Успенский Глеб Иванович
Люди и нравы

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Из деревенского дневника).

ЛЮДИ И НРАВЫ.

(Изъ деревенскаго дневника).

I.

   Было часовъ восемь темнаго августовскаго вечера. Деревня затихала, гасили огни и собирались спать. Съ каждой минутой становилось все тише и тише: царство непробуднаго сна приближалось быстрыми шагами; еще часъ и тогда "не добудишься", "не достучишься", "не докричишься". Въ такіе мертвые часы, волки утаскиваютъ и рѣжутъ овецъ и коровъ -- и никто не слышитъ рева и блѣянья, узнавая о несчастіи только на другой день; въ такіе часы никто не слышитъ, какъ кричитъ и мучается неожиданно начавшимися родами женщина, не видитъ, какъ она въ горячечномъ состояніи слѣзла съ печки, съ лавки, пошла сама не зная куда; никто не поможетъ ей, не образумитъ ея, и она, полупомѣшанная, стеная и вскрикивая, шатается гдѣ нибудь по грязному двору, невѣдомо какъ попадаетъ въ хлѣвъ, не помня себя родитъ ребенка, который иной разъ задыхается тутъ же въ грязи, иной разъ расшибаетъ голову о какое-нибудь бревно, иной разъ обращаетъ на себя вниманіе и аппетитъ какого-нибудь животнаго... На утро, разумѣется -- ужасъ, зарываніе мертваго въ песочекъ; рядъ мучительныхъ дней, оканчивающихся уголовнымъ дѣломъ и тюрьмой, большею частью, благодаря собакѣ или свиньѣ, которыя обыкновенно и дѣлаютъ открытія въ темную ночь зарытыхъ дѣтей... "Ничего не слыхали, нѣтъ, крику не было, не слыхали что-то!" -- показываютъ потомъ на судѣ крѣпко спавшіе сожители или родственники подсудимой. И въ самомъ дѣлѣ, день-деньской намаявшись, умѣютъ спать деревенскіе жители: одни спятъ "какъ убитые", другіе "какъ мертвые", третьи говорятъ: "заснулъ, братецъ ты мой -- какъ ко дну пошелъ", а есть и такіе, что спятъ "какъ зарѣзанные"...
   Огни погасали. Вонъ побродилъ зачѣмъ-то по комнатамъ со свѣчкой въ рукахъ лавочникъ, и задулъ огонь; теперь чуть теплится свѣтлая точка въ господскомъ домѣ, да въ волостномъ правленіи догораетъ огарокъ... Писарь съ помощникомъ -- во всю мочь выспавшіеся послѣ обѣда -- сидѣли на сырыхъ ступеняхъ крыльца, вспыхивая папиросами... Кто можетъ представить себѣ подавляющую силу этой "мертвой" тиши, этой "мертвой" тьмы, за которыми долженъ слѣдовать "мертвый" сонъ, тотъ пойметъ, что мысли человѣческой,-- имѣвшей къ тому же полное удовольствіе, вовсе не дѣйствовать въ теченіи цѣлаго дня,-- въ такія мертвыя минуты, нѣтъ никакой возможности воображать что нибудь, кромѣ представленія смертнаго часа. Человѣкъ, который не можетъ въ такія минуты спать (онъ ужь послѣ обѣда выспался), долженъ чувствовать какъ эта тьма, этотъ надвигающійся со всѣхъ сторонъ сонъ, горы сна, зарываютъ его, живого человѣка, въ могилу, а если не въ могилу, то въ какое-то такое мѣсто, гдѣ ничего не видать, ничего не слыхать, и гдѣ надобно перестать думать, гдѣ даже нельзя думать, еслибы и хотѣлъ.
   -- Нѣтъ! послѣ упорнаго молчанія и куренія, произнесъ довольно рѣшительно одинъ изъ собесѣдниковъ:-- переведусь я отсюда, непремѣнно переведусь.
   -- Я самъ тоже уйду...
   -- Чортъ съ ними...
   И помощникъ, сказавшій это, заплевалъ и затопталъ огонь папиросы...
   -- Я самъ тоже не останусь... Чего тутъ?.. прибавилъ и молодой писарь.
   -- Какого чорта? вызывающимъ голосомъ продолжалъ помощникъ, очевидно придавленный пустыми днями и мертвыми ночами, но, какъ человѣкъ солидный, практическій, не могъ ограничиться въ доводахъ своему бѣгству отсюда однимъ только сознаніемъ пустоты и гнетущей тоски, не могъ удовольствоваться ощущеніемъ могилы, навѣваемымъ сномъ и тьмой, а долженъ былъ искать, самъ для себя, какого-нибудь болѣе существеннаго, практическаго довода къ бѣгству...
   -- Что мнѣ тутъ? розыскивая этотъ доводъ и оглядываясь въ непроницаемой темнотѣ:-- что я здѣсь? за какимъ чортомъ?..
   Но темнота до такой степени осадила собесѣдниковъ, что какъ будто бы даже касалась щекъ, рукъ, точно это была какая-то особенная, черная какъ уголь и тяжолая масса. Вотъ почему помощникъ долгое время не могъ прибрать ничего путнаго въ объясненіе своего желанія и повторялъ:
   -- Чего я тутъ не видалъ? Славу Богу!.. точно свѣтъ клиномъ сошелся! авось...
   -- Въ самомъ дѣлѣ... поддакивалъ писарь.
   -- Что я тутъ? Семь-то рублей, что ли? Такъ я въ Ендовѣ добуду восемь... коего дьявола...
   Доводъ былъ найденъ: мало жалованья -- вотъ главное, а вовсе не эта тьма и сонъ, похожій на смерть.
   -- Ну, да! обрадовался и писарь.-- Что я-то смотрю? Я самъ могу больше десяти добыть, ежели захочу.
   -- Семь-то рублей! продолжалъ философствовать помощникъ: развѣ это деньги? Тамъ, въ Ендовѣ-то, по крайней мѣрѣ, все-таки, большая дорога.
   -- Да вѣдь и здѣсь большая?
   -- Здѣсь! здѣсь -- не дорога, а свинство одно. Развѣ такая дорога-то большая? Ты спроси сначала, а потомъ и говори. Настоящая дорога-то идетъ, какъ война воюетъ -- вотъ какая дорога, а это что? Почта только... Это чертовщина, а не дорога... Я тамъ однихъ писемъ на пятнадцать цѣлковыхъ накатаю, въ мѣсяцъ-то, потому народъ, суета, а здѣсь что?
   Долго разрисовывалъ помощникъ свои будущія благополучія, зная въ тоже время, что все это только такъ, и никуда онъ не перейдетъ, покуда, въ самомъ дѣлѣ, не засохнетъ и не задохнется отъ тоски и однообразія, или не подвернется случай жениться, не подойдетъ какая-нибудь невѣдомая теперь, но хорошая "линія". И писарь впалъ, что все это вздоръ, но "доходъ", но "деньги" были столь уважительными у всей этой тьмы предметами, что никто не чувствовалъ себя глупымъ, позволяя себѣ фантазировать на этотъ счетъ. О деньгахъ, о доходахъ можно размечтаться, можно дозволить себѣ безнаказанно поврать даже -- это ничего. А вотъ раздумывать о томъ, почему скука, почему "дѣло, не дѣло", раздумывать о томъ, вѣкъ бы получше было жить на свѣтѣ, словомъ -- размышлять и фантазировать, основываясь на своей внутренней, сердечной тоскѣ и заботѣ -- вотъ это ужь глупость и вздоръ, потому что тогда "всякій" также начнетъ фантазировать, всякій полѣзетъ съ своими сердцами, а ужь это Богъ вѣсть что.
   Торопливое чавканье чьихъ-то лаптей, послышавшееся въ темнотѣ прервало фантазіи и разговоры двухъ хорошо выспавшихся людей...
   -- Кто тутъ? радуясь живому существу, спросилъ темноту писарь.
   -- Бертище!.. весело и рѣзво отвѣчалъ голосъ изъ тьмы.
   -- А!.. обрадовались собесѣдники.
   -- Бертище, продолжалъ голосъ, быстро приближаясь:-- захотѣлъ винища, бѣжитъ въ кабачище, во второй, братцы писари, рразище. Какъ это вамъ покажется?
   Тьма и сонъ, и смерть огласились вдругъ радостнѣйшимъ смѣхомъ. Въ голосѣ "Бертищи" было нѣчто до того смѣшное, комическое, что, кажется, самыя обыкновенныя слова, сказанныя имъ, непремѣнно бы возбудили веселое расположеніе духа и улыбку въ самомъ скучномъ человѣкѣ. Слышались въ немъ и беззаботность, и веселье, и насмѣшка, и симпатія, и почти юношеская веселость, хоть "Бертище" былъ старикъ пятидесяти лѣтъ. Это былъ маленькій, жилистый, проворный и нервный до послѣдней степени человѣкъ съ широкимъ смѣшнымъ утинымъ носомъ и проворными крошечными безцвѣтными глазами; человѣкъ, занимающійся кузнечнымъ мастерствомъ поденно -- день тутъ, недѣлю тамъ, словомъ сколько ему понравится и гдѣ понравится. Но гдѣ бы онъ ни пристроился, тотчасъ начинался смѣхъ и живой, остроумный крестьянскій разговоръ. Остроты, пѣсенки, анекдоты, у него были "все свои" особенные, никѣмъ, нигдѣ, никогда не слышанные. И эти остроты и прибаутки сыпались градомъ въ то время, когда маленькія, жилистыя руки Бертищи проворно работали молоткомъ. И работалъ-то онъ, точно комедію представлялъ: раскаливъ конецъ желѣзной полосы и выхвативъ его изъ горна, онъ, по дорогѣ къ наковольнѣ, непремѣнно испугаетъ бабу, ткнувъ огнемъ по направленію къ ней и прибавивъ, конечно, смѣшное, хотя и сальное словцо; ожидая, пока разгораются въ горнѣ уголья, онъ попляшетъ и опять разскажетъ исторію или подсмѣется надъ кѣмъ-нибудь; выдалась среди жаркой работы коротенькая минутка передышки, Бертище не упустить ея, чтобы не хлопнуть водки въ торопяхъ, въ попыхахъ, и все съ разными гримасами, прибаутками, позами и т. д. и т. д. Неистощимый родникъ юмора, веселости и наблюдательности таится въ этомъ человѣкѣ, но случайность среды не дала ничему развиться какъ слѣдуетъ, и талантливый человѣкъ этотъ осужденъ на то, чтобы выдѣлывать "колѣна", пить и, разумѣется, спиться съ кругу.
   -- Тебѣ не дадутъ топерь водки. Запрещено, сказалъ писарь.
   -- Мнѣ-то? Да ты знаешь, кто я такой?
   -- Кто?
   -- Я -- Бертъ! Понимаешь это! Знаешь въ Петербургѣ заводчикъ, Бердъ, милліонеръ?
   -- Ну?
   -- Ну, это я и есть! Это вы только, глупые, необразованные люди, собачьи клички носите, Свиньинъ, да Балванскій, да Зайцевъ... Я, брать, этого съ собой не позволю дѣлать... Я себя самъ произвелъ въ иностранцы.
   -- А твоя какъ фамилія то настоящая?
   -- Кукушка! Ну, что это за названіе? Какая я кукушка? Я -- человѣкъ; вѣдь это срамъ, съ этакимъ именемъ... Нѣтъ, братъ, думаю, шалишь не проведешь! Я-те дамъ кукушка.. Бертъ! Объявилъ -- и шабашъ... И въ думѣ такъ сказалъ -- никакого, говорю, Кукушки нѣтъ, и билета съ кукушкой не возьму... Три цѣлковыхъ далъ; теперь пишутъ Бертъ. Да какого чорта? Я по кузнечному, и онъ, петербургскій-то Бертъ -- тоже по кузнечному. Вотъ и произвелъ! А то кукушка! Я тебя за эти слова... Ты что-жь меня садиться не приглашаешь? Что ты за дубина такая, что я долженъ стоять предъ тобой?
   
   Что ты, Аннушка, форсишь
   Да къ себѣ не приглашаешь
   "А чего ты косишься...
   "Что ко мнѣ не просишься..."
   
   Подплясывая въ грязи, пропѣлъ Бертище и вскочилъ на крыльцо.
   -- Что орете тутъ? среди смѣха писарей послышался голосъ выступившей на крыльцо жены учителя.-- Дѣтей перебудите...
   -- Милая моя мамочка!.. не давая сказать ей слова, заговорилъ Бертъ и въ риѳму сказалъ такое словцо, отъ котораго всѣ, и писарь, и жена учителя, какъ говорится, "сгорѣли со стыда".
   -- Тьфу ты, пьяница! почти убѣгая, произнесла жена учителя.
   -- Ай не любишь! сказалъ ей въ слѣдъ кузнецъ.-- Поди я еще тебя попотчую.
   Смѣхъ, охватившій писарей, былъ, по истинѣ, невообразимый. Они то закатывались до перхоти, до удушья, то, не выдержавъ и чуть не задохнувшись, оглашали тишину и тьму громовыми раскатами хохота. Бертъ также смѣялся и все прибавлялъ по словечку, благодаря чему, по крайней мѣрѣ, четверть часа никто изъ смѣявшихся не могъ придти въ себя. "О-охъ! о-охъ!" стонали они, хватаясь за грудь, и вдругъ опять пускались хохотать, какъ помѣшанные.
   -- Уйди ты отсюда, балалайка безструнная! кое-какъ опомнившись, сказалъ писарь:-- измучалъ совсѣмъ.
   -- Я, братъ, и такъ скоро уйду! Оставайтесь одни, безъ меня, пьянствовать. Чортъ съ вами!
   -- Ты ужь никакъ второй мѣсяцъ идешь, все ни съ мѣста.
   -- А ты вели стаканчики въ кабакахъ побольше давать!.. да! Какъ же я уйду-то? Меня, вонъ, на станцію приглашаютъ, мнѣ надо двугривенный, а вы тутъ избаловали кабакъ -- мнѣ и не справиться... Наливай онъ стаканъ форменный, мнѣ бы четырехъ-то стакановъ за глаза хватило.
   -- Ну!
   -- Ну, конечно, съ посторонними... Ты поднесешь, Евсей поднесетъ, тотъ, другой, третій... само собой. А то онъ наливаетъ -- наперстокъ: вмѣсто четырехъ и пьешь шесть... Остается изъ сорока копеекъ, поденныхъ, всего двугривенникъ -- развѣ на это уѣдешь? Мнѣ нуженъ двугривенный... А гривенникъ куда а дѣну? Хочешь не хочешь, надо пропить. Стало-быть, седьмой и восьмой. Вотъ и не на что идти... А то бы я отъ васъ давно ушелъ...
   -- Все не протрезвишься никакъ?
   -- Говорю, заведи законный стаканъ...
   -- Ну, будетъ врать-то. Какой стаканъ ни дай, все восемь выпьешь, покуда всего не пропьешь. Любишь. Охотникъ...
   -- Охъ, братецъ ты мой! вздохнувъ, сказалъ кузнецъ.-- И то люблю.
   -- Очень нравится?
   -- Охъ, какъ нравится, братцы! Вино-то? Такъ нравится, такъ... Кузнецъ что-то чмокнулъ губами.
   -- Что это ты?
   -- Бутылку, братцы мои, поцѣловалъ. Я завсегда сначала бутылку поцѣлую, а потомъ налью... А пустую, когда окончу, то къ сердцу прижимаю: милая моя мамочка. Ахъ, и люблю же я ее!.. водочку, матушку... страсть господняя! Чистая страсть!..
   -- А запоемъ пьешь?
   -- Нѣтъ, запою нѣтъ у меня. Я ее постоянно обожаю... Не будь водки, да я сейчасъ утоплюсь... Передъ Богомъ. Она -- моя отрада, за подвиги награда.
   -- Давно-ли пьешь то?
   -- Я пью, кумовья, лѣтъ десять. Прежде я не пилъ. О, поглядѣлъ бы ты на меня прежде-то! У меня въ городѣ восемь кузницъ было; часы, цѣпочка... полное почтеніе... А тамъ вдругъ и одолѣло меня... Непремѣнно меня испортили -- ужь это вѣрно. Ужь тутъ кто нибудь подмѣшалъ мнѣ, потому вдругъ. Не пилъ, не пилъ, все честно, благородно жилъ, наживалъ, вдругъ все мнѣ опротивѣло. Все не по мнѣ стало; думаю: за какимъ а шутомъ женился? Зачѣмъ цѣпочки, часы, что такое? Захотѣлось мнѣ все раскассировать, и тутъ я пошелъ; все рѣшительно, вотъ, все, что подъ руку подвернется все сталъ пропивать; что было дома -- пропилъ, чужое -- экипажи, коляски тамъ, все продалъ, пропилъ, и что дальше пью, все того интереснѣй... Жена -- Боже мой! Боже милостивый! И дерется, и жалуется, и сынъ бьетъ и оретъ, смѣхъ мнѣ -- больше ничего... Доберусь до дому, какъ песъ въ грязи, пьяный, заберусь на печку -- ха-ха-ха!.. а они то зудятъ, орутъ, Боже мой... Вотъ любопытно мнѣ, да и только, а зла нѣту... Потомъ они меня вонъ выгнали. Жена съ любовникомъ, съ купцомъ -- ничего это мнѣ нисколько. Веселье меня обуяло, какъ птицу небесную. Изъ хозяевъ пришлось въ работники -- еще того веселѣй стало. Полтинникъ выковалъ, пропилъ, повалился подъ заборъ -- сплю. Надоѣло мнѣ въ городѣ, ушелъ безъ шапки и безъ всего въ другое мѣсто. Вездѣ смѣются надо мной, и я смѣюсь, не только думаю одно -- какъ бы мнѣ безъ водки не остаться. Это для меня -- ядъ, смерть... Чего-жь это я тутъ съ вами время теряю? вдругъ какъ будто опомнившись и вскочивъ, сказалъ Бертъ.
   -- Куда-ты?
   -- А въ кабакъ-то! Пожалуй, въ самомъ дѣлѣ заснутъ... А мнѣ это нельзя. Я имъ тогда всѣ стекла переколочу. Мнѣ давай вина...
   -- Ты воротись, приди.
   -- Ну, ужь нѣтъ. Я тамъ подъ кусточкомъ лягу съ моей милой, съ бутылочкой, тамъ и засну.
   -- А сопьется? вопросительно произнесъ писарь, когда кузнецъ ушелъ.
   -- Конечно, сопьется. Еще бы ему не спиться. Пьетъ безъ отдыху.
   -- А вѣдь не дуракъ?
   -- Ну, ужь уменъ!.. Имѣлъ заведеніе, а теперь самъ поденщикомъ... Какой же тутъ умъ? Умный человѣкъ такъ не сдѣлаетъ. Просто пьяница и балалайка. Ишь, вонъ, жена и сынъ, прогнали его. Умный человѣкъ до этого не допуститъ.
   Писарь молчалъ и внималъ, а помощникъ продолжалъ философствовать.
   -- Ты изъ ничего выйди въ люди, пріобрѣти, ухитрись -- вотъ тутъ ты покажешь своей умъ... А готовое прожить всякій умѣетъ. Это что! Вотъ, напримѣръ, Иванъ Иванычъ (учитель мѣстной школы) -- вотъ это умный человѣкъ, прямо можно сказать, что шельма. Онъ, положимъ -- подлецъ-то подлецъ, а нельзя отнять -- уменъ! Что правда, то правда. Что онъ такое? Нигдѣ не кончилъ; ни родни, ни руки нигдѣ не было, а вылѣзъ же въ люди. Теперь вонъ учитель, жалованье получаетъ, и деньжонки...
   -- Эка важность: на старухѣ жениться.
   -- Тебѣ не важность, потому что ты ничего не понимаешь. У старухи-то два дома, видишь ты это, да деньги; да дѣтскія деньги также на его рукахъ, потому онъ же -- и опекунъ, видишь ты это али нѣтъ? Ты думаешь, онъ не съумѣетъ какъ слѣдуетъ этими деньгами то орудовать -- сдѣлай милость! старуха-то, можетъ, и году не проживетъ, анъ у него и дома, и деньги, а съ деньгами все, братъ, можно...
   -- А ежели она пятьдесятъ лѣтъ проживетъ?
   -- Да хоть двѣсти живи. Разъ онъ забралъ ее въ руки, ему-то что? Онъ и теперь вонъ преспокойно живетъ, съ поповской кухаркой, и вниманія не обращаетъ -- живи, сдѣлай милость, хоть тыщу лѣтъ: онъ, братъ, заручился, теперь его не сшибешь...
   -- А какъ узнаетъ старуха-то, да прогонитъ?..
   -- Да гони, сдѣлай милость! Это ему еще лучше: положилъ деньги въ карманъ -- и пошелъ... Она же останется безъ копейки... Нѣтъ, брать, его теперь не ссадишь съ позиціи; ужь онъ, братъ, запустилъ корни ловко...
   -- А плутъ!..
   -- Ну!.. Плутъ! Мало чего нѣтъ! Ты ужь, чортъ знаетъ, чего хочешь... Такъ нельзя... А еще вотъ Андріанъ? Это развѣ не умный человѣкъ? Отъ отца отошелъ съ пятіалтыннымъ, а теперь вотъ черезъ шесть лѣтъ, домъ двухъ-этажный, пять лошадей, да денегъ, поди, не одна сотня...
   -- Все черезъ жену.
   -- Черезъ кого бы ни было, а добился...
   -- Жену продалъ барину.
   -- Продалъ ли тамъ, нѣтъ ли, а домъ вотъ, и деньги, и скотъ... Да хоть и продалъ, что-жь такое? Можетъ, она ему не мила была? Отчего жь, ежели, напримѣръ, на время, и черезъ это можно на ноги стать... Вѣдь такъ нельзя судить: продалъ. Что у кого есть подъ руками. Ужь лучше же съ выгодой, чѣмъ безъ выгоды; такимъ дурамъ, вонъ, какъ Акулька, безъ всякаго разсчету... Ежели идетъ линія, такъ, напротивъ того, умная женщина должна способствовать, потому что вотъ, напримѣръ, Андріанъ этотъ... Вѣдь ужь онъ непремѣнно въ купцы выйдетъ -- ужь это какъ богъ святъ. А вышелъ въ купцы -- никто тамъ этого знать не будетъ; а будетъ эта тайна промежду мужемъ и женой... Ежели бъ она наживала такимъ манеромъ деньги, да въ домъ бы не несла, ну, тогда мужъ можетъ претендовать... А ужь ежели между ними согласіе, тогда чего же? Только промежду нихъ и будетъ...
   -- А грѣхъ-то?
   -- Ну, братъ, всѣ грѣшны. Я думаю, и у тебя не сочтешь грѣховъ-то, а тебѣ вонъ еще и двадцати лѣтъ нѣту... Всѣ грѣшны. Всякій дастъ отвѣтъ Богу самъ. Это не наше дѣло судить. Не осуждай! А про то я говорю, что умный человѣкъ, съумѣеть извлечь, а дуракъ -- нѣтъ.
   -- Подлостію.
   -- Чѣмъ пришлось. Чѣмъ Господь привелъ, а ужь достигнетъ,-- а дуракъ никогда, и даже, вотъ какъ Бертъ, потеряетъ состояніе...
   Въ это время почти неслышными шагами -- чему способствовали резиновыя калоши -- выдѣлилась изъ тьмы и вступила на крыльцо какая то фигура.
   -- Кто это? спросила она шопотомъ.
   -- Это мы, громко отвѣчали писаря. Это вы, Иванъ Ивановичъ?
   -- Я -- я! точно задыхаясь, шепталъ учитель.
   -- Гдѣ вы до сихъ поръ?..
   -- Тутъ... у батюшки... предписаніе... Который-то часъ?
   -- Не знаемъ. Ваши ужь легли.
   -- Ну, и слава Богу. Пусть... опоздалъ...
   Манера говорить и интонація голоса учителя были кротки, монашески умилительны.
   -- Ты, Иванычъ! появилась на крыльцѣ жена учителя.
   -- Я я-я... Запоздалъ... У батюшки... бумаги...
   -- Иди ужинать... Десятый часъ.
   -- Иду, иду, иду!
   И супруги ушли.
   -- Вотъ плутъ-то! У батюшки!.. Этакая шельма! восторженно произнесъ помощникъ.
   -- А гдѣ-жь, по твоему?
   -- Да все время, съ семи часовъ, съ ней, съ кухаркой, я самъ видѣлъ... Вотъ поди узнай, гдѣ былъ? Предписаніе! Развѣ она что понимаетъ? А ты говоришь -- дуракъ?
   -- Когда говорилъ? Я говорю, что плутъ!
   -- Да! Плутъ, это такъ... А я думалъ, ты дуракомъ его назвалъ... Такъ вонъ онъ какой дуракъ-то!... Предписаніе да предписаніе, поди-ко ухвати его!.. Нѣтъ, не дуракъ, далеко не дуракъ...
   -- А взять да разсказать ей все?
   -- Ну, и втѣшешься. Противъ тебя-жь дѣло. Ты какое имѣешь право нарушать союзъ? Гдѣ у тебя документы? нѣтъ, братъ, тутъ со всѣхъ сторонъ законопачено... Тутъ не съ твоимъ умомъ соваться. Ужь ты лучше помалчивай, да присматривайся, какъ люди живутъ... Посильнѣй насъ -- и то молчатъ?..
   

II.

   Долго разговаривали и потомъ фантазировали, ложась спать, даже грезили во снѣ наши собесѣдники на тэму о выгоднѣйшемъ пріобрѣтеніи наилучшихъ средствъ въ жизни, т. е., въ сущности, на тэму пріобрѣтенія денегъ. Но мы не будемъ передавать ни этихъ фантазій, ни грезъ -- утомительны онѣ, а, главное, обидны. Неопредѣленно, хотя и довольно осязательно, тоскующій, необезпеченный русскій человѣкъ не можетъ не видѣть своего спасенія только въ одномъ -- въ возможности имѣть въ карманѣ кушъ денегъ. Вотъ тогда думаетъ онъ, когда у него будетъ этотъ кушъ въ рукахъ, тогда, кажется, онъ разберетъ и пойметъ все, что теперь его только томитъ и чего онъ теперь иначе и не объясняетъ, какъ тѣмъ, что жалованья ему -- семь рублей, а не десять. Правда, разговоръ, приведенный выше, происходить между людьми, непринадлежащими собственно къ простому народу -- и писарь, и помощникъ происходятъ изъ той безчисленной еще на Руси массы людей, которая ростетъ въ убѣжденіи, что она почему-то можетъ разсчитывать на вознагражденіе и средства къ жизни, не зная и не трудясь, въ увѣренности, что ей должно получать, должно жить, пить, ѣсть и наполнять землю, не становясь въ ряды народа, не заработывая хлѣба на фабрикѣ, на пристани съ кулькомъ на плечахъ, или на желѣзной дорогѣ съ лопатой въ рукахъ и т. д. Такого народу, воспитаннаго на жирныхъ крохахъ, падавшихъ съ жирнаго стола крѣпостного права, на Руси великое множество: въ чиновничествѣ, въ мѣщанствѣ, въ духовенствѣ, вездѣ нарождено много беззе мольнаго народа, громадному большинству котораго нѣтъ ужь средствъ получить ни знаній, ни умѣнья, дающихъ право требовать свою порцію хлѣба, но неубѣжденнаго еще въ томъ, что не сегодня такъ завтра "трудъ", только одинъ онъ и будетъ раздавать большія и малыя порціи. У бабушекъ, у деверьевъ, у безчисленныхъ родственниковъ этихъ невинно привилегированныхъ бѣдняковъ, еще есть кое-какія средства прокормить какого-нибудь малаго, некончившаго нигдѣ курса лѣтъ до двадцати, есть еще кой-какія связи, позволяющія всунуть его въ учителя, въ писаря, въ писцы на желѣзную дорогу, въ пѣвчіе и т. д.; но все это не можетъ удовлетворить большинство, по незначительности своей и скудости и при изобиліи, такъ сказать, исключительно "съѣстныхъ" идеаловъ, такъ какъ никакихъ другихъ не полагалось во многихъ поколѣніяхъ предковъ. Но кромѣ съѣстныхъ идеаловъ, нонѣшнее время несетъ на всякаго человѣка, даже на всякую дубину въ человѣческомъ образѣ, если не новые, не съѣстные идеалы, то, навѣрное, не бывшія прежде въ ходу, не съѣстныя исключительно мысли. Двадцатилѣтній человѣкъ не можетъ не думать о томъ, напримѣръ, что ему трудно когда-нибудь законнымъ и надежнымъ путемъ удовлетворить свой аппетитъ, ему не можетъ не приходить въ голову, что у чего вѣдь нѣтъ ничего, кромѣ почерка, что этого товару вездѣ много и онъ ужь не въ цѣнѣ, не можетъ онъ не видѣть, что кромѣ почерка, у него нѣтъ никакой другой заручки, что, волей-неволей, онъ долженъ терпѣть, нести свой крестъ, зависѣть отъ всякаго, кто можетъ ему приказывать -- словомъ, не можетъ не чувствовать себя скверно; съ другой стороны, онъ не можетъ не видѣть, что этотъ всякій, которому онъ "подверженъ" въ волостномъ правленіи, въ желѣзно-дорожной конторѣ, словомъ -- на всѣхъ поприщахъ своего заработка, также большею частію человѣку случайный, также попалъ на мѣсто и цапаетъ кушъ не по праву знанія, не по праву труда, а, въ большинствѣ случаевъ, также только потому, что его бабушки, его тетки и деверья вращаются въ болѣе высшихъ сферахъ, что они могутъ "кому угодно" доставить мѣсто посредника, директора дороги и т. д.-- Глядя на все это и мѣряя свое незнаніе съ незнаніемъ имѣющихъ власть, свое невѣжество съ таковымъ же тѣхъ, кто можетъ приказывать, свои аппетиты съ аппетитами людей привилегированныхъ, онъ не находить между собой и человѣкомъ, поставленнымъ выше, получающимъ больше, никакой разницы и все долженъ, невольно долженъ убивать въ себѣ зародившуюся мысль о цѣнѣ знанія и умѣнія и о необходимости ихъ въ человѣкѣ, не желающемъ быть паразитомъ, а во-вторыхъ объяснять все дѣло -- какъ оно и есть на самомъ дѣлѣ -- только тѣмъ, что вся суть въ средствахъ, что при средствахъ и низшій невѣжа можетъ сдѣлаться высшимъ невѣжей, ничего отъ своего невѣжества не терять. Вся разгадка успѣха: "рука", "случай" "то, что хорошо подвернулось подъ руку"... И, какъ ни грустно это вымолвить, а еще не одинъ десятокъ лѣтъ предстоитъ намъ присутствовать при все болѣе и болѣе имѣющемъ возростать стремленіи къ наживѣ во что бы то ни стало -- стремленіи, которому едва ли не придется, на нѣкоторое время, дать дорогу, передъ которымъ надобно будетъ посторониться другимъ, неменѣе основательно вытекающимъ изъ условій русской жизни стремленіямъ. "Сначала деньги, а потомъ ужь разберемъ въ чемъ дѣло, въ чемъ вся суть"! Вотъ что принесено, между прочимъ, въ современную русскую жизнь человѣческими остатками крѣпостного права и нравственности и что принесутъ, съ еще большею, чѣмъ теперь, настойчивостью, цѣлыя массы этихъ остатковъ, въ безчисленномъ множествѣ залегающихъ въ разныхъ углахъ русской жизни...
   Фраза "во что бы то ни стало" будетъ имѣть для читателя надлежащій смыслъ только тогда, когда онъ дастъ себѣ трудъ подумать, какая такая сила, кромѣ квартальнаго надзирателя, прокурорскаго надзора и суда, можетъ стать на пути человѣку, разъ увѣровавшему, что "сначала нужно добыть, а потомъ разбирать?"...

-----

   Долго, очень долго сидѣли наши пріятели на крылечкѣ волостного правленія и вели разговоры все на одну и ту же тэму, т. е. о томъ, что вся задача жизни человѣка умнаго должна состоять въ томъ, чтобы "зацѣпить" гдѣ-нибудь, откуда-нибудь "выхватить" кушъ или, проще, толстую пачку денегъ и положить ее себѣ въ карманъ -- вотъ сюда, въ боковой, чтобы онъ вздувался отъ толстоты. На что имъ нужна была такая пропасть денегъ, куда и какъ намѣревались они употребить ее, объ этомъ разговора не было.-- "Только бы сюда-то залучить, а тамъ ужь оно само собой разберется!" говорилъ главный ораторъ, помощникъ волостного писаря, похлопывая себя по карману, и при словѣ "разберется" махнулъ рукой въ невѣдомую даль. Жажда именно только одного -- имѣть въ карманѣ пачку -- была такъ велика (и не утаю -- законна), что, даже улегшись, наконецъ, спать въ другой комнатѣ волостного присутствія, наши пріятели продолжали грезить исключительно о какихъ-то бумажкахъ, пачкахъ билетовъ, причемъ помощникъ неоднократно даже хватался за бокъ.
   Какъ ни грустно признаться, а признаться надо -- такое настоятельное стремленіе къ кушу, такое поклоненіе пачкѣ денегъ, безъ разбора средствъ, какими достается она (на томъ свѣтѣ всякъ дастъ отвѣтъ за себя), и куда она уйдетъ (потомъ само собой разберется), обуреваетъ въ Слѣпомъ Литвинѣ не однихъ нашихъ пріятелей, писарей. Увы! не одна крестьянсмя голова, большею частію самая талантливая, самая умная, точно также работаетъ всѣми силами ума надъ мыслью объ этомъ же кушѣ, объ этой же пачкѣ. "Только бы ее-то заполучить, а тамъ...". А о томъ, что тамъ -- никто не думаетъ. Нетолько отъ крайней нужды, отъ недостатка въ самомъ необходимомъ развивается такая жажда къ деньгамъ: сѣрый слѣпинскій мужикъ, какъ увидимъ ниже, добивается денегъ только на то, чтобы перебиться, и хотя чтитъ рублевую бумажку, но еще не выучился забывать все на свѣтѣ для того, чтобы во что ни стало получить ее. Онъ