Успенский Александр Арефьевич
В плену

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Александр Успенский

В плену

Любимому другу -- жене посвящаю

Часть первая

Истинная жизнь бывает только вместе со свободой.
Лагарп

Жизнь, и так уж короткая, сокращается еще насилиями, которые вкрадываются в человеческий род.
Боссюэт

Вместо предисловия

   Издавая вторую книгу моих воспоминаний "В плену", я считаю необходимым сказать следующее.
   Когда вышла в свет моя первая книга, "На войне", я, кроме лестных для меня отзывов и рецензий в печати, получил и до сих получаю много писем с выражением благодарности за книгу, как в Литве, так и из других стран и из разных углов русского рассеяния, и не только от частных лиц, но и от участников Великой войны и тех боев, которые я описал в своей книге. Лестное для меня мнение и похвала последних мне дороги еще и потому, что эти глубокоуважаемые мною лица, как, например, генерал Адариди, бывший начальник 27-й пехотной дивизии -- доб лестный герой Гумбиненской победы, или бывший начальник арьергарда 20-го корпуса -- генерал-майор Дрейер, сообщили мне новые данные об этих боях, а о последнем бое 20-го корпуса я нашел ценный материал в книге: М. П. Каменский, "Гибель 20-го корпуса по архивным источникам штаба Десятой армии" (Госуд. изд., Петербург, 1921 г.)
   Затем, в этом же 1932 году, летом, мне была указана книга немецкого генерала фон Гальвица, бывшего командира 2-го гвардейского корпуса, с подробным описанием и боя у Алленбурга (Max von Gallwitz "Meine Führertätigkeit im Weltkriege" Berlin 1930. Verlag von E. G. Witter u. Sohn.) Я нашел в ней ("Gefecht bei Allenburg 9 Sept. 1914", II глава) не только подробное описание боя 27 августа 1914 г., но и -- что важнее -- полное признание противником успеха обороны моста моим маленьким отрядом у деревень Триммау -- Шаллен -- Егерсдорф.
   Все это и заставило меня во вторую книгу "В плену" (продолжение "На войне") включить то, что было пропущено в первой книге.
   Да не посетует читатель за это отступление от прямой темы книги "В плену". Но ведь это так естественно, разбираться в действиях и чувствах, уже пережитых на войне, уже прошедших, но... так ярко запечатлевшихся в уме и сердце каждого настоящего воина, что умолчать об этих чувствах -- невозможно.
   Привожу наиболее ценные отрывки из полученных мною писем.
   Вот что пишет генерал К. М. Адариди из Гельсингфорса:
   "На мою долю выпала в свое время высокая честь командовать доблестной 27-й пехотной дивизией во время ее первого наступления в Восточной Пруссии, отмеченного победою под Матишкеменом и Варшлегеном (местечки около Гумбинена), смело можно сказать, единственною за всю эту операцию... Как в этой победе, так и во время первого за войну боя под Герритеном доблестный Уфимский полк сыграл выдающуюся роль [Везде курсив мой. Прим. автора.], выказав выходящие из ряда стойкость и выносливость... Ваша книга заставила меня снова пережить то время, а ваши отзывы, помещенные в ней обо мне, до чрезвычайности меня растрогали; они особенно ценны для меня, так как высказаны строевым офицером, может быть, даже не знавшим, нахожусь ли я вообще в живых, и попадет ли Ваш труд когда-либо в мои руки. В свою очередь, посылаю Вам оттиск моей статьи о первых боях дивизии, помещенный в "Schweizerische Monatsschrift fЭr Ofziere aller Wafen" на немецком языке [На книжке генерала Адариди надпись: "Доблестному участнику описанных боев б. уфимцу А. А. Успенскому от автора К. Адариди"].
   В позапрошлом году я по приглашению общества офицеров швейцарской армии посетил целый ряд городов Швейцарии, где на языках французском и немецком делал сообщения о Гумбиненском сражении, главным образом о славных действиях доблестных полков нашей дивизии и ее артиллерии, стараясь дать верную картину тех событий, которые покрыли их неувядаемой славой".
   Отрывки из письма генерал-майора Дрейера из Парижа:
   "Многоуважаемый полковник!
   С громадным удовольствием прочел Вашу книгу "На войне". Служа в Вильне в штабе корпуса, я, конечно, знал лично доблестные полки 27-й дивизии с их командирами и офицерами. Судьбе угодно было, чтобы с ноября 1914 г. я разделил с 27-й пехотной дивизией (начальником штаба коей состоял) ее действия в Восточной Пруссии и ее гибель в Августовских лесах.
   Мне дорого было пережить снова, читая Вашу книгу, эти тяжелые дни и оживить многие подробности, ускольз нувшие за давностью лет из памяти.
   Мне нравится Ваша манера письма, простая и ясная, и я жалею лишь, что в Вашу книгу не вошли некоторые подробности, особенно в описании гибели 20-го корпуса...
   В частности, могу Вам указать, что записку немцам, отправляя раненого полковника Отрыганьева, писал я. Пожимая ему на прощанье руку и ободряя его, вручил ему последнее, что у меня было -- полбутылки коньяку, надеясь, что она его согреет и поможет ему легче перенести это путешествие.
   Мне самому помог Бог после окончания арьергардного боя прорваться с отрядом в тридцать человек в тыл немцев, где в болоте "Козий рынок" мы, шестеро -- два офицера (я и капитан Махров) и четыре солдата, просидели две недели и, когда началось наступление от Гродно, вышли к своим. Чтобы не подохнуть с голоду, съели одну из наших шести лошадей.
   О себе говорю между прочим, ибо этот малый эпизод не прибавил бы цены к интересу Вашего труда. Мне лично книга Ваша доставила громадное удовольствие -- так приятно вспомнить "минувшие дни и битвы, где вместе рубились они".
   Отрывки из письма генерала М. Н. Соловьева, старого уфимца [Родной брат полковника А. Н. Соловьева, старого уфимца, тридцать пять лет прослужившего в полку, из отставки явившегося в родной полк на войну] из Нью-Йорка:
   "Читал я Вашу книгу "На войне" с захватывающим интересом, гордостью, печалью, осеняя себя крестным знамением, находя имена убитых героев, моих сослуживцев и сверстников -- вечная им память и светлый им рай -- мученикам героям! На странице девятой Вашей книги, где Вы пишете: "Столетний юбилей полк отпраздновал в 1911 году", я на полях книги сделал пометку: "Грамоту на новое знамя по Высочайшему повелению я привозил полку из СПб, где я тогда находился на службе в главном управлении Генерального штаба" /.../
   Книгу Вашу "На войне", как имеющую огромное значение для подрастающего поколения, я передал в надежные руки; Вам же честь и слава, и низкий поклон от старого уфимца за тот памятник, который Вы воздвигли родному 106-му пехотному Уфимскому полку, а равно за ту редкую, исключительную в наше время любовь к своему полку вообще, так и отдельно ко всем сослуживцам и особенно к младшей братии -- солдатам, каковой любовью пропитана чуть ли не каждая строка "На войне".
   Ваша книга несомненно послужит справочником для многих, имевших родственников и знакомых в 27-й пехотной дивизии".
   Отрывок из письма уфимца -- старшего унтер-офицера, 9-й роты, срока службы 1913 г. (кадровый), ныне адвоката Г. Кудрявцева из Мариамполя (Литва):
   "Прочел Вашу книгу и тысячи воспоминаний нахлынули о родном 106-м пехотном Уфимском полку... Все Вами описанное пришлось пережить вместе с командирами моей 9-й роты, ныне еще, как живые, перед моим мысленным взором стоящими.
   Очень хотелось бы узнать о дальнейшей судьбе штабс-капитанов Кириллова и Млодзинского, с которыми я расстался в Августовских лесах, ибо мне удалось пробраться в Гродно. К сожалению, никого из однополчан не пришлось здесь встретить и потому очень прошу Вас сообщить все, что Вам известно о моих бывших начальниках и полке, за что буду Вам чрезвычайно признателен".
   Отрывок из письма генерала Б. Н. Адамовича, бывшего начальника Виленского военного училища (ныне директора кадетского корпуса в Югославии):
   "Для меня Ваша книга ценна особенно: в ней поминки друзей, сослуживцев и учеников: мой благородный друг по Японской войне -- К. К. Отрыганьев, Крикмейер, Симоненко, Кострица, Берзин и др.
   Вы заслужили внимание правдивым и скромным подходом к рассказу. Нам необходима правда, ложь в литературе свила гнездо, и печать часто обманывает людей. Я глубоко тронут и обрадован приветами виленцев. Всегда мысленно благословляю их службу сохраненной ими Родине -- Литве. Для меня Литва и Россия нераздельны -- я их кровный сын. Мой герб -- "Лелива" -- Литовского гербовника, с 1252 г. Желаю носящим знак Виленского училища вернуть Литве Вильну и Троки. Дружески и сердечно жму Вашу руку, родных виленцев обнимаю".
   Письмо, полученное от присяжного поверенного Мечислава Марковского из Шавель:
   "Mecislovas Markauskas Prisiekusis advokatas.
   J. M.
   Ats. Pulkininkui A. Uspenskiui.
   Leiskite pareiksti padeka uz malonuma, kuri as gavau skaitydamas Tamstos puikia knyga. "На войне", ta dokumenta zmogaus kanciu ir tauraus didvyriskumo. As skaiciau daug atminimu apie kara, bet Tamstos knyga yra ypatinga tuo, kad ji pasako apie kara, daugiau negu kai kurios kitos knygos su uzsibrezta isanksto tendencia" [Перевод: "Разрешите выразить Вам мою благодарность за то удовольствие, которое я получил, читая Вашу прекрасную книгу "На войне" -- этот документ людских страданий и благородного героизма. Я прочитал много воспоминаний о войне, но Ваша книга отличается тем, что она сказала о войне больше, чем некоторые другие книги с предвзятой тенденцией"].
   Отрывок из письма офицера 20-го корпуса капитана 113-го Старорусского полка С. И. Дружинина из Белграда (Югославия):
   "С захватывающим интересом прочел Ваши воспоминания и пережил снова всю эпопею 20-го корпуса. В зарубежной литературе до сих пор не была еще отмечена история 20-го корпуса на войне в таком интересном изложении, и в этом смысле Вы осуществили заветную мысль многих участников этой героической и, в то же время, трагической эпопеи.
   Уверен, что будущий историк найдет весьма интересный и ценный материал в Вашей книге".
   Отрывок из письма Е. Н. Стрельбицкой из курорта Буска [Е. Н. Стрельбицкая, присылавшая нам в плен для церкви посылки. Письма ее помещены в книге "В плену"].
   "С захватывающим интересом прочитала Вашу книгу -- скорбный крестный путь русской армии и Ваш, как ее отдельной единицы, и опять мне приходит в душу страстная мольба, чтобы человечество поняло наконец весь ужас самоистребления и дошло до того, чтобы все спорные вопросы решать мирным путем".
   Отрывок из письма полковника Д. П. Сверчкова из Парижа:
   "Я прочел Вашу чудесную книгу в одну ночь -- начал читать вечером и так увлекся, что не заметил, как наступило утро. Я могу только сказать, что "На войне" -- одна из прекраснейших и чудных военных книг, которые я имел в руках. Славный 106-й Уфимский полк, с которым я был в бою под Гумбиненом (как шт. офицер 3-го саперного батальона), получил от Вас ценный подарок".
   Отрывок из письма бывшего казачьего офицера, есаула Н. С. Мартенса из Антверпена:
   "Господин полковник,
   Я не имею возможности назвать Вас по имени и отчеству, т. к. последнего не знаю. Пользуюсь случаем, чтобы лично Вас поблагодарить за Вашу прекрасную книгу и за доставленное ею удовольствие.
   Будущий историк Великой войны найдет в ней массу ценных указаний, а просто русский человек -- почувствует справедливую гордость перед подвигами своих отцов и дедов. Надеюсь, что ее широкое распространение позволит Вам поскорее издать продолжение -- "В плену"".
   Отрывок из письма бывшего запасного унтер-офицера 110-го пехотного Камского полка А. Красовского из Поневежа:
   "Ваша книга "На войне" произвела на меня очень сильное впечатление. Ваши, такие живые, воспоминания о мировой войне и о пережитых страданиях вызывают горячий протест и крик: "Долой, навсегда долой войну -- это ужасное человеческое несчастье!" Я сам участвовал в этих самых боях под Сталупененом, Гумбиненом и др. При отступлении 31 августа я был ранен и взят в плен, поэтому меня очень интересует Ваша новая книга "В плену"".
   Письма с подобным содержанием я продолжаю получать из разных углов света (например, из Турции, Египта, Хабаровска) доселе.

Ал. Успенский

   1933 г., Kaunas
  

I. Путь в плен (8. II -- 16. II 1915 г.)
Первый момент. Поздняя попытка нас выручить. Путь по Августовским лесам и два ночлега. Августово. Избиение пленных солдат. Рачки -- ночлег в костеле. Немецкая разведка полковника W. Nikolai. По Восточной Пруссии до Маркграбово. Поездом до фортов Neisse.

   1915 год. 8/21 февраля -- роковой день, когда в августовских лесах жалкие остатки русского 20-го корпуса, а с ним и нашего 106-го пехотного Уфимского полка (27-й дивизии) окружены были четырьмя немецкими корпусами и после неравного боя принуждены были сдаться в плен! Бой был неравный, потому что русские войска, после почти непрерывных, в течение двенадцати дней и ночей, боев, остались без патронов и снарядов.
   Встречная речь старшего немецкого генерала (командующего армией) с похвалой по нашему адресу: "Несмотря на то, что вы были совершенно окружены, вы все-таки ринулись в атаку навстречу смерти", -- немного тешила наше самолюбие, но, тем не менее, стыд и позор плена овладели нашим сознанием... Как-то неловко даже было нам глядеть друг другу в глаза. Какое счастье, что наши солдаты в этот момент уже были от нас отделены! Мне кажется, что в их присутствии этот позор плена еще болезненнее отозвался бы на нашем самочувствии.
   В первый момент обращение с нами наших победителей -- высших немецких чинов -- было очень любезное. Так, после хвалебной речи и отъезда командующего немецкой армией к нам обратился с речью другой немецкий генерал. Между прочим, он сообщил, что сейчас же для всех нас будет приготовлен горячий завтрак из колбасы и кофе. Наши лица, видимо, говорили немцам о сильном истощении и голоде. Стыдно признаться, но напоминание о пище отозвалось в моем сознании чисто животной радостью.
   В это время прибыла немецкая санитарная рота с носилками и перевязочным материалом. По команде своего ротного командира-врача, санитары быстро рассыпались в цепь и, красиво равняясь, двинулись в лес в том направлении, где только что окончился наш бой. Там еще лежали и ожидали их помощи тяжело раненные в бою русские и немцы. Я невольно восхищался этой немецкой, чисто военной, организацией спасения погибающих на войне воинов.
   Уже нас начали разбивать по группам, чтобы вести в разные близлежащие деревни для завтрака, но в это время над нами неожиданно стали с треском разрываться снаряды шрапнели и гранат, и сейчас же, вместе с испугом, яркой молнией прорезало мое сознание радостное изумление: разрывы эти были от наших, русских, артиллерийских снарядов! Значит -- нас выручают! Нас спасают! Идет, наконец, со стороны Гродно так страстно, так нестерпимо долго ожидаемая помощь!.. В голове начала мелькать мысль о возможности спасения от плена, но... в этот момент немцы круто переменили свое обращение с нами. Лица победителей сразу сделались какими-то испуганно-жестокими: резкие команды и даже ругань посыпались по нашему адресу; немецкие офицеры быстро куда-то все исчезли, а по команде фельдфебеля нас тесно окружили конвойные солдаты с ружьями наперевес, почти бегом повели нас в чащу леса, все дальше и дальше от площади разрыва русских снарядов!
   Да, это был редкий на войне случай, когда с досадой и душевной болью мы должны были, против своей воли, уходить от разрывающихся снарядов. Мы невольно оглядывались назад, в ту сторону, где еще слышались гул и раскаты выстрелов русских орудий...
   И вот старая картина: те же Августовские леса, те же сугробы и грязные дороги, что уже десять дней не расставались с нами во время непрерывных -- днем и ночью -- походов и боев... Та же обстановка, но... самочувствие наше было совершенно другое!.. Тогда мы, физически изнуренные, морально были сильны: мы были свободны! А сейчас мы -- пленные! Нас окружает конвой из грубых немецких солдат! На наших осунувшихся лицах видны муки отчаяния и стыда плена; кроме того, сильная усталость и острый голод дают себя чувствовать еще сильнее, чем тогда, до плена.
   Немцы торопились скорее вывести нас из района боевых действий, часто сворачивали с шоссе и вели лесом или полями без дорог, видимо, боясь натолкнуться на какую-нибудь русскую часть.
   Наша группа состояла из доброй сотни офицеров во главе с генералом Ч-вым. Немцы, заметив генерала, идущего в передней шеренге, предложили ему верховую лошадь, но генерал Ч-в от нее отказался и продолжал идти пешком вместе с нами. Было часов двенадцать дня, когда гул русских орудий сзади нас прекратился. Это была, как потом мы узнали, слишком поздняя и в неудачном направлении попытка выручить наш 20-й корпус.
   Утомление и голод усиливались. Помню, как один из конвойных солдат, познанчик-поляк, начал делить по кусочку свой хлеб ближайшим около него пленным офицерам. За это с руганью на него накинулся старший конвойный. "Нельзя помогать этим русским свиньям!" -- кричал он. На привале он пытался уверить нас, что "Warschau ist schon kaputt und Russland kaputt!" [Варшава уже разбита, и Россия разбита (нем.)]
   Когда мы шли по Августовскому шоссе, навстречу попался нам немецкий обоз в удивительном порядке: новые, с иголочки, высокие повозки военного образца; породистые, в хороших телах, лошади и красивая, белой кожи, упряжь. Когда обоз поравнялся с нами, начальник транспорта, молодой немецкий офицер, ехавший верхом, подскакал к нашей группе и быстро сорвал с штабс-капитана Ор-ва непромокаемый плащ... Несмотря на наше возмущение и протесты, несмотря на нашу угрозу жаловаться, обозный "герой" ускакал с накидкой к своему транспорту! Этот печальный инцидент лишний раз резко напомнил мне о нашем позоре, о нашем плене.
   На одной остановке в пути мы увидали колонну пленных наших солдат. Немецкие солдаты на наших глазах снимали с них лучшие сапоги, бросая им взамен свою плохую старую обувь.
   Только в десять часов вечера конвойные остановили нас на ночлег в какой-то деревне. Нам отвели холодный и пустой сарай, так как все хаты оказались переполненными немецкими войсками, и уже мы начали располагаться на отдых, как вдруг раздалась немецкая команда: идти дальше! Мы вышли из сарая и построились на улице, и что же? Здесь, ночью, на морозе немцы продержали нас почти три часа! А ведь многие из нас были раненые и почти все больные.
   На нашу просьбу пустить погреться в ближайшую хату хотя бы только наших раненых, немецкий унтер-офицер только усмехнулся и резко сказал: "Verboten" [Запрещено (нем.)].
   С грустью смотрел я на красивое звездное небо с его темно-синей глубиной, искал успокоения от своих мрачных дум в любовании этим небом, но... успокоения не находил.
   Только в час ночи, когда небо покрылось тучами и особенно усилился морозный ветер, немцы разрешили нам опять идти в тот сарай, откуда нас выгнали! Голодные, легли мы там на голом полу вповалку, прижавшись друг к другу, и мертвецки заснули.
   9 февраля, в семь часов утра, конвойные разбудили нас и сейчас же двинули дальше. Это был очень тяжелый переход. Голод все сильнее давал себя чувствовать, а самолюбие не позволяло нам просить немцев о пище. Короткий сон в холодном сарае мало укрепил нас. Еще ночью у меня возобновилась тупая боль в правой половине головы (контузия). Местечки и деревни, лежащие вблизи Августовского шоссе, казались вымершими. Наконец, уже в сумерках, мы пришли в Августово. В городе видны только немецкие войска и обозы, население исчезло. Самые дома с заколоченными ставнями и дверями выглядели замкнуто. Нас ввели в один дом, конвойные стали у всех выходных дверей. Комнаты были пусты и без мебели, и мы расположились на грязном полу. Здесь первый раз дали нам из солдатской походной кухни по тарелке какого-то очень невкусного -- "Hafer" [Овес (нем.)] -- супа без мяса и по маленькому кусочку хлеба.
   Это -- солдатский обед у немцев, как объяснил нам старший конвойный. С веселой иронией вспоминали мы обещанный нам накануне немецким генералом вкусный "Frühstück" [Завтрак (нем.)] из колбасы и кофе. Зато мы с удовольствием констатировали факт, что наши солдаты куда лучше питаются, ежедневно получая и сибирское топленое масло, и белый хлеб, фунтовую порцию мяса и очень наваристый вкусный суп.
   Поздно вечером привели немцы вторую партию наших пленных (20-го корпуса) офицеров, человек пятьдесят, и, несмотря на тесноту помещения, разместили их вместе с нами. Товарищи по несчастью рассказали нам о своем путешествии сюда после момента плена: оказалось, что и им не давали до сих пор никакой пищи.
   Стали укладываться на ночь, подстилая себе кто что мог из своей же одежды, соломы не было. Освещение тусклое, от стеклянных ручных фонарей, поставленных немцами по одному фонарю на комнату. Теснота была ужасная, но зато мы согрелись, и головная боль у меня стала утихать.
   Разувшись и разыскивая в темном коридоре путь на кухню, где, говорили, можно было помыться, я "напоролся" на огромный гвоздь и глубоко ранил подошву ноги... Потекла кровь. По счастью, у одного моего приятеля оказался пузырек с йодом, которым я залил свою рану, завязав ее носовым платком.
   Наконец, часов в одиннадцать вечера заснули мы на грязном полу, причем немецкие часовые с ружьями расположились здесь же, в наших комнатах.
   Рано утром 10 февраля разбудили нас грубые окрики старшего конвойного: "Вставать, строиться, скорей-скорей, выходите вон!" Встревоженные голоса немцев и суетливость их доказывали, что у них там, на далеком фронте, что-то случилось, так нам казалось... Вообще, все наши мысли еще неотступно были направлены туда, к Гродно, где так трагически разыгралась судьба нашего 20-го корпуса! Мы все еще продолжали на что-то надеяться!
   Но... конвойные не ждут! Уже все наши офицеры вышли на улицу, а я, сидя на полу, торопливо заканчивал перевязку раненой ноги и с большим усилием натягивал на нее сапог, как вдруг вбежал конвойный и, больно ударив меня прикладом в бок, заорал по-немецки: "Вон, русская свинья, вон пошел!" У меня потемнело в глазах от оскорбления и, сжав кулаки, я хотел уже броситься на обидчика, но... быстро опомнился... "Не попадайся в плен, сам виноват!" Эта мысль прорезала мое сознание, и я смирился. Несмотря на боль в ноге, я быстро выбежал из комнаты на улицу, где уже построились мои товарищи.
   Когда я рассказал про этот инцидент своему приятелю капитану С., он сказал: "А знаешь, немец мог заколоть тебя, посчитав за спрятавшегося дезертира, и не отвечал бы за это!"
   Немцы спешно повели нас за город к казармам 114-го Устюжского полка. Здесь остановили нашу партию и долго-долго держали на ветру и морозе, пока не выдали нам хлеб. Сначала выдавали этот хлеб из повозок приехавшего сюда их обоза своим ротам, а мы, пленные офицеры, должны были стоять и наблюдать эту картину.
   Вид русских казарм и, особенно, штаба и офицерского собрания Устюжского полка с русским гербом на фронтоне -- точная копия таковых нашего полка в М. Олите (Виленская губерния), -- напомнил мне эту стоянку. Воспоминания вереницей нахлынули, и глаза мои наполнились слезами...
   Быстро возникли в моей памяти счастливые картины моей офицерской жизни в родном полку, мои первые служебные успехи, благодарность в приказе по полку за первую по успехам ротную школу; организация в Олите драматического кружка и устройство в офицерском собрании спектаклей, вся та веселая жизнь, когда я был свободен! А теперь -- что?! Где я? Кто я? Пленный!!! Куда меня вед у т?..
   И вспомнилось мне предсказание виленского безногого гадальщика Эпштейна (его возили по городу в ручной коляске).
   За год до войны он, между прочим, предсказал мне, что скоро меня переведут на запад.
   -- На восток, -- поправил я его тогда, потому что в то время хлопотал о переводе на службу на Дальний Восток.
   -- Нет, нет, на запад, и против вашего желания, -- настойчиво повторил Эпштейн.
   И вот его предсказание сбывается: меня, пленного, ведут на запад!..
   Я вижу безобразную картину: за то, что толпа русских пленных голодных солдат без очереди, толкая друг друга, бросилась к повозке с хлебом, немецкие солдаты по команде своего офицера стали беспощадно избивать их прикладами, и даже раздались два выстрела в воздух. Храбрые победители напомнили мне теперь укротителей зверей в цирке, но ведь это были не звери, а бедные пленные солдаты! Еще вчера они были полные достоинства, храбрые защитники своей Родины, а сейчас?! Голодные и безоружные, они производят впечатление жалких забитых детей. Но возмутительнее всего, что эту команду, избивать безоружных голодных пленных, подал тот самый рыжий немецкий лейтенант с необыкновенно пышными "Ю la Вильгельм" усами, который еще вчера, смиренный, с заискивающей улыбкой, сидел у нас в плену! Мы сразу все по усам узнали его: каким злорадством сияла его торжествующая физиономия! Увидали мы и других немецких офицеров -- вчерашних наших "гостей".
   Да, на войне судьба переменчива: вчера они у нас были в плену, а сегодня мы у них! После раздачи хлеба нас опять повели обратно в Августово. Расстояние около двух верст. Кто-то из нас пошутил: "Здесь выдали хлеб, в Августово дадут супу, а в Рачках (верст двадцать) получим котлеты!" Но в Августове нам ничего не дали, а лишь продержали на улице целых два часа: так тщательна была передача нашей партии новой конвойной команде, уже конной. Нас вели теперь кирасиры, сидевшие на красивых породистых лошадях и вооруженные пиками с флюгерами.
   Двадцать верст до местечка Рачки, что мы прошли в этот день, показались мне за сорок! Выданный нам хлеб мы жадно съели еще в Августове, и голод мучил нас снова.
   Чувство боли раненой ноги, чувство усталости и какой-то туман в голове (последствие контузии), все это вместе взятое заставляло думать только об одном: скоро ли будет остановка, пища и главное -- сон?
   Печальные сумерки уже сменили этот тяжелый день, а мы все еще "тащились". Сопровождавшие нас немецкие кирасиры грозили отстававшим пиками. Сзади нашей группы шла небольшая колонна пленных солдат, и там иногда слышались отдельные выстрелы... Говорили, что это пристреливают пленных -- отставших, больных или пытающихся в темноте бежать...
   Уже перед самыми Рачками, когда впереди замаячили первые огни местечка, я, не в силах будучи идти далее, присел на пень, чтобы переобуть свою истерзанную, всю в крови, ногу. Сейчас же подскакал ко мне немецкий кирасир и прямо завизжал надо мной, ругаясь по-немецки... Проходивший мимо солдат моей роты -- еврей -- подбежал ко мне и взволнованно закричал мне: "Ваше высокоблагородие, он грозит заколоть вас пикой, если вы не пойдете сейчас же!" Я спокойно окончил перевязку и обулся. На этот раз какое-то отупение овладело моими чувствами: угроза быть заколотым меня вовсе не испугала, я почти потерял сознание действительности!
   Морозило сильнее. Холодные зимние сумерки уже сменились темнотой, когда мы входили в Рачки. Мы так мечтали получить здесь теплую комнату, горячую пищу и покойный сон и... что же?! Немцы загнали нас на ночлег в холодный неотапливаемый каменный костел! Усталость была так велика, что мы, не обращая внимания на стужу, легли на голый кирпичный пол в костеле и... заснули! Но, о ужас! Через пару часов, когда наши конечности начали буквально костенеть, один за другим мы проснулись, вскочили и стали прыгать, охая и стоная от боли в отмороженных частях тела...
   Огня и света нет. У дверей -- часовые, которые выпускают нас из костела, как арестантов, только по одному, для исполнения естественных надобностей. Из очереди получился длинный хвост. Слышно, как в притворе костела грубо ругаются немцы, когда кто-нибудь не скоро возвращается обратно... А есть так безумно хочется! Что у кого случайно было в карманах в момент пленения -- давно съедено. Холод пронизывает все тело. Нервы натянуты до крайности. Уже начались между пленными офицерами мелкие препирательства из-за вышеупомянутой очереди... Местами доходило до крупных ссор.
   Какой-то "свободомыслящий" молодой прапорщик закурил в костеле папиросу. Мы стали протестовать, нашлись два-три "заступника" за этого прапорщика, но