Успенский Глеб Иванович
На родной ниве

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

НА РОДНОЙ НИВѢ.

(Замѣтки, отрывки, наблюденія).

II.
Народная книга.

   Нѣкто г. Б., человѣкъ, какъ видно изъ многочисленныхъ статей и статеекъ, подписанныхъ этой буквой и помѣщавшихся въ разныхъ повременныхъ изданіяхъ, весьма близко стоящій къ народной средѣ и внимательно слѣдящій, главнымъ образомъ, за явленіями, касающимися народной нравственности -- напечаталъ въ одномъ изъ іюльскихъ NoNo газеты "Новое Время" небольшую замѣтку, подъ заглавіемъ: "Неудовлетворенныя стремленія", касающуюся, какъ намъ кажется, наиважнѣйшаго изъ явленій, отличающихъ современную русскую и въ особенности русскую простонародную жизнь. Явленіе это -- стремленіе нѣкоторыхъ наиболѣе талантливыхъ людей народной среды выработать такую нравственную доктрину (найти нравственную опору, говоритъ г. Б.), которая бы осмысливала жизнь человѣческую, уясняла бы взаимныя отношенія людей -- словомъ, давала бы трудной, хлопотливой, крѣпко работящей крестьянской жизни нравственное уясненіе, оправданіе, смыслъ. "Необходимость поисковъ нравственной опоры" авторъ замѣтки приписываетъ желанію въ народѣ бороться съ "пьянственными и другими раззорительными увлеченіями", пробравшимися въ настоящее время и въ крестьянскій міръ, но объясненіе это кажется намъ не вполнѣ удовлетворительнымъ. Конечно, "пьянственная" сторона современной дѣйствительности, какъ въ крестьянскомъ, такъ и въ благородномъ обществѣ, не подлежитъ никакому сомнѣнію: всеобщая "пьянственность" -- черта современная, притомъ черта усердно разработанная и разработываемая. Но объяснять ею и другими "раззорительными увлеченіями" желаніе найти нравственную опору въ своемъ существованіи нельзя, такъ какъ такое объясненіе далеко не исчерпываетъ всей совокупности условій, среди которыхъ приходится жить освобожденному крестьянству. Не разъ въ своихъ замѣткахъ, печатавшихся подъ инымъ названіемъ, мы указывали на то, что та растерянность современной крестьянской жизни, которая невольно бросается въ глаза всякому мало-мальски безпристрастному наблюдателю, хотя и объяснима, главнымъ образомъ, недостатками матерьяльными, почти всю жизнь крестьянскую убивающими на безпрерывный и не всегда плодотворный трудъ; но что главнѣйшая забота и главнѣйшая бѣда, съ которою приходится бороться крестьянству -- это полная безпомощность въ такихъ явленіяхъ, въ которыхъ необходимо, во-первыхъ, самое широкое знаніе, и, во-вторыхъ, необходимость выясненія нравственнаго смысла своего существованія на бѣломъ свѣтѣ. Мы говорили (и будемъ говорить въ особой статьѣ болѣе подробно), что, какъ намъ кажется, только теперь, то есть, послѣ освобожденія крестьянъ отъ крѣпостной зависимости, для милліонной массы русскаго народа настало время, когда ей необходимо и до нѣкоторой степени можно жить своимъ умомъ, только теперь до нѣкоторой степени кончилось то безпрерывное, измѣнявшееся только по названію и по формѣ, нравственное иго, которое цѣлыя сотни лѣтъ заставляло тратить народъ наибольшую часть своей нравственной и умственной силы исключительно почти на приспособленіе къ чужому желанію, велѣнію, приказанію. Онъ не имѣлъ почти времени "думать" и много, много, что успѣвалъ "принаровляться" къ тягостнѣйшимъ и запутаннѣйшимъ условіямъ жизни, созданнымъ для него прихотливымъ произволомъ. Способность "сживаться" и "уживаться" въ самыхъ невозможныхъ обстоятельствахъ и съ самыми невозможными обстоятельствами, жить, руководствуясь "сноровкой", и т. д.-- все это наслѣдіе столѣтій запуганной, съ толку сбитой мысли; и мы, не смотря на то, что всѣ эти качества разработаны въ русскомъ человѣкѣ весьма основательно и широко, не можемъ считать за качества, достойныя національной гордости. Принаровляясь цѣлыми столѣтіями то къ "барину", то къ "татарину", русскій человѣкъ постоянно долженъ былъ дѣлать безчисленныя уступки въ своей мысли и совѣсти, постоянно и безпрерывно шаталъ и то, и другое то въ одну, то въ другую сторону. Сохраненіе своей шкуры было едва-ли не самою реальнѣйшею изъ заботъ его. Даже и въ тѣхъ случаяхъ, гдѣ русскій человѣкъ, сообразивъ, что жить такимъ образомъ,. то есть, только изъ-за сохраненія своей шкуры, невозможно и передъ Богомъ грѣшно, начиналъ подумывать η нравственныхъ основаніяхъ жизни, создавалъ, но имя этого, секту, толкъ и т. д.-- даже и въ такихъ случаяхъ мысль его несравненно болѣе тратилась на то, чтобы "сокрыться" съ своимъ ученіемъ, чѣмъ на разработку его въ подробностяхъ. Не успѣютъ пять-десять человѣкъ придти къ мысли, что худо жить такъ, безъ закона, не успѣютъ выработать трехъ-четырехъ положеній о томъ, напримѣръ, что въ гости и на пиры не ходить, женатымъ разжениться, а неженатымъ не жениться и т. д., не успѣютъ сочинить какого-нибудь самодѣльнаго стиха, въ которомъ половины нельзя понять, а другая трактуетъ о томъ же, то ость, въ гости не ходить, вина не пить -- смотришь, принуждены бѣжать, скрываться по лѣсамъ, скитаться изъ угла въ уголъ. На собранія, сходки -- дни и недѣли; на то, чтобы устроить уголъ для нихъ, чтобы огородить ихъ на эти недѣли, уходятъ годы, десятки лѣтъ. Да, въ сущности, всѣ русскія секты суть бѣгуны: -- бѣгали онѣ гораздо больше, чѣмъ думали, и думали гораздо больше о томъ, куда и какъ убѣжать, какъ скрыться и т. д., чѣмъ о томъ, чтобы развивать и совершенствовать свое ученіе.
   Но вотъ, въ настоящее время, когда надъ народомъ нѣтъ уже ни татарина, ни барина, и когда, кромѣ этого, онъ очутился въ совершенно новыхъ условіяхъ, когда онъ поминутно сталкивается съ совершенно для него новыми явленіями (хотя бы въ области наживы), волей-неволей ему приходится думать, и думать много, и притомъ обо всемъ. Недавно еще и его семейныя отношенія, и его отношенія общественныя, наконецъ, размѣры и тяжесть труда -- все имѣло объясненіе и причину въ баринѣ, во владѣльцѣ. Думать, распоряжаться во всѣхъ этихъ обстоятельствахъ по своему было невозможно; какъ на маякъ, надо было смотрѣть на барскій дворъ и оттуда ждать указаній: за кого отдать дочь, куда идти на заработки, сколько дней работать и т. д. Надъ всѣмъ царствовала чужая прихоть, чужая мысль; народу оставалось приспособляться къ ней, натягивать или ослаблять свои нервы, "изловчаться", "приноравливаться" и т. д. Теперь совсѣмъ не то; все теперь надо дѣлать по своему, а дѣла этого куда какъ много и съ своей семьей, и съ чужими людьми. Въ прежнее время, командуя надъ народомъ, баринъ и отвѣчалъ за свои приказанія -- отвѣчалъ, конечно, передъ Богомъ. Мы знаемъ слѣдующій случай, характеризующій недавнія времена. У грознаго помѣщика сгорѣла деревня. Пожаръ произошелъ въ рабочую пору, въ горячій іюльскій бездождный день. Отъ одной искры деревня сгорѣла, какъ спичка, и въ такое же короткое время. Буквально сгорѣло все до тла. Прибѣжавшіе съ поля крестьяне нашли на мѣстѣ своихъ жилищъ груды угольевъ. И что-жь? Первая мысль была не о своемъ ужасномъ положеніи, а о баринѣ... "Это его Господь наказалъ! говорили мужики.-- Подѣломъ ему... " Вотъ до какой степени недавно еще русскій человѣкъ былъ весь чужой. Въ недавнее время прикажетъ баринъ привести изъ такого-то двора дѣвицу или прикажетъ сѣчь не на животъ, а на смерть, и очень часто "занапрасно" -- все это безпрекословно исполнялось немедленно. Силомъ тащатъ дѣвицу, держатъ ее за руки и за ноги, или сѣкутъ и засѣкаютъ; а кто отвѣчаетъ-то? Баринъ. Его воля -- кабы наша воля... Во многихъ наигнуснѣйшихъ дѣлахъ, совершенныхъ руками народа, этотъ народъ не считалъ себя (и имѣлъ на то право) отвѣтчикомъ. Теперь онъ самъ отвѣчаетъ, и повѣрьте, что положеніе его въ этомъ смыслѣ ужасно трудное, труднѣе въ милліонъ разъ, чѣмъ бѣдность матерьяльная и т. д. Великое множество осталось въ народѣ отъ недавняго времени привычекъ, взглядовъ, обычаевъ, выросшихъ исключительно на почвѣ крѣпостного права и совершенно негодныхъ теперь; а между тѣмъ, только этою моралью, унаслѣдованною отъ крѣпостничества, и приходится дойольствоваться въ явленіяхъ новой жизни... "Старики", правящіе міромъ и домомъ, всѣ не грамотные, всѣ помнятъ барина, всѣ "поротые" и "драные". Непоротое поколѣніе еще и не выступало на сцену, да и у него большая часть взглядовъ еще крѣпостническіе, барщинскіе. Ни церковь, ни, тѣмъ паче, школа ничего, ровно ничего, въ смыслѣ разрѣшенія труднѣйшихъ вопросовъ жизни, не дали и не даютъ съ упорствомъ по истинѣ варварскимъ.
   Вся совокупность этихъ явленій, а не одно только желаніе противодѣйствовать пьянственнымъ и раззорительнымъ наклонностямъ, побуждаетъ народъ -- однихъ по доброй волѣ, а другихъ волей и неволей -- сосредоточивать свою мысль на нравственныхъ вопросахъ. Народъ начинаетъ создавать ученія, основанныя на изученіи евангелія, образовываетъ секты. Авторъ замѣтки, по поводу которой мы говоримъ, отмѣтивъ фактъ появленія многочисленныхъ сектъ въ народѣ, какъ образчикъ, приводитъ секту "сѣтаевцевъ", образовавшуюся въ самое недавнее время въ Тверской губерніи, Шевновской волости, въ деревнѣ Шевелинѣ. Основатели этой секты -- крестьяне Василій Сѣтаевъ и сынъ его Димитрій. Сѣтаевцы основываютъ свое ученіе на евангеліи, которое они на русскомъ нарѣчіи знаютъ наизусть и постоянно его цитируютъ, толкуя все по своему въ духовномъ смыслѣ. Всѣхъ людей они признаютъ братьями -- турокъ, язычникъ для нихъ тоже братъ, и на собственность смотрятъ съ евангельской точки зрѣнія. "Говорятъ, прибавляетъ авторъ:-- что у Сѣтаева много послѣдователей, которыхъ онъ увлекъ "безупречною жизнію", и, кромѣ того, помимо "безупречности жизни", не малую роль въ привлеченіи къ сектѣ послѣдователей играетъ "подъемъ всего экономическаго быта", обыкновенно обнаруживающійся во всякомъ такомъ кружкѣ, который, но имя извѣстныхъ убѣжденій, отшатнулся отъ "пьянственныхъ" и другихъ отправленій жизни и пожелалъ жить и думать по своему, такъ, какъ велитъ слово Божіе. Фактъ поднятія экономическаго быта, какъ намъ кажется, можетъ лучше всякихъ иныхъ доказательствъ говорить о томъ, что главнѣйшая народная бѣда заключается въ забитомъ и сбитомъ съ толку сознаніи, въ безпомощности его мысли... Всю жизнь биться изъ-"за податей", всю жизнь возиться "со скотиной", даже почти зависѣть отъ нея, такъ какъ скотина первая помощница человѣка въ добываньѣ этихъ податей, биться изъ-за хлѣба, биться изъ-за того, чтобы какъ нибудь протянуть отъ осени до весны, отъ весны опять до осени -- что это за жизнь? Такую каторжную жизнь можно влачить кое-какъ, спустя рукава, да и къ такой-то жизни надобно еще понуждать... И вотъ, безъ свѣта и тепла въ душѣ, коченѣя въ холодной атмосферѣ труда, труда только изъ-за хлѣба, скуднаго и непитательнаго -- вяло и сонно живетъ большинство русскаго крестьянства. Оно какъ бы махнуло рукой на все и не думаетъ о завтрашнемъ днѣ. Гнилая солома на крышѣ, грязь и смрадъ жилья, полуголодная, малосильная скотина -- всѣ признаки изнуреннаго человѣка... А что можетъ быть изнурительнѣе труда только ради пропитанія? Помимо унылаго, пустыннаго, внѣшняго вида деревни, ея обывателя, его скотины, невольно говорящаго всякому, что они не живутъ, а влачатъ жизнь кое-какъ, помимо этихъ истощенныхъ полей и изобилующихъ навозомъ озеръ и рѣкъ, доказывающихъ, что человѣкъ, который везетъ навозъ не въ поле, гдѣ онъ нуженъ, а въ рѣку, гдѣ онъ вреденъ ему и его скотинѣ, помимо этихъ внѣшнихъ признаковъ душевнаго упадка, этотъ упадокъ видѣнъ поминутно на каждомъ шагу въ дѣлахъ общественныхъ. Тоже кой-какъ да "съ плечь долой" видно и въ волостномъ судѣ, и на сходкѣ и т. д. Вездѣ "съ этимъ народомъ" любой проходимецъ можетъ сдѣлать что ему угодно за стаканъ водки, и имѣетъ полное право кричать въ лицо "этому народу": "я всѣхъ васъ за копейку куплю и продамъ... Вы отца родного продавите за грошъ!.." Въ такого рода упавшихъ "духомъ" людяхъ, какъ бы потерявшихъ аппетитъ къ жизни, потеряна способность самой простои разсчетливости; какъ сонный, онъ платитъ втрое за лоскутъ земли, который могъ бы пріобрѣсти втрое дешевле, и т. д. И вдругъ съ этакой-то деревней, съ этакимъ-то растерявшимъ свои мысли обывателемъ совершается дивное диво и чудо чудное. Посмотрите: на мѣсто гнилой соломы крышъ красуются крыши тесовыя и стоятъ дома съ крылечками, а крылечки со столбиками. Ворота нетолько не скрипятъ и не валятся, а прямо щеголяютъ своимъ изяществомъ: подъ каждой шляпкой вбитаго въ нихъ гвоздя блеститъ бѣлая звѣздочка жести, прямо ужь для "красоты" придѣланная; стекла въ окнахъ не изъ ребезочковъ, склееныхъ замазкой или заклеенныхъ бумагой, а настоящія, цѣльныя, а за стеклами видны чистыя занавѣски и цвѣточки... Лошадь -- не скелетъ, съ уродливымъ, чуть не волочающимся по землѣ, соломою раздутымъ брюхомъ, а настоящая, хорошая, сильная лошадь, да и телега по ней -- гудитъ своими большими крѣпкими колесами и крутыми боками кузова... И на этой телегѣ, изъ этихъ воротъ, съ этого крылечка не идетъ и не ѣдетъ пьяный, безчувственный отъ хмѣля человѣкъ. Онъ не валяется посреди лужи лицомъ внизъ, въ грязь, не чувствуя, что голову его толкаетъ свинья своимъ рыломъ -- его не сѣкутъ, по мірскому приговору, за распутство, за драку и т. д. Что за чудеса? Не болѣе года тому назадъ, и земство, вспомоществуемое администраціей, и полицейскіе, и урядники, и священство, словомъ все, что поставлено для попеченія о народѣ, поистинѣ до кроваваго пота бились съ этимъ самымъ народомъ, уговаривая его, въ видахъ приближенія эпидеміи, очистить свои дворы отъ навоза; на одни разъѣзды къ этимъ самымъ мужикамъ была израсходована цѣлая прорва денегъ. и ничто на нихъ не подѣйствовало: напрасно разъясняли имъ во всѣхъ подробностяхъ преимущества свѣжаго воздуха передъ несвѣжимъ, убѣждали -- честью, честью просили, грозили, запирали для острастки въ темную -- ничего и ничего. Охрипъ исправникъ, охрипъ становой, охрипъ и на полгода потерялъ голосъ урядникъ; батюшка также ужасно разстроился и распростудился съ этимъ народомъ до того, что долженъ былъ ходатайствовать и передъ земствомъ, и передъ администраціей о пособіи на излеченіе" въ размѣрѣ по пяти рублей съ каждой инстанціи -- словомъ, "этотъ самый" народъ измучилъ, ожесточилъ все мѣстное начальство, оскорбилъ его въ самой глубинѣ просвѣщенныхъ побужденій его сердца и, въ концѣ-концовъ, какъ былъ въ навозѣ но горло, такъ и остался... Правда, угроза о вѣчныхъ мукахъ за ослушаніе, которыми грозно постращали неподатливыхъ къ пониманію собственной пользы обывателей, и еще болѣе реальная угроза о мученіяхъ на землѣ, начертанная искусной рѣчью исправника, закончившаго свою проповѣдь угрозою немедленнаго военнаго суда и непонятной, но страшной фразой въ 24 часа", только вся эта масса угрозъ, выдвинутая сразу и одновременно направленная и съ неба, и съ земли, могла, наконецъ, заставить "этого самаго" мужика взять вилы и зацѣпить ими небольшой клокъ навоза, да и то немедленно же имъ овладѣло равнодушіе даже къ военному суду, и онъ, насадивъ на вилы навозъ, нетолько не вынесъ его за деревню, на разстояніе отъ послѣдней въ размѣрѣ пяти верстъ, какъ было указано въ инструкціи, но даже и за ворота не вышелъ, а чтобы хоть мало-мальски исполнить требованія начальства, опрокинулъ этотъ навозъ въ собственный, да и опрокинулъ тутъ же на дворѣ въ собственный свой колодецъ, благо не далеко ходить... А теперь, спустя одинъ, два года послѣ этихъ нелѣпѣйшихъ поступковъ мужика, загляните-ка на его дворъ и подивитесь, по чьему это велѣнію и настоянію, дворъ этотъ щеголяетъ уютомъ и изумительной опрятностью... Высокіе, просторные, хорошо укрытые навѣсы, окружающіе дворъ со всѣхъ четырехъ сторонъ, защищаютъ отъ непогоды всякую домашнюю скотину и птицу, и не гноятъ на дождѣ, какъ прежде, всякій рабочій снарядъ, сбрую, телеги, сани и т. д. Навозъ не валяется кучами, въ которыхъ по щиколотку вязли ноги прохожихъ, и который этими ногами заносился въ избу, а давнымъ давно вывезенъ въ поле, разложенъ тамъ правильными рядами, да и на какое поле? На то самое, которое эти самые мужики, будучи въ сонномъ состояніи, отдавали зря, за мѣдный грошъ цѣловальнику, да сами же и работали на него одинъ годъ, за долги, которые, изъ крошечныхъ и ничтожныхъ, цѣловальникъ безъ особенной хитрости довелъ до степени неоплатныхъ? Кто совершилъ такое удивительное превращеніе? Ужь не начальство-ли, не земство, наконецъ, не урядникъ-ли, этотъ, если вѣрить газетамъ, истинный чародѣй, творящій чудеса за самое ничтожное вознагражденіе, и притомъ на своихъ харчахъ? Нѣтъ!
   Чудеса эти сдѣлала книга.
   Г. Б., по поводу замѣтки котораго мы начали рѣчь, говоритъ, что въ поискахъ "нравственной опоры" народъ берется за книгу, принимается изучать евангеліе, книгу, которая затрогиваетъ и отвѣчаетъ на всѣ волнующіе его вопросы. Г. Б. горько сѣтуетъ на то, что рознь, все болѣе и болѣе обнаруживающаяся между православною церковью и народомъ не должна бы существовать на самомъ дѣлѣ, такъ какъ ученіе православной церкви заключаетъ уже въ себѣ все, чего теперь самъ народъ добивается своимъ умомъ; онъ какъ будто бы сѣтуетъ на пастырей, которые не умѣютъ понять всей великости лежащей на нихъ задачи, сожалѣетъ, что, вмѣсто примиренія съ народомъ, увеличиваютъ рознь, обрушиваясь на возникающія секты съ преслѣдованіями. По нашему мнѣнію, секты эти, носящія разныя наименованія -- большею частію по-имени основателя -- въ сущности не имѣютъ между собою большой внутренней разницы, да и сектами назваться не могутъ. Развѣ сектанты -- тѣ изъ провинціальныхъ, губернскихъ обывателей, которые, вмѣсто того, напримѣръ, чтобы убивать время за игрою въ винтъ, предпочитаютъ проводить вечера за книгой? Развѣ сектанты -- кружки людей, не распутничающихъ, не жадныхъ до наживы? и т. д. Такіе кружки есть во всякомъ обществѣ, такіе заводятся и въ деревнѣ. И тамъ, и тутъ, эти кружки просто напросто состоятъ изъ людей, которые желаютъ жить сознательною жизнью. Въ деревняхъ, такіе кружки имѣютъ почти всегда религіозный оттѣнокъ, и ихъ немедленно же причисляютъ къ сектамъ, начиная противъ нихъ преслѣдованія, которыя и придаютъ кружку просто мыслящихъ людей до нѣкоторой степени враждебную замкнутость.
   Нѣтъ никакого сомнѣнія, что вопросы, какъ о степени участія православной церкви въ возникновеніи отщепенцевъ отъ нея, такъ и о вліяніи преслѣдованій на укрѣпленіе этого отщепенства, вопросы весьма важные и существенные, и стоютъ того, чтобы остановиться на нихъ внимательнѣе. Но это не входитъ въ планъ настоящей замѣтки, которая пишется только для того, чтобы, во-первыхъ, отмѣтить фактъ пробужденія народнаго сознанія, стремленіе опредѣлить свои личныя и общественныя отношенія, освѣтить ихъ опредѣленнымъ міросозерцаніемъ; чтобы, во-вторыхъ, обратить вниманіе людей, интересующихся дѣломъ народнымъ, на то превращеніе въ экономическихъ условіяхъ народной жизни, которое немедленно обнаруживается въ видимомъ улучшеніи благосостоянія всѣхъ тѣхъ изъ крестьянъ, которые начинаютъ жить на основаніи опредѣленныхъ нравственныхъ воззрѣній, и, въ-третьихъ, наконецъ, для того, чтобы указать на великое значеніе книги, къ которой прибѣгаетъ задумавшійся обо всемъ русскій крестьянинъ. Тысячелѣтняя жизнь его полна громаднаго опыта, наблюденія его безчисленны, всесторонни и, при внимательномъ изученіи, несомнѣнно дадутъ обильный матерьялъ и многому научатъ тѣхъ, кто жилъ не въ условіяхъ народной жизни; но самъ-то народъ, обремененный этимъ тысячелѣтнимъ опытомъ, чтобы разобраться съ своей головой, ищетъ помощи въ книгѣ и въ чужомъ умѣ, въ чужомъ указаніи... Мы ужь знаемъ, что прежде всего онъ берется за евангеліе, берется за него именно потому, что евангеліе есть единственная книга, которая съ такой удивительной простотой раскрываетъ передъ совѣстію человѣка всю необъятную совокупность явленій, обнимающихъ правду человѣческихъ отношеній и нравственныхъ обязанностей; но, кромѣ этого внутренняго значенія, евангеліе есть и въ буквальномъ смыслѣ единственная книга, которая отвѣчаетъ всей совокупности требованій, возникающихъ въ пробужденномъ сознаніи; никакихъ другихъ книгъ, которыя могли бы дать пробужденному сознанію дѣйствительную пищу, которыя бы расширяли возникшую мысль, такихъ книгъ въ буквальномъ смыслѣ въ народѣ нѣтъ, а между тѣмъ, какъ мы ниже увидимъ, онъ нуждается въ нихъ настоятельно. Все же печатное, что проникаетъ въ массы, по истинѣ, ужасно, не то, чтобы по безсодержательности, а прямо по отсутствію малѣйшей внимательности къ тому положенію, въ которомъ находится освобожденный крестьянинъ уже двадцать лѣтъ. Вѣдь онъ теперь судья, имѣющій голосъ въ важнѣйшихъ дѣлахъ міра, волости, суда присяжныхъ, земства и т. п., и что-же преподносится ему? Только на этихъ дняхъ стали издавать кое-какъ составленные сборники узаконеній, непосредственно касающихся народнаго быта, да и то болѣе пригодные для мірскихъ властей, чѣмъ для самого міра. Нѣкоторая доля и притомъ весьма малая книгъ, мало-мальски благоприлично составленныхъ, можетъ проникать въ сельскія школы: но вѣдь это -- капля въ морѣ. Народъ потребляетъ сотни тысячъ трехкопеечнаго тряпья, въ то время, когда ему нужно самое, что ни на есть первѣйшее изъ произведеній ума человѣческаго, а за цѣной, повѣрьте, онъ не постоитъ, разъ пробудилась потребность. Не говоря о полной безсодержательности большей части книжекъ такъ называемаго свѣтскаго содержанія, причемъ каскадный трактирный элементъ играетъ не малую роль, даже книжки, такъ называемаго духовнаго содержанія, и тѣ издаются для народа въ самомъ возмутительномъ видѣ. Рекомендуемъ любителямъ взглянуть и почитать эти житія съ лубочнымъ рисункомъ на первой страницѣ, издаваемыя большею частію въ Москвѣ съ разрѣшенія духовной цензуры, и продающіяся по 10 и 15 рублей за тысячу. Желаніе издателя вогнать книгу въ ничтожную цѣну дѣлаетъ то, что онъ елико возможно сокращаетъ содержаніе житія, исключая почти всегда весь нравственный смыслъ подвиговъ и поступковъ того или другого подвижника. Голые, кой-какъ, и притомъ до невозможности сокращенно разсказанные факты торчатъ одинъ около другого безъ малѣйшей связи, объясненія, а иногда, напротивъ, получаютъ смыслъ весьма недоброкачественный. Напримѣръ, два сиріянина идутъ въ Іерусалимъ на поклоненіе гробу Господнему; одинъ изъ нихъ оставилъ дома старуху мать, другой -- молодую жену. Дорогой имъ приходитъ на мысль порвать съ міромъ всякіе узы и посвятить себя на служеніе Богу. Дѣлаютъ они для этого слѣдующее: остаются въ пустынѣ, гдѣ на ихъ счастіе попадается огородъ съ овощами, кѣмъ-то покинутый, и избушка. Въ этой избушкѣ, питаясь овощами, "посланными Богомъ", они и начинаютъ жить, борясь съ искушеніями. Искушенія же, судя по изложенію житія, состоятъ въ томъ, что одному постоянно вспоминается мать-старуха, разумѣется, терзающаяся неизвѣстностію о сынѣ, другому жена, также брошенная на произволъ судьбы. Подвигъ ихъ, опять же по свидѣтельству трехкопеечной книги, состоитъ въ томъ, чтобы постомъ и молитвой отогнать отъ себя эти земныя мысли о старухѣ и о женѣ, и дѣйствительно, въ концѣ-концовъ они достигаютъ своей благой цѣли. Спустя много лѣтъ, оба они неожиданно видятъ въ сонномъ видѣніи, что мать одного и жена другого возносятся на небо. Почему они радуются этому обстоятельству, почему видятъ въ этомъ собственную заслугу, неизвѣстно. Сказано, что молитва ихъ была услышана... Далѣе одинъ изъ этихъ пустынниковъ, убѣдившись послѣ смерти жены (вознесеніе на небо означало, что старуха и жена умерли), что личный подвигъ его уже достаточенъ, что молитва его услышана, задумываетъ возвратиться въ міръ, чтобы и на другихъ вліять своимъ совершенствомъ. Онъ является въ городъ въ страстную пятницу, покупаетъ кусокъ говядины и начинаетъ его ѣсть публично, въ то время, когда народъ выходитъ изъ церкви. Народъ осуждаетъ его за то, что онъ въ постъ, и притомъ въ такой великій день поста ѣстъ скоромное -- и почему оказывается, что онъ совершенно правъ, хотя видимо вводитъ своимъ поведеніемъ въ соблазнъ людей молящихся, а молящіеся -- виновными, неизвѣстно. И все такъ. Напримѣръ, нѣкоторый пустынникъ, живя въ пустынѣ, имѣлъ лошадь и льва. Лошадь возила воду, дрова и т. д., а левъ смотрѣлъ за ней, караулилъ. Однажды, когда она паслась, караульщикъ-левъ заснулъ и лошадь отошла въ сторону, пошла по дорогѣ, и пристала къ какому-то купцу, который и взялъ ее... Пустынникъ осердился на льва, заставилъ его исполнять все то, что дѣлала лошадь, и такъ прошло нѣсколько лѣтъ. Вдругъ однажды левъ встрѣчаетъ на дорогѣ караванъ, идутъ верблюды, нагруженные товарами, и при нихъ пропавшая лошадь. Оказывается, что караванъ принадлежалъ тому самому купцу, который увелъ нѣсколько лѣтъ назадъ случайно приставшую къ нему лошадь. Какъ вѣрный слуга, онъ
   бросился на купца и такъ заревѣлъ ужасно, что купецъ бросилъ и караванъ, и лошадь, и убѣжалъ безъ оглядки. Левъ взялъ лошадь и верблюдовъ съ товарами, и все это привелъ въ обитель. Пустынникъ поглядѣлъ на добычу и улыбнулся. Спрашивается: за что наказанъ невиноватый купецъ, а пустынникъ, овладѣвшій чужимъ имуществомъ, правъ? Ничего этого неизвѣстно. Все это, сравнительно съ подлинникомъ, изуродовано, перекалѣчено самымъ невозможнымъ образомъ. Только сильная надежда и сильная потребность найдти въ книгѣ что-нибудь "для души" заставляютъ крестьянина вынимать изъ кошеля трудовыя три копейки и отдавать ихъ за ничего нестоющую бумагу. Евангеліе на русскомъ языкѣ, какъ извѣстно, появилось въ народныхъ массахъ весьма недавно, и вотъ, какъ свидѣтельствуетъ компетентное лицо, оно уже приноситъ плоды даже въ видѣ "поднятія экономическаго благосостоянія". Очевидно, народу нужна книга и книга хорошая. Тотъ же г. Б. свидѣтельствуетъ, что, изучая евангеліе, выучивая его даже наизусть, крестьяне не рѣшаются уже полагаться на собственную свою компетентность въ толкованіи темныхъ и непонятныхъ мѣстъ текста, а ищутъ указанія у людей, знающихъ болѣе и болѣе, ученыхъ. Такъ, сѣтаевцы прилежно изучаютъ произведенія митрополита Филарета, и уже не довольствуются тѣми самодѣльными выводами начетчиковъ, людей малограматныхъ и, главное, запуганныхъ, которые приводили къ такимъ нелѣпымъ рѣшеніямъ нравственныхъ вопросовъ, какъ, напримѣръ, скопчество и т. д. И такъ, одна книга влечетъ за собою другую, а если мы потрудимся представить себѣ всю сложность обуревающихъ народное сознаніе вопросовъ, то должны будемъ убѣдиться, что пытливый умъ его не ограничится только двумя вышеупомянутыми книгами.
   И такъ, начинающій жить и думать народъ ищетъ указанія въ чужомъ умѣ, въ чужомъ знаніи. "Либо пахать, либо писать". И точно, за массой физическаго труда (которому мы посвятимъ слѣдующее письмо), ему некогда было заниматься умствованіями. Онъ подумывалъ о многомъ, объ очень, очень многомъ; но люди, обладавшіе досугомъ болѣе его, могли думать много свободнѣе, чѣмъ онъ, и могли, поэтому, въ тысячу разъ лучше удовлетворить нравственнымъ вопросамъ, волнующимъ извѣстную часть народа въ настоящее время. Опыта у народа накопилось много -- говорить нечего -- но разобраться съ нимъ ему не было досуга. Почему въ настоящее время ему рѣшительно нѣтъ возможности даже въ слабой степени довольствоваться литературными произведеніями, такъ сказать, внутренняго приготовленія, произведеніями, созданными въ рѣдкія минуты жизни, почти всецѣло поглощаемой физическимъ трудомъ.
   Позволимъ себѣ познакомить читателей съ одною изъ такихъ чисто народныхъ книгъ. Въ этихъ матеріалахъ находится большой рукописный лечебникъ, содержащій въ себѣ описаніе восьмидесяти-двухъ травъ, съ указаніемъ болѣзней, въ которыхъ онѣ употребляются, способа приготовленія и т. д. Книга эта есть несомнѣнно произведеніе народнаго ума, ибо, во-первыхъ, доктора, лекаря появились въ народной массѣ весьма недавно, и народъ долженъ былъ самъ лечить себя, самъ создавать свою медицину. Нѣтъ ни малѣйшаго сомнѣнія въ томъ, что и теперь, сію минуту, такого рода рукописные лечебники пользуются большимъ значеніемъ, и въ немаломъ кругу народной массы, такъ какъ и до сихъ поръ слова: докторъ и лазаретъ пользуются не весьма большими симпатіями народа. Про "лазаретные" порядки, напримѣръ, въ народѣ разсказывается даже сію минуту множество легендъ самаго нерасполагающаго свойства. То будто бы отпилятъ ногу не тому, кому слѣдуетъ, то будто бы живыхъ хоронятъ... Разсказъ о покойникѣ, очнувшемся въ гробу послѣ того, какъ изъ лазарета перенесли его въ церковь, почти повсемѣстенъ. Громадная масса народа и до сихъ поръ лечится собственными средствами; но, кромѣ предразсудковъ къ докторамъ, результата старыхъ порядковъ, когда и съ больницей-то приходилось знакомиться чуть-ли не въ острогѣ только, предразсудковъ, правда, немедленно же разсѣевающихся при мало-мальски добросовѣстномъ и внимательномъ отношеніи врача къ больному, народныя лекарства и народныя средства продолжаютъ пользоваться въ народѣ авторитетомъ еще и потому, что особенныя условія жизни народа и, главнымъ образомъ, земледѣльческаго труда выработываютъ недуги, иной разъ гораздо лучше излечиваемые мѣстными средствами, чѣмъ средствами, указываемыми медицинской наукой. Укажемъ хоть на болѣзнь глазъ. Трепаніе льна, засоряющаго поминутно глаза работницамъ, или жнитво, когда тонкіе усы колоса очень часто попадаютъ въ глазъ, и т. д.-- все это гораздо лучше вылечивается въ деревнѣ, чѣмъ въ лазаретѣ. Поди въ лазаретъ, докторъ начнетъ "пущать капли", а деревенская баба-знахарка возьметъ толстую иглу, завернетъ на нее вѣку глаза и языкомъ сниметъ соринку. Словомъ, при земледѣльческомъ трудѣ есть такого рода недуги, которые понятны врачу только тогда, когда онъ хорошо знакомъ съ этимъ трудомъ и знаетъ сопровождающія его случайности. Въ видахъ всего этого, такая книга, какъ народный лечебникъ, не можетъ не имѣть значенія для всѣхъ интересующихся народомъ, потому что это -- колективное созданіе народнаго ума, многіе годы работавшаго самостоятельно надъ извѣстной областью знанія. А что лечебникъ, находящійся въ нашихъ рукахъ -- именно такое народное произведеніе, это доказываетъ, положимъ, хоть слѣдующее чисто національное средствіе. Подъ No 44 значится описаніе растенія подъ названіемъ "Петровъ крестъ", причемъ оказывается, что трава эта "хороша" присыпать "сѣчоное мѣсто", причемъ "это мѣсто" боли никакой не будетъ чувствовать, "и еще того лучше", если имѣть эту траву при себѣ (должно думать, во время экзекуцій), то, по буквальному выраженію лечебника, "какъ хочешь сѣки по этому мѣсту, то ничего не будетъ!" Этого весьма достаточно, чтобы не имѣть ни малѣйшаго сомнѣнія въ чисто-народномъ и національномъ происхожденіи лечебника, ибо, сколько мнѣ кажется, ни одинъ изъ знаменитѣйшихъ современныхъ свѣтилъ науки не въ состояніи указать какого-либо средства противъ "сѣки, какъ хочешь!", именно потому, что ни у кого въ мірѣ, кромѣ русскаго человѣка, не можетъ быть такой странной болѣзни, какъ "сѣчоное мѣсто". Положимъ, что размѣры этой недавней эпидеміи въ настоящее время значительно сократились, но практика волостныхъ судовъ все-таки поддерживаетъ ее въ такихъ размѣрахъ, которые не позволяютъ считать вышеописаннаго "средствія" анахронизмомъ. Напротивъ, всякому крещеному человѣку недурно про всякъ часъ запастись чудодѣйственной травой. Это обстоятельство, между прочимъ, доказываетъ, что лечебникъ не утратилъ значенія и въ настоящіе дни: кромѣ того, то же самое подтверждаетъ и то, что нѣкоторыя изъ лекарствъ, поименованныхъ въ лечебникѣ, даются въ кофеѣ, что уже прямо указываетъ на то, что къ содѣйствію его прибѣгаютъ люди наисовременнѣйшіе. И такъ, книга, про которую мы говоримъ, есть чисто-народное произведеніе, и притомъ такое, которое имѣетъ значеніе въ народѣ въ самое послѣднее время.
   Книга, состоящая болѣе чѣмъ изъ двухъ сотъ страницъ, переписана самымъ тщательнымъ писарскимъ почеркомъ и раздѣлена на двѣ части. Первая часть начинается такимъ предисловіемъ: Благослови, матушка сырая земля, меня раба божія, своего плода уродиться и прокормиться, травъ утеребить, коренія укопать, къ чему которая трава угодна, на то употребить". И затѣмъ слѣдуетъ описаніе восьмидесяти двухъ травъ и цвѣтовъ. Во второй части помѣщены "приговоры", съ которыми слѣдуетъ употреблять травы, чтобы онѣ дѣйствовали, и указаны способы приготовленія. На первый взглядъ, какъ описанія травъ, такъ и приговоры къ нимъ ничего, кромѣ глубочайшей скуки, не представляютъ. Вотъ, напримѣръ, трава муравей·, "ростетъ въ дятловинѣ; сама мала·, едва можетъ мудрый человѣкъ найти. Ли-сточки на ней четыре, крестикомъ; посреди листочковъ -- что иголочка красновата". Или вотъ трава матица: "ростетъ на раменскихъ мѣстахъ (на высокихъ); ростомъ мала; листочки кругленькія, что капуста, съ одной стороны гладка, съ другой -- мохната" и т. д. Мы давали этотъ лечебникъ въ аптеку, и тамъ въ теченіи мѣсяца по этимъ описаніямъ могли разыскать латинскія названія только пяти средствъ, да и то не по описаніямъ лечебника, а по тѣмъ болѣзнямъ, отъ которыхъ средство дается. Точно также и приговоры: рѣшительно неизвѣстно, почему при употребленіи одной травы читается Отче нашъ, а при употребленіи другой -- псаломъ 102, Символъ вѣры или молитва Богородицѣ; почему въ одномъ случаѣ молитвы читаются по разу, а въ другихъ -- по три и, наконецъ, по двѣнадцати. Все это безъ всякихъ объясненій, и въ общей сложности производитъ глубочайшую зѣвоту съ двухъ, трехъ описаній.
   Но, преодолѣвъ неинтересность этого чтенія и дочитавъ книгу до конца, вы будете неожиданно глубочайшимъ образомъ заинтересованы. Исчезаютъ изъ вашей памяти описанія травъ, приговоры, молитвы и, на мѣстѣ этихъ пустяковъ и вздоровъ, неожиданно возникаетъ полнѣйшая до мельчайшихъ подробностей картина безпомощности, въ которой живетъ русскій простой человѣкъ. Вмѣсто непонятно описанныхъ травъ и молитвъ, передъ вами раскрывается весь обиходъ жизни темнаго человѣка, съ такою массою нуждъ буквально на каждомъ шагу, нуждъ, требующихъ непремѣнно знанія, замѣняемаго корнями, приговорами, травами... Собственно физическихъ болѣзней, сравнительно съ болѣзнями, или вѣрнѣе, проявленіями потребности въ знаніи -- въ лечебникѣ мало. Корень, ядро физическихъ недуговъ, сосредоточивается, главнымъ образомъ, въ "порчѣ", и этотъ необъяснимый и непонятный недугъ вотрѣчается подъ множествомъ также непонятныхъ наименованій: "порчи смертной", "смертной скорби", "черной порчи", "злой смертной порчи", "нечистой порчи", "черной немочи"... и т. д. Очевидно, что подъ этими непонятными опредѣленіями должна заключаться цѣлая масса недуговъ, которые крестьянскимъ умомъ не опредѣлены въ точности и которымъ, поэтому, помогаютъ почти всѣ травы. Затѣмъ, болѣзни, болѣе или менѣе извѣстныя и въ медицинѣ подъ тѣмъ же названіемъ, какъ и въ народномъ лечебникѣ, весьма немногочисленны, напримѣръ, грыжа, сумасшествіе (умъ рушится), пьянство, глисты, удушье, болѣзнь глазъ ("прѣль глазамъ") -- вотъ почти и все, и количество лекарствъ противъ этихъ весьма распространенныхъ болѣзней крайне незначительно -- по одному, много по два средства указано въ лечебникѣ. Многочисленныя болѣзни дѣтей также почти не подраздѣлены; тамъ, гдѣ дѣло касается дѣтей, лечебникъ, не обозначая опредѣленнаго недуга, просто говоритъ, что "хорошо" давать дѣтямъ, когда плачутъ, "жалуются". Впрочемъ, къ числу дѣтскихъ болѣзней отнесенъ "бредъ" по ночамъ, который лечится тѣми же средствами, что сумасшествіе у взрослыхъ, и отмѣченъ какой-то странный недугъ, "безсонница отъ страха". Вотъ въ общихъ чертахъ физическія страданія, излечиваемыя по указанію лечебника {Кстати сказать, лекарства принимаются не на тощій желудокъ, а на тощее сердце, и болѣзнь проходитъ отъ лекарства, а лекарство выгоняетъ ее вонъ".}. За исключеніемъ лихорадки, которая имѣетъ три подраздѣленія и наименованія, всѣ обуревающіе народъ физическіе недуги, во-первыхъ, весьма немногочисленны, а во-вторыхъ, крайне поверхностно опредѣлены. Не то съ другого рода недугами, тѣми недугами, которыми страдаетъ не больной, а здоровый простой человѣкъ. Можете представить, что эти же самыя восемьдесятъ-двѣ травы, излечивающія всѣ поименованные недуги физическіе, что онѣ же (и только онѣ) помогаютъ простому человѣку рѣшительно на всѣхъ путяхъ его жизни, при всевозможныхъ житейскихъ затрудненіяхъ, во всевозможныхъ жизненныхъ столкновеніяхъ, словомъ, во всѣхъ отношеніяхъ человѣческихъ, въ семейныхъ, общественныхъ; облегчаютъ ему безчисленныя затрудненія -- и все тѣ же самыя восемьдесятъ-двѣ травы! Есть травы, положительно обремененныя всевозможными народными нуждами, которымъ онѣ должны удовлетворять, бѣдами, въ которыхъ должны помогать. Вотъ, напримѣръ, трава царевы очи (ростетъ на болотинахъ, ростомъ съ иглу, собою красненька, цвѣтокъ имѣетъ наверху, тоненькая и маленькая). Эта трава помогаетъ, во-первыхъ, въ домѣ, чтобы все было благополучно; во-вторыхъ, скотина не хвораетъ, ежели держать ее въ хлѣву въ сухой чистой тряпкѣ; въ-третьихъ, хороша, когда идешь на судъ, "то все будетъ хорошо", и начальники будутъ добры; въ 4-хъ, отъ этой травы, если ее держать на пчельникѣ въ чистой тряпкѣ, водятся пчелы; въ 5-хъ, хороша тому человѣку, который верхомъ ѣздитъ; въ 6-хъ, отправляясь въ путьдорогу, эту траву хорошо имѣть при себѣ -- никто не ограбитъ, не убьетъ; въ 7-хъ, отличное средство эта же трава и при женитьбѣ: "возьми эту траву, когда пойдешь въ церковь подъ вѣнецъ, и держи ее, когда будутъ вѣнчать, а послѣ этого держи близко около себя, тогда будешь жить съ женою хорошо, и она будетъ тебя слушаться, во всемъ уважать и бояться"; въ 8-хъ, эта же трава "пользуетъ", ежели хочешь быть "славенъ предъ вельможами". Или еще лучше; трава Адамова голова (ростетъ кустиками при болотахъ и раменскихъ мѣстахъ, цвѣтъ рудожелтъ, кувшинцами, а листовъ на ней девять или двѣнадцать, или девятнадцать, а принимать ее чрезъ серебро и золото {Чрезъ серебро и золото -- значитъ, что на рукахъ должны быть золотыя или серебряныя кольца.} на Аграфену Купальницу) -- эта трава, во-1-хъ, помогаетъ противъ "порчи смертныя"; во-2-хъ, хороша для бездѣтныхъ, если ее пить какъ указано, то будутъ дѣти, сначала мальчикъ, потомъ дѣвочка, а больше двухъ не будетъ; въ 3-хъ, пользуетъ передъ начальниками и т. д. Точно также удивительно во многихъ случаяхъ помогаетъ трава синь. Она лечитъ отъ "болѣзни черныя" и "смертныя болѣзни". "Имѣть ее при себѣ -- вода не принимаетъ, не утонешь. Мельникамъ хорошо ее имѣть, когда устроиваютъ плотины -- не прорываетъ; хорошо ее имѣть человѣку, которому надо высоко подниматься" (каменьщики, штукатуры): "не страшно, оказываетъ тогда, какъ на землѣ, и страха никакого нѣтъ". Отъ сумасшествія, отъ искалѣченія ногъ, отъ злой смерти и при постройкѣ дома помогаетъ одна и та же трава -- плакунъ; она же хороша и для скота, когда онъ заболѣетъ извѣстною болѣзнію -- "головокруженіемъ" (скотъ вертится). Такимъ образомъ, оказывается, что, разсматривая этотъ лечебникъ, какъ собраніе народныхъ свѣдѣній о медицинѣ, мы ничего не найдемъ въ немъ, кромѣ скуки. Любой фельдшеръ превосходитъ въ этомъ отношеніи народную мудрость неизмѣримо; очевидно, что выраженіе "либо пахать, либо книги писать" оказывается какъ нельзя болѣе справедливымъ, и книги хорошія пишутся не тѣми, кто всю жизнь бьется въ потѣ лица изъ-за куска хлѣба; но, съ другой стороны, этотъ же лечебникъ достоинъ величайшаго вниманія, какъ собраніе великаго множества такихъ затрудненій, страховъ, мукъ и желаній, которые могутъ быть разсѣяны или удовлетворены только самыми многосторонними знаніями. При настоящихъ же условіяхъ, какъ видимъ, народъ справляется съ помощью восьмидесяти двухъ травъ. А знать онъ хочетъ ужасно много, даже болѣе -- онъ желаетъ знать рѣшительно все. Свидѣтельствуетъ объ этомъ тотъ же лечебникъ и немедленно предлагаетъ средство. Средство это, конечно, трава, называется она бѣсовецъ. "Трава эта ростетъ въ водѣ, а корень ея въ землѣ. Сама противу воды стоитъ; перо -- что сабля, корень внутри пустой и цвѣтъ у корня желтъ". "Траву эту, сказано въ лечебникѣ, доставать очень трудно; нужно доставать умѣючи, съ приговоромъ; если знаешь приговоръ, тогда достанешь, если нѣтъ, то погибнешь!" Приговоръ же къ этой травѣ, поистинѣ, ужасенъ. Прежде, нежели произносить его, надобно снять съ себя крестъ и положить его подъ лѣвую пятку. Это надобно дѣлать въ ночное время, чтобы никого кругомъ тебя и близко не было, и только послѣ этихъ предосторожностей надобно говорить (держа корень травы въ рукѣ) слѣдующее: "встану я, рабъ, не благословясь, пойду, не перекрестясь, изъ дверей въ двери, изъ воротъ въ ворота, въ чистое поле, подъ частыя звѣзды, подъ свѣтлый мѣсяцъ, на окіанъ-море, на Сіонскія горы; на тѣхъ на Сіонскихъ горахъ стоитъ дубище, на томъ на дубищѣ сидитъ самъ сатапа-сатанище. Помоги мнѣ (имя), сатана-сатанище, узнать, разузнать, что я хочу, что у тебя прошу. И съ этой бы травой ходить мнѣ и гулять и чтобы все знать отъ крещеныхъ людей, отъ бояръ и купцовъ". "И тогда, говоритъ лечебникъ: -- все узнаешь, будешь все знать, что гдѣ дѣлается... " Но, какъ видно ужь изъ самаго существованія лечебника, корень этотъ рѣдко попадаетъ въ народныя руки, и народъ, напротивъ, ежеминутно страдаетъ и терпитъ отъ гнетущаго невѣдѣнія... Едва задумалъ простой человѣкъ обзавестись своимъ домомъ, жить своимъ хозяйствомъ, словомъ, едва началась постройка жилья, какъ ужь является врагъ, съ которымъ надобно бороться. Нечистая сила подкапывается подъ домъ, лѣзетъ въ хлѣвъ, сверлитъ въ плотинѣ дыру -- бѣды возникаютъ со всѣхъ сторонъ -- и лечебникъ немедленно предлагаетъ средствія -- траву царь-Сирхамитъ, траву веревку, траву муравей и т. д. Кой-какъ, набивъ травами весь передній уголъ подъ образами, заткнувъ ее въ чистомъ и темномъ мѣстѣ на плотинѣ, въ хлѣву и т. д., человѣкъ начинаетъ жить. Но мало-ли что въ жизни человѣческой бываетъ. Оказывается, положимъ, что въ новомъ домѣ и въ новой семьѣ неблагополучно но части семейныхъ отношеній... Какъ узнать, что жена думаетъ о мужѣ, какія у нея на умѣ мысли? Мужъ -- человѣкъ недосужный, онъ то работаетъ съ утра до вечера, то въ отъѣздѣ, то на мельницѣ; ему, придя домой съ работы, въ пору поѣсть, да лечь спать; ему некогда наблюдать за каждымъ шагомъ своей жены, за выраженіемъ ея лица и т. д. Опять есть средствіе -- трава бѣлецъ·, если эту траву положить къ женѣ въ головы къ лѣвому боку, то она все скажетъ, и что думаетъ, и то даже выскажетъ все до послѣдняго слова. Внѣшнее благоприличіе дома, домашнихъ порядковъ также не мало доставляетъ затрудненія. Лечебникъ предлагаетъ средства, все въ видѣ травъ, чтобы приглашенные, положимъ, хоть на крестины гости не кончили пира дракой и безобразіемъ: надо подсыпать въ вино хмѣлю съ приговоромъ, и тогда никакого шума и драки не будетъ. Есть средства также для того, чтобы самому, идя въ гости, не набуянить и не натворить невѣсть чего въ пьяномъ видѣ. Корень съ приговоромъ помогаетъ этому. Но, чтобы жить домомъ, содержать семью, водить компанію, нужно выработывать деньги -- и тутъ есть средства, облегчающія добычу, и притомъ по профессіямъ: такъ, мельникамъ помогаетъ трава палочникъ, отъ которой "на мельницѣ будетъ много помолу и работы будетъ много"; пивоварамъ подсобляетъ "пасочникъ", онъ же хорошъ для прибытка и винокурамъ -- все дѣло держать при себѣ, а брать съ приговоромъ. Есть указанія для мореходовъ, для охотниковъ, даже для воровъ... Противъ воровъ также есть средство; есть такая трава (Іова дружба), наступивъ на которую, воръ не двинется съ мѣста; но есть и для этихъ несчастныхъ поддержка и указаніе (также есть указаніе и о томъ, какъ "портить" человѣка). Указаніе и помощь даетъ трава муравей, про которую сказано: "эта трава хороша для злыхъ дѣлъ, но не добрыхъ"; "сыскать эту траву очень мудрено, потому что очень мала, едва разсмотрѣть можно, и надобно имѣть большое стараніе", Затѣмъ, съ истинно дѣтскою наивностію говорится такъ: "эта трава хороша тому, кто хочетъ что украсть изъ-подъ замка... то никто не увидитъ". Ворамъ даже особенно посчастливилось насчетъ указаній. Собаки, какъ извѣстно, весьма вредятъ ворамъ, но и противъ нихъ есть трава (гнида), которая заставляетъ молчать самыхъ злыхъ собакъ. Словомъ, всевозможныя трудности промысла, неразлучныя съ конкуренціей), облегчены помощію приговоровъ и травъ.
   Но мало жить только затѣмъ, чтобы наживать деньги. Жить приходится въ людскомъ обществѣ, причемъ простой человѣкъ, желающій устроить жизнь "по хорошему", страшно нуждается въ томъ, чтобы его любили, уважали, чтобы не были злы на него, чтобы враги превратились въ друзей и т. д. И замѣчательно, что въ то время, когда для исцѣленія серьёзныхъ физическихъ недуговъ народный лечебникъ предлагаетъ одно, много два средства -- потребность "чести", уваженія, любви, вниманія, снисходительности и т. д., должно быть, такъ велика въ простомъ человѣкѣ, живущемъ среди "чужихъ людей", что лечебникъ для облегченія предлагаетъ множество средствъ. Чтобы любили, почитали, были внимательны, помогаютъ пять разныхъ травъ: "любишь", "царь Сирхамитъ", "царевы очи", "адамова голова", "солнечникъ". Про траву любишь сказано, что носить ее съ собою -- то люди будутъ любить и не будутъ зла помнить; а въ приговорахъ къ ней добавлено, "что эта трава хороша, когда пойдешь къ какимъ людямъ, или гдѣ живешь -- то имѣй ее при себѣ, и когда пойдешь (къ людямъ), то возьми ее и проговори три раза: "какъ сія трава любишь по имени хороша и знатна, такъ бы и я, рабъ Божій, между боярами и купцами, и всѣми добрыми людьми былъ хорошъ и знатенъ, нынѣ и присно и т. д." Приговоры въ томъ же родѣ, но мѣстами болѣе сильно выраженные, мѣстами -- менѣе, присоединены ко всѣмъ вышеуказаннымъ травамъ, которыя употребляются въ самыхъ разнообразныхъ видахъ, то подкладываются въ питье, то держутся въ рукѣ, подъ рубахой, и т. д. И все это дѣлается не потому, чтобы человѣку нужна была любовь и внимательность того или другого лица, но потому, что ему вообще нужны мягкія, добрыя людскія отношенія, чтобы его не слишкомъ ужь донимали "чужіе люди"... Эти лекарства слѣдовало бы выписать здѣсь во всей подробности, но наша замѣтка и безъ того затянулась, и мы поэтому ограничимся замѣчаніемъ, которое невольно напрашивалось намъ на мысль, когда мы читали всѣ эти средствія для любви и внимательности "чужихъ людей" -- намъ думалось: какъ ужасно трудно жить простому человѣку между "чужими" людьми, какъ труденъ для него каждый шагъ между ними!
   Но, кромѣ страха предъ чужими людьми, у простого человѣка есть еще нѣчто такое, что страшитъ его безъ всякаго сравненія болѣе этихъ чужихъ людей. Это начальство и начальники. Въ этомъ трудномъ дѣлѣ лечебникъ предлагаетъ множество средствъ. Не говоря о пяти перечисленныхъ, касающихся также и начальства, и дѣйствующихъ и на него мягчительнымъ образомъ, есть въ лечебникѣ множество чисто спеціально назначенныхъ для смягченія начальства травъ и приговоровъ. Едва-ли во всемъ лечебникѣ, среди всѣхъ нравственныхъ и физическихъ недуговъ, отъ которыхъ онъ думаетъ исцѣлить, есть такой, который бы поровнялся со страхомъ и трепетомъ, охватывающимъ простого человѣка предъ начальникомъ. До какой степени грозенъ и ужасенъ для простого человѣка образъ начальника, это можно видѣть изъ тѣхъ мѣстъ приговоровъ къ травамъ, которые характеризуютъ средства, необходимыя для обороны. Чтобы начальники были добры, хороша, кромѣ множества другихъ, нестоль замѣчательныхъ травъ, трава одолѣнъ. Ростетъ она въ стрѣлу и больше, цвѣтъ красенъ или жолтъ, а корень -- что бумага (замѣтьте, что цвѣтъ травы охля, помогающей быть богатымъ, похожа на денежку, а вотъ корень травы, касающейся начальства, походитъ цвѣтомъ на бумагу). Ее надо носить на себѣ, закатавъ въ воску, и тогда одолѣешь враговъ, а власти тебя не одолѣютъ. Воскъ, въ который надо закатывать траву, долженъ быть такой, который горѣлъ предъ образомъ. Вооружившись этимъ талисманомъ, можно смѣло идти къ начальнику, "но нужно проговорить: иду насупротивъ медвѣдя, упираюсь волкомъ. Пресвятая Богородице, спаси меня". Это надо проговорить три раза, не переводя духа. Потомъ, нужно десять разъ проговорить: "Пресвятая Богородица, спаси меня раба Божія... " Эти слова надо проговорить какъ можно скорѣе, тогда, говоритъ лечебникъ: "иди прямо и все будетъ хорошо, и къ которому человѣку идешь, тотъ хоша и похожъ бы на звѣря, и тотъ смягчится и будетъ ласковъ, и одолѣешь всякаго врага". Другой сортъ этой же травы, какъ видно, будетъ много посильнѣе, въ видахъ тѣхъ же умилостивляющихъ цѣлей, но приговоръ къ этой травѣ поистинѣ замѣчателенъ. Имѣя траву, закатанную въ воскъ, и идя къ начальнику, въ то время, когда подойдешь къ дверямъ его дома, надо проговорить слѣдующій заговоръ "на укрощеніе злыхъ сердецъ": "Сажусь въ сани, крытыя бобрами и соболями, ѣду на черномъ медвѣдѣ, погоняю лисицами и куницами, а какъ лисицы и куницы, бобры и соболи честны и величавы между панами и попами, между міромъ и селомъ, такъ бы и я былъ честенъ и величавъ между панами и попами, между міромъ и селомъ. Ѣду на гадинѣ, ужъ погоняетъ. У поповъ у судьевъ -- полонъ дворъ свиней, и я тѣхъ свиней переѣмъ; сѣю макъ -- разойдутся (отъ него) судьи, а тѣ что меня судятъ -- не осудятъ: у меня медвѣжій ротъ, волчьи зубы, свиные зубы (вотъ какъ онъ вооруженъ!). Кто мой макъ будетъ подбирать, тотъ на меня будетъ судъ давать, (а я) спрячу макъ въ желѣзную кадь, брошу кадь въ окіанъ-море, окіанъ-море не высыхаетъ, кади моей никто не вынимаетъ и маку моего не подбираетъ (а стало быть, никто и не придирается). Замыкаю зубы и губы злымъ сердцамъ, а ключи бросаю въ окіанъ-море, въ свою желѣзную кадь. Когда море высохнетъ, тогда макъ изъ кади выберутъ, а тогда мнѣ на свѣтѣ не бывать". Этотъ заговоръ надо проговорить, стоя у двери дома, гдѣ живетъ начальникъ, или при входѣ "въ присутственное мѣсто". Проговоривъ, "иди прямо, то все будетъ по твоему". Ко всему этому, въ концѣ заговора прибавлено: "это было испытано".
   Мы привели только главнѣйшія средства, рекомендуемыя для укрощенія злыхъ сердецъ, но повторяемъ, ихъ очень-очень много въ лечебникѣ, больше, чѣмъ на всѣ другія затрудненія въ жизни простого человѣка.
   Позволимъ себѣ привести еще три заговора, которые, какъ намъ кажется, весьма характерны. Первый касается любви. Какъ, мужчинѣ или женщинѣ, приворожить къ себѣ любимаго человѣка? Любовный заговоръ такъ же, какъ и заговоры для злыхъ дѣлъ, происходитъ со снятіемъ креста, причемъ подъ лѣвую пятку кладется крестъ, а подъ правую -- хлѣбъ. Въ рукахъ влюбленный человѣкъ держитъ кусокъ сахару, приготовленіе котораго въ такой степени отвратительно, что его изображать не будемъ. Дѣло происходитъ въ банѣ. Взявъ въ руки сахаръ и положивъ подъ обѣ пятки что слѣдуетъ, надо проговорить: "Лягу не благосло. вясь, встану не перекрестясь" и т. д., (все, что въ прежнемъ заговорѣ на счетъ того, чтобы все знать). Послѣ словъ "сатанасатанище" -- слѣдуетъ: "Помоги мнѣ, сатана-сатанище, поймать, изловить... дѣвушку (или мужчину), напусти на нее тоску тоскущую, сухоту сухотущую, въ румяную кровь, въ ретиво сердце, чтобы она на меня зрѣла, и смотрѣла и съ очей меня не спускала, гдѣ увидится, въ уста цѣловала, думами не сдумывала, ѣдами не заѣдала, питьемъ не запивала, паромъ не спаривала, водой не смывала... Какъ въ кругъ головы моей волоса виснутъ, такъ бы и она кругомъ меня висла. Запираю и замыкаю эти слова тридцатью (на счетъ злыхъ сердецъ -- только одинъ ключъ) ключами, бросаю эти ключи въ окіанъ море: какъ не бывать ключамъ этимъ поверхъ воды, такъ не бывать бы поверхъ моего слова и силы". Послѣ этого, сахаръ надобно дать въ кофеѣ любимому человѣку, "въ первомъ стаканѣ", причемъ онъ (чортъ), въ то время, когда любимый человѣкъ будетъ пить кофе, долженъ дать знать о томъ, что заклинаніе услышано, онъ стукнетъ, прошуршитъ, или пропищитъ. Если же это не случится, то заклинаніе не дѣйствуетъ. "Только, прибавлено въ концѣ средствія, нужно быть смѣлому и безбожному, тогда все скоро будетъ".
   Заговоръ ружью, передъ отходомъ на охоту, отличается еще большею страстностію: "Встану я, благословясь и т. д. (сатаны-сатанищи нѣтъ и въ поминѣ), стану я рабъ божій на мать сыру землю, помолюсь и поклонюсь на всѣ четыре стороны, помолившись и поклонившись на всѣ четыре стороны, стану я свою Марью Марьинскую, огненную бойницу, лютую стрѣлу заправлять, и закладать и заговаривать: ой же ты, Марья Марвинская, лютая стрѣла, огненная бойница, царь желѣза аравійскаго, не я тебя заправляю, не я тебя закладаю, и не я тебя заговариваю, а закладаетъ тебя и т. д. самъ Господь Іисусъ Христосъ и Мать Божія, Пресвятая Богородица. Мать Божія, Пресвятая Богородица засыпаетъ свой сильный порохъ. Самъ Господь Христосъ закладаетъ свою свѣтлую пулю на звѣря побѣгучева, на птицу полетучую, кровь горячую. Заложивши пулю и помолившись на всѣ четыре стороны, пойду въ далекое чистое поле, пущу далеко лютую стрѣлу. Не упадай моя лютая стрѣла ни на землю, ни на воду, ни въ дерево стоячее, ни въ колоду лежачую, а упадай моя лютая стрѣла на звѣря побѣгучева, въ птицу полетучую, въ кровь горячую. Дуну, плюну я на мать сыру землю; какъ моему плевку отъ моего дыханія не подняться, такъ бы и этому звѣрю побѣгу чему и т. д., не подняться отъ матушки сырой земли. Чтобы никому мою лютую стрѣлу не испортить, не околдовать, ни колдуну, ни колдуньѣ, ни дѣвкѣ, ни молодицѣ, ни старому, ни малому, ни сутуловатому, ни горбатому, ни встрѣчному, ни поперечному, ни лихостливому, ни жалостливому, ни радостливому, ни съ яву глядящему, ни со стороны смотрящему, ни изъ подлобья видящему, ни мнѣ самому охотнику отъ бѣлаго тѣла, ретивого сердца, крови горячей и всѣмъ различнымъ чинамъ по моимъ мастерскимъ наговорамъ, зааминилъ Господь и небо и землю, и зааминь Господи мои словеса на вѣки вѣковъ и проч.".
   Третій и самый, какъ намъ кажется, трогательный и любопытный заговоръ, "если кто хочетъ забыть человѣка". Припомните эти рекрутчины, эти солдатчины, когда мать, жена разставались съ любимымъ человѣкомъ чуть не на всю жизнь. Припомните эти мучительныя ожиданія вѣсточки, эту годами угнетающую неизвѣстность, одиночество, тоску о миломъ дружкѣ... Сколько тутъ мученской-муки!.. И вотъ создается заговоръ, чтобы забыть этого любимаго человѣка, такъ какъ самъ своей волей любящій человѣкъ не въ силахъ этого сдѣлать. Бѣдный изстрадавшійся человѣкъ идетъ къ чистому ручейку, три раза плещетъ на себя студеной водой и говоритъ: "Какъ я, раба божія, родилась чиста, такъ и меня очищай святая водица и Матушка Богородица... Какъ я забылъ родительскій день, такъ бы и мнѣ забыть его нынѣ и т. д.".
   Мы не коснулись и десятой доли сторонъ народной жизни, затрогиваемыхъ народною книгой, но и то, что извлечено изъ нея, ужь можетъ дать понятіе о той массѣ запросовъ, требованій, желаній, таящихся въ народѣ и не находящихъ удовлетворенія ни въ чемъ, кромѣ заговоровъ и травъ... Разнообразныя формы ига сдѣлали свое дѣло, но человѣкъ, какъ видите, остался живъ, невредимъ и душа его жива. Компетентныя лица, близко знающіе современный народъ, утверждаютъ, что онъ ужь не довольствуется плодами собственной мудрости, не имѣвшей цѣлыя вѣка благопріятной минуты для полнаго своего выраженія, и ищетъ указаній у чужихъ людей, въ работѣ чужого ума... Онъ берется на первыхъ порахъ за евангеліе. Работы для будущаго народнаго писателя, какъ видите, предстоитъ много, такъ какъ читатель у него будетъ несомнѣнно многочисленный.

Г. У.

"Отечественныя Записки", No 8, 1880

   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru