Успенский Глеб Иванович
Вокруг да около

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Без покаяния и без причастия.

ВОКРУГЪ ДА ОКОЛО.

ОЧЕРКИ И РАЗСКАЗЫ.

I.
Безъ покаянія и безъ причастія.

   ...На берегу Невы, далеко загородомъ, въ небольшой бесѣдкѣ, довольно аляповато сколоченной изъ барочнаго лѣса, собралось посидѣть и полюбоваться рѣкой, подышать чистымъ вечернимъ воздухомъ -- человѣкъ пять-шесть добрыхъ знакомыхъ, дачниковъ и ихъ гостей... Минутъ двадцать разговоръ шелъ въ такой степени благополучно, что никто ни разу не коснулся "текущихъ вопросовъ", не завелъ рѣчи о газетахъ и т. д. Дѣйствительно, и рѣка, и погода, и небо были такъ удивительно хороши въ этотъ вечеръ, что невольно овладѣвали вниманіемъ собесѣдниковъ... Берегъ, на которомъ помѣщались неказистыя дачи и дачныя бесѣдки, былъ, по случаю праздничнаго дня, оживленъ безъ стѣсненій веселившеюся дачною и мѣстною молодежью, по всему берегу звенѣлъ смѣхъ и раздавалась торопливая бѣготня по мосткамъ, въ погоню другъ за другомъ; пѣсни и звуки гармоній неслись съ разныхъ пунктовъ берега и со множества лодокъ, разсыпавшихся по широкой, въ этотъ вечеръ необыкновенно гладкой поверхности быстрой рѣки. Было чѣмъ полюбоваться усталому человѣку -- и собесѣдники наши, по положенію своему принадлежавшіе къ такъ называемой "чистенькой", работящей столичной бѣднотѣ, точно, нѣкоторое время, не нарушали своихъ почти безмолвныхъ ощущеній, возбуждаемыхъ общей картиною вечера... Но увы!-- продолжалось это недолго. Одно совершенно незначительное обстоятельство неожиданно измѣнило господствовавшее въ бесѣдкѣ расположеніе духа; оно заставило собесѣдниковъ заговорить, и притомъ заговорить о такихъ вещахъ, разговоры о которыхъ и въ началѣ, и въ концѣ, кажется, уже ни въ комъ не возбуждаютъ ничего, кромѣ ощущенія оскомины...
   Обстоятельство, бывшее причиною такой неожиданной непріятности, повторяемъ, было очень незначительное. Какой-то небритый солдатъ, въ распоясанной рубахѣ, въ рваныхъ ситцевыхъ розоваго цвѣта штанишкахъ, босикомъ, но въ форменной, хотя и рваной фуражкѣ, какой-то мастеровой и человѣка четыре простыхъ рабочихъ мужиковъ пришли на берегъ и расположились на травкѣ около бесѣдки. Всѣ они были рабочіе, въ будніе дни работавшіе тутъ же на берегу, вбивая сваи для строившейся набережной. По случаю праздника они гуляли съ утра на свободѣ, и вотъ теперь цѣлой "канпаніей" привалили на берегъ, быть можетъ потому, что у компаніи ужь больше не было денегъ, чтобы толкаться вокругъ веселыхъ мѣстъ, а, быть можетъ, и просто для отдохновенія и дружеской бесѣды. А бесѣда шла между ними оживленная. Всѣ они были подъ хмѣлькомъ, и разговоръ ихъ хотя и былъ довольно не твердъ относительно постройки фразъ и порядка ихъ появленія въ рѣчи, но касался очень интереснаго предмета -- именно, послѣдней войны и другихъ самыхъ животрепещущихъ событій дня. Солдатъ, конечно, орудовалъ на первомъ планѣ; прочіе только вставляли свои замѣчанія... Съ первыхъ же словъ этого человѣка можно было догадаться, что онъ вовсе не походитъ на ту громадную массу русскихъ воиновъ, которые, исходивъ тысячи верстъ, перемучившись всѣми муками, совершивъ необычайные подвиги, возвращаются смиренно по домамъ, и не находятъ иного разговора, какъ о харчахъ, объ одежѣ, о томъ, гдѣ что дешево изъ продукта и такъ далѣе. Нѣтъ, этотъ человѣкъ старался осмыслить великіе подвиги воинства, старался придать имъ вѣсъ и значеніе и умѣлъ пріурочить ихъ къ своей собственной личности.
   -- Мы, говорилъ онъ громко и при этомъ, какъ настоящій ораторъ, размахивалъ рукою съ окуркомъ папиросы, свернутой изъ газетной бумаги:-- Мы ихъ, болгарокъ, праздникамъ Господнимъ научили, законъ имъ показали христіанскій, они до насъ и звону-то церковнаго отъ роду рожденія не знали... Вотъ что!.. Со слезами они, братецъ ты мой, какъ дѣти, малые ребяты, рады... Это должно понимать...
   -- Чья же она теперь, земля-то?
   -- Наша! Чья же еще? Нѣтъ, братъ, теперь извини! Былъ у него хвостъ, вонъ какой, пуще павлиньяго -- ну будетъ! довольно! Погуляй-ка и такъ; порядочно мы ему хвостъ-отъ отхватили...
   -- Чей хвостъ?
   -- Чей! всѣхъ вообче ихнихъ народовъ... Иностранныхъ подлецовъ... Теперича, посиди-ка, другъ любезный, смирненько, мутить нашу Россію перестань... Довольно ты мудрилъ, притѣснялъ, оставь! Нашъ царь-батюшка, нѣшто даромъ посылалъ насъ, дѣтей своихъ, на гибель, на мученіе? Нѣтъ, братъ! Теперь хучь и много крови пролито, а золотыя мѣста взяли... Д-да! По газетамъ пишутъ, сказываютъ, ужь ба-а-льшой раскопъ идетъ въ араратской горѣ... Первобытнаго быка отыскали... Самое то мѣсто нашли, іуда онъ въ допотопныя времена воткнулся... У него, братцы кои, одна щиколка, вотъ это самое мѣсто (солдатъ поднялъ ногу и, широко разставивъ руки, кругообразно водилъ ими вокругъ щиколки), шесть четвертей обхватомъ... Первобытныхъ вѣковъ быкъ... Вотъ что!..
   -- Это что же такое? очевидно съ явнымъ замираніемъ сердца, почти шопотомъ, спросилъ одинъ изъ слушателей.
   -- А то, что это самое и есть корень золотымъ мѣстамъ во всемъ свѣтѣ... А они (такъ и такъ) туда-то насъ и не пущали... Ты, теперича, поди съ нашей рублевкой въ ихнюю землю, онъ тебѣ рубля не дастъ ни вовѣки вѣковъ...
   -- Не дастъ?
   -- Ни-ни!.. Бери поАяну! А не то, такъ и сорокъ, копеекъ.. Вѣдь вотъ какая сволочь!
   -- Полтину за рублевку?
   -- И той, говорю тебѣ, захочетъ -- не дастъ! Такіе дьяволы -- на рѣдкость... У нихъ все, братецъ ты мой, золото да? серебро, а бумажекъ и въ заводѣ нѣтъ... потому завладѣли коренными мѣстами, все золото себѣ забрали, а насъ не допускаютъ; ну только теперь -- шалишь... Будетъ форсить-то, зарылись въ золотѣ-то... Под-ди-ти, погляди какъ они живутъ-то!.. Носъ задираетъ выше самого Балкану... Д-да! Ишь-ти, скажи пожалуйста! А нашему брату все такъ и бѣдствовать? Какже, довольно съ васъ, господа!.. Тутъ крови человѣчей пролито -- море!
   -- Окіяны, братецъ ты мой!
   -- Дна не найдешь, вотъ сколько изъ-за него, мошенника, притѣсненій было... Самъ -- въ деньгахъ, въ золотѣ да серебрѣ зарылся, а у насъ въ Россіи денегъ не хватаетъ... Тутъ совѣсти нисколько нѣтъ... Онъ насъ въ Севастопольскую кампанію изъ-за чего мучалъ? Все изъ-за этого изъ-за самаго -- не пускалъ къ кореннымъ мѣстамъ. Нашъ царь объявилъ ему войну,-- небось онъ не пошелъ на Питеръ-то (солдатъ указалъ рукой на Неву). Ему бы тутъ, какъ по маслу, въ Россію-то вломиться... Флотъ у него есть, матросовъ пятнадцать милліоновъ -- отчего онъ, нѣмецкая шельма, сюда не шелъ?.. Ты думаешь спроста? Не зналъ? Нѣтъ, онъ тонко это понимаетъ! Онъ взялъ да и объявился -- эво гдѣ, въ Севастополѣ! Полѣзъ на Россію съ кручи! изъ-подъ горы! Тутъ бы онъ однимъ духомъ на корабляхъ-то вкатилъ, а тамъ въ годъ на гору-то не влѣзешь -- а полѣзъ! Почему?.. Боялся! Потому тамъ самыя и начинаются коренныя мѣста -- вотъ онъ насъ и приперъ съ низу, чтобъ къ мѣстамъ-то этимъ не подпустить!.. Во!.. Охо, братъ, гляди ему въ зубы-то... Онъ свое дѣло знаетъ тонко... А теперича мѣста-то наши! На-ко вотъ, съѣшь!.. ха-ха...
   Всеобщая дѣтская радость охватила собесѣдниковъ. Солдатъ воодушевился, и обуялъ имъ мгновенно духъ хвастовства. Онъ принялся разсказывать, что "бывало, изъ штуцера какъ хзатишь съ кручи-то -- пятерыхъ насквозь; онъ тебя дуетъ навѣсомъ, эва какія пускаетъ закуски, пудовъ по пяти вѣсу, а они все позади ложатся, а мы съ кручи-то его изъ ружейцовъ -- тукъ да тукъ... Два года послѣ окончанія войны плыли по морю мертвыя тѣла... Легло ихъ тридцать восемь милліоновъ..." Духъ хвастовства разгорался въ солдатѣ все сильнѣе и сильнѣе каждую минуту... "Теперь, размахивая руками, гремѣлъ онъ: -- намъ только одну Англію осталось перекувыркнуть... Не перекувыркнемъ что-ли? Сдѣлай милость!.. Поперекъ живота сцапалъ ее, да и вся!.. Л-любеззная! Самая вредная намъ шельма!.. Что ты на моряхъ мастерица, такъ это, братецъ мой, для насъ наплевать!.. Ты въ воду, а мы подъ тебя карпеду!.. Она тебя, шельму, выплюнетъ оттудова, изъ-подъ воды-то, въ небо въ самое... во!.. ха-ха-ха..."
   Необузданный дѣтскій смѣхъ и дѣтское веселье обуяло слушателей. Молодой парень, изъ числа рабочихъ-мужиковъ, до того былъ восхищенъ нарисованной солдатомъ картиной, до того живо представилъ себѣ, какъ карпеда выплевываетъ подъ небо всю иностранную механику, ухитрявшуюся повредить намъ откуда-то изъ-подъ воды, что опрокинулся на спину и закатился отчаянно веселымъ хохотомъ, даже брыкнулъ босыми ногами...
   А солдатъ, не теряя, повидимому, послѣдовательности въ своихъ мысляхъ, вдругъ перешелъ къ самымъ послѣднимъ событіямъ и объяснилъ ихъ тоже съ точки зрѣнія того положенія, которое онъ высказалъ раньше.
   -- Будетъ, будетъ баловаться-то!.. довольно вы людей-то, души христіанскія, на борзыхъ собакъ мѣняли... Будетъ... Теперича Россія пошла на поправку, а вашего брата за это надо -- вотъ какъ...
   И онъ показалъ, какъ надо поступать съ тѣми, кто, подобно иностранцамъ, отнимающимъ у насъ деньги, хочетъ опять продавать людей и мѣнять ихъ на собакъ... По этому поводу солдатомъ было высказано полное сочувствіе къ одному недавнему событію.
   -- Пойдемъ, ребята -- угощу! Рано спать-то!.. провозгласилъ кто-то въ толпѣ собесѣдниковъ, разговоръ которыхъ мы слышали, и всѣ они скоро, весело и громко разговаривая и. очевидно, отлично чувствуя себя, ушли по направленію къ слободѣ.
   А въ бесѣдкѣ начался разговоръ, а потомъ пошелъ споръ; говорили, кричали, сердились, волновались... Двѣ дамы, бывшія тутъ же въ бесѣдкѣ, потихоньку поднялись съ своихъ стульевъ и ушли; онѣ сочувствовали и интересовались, но ушли потому, что ужь очень часто слышали такіе разговоры, и всегда они оставляли впечатлѣніе неопредѣленное, хотя несомнѣнно тяжелое; безъ всякихъ перерывовъ, споръ продолжался часа два къ ряду; дѣло, по обыкновенію, было обслѣдовано со всѣхъ сторонъ и, по обыкновенію, въ результатѣ получилось ощущеніе какой-то тупой безвыходности, горечи, тоски и непритворно-болѣзненнаго стѣсненія въ груди...
   Наконецъ, настало молчаніе -- озабоченное, тяжелое, утомляющее...
   -- Нѣтъ, вотъ я зналъ одну старуху, кухарку, такъ она, вотъ она отъ всего отъ этого должна была безъ покаянія и причастія помереть!
   Строго задумчивыя лица собесѣдниковъ, смотрѣвшія въ разныя стороны, невольно обернулись по направленію къ тому человѣку, который произнесъ вышеприведенныя слова. Человѣкъ этотъ, все время молчаливо курившій въ углу бесѣдки, былъ человѣкъ тихій, скромный и, на первый взглядъ, не далекій: онъ служилъ большею частію въ какихъ-то частныхъ компаніяхъ, изъ которыхъ каждая непремѣнно оставалась (послѣ внезапнаго прекращенія дѣлъ) должною Максиму Иванычу (такъ его звали), по крайней мѣрѣ, за годъ. Бывали случаи также, что нѣкоторыя мѣста онъ долженъ былъ оставить по "неблагонадежности", такъ какъ было доказано, что въ числѣ его знакомыхъ есть писатели и тому подобные подозрительные случаи. Но на денежныя обиды Максимъ Ивановичъ не сердился, а отъ обвиненія въ неблагонадежности не робѣлъ, и не прерывалъ знакомства, которыя сдѣлалъ раньше. Всѣ считали его очень добрымъ человѣкомъ, но совершенно необразованнымъ. И то, и другое было справедливо, но недалекій по виду Максимъ Иванычъ внимательно слушалъ, что говорятъ, думалъ по своему и по своему дѣлалъ разныя соображенія. Видѣлъ онъ на своемъ вѣку много, отъ бѣдной лачужки мѣщанина, въ которой родился, до дворца какого-нибудь тарлатана-финансиста, который въ концѣ-концовъ надувалъ его. Однажды, по дѣламъ службы, Максиму Ивановичу пришлось даже быть за-границей. Къ людямъ, изъ за которыхъ ему иной разъ приходилось терять мѣсто "по неблагонадежности", его влекло не просто сознаніе невѣжества своего прошлаго и неправды видѣннаго шарлатанства и денежнаго блеска, нѣтъ, онъ, какъ ужъ сказано, слушалъ и думалъ, хотя думалъ по своему, а выражаться даже и совершенно не умѣлъ.
   -- Что такое? какъ бы не очнувшись и еще въ полуснѣ отъ великихъ думъ, возбужденныхъ утомительнымъ и важнымъ споромъ, произнесъ одинъ изъ собесѣдниковъ, повернувъ къ Максиму Ивановичу величественно осоловѣлое лицо съ величественно осоловѣлыми глазами.-- Что такое -- безъ покаянія и причастія?
   -- Больше ничего, продолжалъ Максимъ Ивановичъ, видимо сконфузившись:-- я говорю, что одна старуха отъ этого вотъ самаго... принуждена была скончаться безъ покаянія и безъ причастія...
   -- Какая старуха?
   -- Кухарка, Аксиньей Васильевной звали...
   -- Безъ покаянія и безъ причастія?
   -- Скончалась безъ покаянія и безъ причастія...
   -- Отъ направленія?..
   Максимъ Иванычъ сильно затянулся папиросой и робко отвѣтилъ:
   -- Да-съ, отъ этого, отъ него...
   -- Чортъ знаетъ, что вы говорите. Я ничего не могу понять... Кто-то изъ собесѣдниковъ неожиданно звонко засмѣялся, и олимпійское величіе, царствовавшее въ бесѣдкѣ, разсѣялось въ мигъ... Максимъ Ивановичъ совершенно сконфузился и какъ-то пискливо бормоталъ:
   -- Чего же вы смѣетесь?.. Я, ей-Богу, совершенно по сущей правдѣ говорю вамъ...
   -- Безъ покаянія и безъ причастія? переспрашивали его среди смѣха...
   -- Да! И безъ покаянія, и безъ причастія, съ какою-то напускною твердостью проговорилъ Максимъ Ивановичъ.
   -- Отъ направленія?
   -- И тутъ нѣтъ ничего смѣшного. Да-съ, отъ направленія.. Вы же цѣлый вечеръ изволили сами излагать, что открылось, напримѣръ, направленіе для ближняго... То есть, чтобы пользу всячески... Такъ вѣдь вы утверждали?
   -- Такъ, такъ...
   -- Ну, а я больше ничего, привожу вамъ примѣръ, что существовала нѣкоторая старуха Аксинья Васильевна... Ну? Ну -- и отъ этого самаго дѣйствія въ пользу ближнему, скончалась Богъ знаетъ какъ...
   -- Знаете, Максимъ Иванычъ, вы разскажите всю эту исторію подробно, а то рѣшительно понять ничего невозможно. Вы не обижайтесь...
   -- Я не обижаюсь, я только...
   -- Разсказывайте, разсказывайте, а то это чортъ знаетъ, что такое: какая-то старуха скончалась на пользу ближнему безъ покаянія и безъ причастія -- вѣдь тутъ ничего даже и сообразить невозможно. Разсказывайте!
   Но Максимъ Ивановичъ медлилъ.
   -- Я, видите, что хотѣлъ сказать, всячески желая выяснить свою мысль, проговорилъ онъ:-- вотъ вы говорите, на пользу... а что, если выйдетъ безобразіе? И почему?
   -- Ну, ладно, разсказывайте. Тамъ увидимъ. Кто такая старуха? Знали вы ее?
   -- Я ее двадцать лѣтъ зналъ... Старуха самая обыкновенная...
   -- Носъ въ табакѣ?
   -- Нюхала и табакъ... Въ прежнія времена живала она все больше по постоялымъ дворамъ, въ артеляхъ, то судомойкой, то стряпухой, а я-то узналъ ее, когда ужъ взяла ее къ себѣ одна моя знакомая старуха, сжалилась надъ ея старостью. Ей въ ту пору было уже шестьдесятъ лѣтъ, и ее ужъ два раза переѣхали на масленицѣ чухонцы. Ну, словомъ, старуха самая обыкновенная, въ морщинахъ, въ котахъ и шерстяныхъ чулкахъ, грязная и дураковатая, и стрясала скверно... Хлебнешь бывало ложкой -- хвать мочалка или щепка... Всего, въ теченіи жизни, ее переѣхали лошадьми восемь разъ, въ послѣдній разъ такъ, что слегла и ужь не вставала... А то полежитъ за печкой недѣли двѣ, ничѣмъ не лечится, только проситъ испить, думаешь -- вотъ-вотъ скончается, а она и выползаетъ... Обокрали ее въ жизни четыре раза, обокрали начисто, до тла. Въ такія минуты она не плакала, какъ другія, а мрачно ожесточалась и худыми руками наровила затянуть платокъ вокругъ шеи, либо просила ножа... Увидишь ее въ такія минуты, скажешь:-- "Будетъ тебѣ, Аксинья Васильевна, на вотъ, на счастье двадцать копеекъ, у меня рука легкая, опять наживешь..." -- "Ой ли? Легкая ли рука-то?" -- "Легкая!" Возьметъ деньги и начнетъ жить, ждать молодого мѣсяца... И не понимаю, зачѣмъ ей деньги, и откуда у ней къ нимъ такая жадность необыкновенная... Такъ и трясется! Ни копейки ни на что не тратила, а все мечтала какой-то кладъ еще разрыть... Ну, да все это вовсе не нужно вамъ знать и не зачѣмъ объ этомъ распространяться, это я только такъ...
   -- Зачѣмъ же вы говорите что не нужно? Вы къ сути-то, къ сути поскорѣй.
   -- Я такъ только... Разговоръ былъ, вотъ я и... Но не въ томъ дѣло... Въ то самое время, какъ Аксинья Васильевна служила на постоялыхъ дворахъ, стряпала щи съ мочалками и пироги съ мухами, и т. д.-- въ теченіи того времени стало открываться это самое направленіе... Ну, разумѣется, она отъ всего отъ этого за тридевять земель... Даже не знала, что было освобожденіе крестьянъ... Не повѣрите? Какъ угодно, а я не лгу. Да что Аксинья Васильевна! Со мной, я вамъ разскажу, какой былъ случай... Была -- ужъ давно, впрочемъ, въ Петербургѣ одна личность, и притомъ личность такая, что положительно на всю Россію одна... на мое несчастіе, мнѣ именно случилось быть свидѣтелемъ, какъ эта личность вдругъ стушевалась. Самый то есть моментъ этого событія перечувствовать... Однажды, часовъ этакъ до трехъ ночи, засидѣлся у меня въ гостяхъ одинъ молодой человѣкъ. Сидѣли мы и почти только и разговору у насъ съ нимъ было, что объ этой личности, Вдругъ звонокъ на всю квартиру, и въ попыхахъ влетаетъ молодой человѣкъ. Блѣденъ, какъ полотно, дрожитъ, какъ осиновый листъ, и вообще видимо потрясенъ.
   "-- Гдѣ ты пропадаешь (это къ моему гостю), а тебя ищу три часа. Нельзя, говоритъ, терять ни минуты... ни мгновенья"... Какимъ манеромъ и я увязался съ моимъ гостемъ, ужь не помню хорошенько, только знаю, что мы оба принялись торопливо одѣваться, оба -- бѣгомъ съ лѣстницы и на улицу, а улица эта, надобно вамъ сказать, въ седьмой ротѣ Измайловскаго полка, и ѣхать надобно было въ Фурштадтскую. Выскочили, ноги подкашиваются, бѣжимъ что есть духу, ни единаго извозчика. Вотъ ужь именно была минута, когда за извозчика -- полцарства.
   -- За "коня", а не за извозчика!
   -- Ну, все равно... Н-нѣтъ ни единаго! Наконецъ, ужь около Обуховской больницы, видимъ, стоитъ нашъ спаситель -- "подавай!" Растолкали, сѣли безъ торгу, пошелъ!.. Не тутъ-то было: лошадь -- кляча и притомъ хромая. Еле взялась съ мѣста. "Бей, говорю, потому что я по опыту знаю, какъ на такія заѣзженныя существа дѣйствуетъ кнутъ; отбитъ только разжечь, ей удержу нѣтъ -- бей, говорю, ради самого Бога, дѣло важное".-- "Бей-бей! повторилъ извозчикъ, а какъ убьешь? И завелъ онъ исторію о скотинкѣ, о хлѣбушкѣ, о податяхъ, а самъ все кнутикомъ о крыло постукиваетъ, не бьетъ лошадь-то, а только крыло постукиваетъ. Можете представить, какое положеніе? Сидимъ на извозчикѣ, какъ въ аду, какъ въ огнѣ.-- "Опоздаемъ! шепчетъ пріятель. Четверть часа ѣхали до Пяти Угловъ. Хотя бы до Палкина, думаемъ, добраться, тамъ бы взяли хорошаго рысака. Стали съ Загороднаго поворачивать на Владимірскую, и около гостинницы "Москвы" ужь видѣнъ извозчикъ, глядь -- нашъ старикашка (извозчикъ былъ древнѣйшій старецъ), какъ-то тихонечко тпрукнулъ на лошадь, и мгновенно съ козелъ съерзанулъ и заковылялъ бѣгомъ прочь. Бѣжитъ и нагибается, поглядитъ-поглядитъ въ землю и опять дальше. Кричитъ: "кнутъ обронилъ!" А мы сидимъ: соскочить и бѣжать -- закричитъ караулъ! Кнутъ обронилъ! Сказать ему, что, разыскивая свой кнутъ, онъ дѣлаетъ непоправимое зло -- ничего не пойметъ, ни единаго слова. Все-таки кнута бросить нельзя... онъ 20 копѣекъ отбитъ, а деньги трудовыя. Сидимъ и ждемъ. Ждемъ безконечно вѣка!. Передумалъ я въ эту минуту, прямо вамъ скажу, очень много... даже до слезъ... Наконецъ, шлепаетъ сапожонками, запыхался, прибѣжалъ".-- Господь, говоритъ, мнѣ еще подкову послалъ... хорошая, говоритъ, попалась штука... На сорокъ на пять копѣекъ... Н-не, голубь, трогай"... Добрались до Палкина, взяли рысака, но увы, было ужь поздно! А ужъ какъ насъ извозчикъ-то благодарилъ, ужасъ! Какже? Сколько счастья привалило: нашелъ кнутъ, нашелъ подкову, да мы ему у Палкина, когда пересаживались, сунули въ руку безъ счету... Крестился даже на меня и все твердилъ: "сошли вамъ Царица Небесная, Никола Праведный, Архангелы Преподобные!"
   -- Ну будетъ, будетъ вамъ философствовать-то, Максимъ Иванычъ, не отвлекайтесь отъ дѣла.
   -- Это а только такъ, къ случаю... Здѣсь, какъ видите, невозможно было рта разинуть съ мужикомъ, съ крестьяниномъ, ну, а что же могла бы тутъ понять какая-нибудь Аксинья Васильевна? Я тогда жилъ на хлѣбахъ у ея хозяйки и, разумѣется, видѣлъ ее каждый день -- совершенное дерево... То есть, ни малѣйшаго отношенія... Бывало, наслушаешься за день-то -- время было одушевленное -- Богъ вѣсть чего, придешь домой, взглянешь на Аксинью Васильевну, какъ это она, напримѣръ, квашню мѣситъ голой рукой, и такъ какое-то неудовольствіе почувствуешь. Ну, да не въ томъ дѣло. Гдѣ ей знать и понимать!.. А мысль, между прочимъ, въ то же самое время не ослабѣваетъ. Аксинья Васильевна квашню мѣситъ, да спрашиваетъ: "будешь, что-ль, хлебово-то ѣсть?" а тамъ своимъ чередомъ -- періодъ за періодомъ, теорія за теоріей. Прошелъ періодъ, когда о мужикѣ толковали съ нѣжностью и сочувствіемъ, и насталъ періодъ, когда о мужикѣ заговорили, какъ о дуракѣ; кончался этотъ періодъ, начался новый. Пропасть дѣятелей сошло со сцены, еще больше появилось новыхъ... Множество изъ дѣятелей сами отказались: "усталъ! утомился! поработалъ!" А иныхъ гнала со сцены публика, и тѣ упирались... Дѣло становилось серьёзнымъ, и вопросъ не разъяснялся, а запутывался. Плановъ, путей стало являться множество... Словомъ, дѣла шли своимъ порядкомъ, а Аксинья Васильевна продолжала мѣсить тѣсто, вставать до пѣтуховъ, вздыхать по ночамъ о томъ, подошло ли тѣсто. То есть ничего общаго и двѣ вещи совершенно разныя.
   -- А все-таки безъ покаянія?
   -- Безъ покаянія и безъ причастія.
   -- И отъ направленія?
   -- Отъ него-съ, отъ направленія.
   -- Удивительно!
   -- А вотъ извольте слушать далѣе, и все будетъ совершенно ясно, и ничего удивительнаго тутъ не будетъ.
   -- Продолжайте, продолжайте, мы слушаемъ.
   -- Плановъ и разныхъ системъ, какъ а уже вамъ докладывалъ, продолжалъ Максимъ Иванычъ:-- развелось весьма значительное количество. Перечислять ихъ было бы затруднительно, да признаться сказать, и не съумѣлъ бы я этого сдѣлать. Скажу кратко, пути обнаружились двухъ родовъ: законные и незаконные. О незаконныхъ путяхъ говорить мнѣ не зачѣмъ, такъ какъ они суть незаконные, и хотя мнѣ и пришлось просидѣть подъ арестомъ въ Александро-Невской части болѣе трехъ мѣсяцевъ, по доносу одного закладчика, но впослѣдствіи оказалось, что я совершенно ни къ чему подозрительному неприкосновененъ. Я говорю только о законныхъ путяхъ и о лицахъ, дѣйствующихъ только на нихъ. Съ однимъ-то вотъ такимъ дѣятелемъ я познакомился за границей; теперь онъ очень извѣстный человѣкъ, имѣетъ и деньжонки. За границу я попалъ по конторскимъ дѣламъ, то есть, если сказать правду, разыскивалъ тамъ нашего директора компаніи. Поѣхалъ и провалился тамъ... Кромѣ этого, было еще одно порученіе отъ одного богатаго барина -- осмотрѣть больницы и привезти уставы, а если можно, такъ и на мѣстѣ составить уставъ, при помощи спеціалистовъ. Необходимо было, чтобы всѣ новѣйшія усовершенствованія по этой части были примѣнены къ дѣлу, а больница предполагалась для крестьянъ. Ну, конечно, не зная языка, долго я кое-какъ путался по Парижу безъ всякаго толка, наконецъ -- ужъ не помню кто и когда познакомилъ меня съ господиномъ, о которомъ разсказываю, и съ перваго же раза онъ произвелъ на меня самое благопріятное впечатлѣніе. Съ перваго взгляда видно было, что это человѣкъ не дюжинный: настойчивъ, энергиченъ, основателенъ... Работу которую я предложилъ ему, онъ исполнилъ такъ, что даже я, посторонній человѣкъ, получилъ отъ заказчика-барина сто рублей серебромъ награды... Словомъ, это былъ такой человѣкъ, который ужъ если взялся за дѣло, такъ сдѣлаетъ его въ самомъ лучшемъ видѣ, раскопаетъ вопросъ до корня, да и изъ корня-то еще наровитъ что-нибудь извлечь. Ему мало узнать, что вотъ на этомъ, напримѣръ, столѣ, -- онъ узнаетъ еще, что и подъ столомъ-то творится, и все запишетъ и разъяснитъ. Ничего общаго ни съ какою изъ легкомысленныхъ партій онъ не имѣлъ, напротивъ, много надъ ними смѣялся, стоялъ отъ всѣхъ ихъ представителей въ сторонѣ и никакихъ надеждъ на нихъ не возлагалъ. Въ случаѣ же какихъ-нибудь столкновеній, онъ всегда такъ озадачивалъ своею основательностью самыхъ сильныхъ изъ нихъ, что приходилось только краснѣть. Однажды, при мнѣ -- я былъ самъ свидѣтелемъ,-- онъ, что называется, влоскъ положилъ человѣкъ двадцать народу, цѣлую компанію самыхъ разнородныхъ направленій и партій... И на чемъ срѣзалъ-то? То есть, на сущихъ пустякахъ... И всегда онъ такъ, всегда разыщетъ какую-нибудь такую маленькую штучку, которую другой и не замѣчаетъ среди своихъ громаднѣйшихъ плановъ; а въ штучкѣ-то этой все и дѣло... Словомъ, ужъ вѣрно вамъ говорю, человѣкъ вполнѣ основательны... Такъ вотъ, разъ затѣяли нѣсколько человѣкъ русскихъ устроить въ Парижѣ читальню, выписать газеты и пр. Назначены были мѣсто, день и часъ, гдѣ всѣмъ собраться и обсуждать. Ну, и я тутъ, конечно... Пошли мы на это собраніе съ этимъ самымъ основательнымъ человѣкомъ вмѣстѣ... Помню, бѣжитъ мой баринъ, да на часы поглядываетъ: "опоздаемъ, говоритъ, охъ, опоздаемъ".-- "Что вы, говорю, безпокоитесь, еще только девять минутъ девятаго, а собраніе назначено въ восемь... Тамъ, поди еще, и ни единаго человѣка нѣтъ!..." -- "Какое, говоритъ, нѣтъ,-- ужъ тамъ навѣрно все рѣшено... Вы думаете, говоритъ, у насъ какъ дѣла дѣлаются? У насъ не то что такія дѣла, а и почище которыя бываютъ такъ и то намъ ничего не стоитъ рѣшить ихъ въ двѣ минуты..." И дуетъ впередъ, еле я за нимъ поспѣваю. И что-же? Прибѣжали -- полна комната народу и точно, все уже рѣшено... Основательный-то человѣкъ мой взглянулъ на меня, дескать, "что, не правду я говорилъ?" -- и спрашиваетъ компанію: -- "Рѣшено уже все?" -- Отвѣчаютъ; -- "Все!" -- "Позвольте узнать подробности?" -- "Извольте", говорятъ, и объясняютъ дѣло такимъ образомъ: рѣшено собрать со всѣхъ присутствующихъ на первое обзаведеніе по пяти франковъ; ежемѣсячный взносъ -- по два, а случайный посѣтитель платитъ два су. Мой -- судитъ, внимательно разсчитываетъ и спрашиваетъ:-- "Что же далѣе?" -- "А далѣе, говорятъ, вотъ что: составили мы списокъ всѣмъ, на кого можно разсчитывать, и насчитали такихъ лицъ сорокъ четыре человѣка, по пяти франковъ взносу -- составитъ двѣсти двадцать франковъ; на эти деньги нанимаемъ квартиру -- комнату и кухню -- 60 фр. за три мѣсяца. На 150 выписываемъ важнѣйшія русскія газеты и журналы, а на остальные покупаемъ шесть стульевъ плетеныхъ, столъ и лампу. Егоровъ купитъ мебель, Семеновъ найметъ квартиру, а Алексѣевъ отправитъ деньги на почту. Кассиромъ выбрали Марью Васильевну; если угодно, вносите ваши пять франковъ, а о днѣ открытія, то есть, о томъ днѣ, когда получатся журналы -- извѣстимъ.-- "Все?" спрашиваетъ.-- "Все?"... Признаюсь -- ни было думалъ -- "да чего же, молъ, тебѣ, другъ любезный?" Ну, сами вы посудите, чего еще тутъ надо? А онъ, вижу, только бороду подергиваетъ и что-то воображаетъ... "Отлично-съ!" говоритъ. "Ну, думаю, другъ милый, кажется, тебѣ тутъ не подо что подобраться... Молчалъ, молчалъ, спрашиваетъ:
   -- Лампу, кажется, господинъ Егоровъ купитъ?" -- "Егоровъ!.."
   -- "А керосинъ?" -- "Керосинъ тоже Егоровъ..." -- "А зажигать кто будетъ?.."
   -- "Консьержка..." -- "А тушить-съ?" -- Молчаніе... Зацѣпилъ-таки! Кто-то было сказалъ:-- "Тотъ, кто послѣдній уйдетъ?.." -- "А вамъ извѣстно, кто именно будетъ уходить послѣднимъ?" -- "Ну да, тотъ, кто послѣ девяти часовъ вечера..." -- "Ну, а если забудетъ погасить-то, можетъ это случиться? Вѣдь тутъ газеты, бумага-съ..." Молчаніе... Тутъ ужъ онъ осмѣлѣлъ, и сталъ говорить съ большою кротостью: -- У кого будетъ ключъ? Или дверь такъ цѣлый день и будетъ стоять открытой? А если кто возьметъ журналъ, да унесетъ съ собой!..." Тутъ было вашу пѣли, а онъ имъ:-- "А о постороннихъ посѣтителяхъ..." И опять: "Почему же шесть стульевъ, а не семь и не восемь?.. Кто купитъ керосину, если онъ выйдетъ?-- А перья, бу