Успенский Глеб Иванович
Черная работа

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

ЧЕРНАЯ РАБОТА

I.

   ...Никогда въ жизни, сколько могу припомнить, не испытывалъ я такого радостнаго состоянія духа, и даже тѣла, какъ это случилось надняхъ, когда а, проплутавъ не менѣе шести часовъ подрядъ въ полѣ, въ страшный буранъ, изъѣздивъ Богъ знаетъ сколько верстъ по невѣдомымъ путямъ, по горамъ и холмамъ скрипучаго снѣга, угнетаемый въ теченіи всѣхъ этихъ шести часовъ мыслію о возможной смерти и самою безпомощною неизвѣстностію относительно того, гдѣ а? куда ѣду? и т. д., наконецъ, добрался до теплой, чистой пассажирской залы небольшой одиноко стоящей въ степи станціи и прилегъ на мягкій и теплый диванъ. Съ какой необычайной радостію завидѣлъ я, послѣ безконечныхъ блужданій, два-три фонаря, зажженные для встрѣчи ночного товарнаго поѣзда, и какимъ благоговѣніемъ проникся я къ. начальнику станціи, къ акціонерному обществу, которое выстроило дорогу, наконецъ, къ цивилизаціи, которая эту дорогу выдумала; работа человѣческой мысли, въ теченіи тысячелѣтій, упорно стремившаяся ко благу человѣчества, и съумѣвшая, не щадя усилій, достигнуть того, что вотъ, наконецъ, на столбѣ въ степи горитъ фонарь, показалась мнѣ въ эту минуту, особливо послѣ того, какъ я чуть-чуть не замерзъ, по истинѣ, великою. Сколько же тысячелѣтій, спрашивалъ я невольно самого себя, должно пройти до тѣхъ поръ, покуда мысль человѣческая, неустанно стремящаяся впередъ и впередъ, додумается до того, чтобы зажигать въ буранъ фонарь на сельской колокольнѣ, которая въ степи видна на тридцать верстъ кругомъ? Необозримый мракъ грядущихъ временъ, представившійся мнѣ при рѣшеніи этого вопроса, вновь сосредоточилъ мое благоговѣніе на акціонерномъ обществѣ, которое съумѣло на дѣлѣ осуществить то, что на колокольнѣ будетъ осуществлено только чрезъ нѣсколько тысячелѣтій, что будетъ достигнуто, какъ учитъ предшествовавшая исторія цивилизаціи, только послѣ страшныхъ бѣдствій, будетъ стоить страшныхъ жертвъ, и т. д. Всѣмъ директорамъ акціонернаго общества, которые, не дожидаясь этихъ жертвоприношеній, распорядились о томъ, чтобы по ночамъ, хотя и не для людей, а для товарныхъ поѣздовъ, зажигались огни, а отъ всего сердца желаю тройнаго оклада жалованія. Въ буранъ, въ степи, зажечь фонарь -- за такое дѣло надо ставить монументы, съ чѣмъ, я думаю, согласится всякій, кто знаетъ, что такое буранъ, и вѣритъ, благодаря этому, въ возможность смерти въ двухъ шагамъ отъ собственнаго дома, даже на собственномъ своемъ дворѣ и притомъ послѣ цѣлой ночи разъѣздовъ около того же собственнаго дома.
   Сознаніе счастливо избѣгнутой опасности сдѣлало то, что, добравшись до станціоннаго дивана и тепла, а нѣкоторое время не испытывалъ ничего другого, кромѣ самаго искренняго удовольствія, и почти-было освободился отъ той гнетущей тоски, которая поѣдала меня уже долгіе дни и, наконецъ, привела къ рѣшенію уѣхать, если не навсегда, то на нѣкоторое время изъ деревни. Въ послѣдній день, эта жажда "не думать" о деревнѣ, освободиться хотя на время отъ этой "безплодной муки", достигла такой степени, что я, вмѣсто трехъ часовъ ночи, какъ бы слѣдовало, уѣхалъ на станцію въ одиннадцать часовъ вечера, рѣшаясь сидѣть болѣе шести часовъ безъ всякаго дѣла въ ожиданіи поѣзда. Не скука и однообразіе деревенскаго дня прогнали меня, а тоска, тоска, доходившая до физической боли, заставила меня выѣхать отсюда "куда-нибудь", и вотъ только-что тепло станціонной комнаты стало отогрѣвать мои иззябшія ноги и безпрестанно вздрагивавшее отъ ледяныхъ мурашекъ тѣло, какъ эта "деревенская мука" стала оттаивать во мнѣ, и благоговѣніе предъ тысячелѣтними усиліями человѣческой мысли и директорами акціонерной компаніи стало вновь замѣняться какими-то тяжелыми, темными, гнетущими впечатлѣніями, понемногу воскресавшими среди ненарушимой тишины безлюдной комнаты. Поднялись эти воспоминанія деревенскихъ впечатлѣній безпорядочной массой, которая, несмотря на отрывочность и безсвязность проносившихся передо мною образовъ, картинъ, сценъ, успѣвала, однако, въ короткій моментъ появленія, оставить на душѣ непремѣнно что-нибудь холодное и тяжелое и, въ концѣ-концовъ, съумѣла-таки возвратить меня въ то душевное состояніе, въ которомъ я выѣхалъ изъ деревни.
   Прежде всего, особенно подробно, припомнилась мнѣ, не знаю почему, одна, повидимому, вовсе не относящаяся къ дѣлу сцена.
   Сегодня утромъ, окончательно порѣшивъ уѣхать, а, въ ожиданіи минуты отъѣзда, безцѣльно бродилъ по деревнѣ, заходилъ къ знакомымъ, и, наконецъ, заглянулъ въ помѣщеніе мѣстнаго товарищества, въ "банку", какъ говорятъ крестьяне. Въ просторной комнатѣ товарищества, за столомъ сидѣлъ письмоводитель, что-то писалъ и щелкалъ на счетахъ; въ сторонкѣ, около небольшого простого бѣлаго стола, на которомъ кипѣлъ самоваръ, сидѣли два посѣтителя и вели разговоръ. Одинъ былъ знакомый мнѣ раскольникъ, промышляющій откармливаніемъ и продажею разной живности; это былъ человѣкъ громаднаго роста, съ широчайшими плечами, съ таліей въ два обхвата, но съ совершенно дѣтскимъ выраженіемъ крошечныхъ главъ. Крошечный лобъ, огромный сомовій ротъ и отвислыя толстыя щеки -- вотъ возможно точный обликъ этой допотопной фигуры... Другой собесѣдникъ, по профессія мелкій подрядчикъ, былъ человѣкъ совершенно другого вида: раскольникъ былъ одѣтъ по-русски, собесѣдникъ -- по-нѣмецки; онъ былъ въ пальто съ бобровымъ воротникомъ, въ пестрыхъ панталонахъ, новыхъ сапогахъ и калошахъ, которыхъ онъ не снималъ. Волоса, обстриженные "полькой", были тщательно припомажены, тогда какъ у раскольника они частой и жесткой щетиной безпорядочно надвигались чуть не на самыя брови. Словомъ, въ этомъ второмъ собесѣдникѣ все было лоскъ, "благородство", тонкое обращеніе, хотя рыжая, какъ мѣдная проволока жосткая, подстриженная борода, волчьи бакенбарды и красныя вязаныя перчатки -- значительно разрушали этотъ видъ благородства, невольно почему-то напоминая толкучку.
   -- Я твою манеру знаю! сиплымъ, беззвучнымъ голосомъ говорилъ раскольникъ собесѣднику.-- Суета! Больше ничего. Сегодня ты кирпичъ представляешь... такъ али нѣтъ?
   -- Ну, предположимъ кирпичъ? мотнувъ ногой въ новой калошѣ, вопросительно произнесъ собесѣдникъ.
   -- А завтрашняго числа, тебя на муку перешвырнетъ. Набросился ты на муку, хвать, крупа пошла ходуномъ! Ты на крупу!
   -- Само собой! не на муку же я обращаю вниманіе... Въ этомъ случаѣ, была бы одна нелѣпость...
   -- Погоди!
   Допотопныхъ размѣровъ человѣкъ поднялъ допотопныхъ размѣровъ палецъ.
   -- А завтрашняго числа, сказалъ онъ, грозя пальцемъ и какъ бы давая противнику время приготовиться для удара:-- ты... на курицу!
   Противникъ только было хотѣлъ что-то сказать, но допотопный человѣкъ перебилъ его, заговоривъ такъ, какъ говорятъ при желаніи рядомъ неопровержимыхъ фактовъ добить врага:
   -- Судакъ тебѣ попался малосальный -- ты съ судакомъ связался... Утка ли, цыпленокъ, заяцъ, кіи такъ что: баранина, козлятина, всякая, напримѣръ, падаль -- въ тебѣ и на это со-вѣ-сти нѣтъ! ты за все "обѣ" рунамъ"...
   -- Хоть бы и такъ! Польза есть -- больше ничего. Судакъ ли, заяцъ ли, есть барышъ -- давай сюда!
   -- Коли ты ежели съ судака на зайца... Желая перебить рѣчь, наставительно началъ-было раскольникъ, но подрядчикъ оживленно перебилъ его.
   -- Ты суди дѣло по человѣчеству, а не но судаку! Ты возьми въ разсчетъ: я женился на вдовѣ, у ней сынъ мальчикъ, отецъ у него офицеръ былъ... Судакъ! Я ко совѣсти долженъ его вывести въ люди, воспитать, научить, чтобы онъ соотвѣтствовалъ званію, а не мужицкому положенію... Ты разсуди это! Въ такомъ случаѣ судакъ ли, заяцъ ли, хоть дятелъ -- мнѣ все одно! Я долженъ за все взяться! По крайности, Господь дастъ, изъ мужицкой компаніи выдеремся... А то судакъ!
   Великанъ, поминутно порывавшійся возражать, но очевидно не слыхавшій и не понимавшій ни единаго слова, едва только подрядчикъ произнесъ послѣднее слово, немедленно заговорилъ:
   -- Я тебѣ говорю не про вдову, мнѣ твоя вдова Господь съ ней, у меня у самого есть ихъ, вдовъ-то, не одна въ знакомствѣ, а говорю я тебѣ: это не дѣло, ежели ты живешь разбросомъ... Вѣдь ты долженъ вертѣться, какъ бѣсъ передъ заутреней, потому твой товаръ неосновательный... Хорошо ты въѣхалъ на базаръ раньше другихъ, предположимъ, хоть съ курицей, съ гусемъ, да и тутъ ты изловчайся: ты привезъ пятъ возовъ, разсовалъ ихъ на пяти постоялыхъ дворахъ, чтобъ глаза отвесть и вывозишь по возику: послѣдній, молъ... Да хорошо Богъ дастъ погоду, морозъ... Ну, а ежели да тепло, куда годится твоя курица, либо гусь? У тебя вѣдь ихъ ни одинъ нищій не возьметъ, которому, они на морозѣ только и форсятъ... на теплѣ они, видишь вонъ тряпка валяется -- вотъ! Это не дѣло. А вотъ что я тебѣ хотѣлъ сказать, такъ это ты долженъ вникать... Я твоей вдовы не знаю, Богъ съ ней, а тебѣ говорю (раскольникъ поднялъ указательный палецъ и, медленно разсѣкая имъ воздухъ, сталъ говорить какимъ-то торжественнымъ тономъ): изъ древнихъ временъ, съ самыхъ неприступныхъ вѣковъ, отъ нашихъ прародителей, искони-бѣ, въ нашемъ роду идетъ одно: свинина, утятина, гусятина. Больше ничего! Ни зайцы, ни судаки, ни всякая прочая провизія, это для насъ ничего не составляетъ! Отъ родителей къ дѣтямъ, какъ было, такъ и будетъ, у насъ все одно! Заяцъ? Мнѣ его не надо! Тетеревъ? Проходи своей дорогой! Лисица, или тамъ крупа, или мука что ли -- Господь съ вами, оставьте меня въ покоѣ! Но коль скоро касаемое, напримѣръ, свинины, или гуся, или утки -- давай! Чего другого, мнѣ не надо! Но коль скоро гусь -- это мое дѣло. Свинья? это ужъ позвольте съ моимъ удовольствіемъ. Утка? очень пріятно. Потому у насъ все одно, изъ самыхъ безконечныхъ предѣловъ до сегодня; и какъ родителя наши, древнѣйшіе патріархи, такъ и дѣды, и мы, и дѣти наши, будемъ стоять на одномъ! Это, по моему, называется дѣло дѣлать... За то ужъ вашему брату, въ морозъ ли, въ оттепель ли -- за нами не угнаться, нѣтъ! Я кормлю свинью ли, гуся ли, утку ли -- я не жалѣю, я знаю. Я знаю, что въ каждой птицѣ чего стоитъ; съ издали вижу, на много ли въ ней потроховъ, пера; ты мнѣ дай взглянуть на свинью, а тебѣ скажу, сколько въ ней вѣсу и что чего: что сала, что мяса, во сколько станутъ потроха... Я только взгляну -- у меня цѣна готова! Такъ моему товару, хоть бы васъ цѣлое ополченіе собралось -- ни во вѣки вѣковъ препятствія нѣтъ; мой товаръ въѣзжаетъ на базаръ безпрекословно. Морозъ, не морозъ, или громъ, буря, буранъ -- товаръ мой идетъ; хоть бы публика до моего въѣзда у вашего брата нахватала -- это для меня наплевать, потому товаръ видѣнъ, его не взять нельзя. Только слѣпой не возьметъ, зрячій не можетъ себя воздержать... Я вотъ про что говорю. А ты толкуешь: вдова!
   Подрядчикъ помоталъ новымъ сапогомъ, въ новой калошѣ и, вздохнувъ, произнесъ:
   -- Очень можетъ быть.
   -- Вдова! У меня у самого есть вдова, да шутъ съ ней... А ты гляди, вотъ что я тебѣ разъясню, что такое утка...
   Раскольникъ взялъ счеты, и какъ истинный знатокъ дѣла, началъ разъяснять подрядчику, который слушалъ съ глубокимъ вниманіемъ, что именно заключаетъ въ себѣ для всѣхъ, кажется, вполнѣ ясно представляемая утка.
   -- Вотъ что такое утка, началъ онъ и, откинувъ на счетахъ по одной косточкѣ, произносилъ съ разстановкою:-- первое -- потроха; второе -- головка и лапки; третье -- перо; четвертое -- пухъ; пятое -- утка! Слѣдовательно, четыре предмета, окромѣ самой утки!.. Видишь?.. Теперь (пять костей на счетахъ были сброшены и счеты приведены въ порядокъ, очевидно, для новыхъ вычисленій), теперь обсудимъ каждый предметъ въ полномъ видѣ. Предположимъ на первый взглядъ хоть лапки...
   И затѣмъ началось самое точное опредѣленіе цѣнъ на лапки, на потроха, и т. д. Утка была раздѣлена и оцѣнена по частямъ и вмѣстѣ. Былъ брошенъ взглядъ на всевозможныя случайности, могущія вдругъ поднять потроха и уронить перо, или поднять цѣну на пухъ и уронить цѣну на самую утку. Словомъ, утиный вопросъ былъ обслѣдованъ со всѣхъ сторонъ, и, надо отдать справедливость изслѣдователю, обслѣдованъ превосходно. Тутъ же какъ бы мимоходомъ, изслѣдовавъ утку, раскольникъ, желавшій доказать подрядчику, что всякое дѣло требуетъ обстоятельнаго знанія, остановилъ его вниманіе на пшеничномъ зернѣ. Кажется, сказалъ онъ, что такое пшеничное зерно? Купилъ мѣшокъ пшеницы, свезъ на базаръ, получилъ рубль -- и все. Однако, напримѣръ, оказывается, что пшеничное зерно въ рукахъ знающаго человѣка даетъ цѣлыхъ восемь отдѣльныхъ торговыхъ предметовъ, именно пять сортовъ муки -- въ разныя цѣны и разнаго вкуса и цвѣта, два сорта отрубей и одинъ сортъ крупы, манной. Это все изъ одного зерна.
   Подрядчикъ заслушался своего лектора. Да и было что послушать, чему поучиться. Я съ величайшимъ вниманіемъ приготовился было слушать изслѣдованіе о свиньѣ, къ которому лекторъ готовился приступить, такъ какъ не было никакого сомнѣнія, что свинья разработана имъ въ совершенствѣ, но вниманіе мое было отвлечено новымъ лицомъ.
   

II.

   По улицѣ медленно ѣхалъ на тощей, маленькой, какъ двухъгодовалый жеребенокъ, лошадкѣ, въ маленькихъ старенькихъ почернѣвшихъ отъ времени саночкахъ, крошечный, несомнѣнно старый, престарый человѣкъ, ѣхали они до того медленно, что казались словно спящими; старикъ точно заснулъ, да и лошадка точно во снѣ переступаетъ своими тоненькими, безсильными ногами съ маленькими копытцами; словно неживое было все это, а какая-то тѣнь, такъ все и въ лошади, и въ мужикѣ, и въ экипажѣ было легко, безсильно, еле живо. Сколько времени понадобилось старичку на то, чтобы подъѣхать къ банковому крыльцу и, постоявъ здѣсь у дерева въ какомъ-то заколдованномъ снѣ, минуты двѣ, не двигаясь, не шевеля ни однимъ членомъ, наконецъ, собраться съ силами и начать вылѣзать изъ санишекъ; сколько затѣмъ потребовалось времени, чтобы подняться по ступенямъ крыльца, и потомъ, долго-долго подождавши въ сѣняхъ, появиться, наконецъ, въ самомъ банкѣ -- этого я опредѣлить не берусь. Только все это потребовало необычайно много времени. Раскольникъ и подрядчикъ, изслѣдовавъ свиной студень, уже завели рѣчь не то о третьемъ, не то о четвертомъ предметѣ свиного дѣла, а старичокъ еще только добрался до второй ступени крыльца.
   Наконецъ, онъ появился въ банкѣ, отыскалъ "бога", помолился, разглядѣлъ поочередно всѣхъ присутствующихъ, самымъ внимательнымъ образомъ всматриваясь въ лицо каждаго и, очевидно, отыскивая человѣка, съ которымъ бы надо было поговорить. Общими усиліями старичка и всѣхъ находившихся, наконецъ-таки былъ разысканъ самъ помогавшій розыскамъ письмоводитель -- и старичокъ, жалобнымъ, слабенькимъ голомъ, наконецъ, заговорилъ:
   -- Благородный господинъ!.. А что я хотѣлъ тебя просить, помоги ты мнѣ сиротѣ...
   -- Развѣ сирота, дѣдушка? спросилъ раскольникъ.
   -- Самая одинокая сирота! Нѣтъ у меня ни жены, ни дѣтей, ни снохи, есть внукъ осьмой годъ, живетъ у матерней сестры; больше никѣмъ никого нѣту. Одинъ а, братцы мои, одинъ!
   Тяжко сказалось это слово. Въ старикѣ было жизни, какъ говорится, на волосокъ, но для этого слова "одинъ" онъ какъ будто бы собралъ всѣ свои силы и такъ произнесъ его, что холодъ одиночества, испытываемаго старымъ человѣкомъ при концѣ жизни, былъ понятъ и прочувствованъ всѣми окружающими.
   -- Одинокъ я, господа вы мои пріятные, какъ перстъ; то есть какъ былинка въ полѣ, такъ и я... И все по Господнему попущенію. Былъ я съ молоду и лютъ, и крутъ, и непокладистъ -- одно сказать, желѣзный былъ у меня духъ, непреклонный. Много былъ сѣченъ на барщинѣ за непокорство. Наказанія принялъ довольное число. Довела меня эта самая лютость до того, что вотъ не съ кѣмъ мнѣ на старости и слова молвить... Въ семьѣ былъ я человѣкъ жосткій, отецъ сердитый, твер-рдый, женѣ мужъ грозный... Сынъ у меня былъ одинъ, женилъ я его силой; пожилъ онъ съ женой три года, на четвертый годъ убилъ ее, самъ въ Сибирь пошелъ; мать слезами изрыдалась, умерла черезъ полгода, остался я одинъ, въ единъ часъ, я, да внукъ трехъ годовъ!.. Разразилъ меня небесный Господь сразу, какъ молніею ударилъ!.. Отдалъ я внука сноховой роднѣ, помогаю, а самъ, господа милостивые, весь слезами истаявъ... Прошло четыре года, а во мнѣ капельки дыханія не осталось. Вѣдь подумай -- о-оди-инъ!
   И опять это слово было сказано съ необыкновеннымъ выраженіемъ. Едва старикъ произнесъ его, какъ у него градомъ посылались слезы.
   Да и у постороннихъ зрителей слезы навернулись на глазахъ. я Когда старикъ успокоился, письмоводитель сказалъ ему:
   -- Ну, такъ, что же ты хочешь?
   -- А хочу я капиталы мои поберечь у васъ... внуку...
   -- Много-ли капиталовъ?
   -- Капиталовъ у меня сорокъ два рубли бумажками... вотъ онѣ самыя деньги при мнѣ... Такъ какъ ты мнѣ присовѣтуешь?..
   Старичку было растолковано, какимъ образомъ можетъ онъ сберечь свои капиталы. Ему сказали, что онъ можетъ помѣстить ихъ вкладомъ и получать такой-то процентъ, или же можетъ поступить въ члены, если приметъ товарищество, и тогда навѣрное будетъ получать барышу больше.
   -- Росту мнѣ не надо! сердито сказалъ старикъ: -- Ни-ни-ни! Этого -- сохрани Богъ! Отсохни моя рука. Что положу, то и отдайте кому назначу, а этого грѣха не возьму!..
   -- Куда-жъ ихъ дѣвать-то?
   -- Не знаю я; это не мое дѣло. Не надо мнѣ.
   -- Какъ не знаешь! сказалъ раскольникъ шутя.-- Да ты мнѣ отдай! вотъ дѣло-то мы и пошабашимъ.
   -- Бери, сдѣлай твою милость. Они мнѣ не надобны.
   -- Ну, вотъ и прекрасное дѣло!
   -- Чего лучше! прибавилъ съ своей стороны и подрядчикъ, немного развеселившись наивностью старичка.
   -- Самое любезное дѣло! продолжалъ раскольникъ.-- Много-ль, говоришь, капиталу-то?
   -- Капиталу моего ровно сорокъ два рубли бумажками.
   -- Сорокъ два, ладно! Вотъ я кажинный годъ и буду за твое здоровье изъ банку потаскивать и пять, и шесть, и поболѣ... Какъ годъ прошелъ, ужъ я и знаю -- набѣжало мнѣ барышу шесть рубликовъ, пойдтить старичка помянуть... Такъ?
   -- И сдѣлай твое такое одолженіе! опять сказалъ старикъ, искренно отрекаясь отъ грѣшныхъ барышей.
   -- Ахъ, ты чудакъ, чудакъ! перемѣнивъ тонъ, заговорилъ раскольникъ.-- Жилъ ты вѣкъ, наконецъ того нажилъ, чтобы деньги бросать зря! Ну, не чудакъ ты послѣ этихъ твоихъ словъ? Ну, можно-ли, посуди ты самъ, бросать зря деньги? Много-ль твоему внуку годовъ-то?
   -- Седьмой годъ!
   -- До возрасту осталось ему десять лѣтъ, слѣдовательно, ты бросаешь зря, мало-мало пятьдесятъ цѣлковыхъ. Да что это ты дѣлаешь-то!
   -- Дай ты мнѣ съ чистою совѣстью умереть! съ нѣкоторой жесткостью въ голосѣ произнесъ старикъ.-- Не хочу я этихъ нечистыхъ денегъ, хоть бы тамъ ихъ тысячи выросли. Не возьму! Не знаю я откуда они идутъ, и не надо мнѣ ихъ... Мое кровное отдаю; тутъ ужъ каждая копейка изъ самыхъ моихъ кровей! Пойми это...
   -- Стало быть, не возьмешь?
   -- Не возьму!
   -- Н-ну, твое дѣло! Ну, только помни, старичокъ, внукъ твой теперь маленькій, а выростетъ большой, придется ему жить, о-о-охъ въ как-кое время!
   -- Господь батюшка не оставитъ!
   -- Н-ну, какъ знаешь! Помни, въ книгахъ сказано: и будутъ гонимыя времена. Вотъ ты объ этомъ подумай. А гонимыя времена это самое и будетъ...
   -- Господь не велитъ брать чужого -- я и не возьму!
   -- Помни! Не тебѣ достанется, внуку! Ты обдумай... Идутъ гонимыя времена, вѣрно тебѣ говорю.
   Никакіе, однако, доводы въ пользу полученія дивиденда, не убѣдили старика. Онъ пожелалъ написать завѣщаніе, которымъ капиталы свои, сорокъ два рубли бумажками, завѣщалъ внуку, по достиженіи имъ "солдатскаго своего возраста", а если внукъ умретъ ранѣе, то деньги должны поступить въ церковь того села, гдѣ старикъ жилъ всю жизнь, и въ концѣ прибавилъ:
   -- А росту мнѣ нежелательно!.. Сколько кладу столько и отдайте.
   -- Куда же дѣвать-то его?
   -- А куда хотите!
   Начался тотъ же самый разговоръ, и точно также, несмотря на всѣ доводы, старикъ остался при своемъ мнѣніи.
   -- Не надо мнѣ этого, не мое! Богъ съ ними со всѣми, дѣвайте куда знаете.
   Завѣщаніе было записано въ книгу, причемъ проценты опредѣлено было отчислять въ мѣстную школу на покупку бумаги, чернилъ, грифелей и книгъ для бѣдныхъ учениковъ.
   Подъ завѣщаніемъ этимъ подписались всѣ присутствующіе. Послали за казначеемъ, чтобы онъ принялъ деньги; старичокъ замолкъ совершенно, точно заснулъ, усѣвшись въ уголокъ, на деревянномъ диванѣ.
   -- Ну, прощай, старичекъ! сказалъ ему раскольникъ на прощанье:-- дай Богъ тебѣ еще сто лѣтъ прожить, а ужъ прямо тебѣ скажу -- чудакъ! Именно чудакъ!.
   -- И, батюшка! засмѣявшись прошепталъ старичекъ:-- мнѣ и то любо, что хоть тебя-то посмѣшилъ.
   -- Ужъ впрямь насмѣшилъ. Ну, прощай, рости внука-то.
   -- Спасибо, родной! Захочетъ Господь -выростятъ, а не захочетъ -- ого святая воля во всемъ...
   -- Это ужъ само собой.
   Раскольникъ и подрядчикъ ушли. Старичекъ молчалъ, я читалъ старую газету; письмоводитель щелкалъ на счетахъ. Приходили и уходили заемщики, являвшіеся за отсрочкой своихъ долговъ и для взноса процентовъ. Такъ прошло съ полчаса. Казначея все не было. Старичекъ, кряхтя, поднялся съ дивана и также медленно, какъ и пришелъ, поплелся на улицу посмотрѣть лошадь.
   Добравшись до саней, онъ сѣлъ на край и задумался. Кисти рукъ свѣсилъ между колѣнъ, а голову опустилъ точно сонный, и сидѣлъ онъ въ такомъ положеніи еще не менѣе получаса. Наконецъ, явился казначей, а вслѣдъ за нимъ приплелся и старичекъ.
   Непохожъ былъ онъ на того, который приходилъ раньше, не кротость, не безсиліе видѣлись въ немъ, въ его лицѣ; напротивъ, онъ былъ оживленъ, держался крѣпче, какъ будто воскресъ изъ мертвыхъ, но нельзя было не видѣть, что сила, оживившая его -- страхъ. Страхъ, близкій къ ужасу, былъ напечатлѣвъ на его лицѣ; онъ держался прямѣе, какъ будто крѣпче стоял а на ногахъ, но руки и голова, и все лицо видимо вздрагивали поминутно отъ сильнаго внутренняго волненія. Торопливо, насколько возможно было для него это сдѣлать, подошелъ онъ къ банковой загородкѣ, и проговорилъ беззвучнымъ голосомъ:
   -- Соглашаюсь!.. Пущай мой внукъ получаетъ и съ ростомъ. Принимаю грѣхъ на себя. Потому... времена подходахъ точно... гонимыя... лютыя... Пиши отказъ!..
   Завѣщаніе пришлось передѣлывать съизнова.
   Не могу выразить, какъ глубоко, искренно видѣлось въ старичкѣ сознаніе тяжести принимаемаго имъ на душу грѣха, и съ какой рѣшимостью онъ бралъ этотъ грѣхъ на свою душу!
   Его ужасъ предъ грядущими временами, во имя которыхъ онъ дѣлалъ грѣхъ -- невольно сообщился и мнѣ, и я вновь былъ поглощенъ знакомой мнѣ, но неразгаданной загадкой: почему именно деревенскіе грядущіе годы несутъ въ себѣ необходимость примиренія съ тѣмъ, что даже сейчасъ еще считается грѣхомъ?
   

III.

   Вотъ, именно эта сценка почти сразу возстановила во мнѣ то адское душевное состояніе, которое выгнало меня изъ деревни, на нѣкоторое время было заглушено счастливымъ спасеніемъ on явной гибели. "Адское душевное состояніе" это долженъ пережить всякій, кто только, повинуясь даже инстинктивному влеченію къ деревнѣ, только чувствуя, что между нимъ и ею существуетъ какая-то трудно опредѣлимая, но несомнѣнно кровная связь, попробуетъ... ну, просто хоть только "пожитъ въ деревнѣ". О томъ, что долженъ испытывать человѣкъ, для котораго связь эта вполнѣ выяснена, опредѣлена, человѣкъ, который сказалъ себѣ: поѣду въ деревню и буду дѣлать то-то и то-то -- я даже и представить здѣсь не въ состояніи. Лично себя, я не могу причислить ни къ первой категоріи людей, мы во второй. Хотя я и зналъ, почему мнѣ слѣдуетъ ѣхать и жить въ деревнѣ, но что я обязанъ въ ней дѣлать, этого я еще не зналъ. Тѣмъ не менѣе, "адское душевное состояніе" я пережилъ, т. е., "кажется" пережилъ, и, кажется, знаю, изъ чего оно слагается.
   Слагается оно, во-первыхъ, изъ такого рода ежедневно предъявляемыхъ деревнею фактовъ, въ которыхъ, по вашему мнѣнію, (мнѣнію человѣка, выросшаго въ другой средѣ) непостижимымъ для васъ образомъ оказываются нарушенными самыя непоколебимыя, самыя истинныя истины. Что можетъ быть неизбѣжнѣе тѣхъ цифирныхъ истинъ, какимъ учитъ васъ таблица умноженія? Два, умноженное на два, развѣ можетъ дать въ результатѣ, что нибудь, кромѣ четырехъ? Ежедневный деревенскій опытъ доказываетъ вамъ, что нетолько можетъ, но постоянно, аккуратно изо два въ день даетъ не четыре, даже не стеариновую свѣчку, а Богъ знаетъ что, даетъ нѣчто такое, чего нѣтъ возможности ни понять, ни объяснить, въ объясненію чего нѣтъ ни дороги, ни пути, ни самомалѣйшей нити. Ниже, читатель, на примѣрахъ увидитъ эти изумительные результаты деревенской таблицы умноженія, теперь же я только прошу его представить себѣ положеніе человѣка, который по сту разъ въ день принимается умножать 2 на 2, по сту разъ въ день надѣется, что вотъ-вотъ получится четыре, и по сту разъ въ день видитъ во-очію, что получается то стеариновая свѣчка, то свиная морда, словомъ, нѣчто неожиданное и невозможное, до нѣкоторой степени только пойметъ, что за безнадежно-отупляющее состояніе долженъ переживать всякій, кто смотритъ на деревню такъ, "какъ должно", но его мнѣнію, смотрѣть на нее.
   Второй элементъ, входящій въ составъ адскаго душевнаго состоянія заключается въ томъ, что, не имѣя рѣшительно никакой возможности отказаться отъ убѣжденія, что два, умноженное на два. должно давать въ результатѣ четыре, и видя, что бываютъ, однакожъ, невѣроятные случаи, когда получаются въ результатѣ, стеариновыя свѣчи и сапоги въ смятку, вы начинаете ставить между правильнымъ и неправильнымъ выводомъ вашей и деревенской таблицы умноженія -- себя, свою личность. И тутъ происходитъ до крайности странное явленіе: всякій разъ, когда, вмѣсто ожидаемаго вами вывода, получается въ остаткѣ сапоги въ смятку, невѣдомо почему вы чувствуете, что именно вы-то и виноваты въ этомъ поразительномъ результатѣ. Кажется, что вѣдь не я, а деревня производитъ, помимо всякаго моего участія и желанія, эти сапоги въ смятку, а тайный голосъ шепчетъ: "на*ко вотъ! хорошо ли тебѣ это покажется!.." Непрерывный, хотя съ начала и недовольно ясный укоръ начинаетъ сказываться опредѣленнѣе съ каждымъ новымъ опытомъ вашимъ надъ деревенской таблицей умноженія. Это мучительное дѣло идетъ такимъ образомъ. Вы умножаете два на два, получаете стеариновую свѣчку -- и просто недоумѣваете. Послѣ ста разъ подобнаго опыта, вы сердитесь, бѣситесь. Но ужъ одно то, что вы начали бѣситься, таитъ въ себѣ новый недугъ, какъ бы смутное ощущеніе вашей собственной вины. Послѣ двухъ сотъ, трехъ сотъ опытовъ вы, ощущая съ каждымъ разомъ укоры совѣсти все явственнѣе и явственнѣе, ни съ того ни съ другого начинаете думать ужь о себѣ, о своемъ прошломъ. И всякій фактъ деревенской жизни, вамъ, вашей личной жизни вашимъ личнымъ интересамъ, повидимому, совершенно посторонній, вдругъ съ удивительной ясностью начинаетъ освѣщать жизнь вашу собственную. А разъ съ вами началось это странное явленіе, продолжается оно (и должно именно такъ продолжаться) такимъ образомъ: нелѣпый фактъ деревни освѣщаетъ въ васъ самихъ еще болѣе нелѣпую черту, нелѣпую мысль, нелѣпый поступокъ. И такое, прямо сказать безобразіе, начинаетъ терзать ваши нервы съ каждымъ днемъ