной жизненной цѣли, а, шляясь по свѣту безъ опредѣленныхъ занятій, легко можетъ забрести въ болото, или распороть брюхо о старый пень въ лѣсу, и издохнуть такимъ образомъ безъ малѣйшаго смысла. И вотъ, надсѣдаясь изо всѣхъ силъ, кудахчутъ цѣлый Божій день куры и несутся для Ивана Ермолаича; для Ивана Ермолаича, цѣлый Божій день, всю жизнь старается свинья, питаясь Богъ знаетъ чѣмъ, влачась въ грязи но горло и не получая ни малѣйшаго поощренія, ни похвалъ, ни наградъ, кромѣ ударовъ палкой, всякій разъ, когда морда ея приблизится къ чему-либо, въ самомъ дѣлѣ, питательному. Для Ивана Ермолаича цѣлую жизнь, несмыкая челюстей ни на мгновеніе, жуетъ, жуетъ, жуетъ корова, для него же она безпрестанно беременна, для него же обростаетъ шерстью овца, для него же бьется лошадь, и все это безпрекословно, буквально безъ ропота и протеста, даже безъ тѣни сомнѣнія или мысли въ законности такого непрестаннаго подчиненія. Точно также и Иванъ Ермолаичъ, безъ малѣйшей тѣни сомнѣнія въ своемъ правѣ, стрижетъ овцу, стегаетъ и запрягаетъ лошадь, выгребаетъ изъ куриныхъ кошолокъ яйца, доитъ и отбираетъ у коровы молоко, теленка и т. д. до безконечности. Спрашивается: можетъ ли Иванъ Ермолаичъ, получающій знанія непосредственно отъ природы, имѣть хотя малѣйшую тѣнь сомнѣнія въ неизбѣжности самой абсолютнѣйшей, самой прихотливой, а главное, ни чѣмъ необъяснимой власти? Онъ знаетъ это потому, что прихоти и капризы ея испыталъ на своей шкурѣ, въ видѣ гнета природы, онъ знаетъ ее и изъ собственнаго опыта надъ своими безкорыстными подданными. Почему его гнететъ природа, почему она его мучаетъ, раззоряетъ, почему она ему благодѣтельствуетъ, или почему онъ долженъ обирать у куръ яйца, а куры должны ихъ нести -- все это неизвѣстно, все это тайна, но что это такъ, что безъ этого нельзя. въ этомъ можетъ ли быть хоть малѣйшее сомнѣніе?
   Изъ всего этого видно, что "повинуйся" и "повелѣвай" до такой степени прочно вбиты природою въ сознаніе Ивана Ермолаича, что ихъ оттуда не вытащишь никакими домкратами. Непосредственная, постоянная связь Ивана Ермолаича съ природой, отъ которой онъ единственно почерпаетъ всѣ свои свѣдѣнія, взгляды, вкореняя въ основаніе всего жизненнаго обихода Ивана Ермолаича эти два положенія, т. е. повинуйся и повелѣвай, (пользуйся), до такой степени, какъ увидимъ ниже, послѣдовательно продолжается и въ его семейно-общинной жизни, что пошатнуть что бы то ни было во всей этой стройной организаціи, рѣшительно нѣтъ ни возможности, ни смысла. Но и кромѣ этого, если читатель признаетъ только то, что прочность вышеупомянутыхъ двухъ принциповъ, непремѣнно исходитъ изъ источника, неподлежащаго сомнѣнію и критикѣ, то есть изъ источника невыдуманнаго, а дѣйствительно реальнаго, то тогда онъ долженъ согласиться, что всякія попытки человѣка, имѣющаго объ тѣхъ же вещахъ понятія книжныя, бумажныя и т. д., должны непремѣнно оказаться безплодными. Въ отвѣтъ на всѣ такія книжныя разглагольствія, Иванъ Ермолаичъ можетъ отвѣтить только одно: "безъ этого нельзя", но это "только" имѣетъ за себя вѣковѣчность и прочность самой природы. Но этимъ кроткимъ отвѣтомъ колебателю основъ, Иванъ Ермолаичъ можетъ ограничиться единственно только по своей добротѣ; ежели же онъ человѣкъ не съ слишкомъ мягкимъ сердцемъ, то отвѣтъ его колебателю той или другой изъ ословъ долженъ непремѣнно выразиться въ предоставленіи этого самаго колебателя къ начальству, не какъ злодѣя, а просто какъ сумасшедшаго пустомысла, который болтаетъ зря не вѣсть что, и своими пустомысленными разговорами можетъ вредить въ такихъ дѣлахъ, въ которыхъ не смыслитъ ни уха, ни рыла, полагая, что въ дѣлахъ этихъ можно что-нибудь измѣнить, тогда какъ Ивану Ермолаичу доподлинно извѣстно противное, что ничего тутъ измѣнить невозможно, и что вообще "безъ этого нельзя".
   Чтобы яснѣе видѣть, съ какой строгостью и послѣдовательностью, и вмѣстѣ, съ какою безграничною покорностью Иванъ Ермолаичъ приводитъ вышеупомянутые два (невыдуманныхъ, повторяемъ) принципа въ своей жизни и въ своихъ семейныхъ и общественныхъ отношеніяхъ, обратимся къ оби ходу его домашней жизни. И здѣсь все основано и все держится на такомъ резонномъ, добровольно-неизбѣжномъ подчиненіи, что колебателъ основъ оказывается совершенно ненужнымъ съ своими гуманными разглагольствованіями. Курица, овца, свинья, корова и т. д. добровольно и безпрекословно несутъ свои дары въ руки Ивана Ермолаича, съ своей стороны, и Иванъ Ермолаичъ добровольно встаетъ въ два часа ночи, чтобы замѣсить свиньямъ, дать корму курамъ и т. д., ибо, еслибы Иванъ Ермолаичъ повѣрилъ разговорамъ колебателя основъ о томъ, что жизнь Ивана Ермолаича каторга, что онъ встаетъ до свѣту, когда другіе спятъ на мягкой перинѣ и ухомъ не ведутъ о трудностяхъ жизни Ивана Ермолаича, и согласно этому, задумалъ бы освободить себя отъ необходимости вставать до свѣту, то въ результатѣ получилось бы, что куры бы перестали нести яйца, коровы перестали давать молоко, и всѣ передохли бы, оставивъ Ивана Ермолаича безъ всякой пользы.-- "Нельзя безъ этого", говоритъ Иванъ Ермолаичъ, соглашаясь, однако, что вставать въ два часа ночи точно трудно, и колебатель основъ долженъ согласиться съ простыми, но вѣскими словами Ивана Ермолаича. Такое же вѣское и основательное "нельзя" будетъ отвѣтомъ на всѣ протесты и противъ другихъ, иногда въ высшей степени подавляющихъ формъ подчиненія, которыми проникнута вся организація земледѣльческой (порядочной) крестьянской семьи. Возможно ли такой семьѣ обойдтись безъ власти, безъ большака? Мы видимъ, что большакъ" есть именно власть надъ семьей, дворомъ, домомъ, такъ какъ иногда, напр., за смертію главы семейства, и за недостаткомъ способныхъ людей между оставшимися послѣ покойнаго членами семьи, большака выбираетъ міръ изъ постороннихъ людей; наконецъ, мы знаемъ, что не всегда старшій въ семьѣ бываетъ и большакомъ, иногда, съ согласія міра, большакомъ ставится младшій, но талантливѣйшій, способнѣйшій. Ужь изъ этого видно, что глава въ домѣ, власть домашняя нужна; этого требуетъ опять же сложность земледѣльческаго труда (составляющаго основаніе хозяйства) и зависимость этого труда отъ велѣній и указаній природы. Основываясь на этомъ, власть большака, при самомъ внимательномъ разсмотрѣніи, совершенно неизбѣжна и опять-таки ни въ одномъ своемъ ничтожномъ проявленіи невыдумана. Его нельзя не слушаться, потому что, приказывая, онъ самъ повинуется природѣ, а не выдумываетъ приказаній съ вѣтру. Надо идти и брать косу, надо идти доить, надо везти навозъ, все что ни требуетъ онъ, все только потому, что надо; онъ знаетъ кого на какую работу поставить, онъ знаетъ силы семейныхъ работниковъ, онъ знаетъ ихъ нужды, знаетъ сколько надо семьѣ хлѣба, сколько корму скотинѣ, словомъ, онъ блюдетъ не собственный только интересъ, а интересъ всѣхъ. Его нельзя не слушаться, ибо у него есть общій планъ, основанный на знакомствѣ и съ силами, и съ средствами семьи; онъ меньше работаетъ физически, но больше думаетъ, у него больше заботы, чѣмъ у каждаго члена семьи отдѣльно. Въ то время, когда Иванъ пашетъ, Матрена доитъ коровъ, словомъ, въ то время, когда всякій дѣлаетъ свое дѣло, большакъ думаетъ о томъ, сколько на семью надо полушубковъ, сапогъ, рубахъ, сколько есть въ семьѣ денегъ, ѣдетъ рядиться на работу, или проситъ у міра прибавки или убавки земли. Всѣ его заботы, распоряженія, хлопоты клонятся къ общему благу семьи, и на этомъ основаніи всѣ, даже повидимому безчеловѣчныя распоряженія большака, при внимательномъ изслѣдованіи, оказываются вполнѣ основательными, а главное, сдѣланными прямо съ согласія этихъ же самыхъ жертвъ (на мой взглядъ) безчеловѣчія. Начитавшись разныхъ чувствительныхъ романовъ и набивши голову разными эмансипаціями, я вотъ, напримѣръ, "возмущаюсь" (слово взято также изъ романовъ) тѣмъ, что братъ-большакъ не выдаетъ свою сестру Паланьку замужъ. Семь лѣтъ къ ряду за нее сватаются отличнѣйшіе женихи, бравые парни, а братъ все отказываетъ.-- "Отчего ты, Палагея, не выходишь замужъ? Вѣдь ужь пора!"... спрашиваю я аккуратно въ годъ разъ и черезъ годъ, пріѣзжая въ деревню. И всякій разъ она отвѣчаетъ мнѣ:-- "Мнѣ ужь давно бы замужъ-то надо, да братецъ "е отдаетъ!" -- "Да какое же имѣетъ кто бы то ни было право насильно не отдавать тебя замужъ? Развѣ имѣетъ человѣкъ право держать другого человѣка въ кабалѣ? вопію я, и читатель можетъ представить себѣ, что я на эту тэму могу вопіять сколько угодно, особливо, если я прибавлю, что на вопросъ мой:-- "Нравились-ли тебѣ женихи-то?" Палагея отвѣчаетъ -- "У меня хорошіе были женихи..." И вздыхаетъ. Но, по ближайшемъ разсмотрѣніи этого дѣла, тиранства въ немъ не оказывается ровно никакого.-- "Никакъ нельзя было отдать, объясняетъ братъ Паланьки, якобы тиранъ.-- Въ прошломъ году падежъ былъ, раззорились на скотину, не съ чѣмъ было отдавать, въ нонѣшнемъ двухъ лошадей прикупили, опять безъ денегъ. Лошадей прикупили потому, что землю арендовали у помѣщика сосѣдняго, пять десятинъ, а землю арендовали потому, что своей мало, не хватаетъ хлѣба. Вотъ оно и выходитъ, что Наланькѣ погодить надоть... А что говорить, женихи набиваются хорошіе, да и пора -- а нельзя! Отдай я ее -- безъ лошадей останусь; безъ лошадей останусь -- хлѣба не будетъ; хлѣба не будетъ -- покупать его надо, занимать деньги, платить ростъ -- откуда взять? запутаюсь сегодня, завтра еще хуже будетъ, а черезъ годъ -- глядишь, и весь въ кабалѣ. Конечно, что... а надо погодить"... Такимъ образомъ, никакого тиранства не оказывается. "Нельзя и надо погодить" понимаетъ вполнѣ и сама Паланька.-- "Ну, Палагея, говоритъ ей женихъ, за котораго ее не отдаютъ. Видно, другъ мой, надо намъ съ тобой прощаться"...-- "Прощай, Михайло!" -- "Такъ-то, другъ мой милый! Видно мнѣ придется Афросинью взять, ничего не подѣлаешь... За Афросиньей отецъ сулится двѣсти рублей, тутъ можно взяться хозяйствовать, есть съ чего началъ положить... А тебя мнѣ взять пустую -- не приходится!" -- "Нешто не знаю"...-- "Съ пустыми руками, сама знаешь, какое хозяйство -- горе одно!.." -- "Вотъ лошадей-то купили истратились..." -- "Знаю, что купили"... Остается вздохнуть и покориться... чему? Идеаламъ и требованіямъ, вытекающимъ изъ земледѣльческаго труда... На основаніи этихъ же земледѣльческихъ идеаловъ и младшаго брата большака Лешку женили на уродѣ и на дурѣ, и опять-таки не изъ жестокости это сдѣлано, а на самомъ точномъ основаніи идеаловъ. Самъ Лешка объясняетъ это дѣло довольно резонно. "Въ ту пору пожаръ былъ, погорѣли, пришлось строиться, работы много, а народу совсѣмъ управиться не хватаетъ. Вотъ въ тотъ годъ меня и женили... Мнѣ было, признаться, другая ндравилась, и изъ себя хороша, даже красива... Да видишь какъ вышло: бабушка у насъ карахтерная, и жена старшаго брата карахтерная, а жена середняго -- больная. Старшаго брата жена -- покорится бабкѣ, надъ середней командуетъ, а моя бы, ежели бы, къ примѣру, я женился -- не покорилась бы ни середней, ни старшей, только что бабкѣ-бы пожалуй што покорилась бы, потому она хушь и хороша собой, а тоже карахтерная... Вотъ оно и не подходило къ ладу-то... Ужь моя бы безпремѣнно со старшей пререкалась, а старшая тоже спуску не дастъ... Больная-то середняя, тоже бы на мою-то стала покрикивать, все же старше моей-то, вотъ и вышло бы у насъ разстройство".-- "Иди туда-то" -- "Иди ты!" -- "Я большуха".-- "Я сама не маленькая". Вотъ и пошло бы этакъ-то... Думали мы, думали, и присогласились такъ, чтобъ взять Матрену. Она хоть и рябая и въ умѣ не очень чтобъ, а ужь карахтеру -- нѣтъ; ей и больная прикажи, дѣлаетъ; и старшая скажетъ, и ее не ослухается, а бабку боится пуще огня. Конечно, что лицомъ она дѣйствительно что... ну, въ работѣ худого сказать никакъ нельзя!.." Такимъ образомъ, если Лешка и принесъ себя въ жертву, то не сознательно ли онъ поступилъ при этомъ, и не имѣлъ ли онъ въ виду единственно только желаніе не нарушить гармоніи въ земледѣльческомъ трудѣ, а также не дѣйствовалъ-ли онъ при этомъ такъ, какъ ему повелѣваютъ исключительно этому труду свойственныя качества? Въ самомъ дѣлѣ, введи онъ въ семью не урода, не дуру и не рабу, а характерную и красивую жену, было бы полнѣйшее нарушеніе гармоніи коллективныхъ силъ семьи, направленныхъ къ одной, опредѣленной и неизбѣжной цѣли. Жалѣя Лешку, я однакожь, не могу не видѣть, что, женясь на дурѣ и уродѣ, онъ поступалъ вполнѣ резонно и основательно.
   Построенное на такомъ прочномъ, а главное, невыдуманномъ основаніи, какъ велѣнія самой природы, міросозерцаніе Ивана Ермолаича, создавшее, на основаніи этихъ велѣній, стройную систему семейныхъ отношеній, послѣдовательно, безъ выдумокъ и хитросплетеній, проводитъ ихъ и въ отношеніяхъ общественныхъ. На основаніи сельскохозяйственныхъ идеаловъ, деревенскій человѣкъ цѣнится во всѣхъ своихъ общественныхъ и частныхъ отношеніяхъ; на нихъ построены отношенія юридическія, а опытомъ, вытекающимъ изъ нихъ, объясняются и оправдываются и высшіе государственные порядки. Требованіями, основанными только на условіяхъ земледѣльческаго труда и земледѣльческихъ идеаловъ, объясняются и общинныя земельныя отношенія: безсильный, немогущій выполнить свою земледѣльческую задачу, по недостатку нужныхъ для этого силъ, уступаетъ землю (на что она ему?) тому, кто сильнѣе, энергичнѣе, кто въ силахъ осуществить эту задачу въ болѣе широкихъ размѣрахъ. Такъ какъ количество силъ постоянно мѣняется, такъ какъ у безсильнаго сегодня, сила можетъ прибавиться завтра (подросъ сынъ или жеребенокъ сталъ лошадью), а у другого можетъ убавиться (отдали, наконецъ, Паланьку, издохла корова и т. д.) -- то "передвижка" (какъ иногда крестьяне именуютъ передѣлъ) должна быть явленіемъ неизбѣжнымъ и справедливымъ. Эти же сельскохозяйственные идеалы и въ юридическихъ отношеніяхъ: имущество принадлежитъ тому, чьимъ творчествомъ оно покончено... Его получаетъ сынъ, а не отецъ, потому что отецъ пьянствовалъ, а сынъ работалъ; его получила жена, а не мужъ, потому что мужъ олухъ царя небеснаго и лѣнтяй, и т. д. Объясненія высшаго государственнаго порядка также безъ всякаго затрудненія получаются изъ опыта, пріобрѣтаются крестьяниномъ въ области только сельско-хозяйственнаго труда и идеаловъ. На основаніи этого опыта, можно объяснить высшую власть: "нельзя безъ большака, это хоть и нашего брата взять". Изъ этого же опыта ясно объясняется и существованіе налоговъ: "нельзя не платить, царю тоже деньги нужны... это хоть бы и нашего брата взять: пастуха нанять и то надо платить, а царь даетъ землю... Курица, и та яйца не снесетъ, ежели ей корму не дать. А царь за всѣмъ глядитъ..." Началась война съ славянами, съ афганцами -- опять, хотя дѣло и трудное, но не несогласное съ міросозерцаніемъ Ивана Ермолаича. "Славянъ нельзя не отбить, потому свой братъ... Вотъ, когда осиновцы сгорѣли, тоже мы вѣдь помогали, потому съ нами что приключится -- и осиновцы помогутъ..." Афганцевъ бьютъ -- потому безпокоятъ...-- "Это хоть бы и у нашего брата доведись... Станутъ къ тебѣ сусѣдніе ребята въ огородъ лазить, капусту воровать -- хочешь не хочешь, а должонъ взять палку, выгнать оттудова..." Словомъ, съ точки зрѣнія Ивана Ермолаича, какъ и вообще "хорошаго" земледѣльца-крестьянина, кажущееся мнѣ влаченіе по браздамъ, безплодное, тяжкое существованіе -- оказывается явленіемъ вполнѣ объяснимымъ, а главное вовсе не влаченіемъ, а существованіемъ, основанными на извѣстныхъ, притомъ непоколебимыхъ законахъ, существованіемъ, въ которомъ осмысленъ каждый шагъ, каждый поступокъ, опредѣлена каждая вещь, опредѣленъ и вполнѣ объяснимъ каждый поступокъ. Войдя въ этотъ міръ и вполнѣ проникнувшись сознаніемъ законности и непреложности всего существующаго въ немъ, посторонній деревнѣ, хотя бы и озабоченный ею человѣкъ, долженъ невольно оставить свою фанаберію, и если онъ не съумѣетъ думать такъ, какъ думаетъ Иванъ Ермолаичъ, и, притомъ, не убѣдится также, какъ убѣжденъ Иванъ Ермолаичъ, что иначе думать, при такихъ-то и такихъ-то условіяхъ, невозможно, то рѣшительно долженъ оставить въ тунѣ всѣ свои теоріи, выработанныя на почвѣ совершенно иной. Тронувшись судьбой Паланьки и Алёшки, я начну разговоръ о деспотизмѣ -- но Паланьки и Алёшки сами докажутъ мнѣ, что вовсе не нуждаются въ моемъ заступничествѣ, потому-то и потому-то, и что иначе нельзя. Я начну придираться къ нечистотѣ двора, на которомъ гніетъ масса навозу, а Иванъ Ермолаичъ опять мнѣ докажетъ, что нельзя безъ этого, что навозъ первое дѣло, что вывозить его надо во-время, и онъ знаетъ когда это надо сдѣлать, словомъ, выйдетъ такъ, что навозъ долженъ быть въ томъ самомъ видѣ и на томъ самомъ мѣстѣ, въ какомъ видѣ и въ какомъ мѣстѣ онъ находится. Я начну колебать его суевѣріе, и въ этихъ видахъ представлю въ юмористическомъ тонѣ, какъ причтъ собираетъ пироги, и т. д. Но окажется, что юмористическихъ чертъ въ этомъ отношеніи у Ивана Ермолаича накоплено гораздо болѣе, чѣмъ у меня, а принципа, олицетворяемаго имъ, я ничуть не поколеблю, потому ч