Универсальная Библиотека
Панаито Истрати. Кира Киралина

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Универсальная библиотека No 52--54).
    Ставро.
    Кира Киралина.
    Драгомир.
    Перевод Ольги Новиковой.
    Под редакцией И. А. Новикова.
    Предисловие Ромэна Роллана    .

Универсальная библиотека
No 52--54.

[]

Панаито Истрати.
Кира Киралина

Перевод Ольги Новиковой
Под редакцией И. А. Новикова

Предисловие Ромэна Роллана

   

Главлит No 50329 Гиз No 15550 Тираж 15 000 экз.
-----------------------------------------------------------------
Типограф. Госизд. "Красный Пролетарий". Москва, Пимен., 16

   
   В первых числах января 1921 г. мне было передано письмо из госпиталя в Ницце. Оно было найдено у одного безнадежного, перерезавшего себе горло. Не было почти никакой надежды, что он выживет. Я прочитал это письмо и был охвачен его гениальной бурливостью. Горячий ветер в степи. Это была исповедь нового балканского Горького. Удалось его спасти. Я захотел его узнать. Завязалась переписка. Мы сделались друзьями.
   Его зовут Истрати. Он родился в Браилове в 1884 г. от грека-контрабандиста, оставшегося ему неизвестным, и румынской крестьянки, прекрасной женщины, посвятившей ему всю свою трудовую жизнь. Несмотря на свою любовь к ней, он покидает ее двенадцати лет, побуждаемый демоном бродяжничества или, вернее, разъедающей его потребностью, познавать и любить. Двадцать лет странствований, необычайных приключений, изнуряющих работ, шатаний и нужды. Сожженный солнцем, мокрый от дождя, без. пристанища, в постоянных столкновениях с ночными сторожами, голодный, больной, обуреваемый страстями и издыхающий от нищеты, он проходит через все ремесла: слуга в харчевне, пирожник, слесарь, медник, механик, чернорабочий, землекоп, грузчик, слуга, живая реклама, живописец вывесок, маляр, журналист, фотограф... Одно время он принимает участие в революционном движении. Вдоль и поперек проходит он Египет, Сирию, Бейрут, Дамаск и Ливан, Турцию, Грецию. Италию. Часто без гроша, порой спрятавшись на каком-нибудь судне, где уже в пути его находили и сбрасывали на берег в первой же гавани. Лишенный всего, он богат впечатлениями. Часто обманывает он голод, с жадностью предаваясь чтению -- особенно русских мастеров п писателей Запада.
   Он -- прирожденный рассказчик, восточный рассказчик, который так очаровывается и увлекается своими собственными сказаниями, что, раз начав говорить, и сам не знает, будет ли длиться это час или тысячу и одну ночь: Дунай и его излучины... Это вдохновение рассказчика так непреодолимо, что в письме, написанном накануне самоубийства, он прерывает своп отчаянные жалобы, чтобы рассказать две юмористические истории из своей прошлой жизни.
   Я уговорил его записать кое-что из своих рассказов, и он взялся за большую работу, из которой два тома уже написаны. Это -- воспроизведение его жизни; и оно, как и самая жизнь его, могло бы быть посвящено Дружбе: так как она является для этого человека священною страстью. Всюду он останавливается, вспоминая встречные лица; каждое из них несет загадку своей судьбы, в которую он старается проникнуть. И каждая глава романа образует как бы новеллу. Три или четыре из этих новелл, в тех томах, которые я знаю, достойны пера русских мастеров. Он отличается от них по темпераменту и освещению, по направлению мысли: трагическая веселость, это -- радость рассказчика, освобождающего угнетенную душу.
   Пусть помнят, что человек, написавший эти столь, живые страницы, -- самоучка и изучил французский язык всего семь лет тому назад, читая наших классиков.

Romain Rolland

   Вы полагаете, так же, как и наш друг Ромэн Роллан, что я должен в нескольких строках выяснить ту общую тему, которая объединяет все мои книги.
   Я никогда не думал, что мне придется давать какие-либо объяснения по этому поводу. Я не профессиональный писатель и никогда им не буду. Случайно я был выловлен удочкой из глубин социального океана ловцом людей из Вильнева [т. е. Ромэном Ролланом]. Я -- его творение. Чтобы жить этою второю жизнью, мне необходимо было его уважение, а чтобы получить это теплое дружественное уважение, я должен был писать. "Я не жду от вас экзальтированных писем, -- писал он мне, -- я жду от вас произведения. Дайте жизнь произведению более значительному и более прочному, чем вы сами; ведь вы -- только его шелуха".
   Подгоняемый такими ударами хлыста, а также благодаря овсу, которым великодушно снабжал меня друг -- Жорж Жонеско, я устремился вперед. Рассказы Адриана Зограффп обязаны своим появлением нам троим. Предоставленный самому себе, я способен лишь малевать стены или быть бродячим фотографом, да и вообще на все то, что доступно каждому.
   Адриан Зограффи -- пока молодой человек, который любит восточные страны. Это -- самоучка, который учится всюду, где можно. Он живет, мечтает и хотел бы многое переменить. Позднее он посмеет сказать, что многое на этом свете довольно неважно сделано людьми и творцом. Я знаю, что очень опасно прекословить творцу, а также и людям, которые не занимаются малеванием стен или уличной фотографией на "Promenade des Anglais"; но ведь вы говорите во Франции, что "нельзя же быть милым отцу -- и всем на свете". Я надеюсь все-таки, что эту дерзость простят Адриану, так как он, сохраняя полную свободу, позволяет себе еще одну дерзость, а именно -- любить и быть всегда во всех странах другом всех людей, имеющих сердце. Их мало, но Адриан предполагает, что человечество не так велико, как это думают.
   Прежде чем ему самому поговорить, он в данное время слушает рассказы других. Послушаем же вместе с ним, если вы этого хотите.

Панаито Истрати

   Адриан взволнованно пробежал короткий бульвар Богоматери, который в Браилове ведет от церкви того же имени к общественному саду. У входа в сад он остановился, смущенный и раздосадованный.
   "Однако же! -- воскликнул он громко. -- Я ведь уже не ребенок!.. И имею право понимать жизнь так, как ее чувствую!"
   Было шесть часов вечера. День был будничный. Аллеи сада, шедшие к двум главным воротам, были почти совершенно пустынны; заходящее солнце золотило песок, а кусты сирени утопали в надвигающихся сумерках. Летучие мыши, как бы всеми покинутые, метались во всех направлениях. Скамейки на дорожках были почти все свободны, кое-где только, в укромных уголках сада сидели, тесно прижавшись, молодые пары, затихавшие при появлении докучливых прохожих.
   Адриан не обращал внимания ни на одно человеческое существо, встречавшееся ему на пути. Он жадно вдыхал чистый воздух, поднимавшийся от только что политого песка и благоухающий ароматом цветов; он думал о том, чего не мог понять.
   Особенно не мог он понять, почему его мать так осуждает его знакомых. У них только что произошел горячий спор. Адриан рассуждал так:
   "Для нее Михаил -- иностранец, подозрительный бродяга, слуга пирожника Кир Николая. Ну, и что же?.. А я-то кто?.. Жалкий маляр, да еще и бывший слуга того же пирожника!.. А если я завтра переселюсь в другую страну, -- значит, и ко мне будут относиться как к бродяге?..".
   В раздражении он топнул ногой.
   "Это возмутительно по отношению к Михаилу! А я люблю его, потому что он гораздо интеллигентней меня и более образован и нужду переносит не жалуясь. И что же? Если он не имеет желания кричать под всеми крышами своего имени, да из какой он страны, да сколько зубов у него не хватает, значит -- он всего лишь бродяга? Ну, а я вот хочу быть другом этого бродяги! И еще очень этим горжусь".
   И Адриан продолжал машинально прогулку, мысленно критикуя все, что говорила ему мать. И все ему показалось нелепым.
   "А эта глупая история с браком? Мне всего восемнадцать лет, а она уже мечтает нагрузить меня какою-то дурой, которая еще, пожалуй, будет плодить мне своих кроликов, она одолеет меня своими ласками и обратит мою комнату в выгребную яму!.. Боже милосердный... будто уж нет ничего на свете умнее, как выводить маленьких глупцов, наполнять мир рабами и самому сделаться первым рабом этакой дряни! Нет, нет!.. Я предпочитаю такого друга, как Михаил, будь он еще в десять раз подозрительнее. А относительно упрека, что "я тяну людей за язык, чтобы заставить их высказаться", я, по правде сказать, и сам не знаю, почему это я люблю "тянуть людей за язык".. Может быть, потому что "свет исходит из слов сильных", а доказательство этому -- бог: он сказал, а за словами пролился свет".
   Тишину весеннего вечера пронзил острый свист сирены, он разбудил молодого человека. И вместе с тем налетела на него душистая волна роз и левкоев.
   Адриан пустился по длинной аллее, окаймляющей возвышенность над портом и над Дунаем. На минуту он остановился полюбоваться тысячью электрических огней на пароходах в порту, и грудь его поднялась от неопределенного желания путешествовать.
   "Создатель! Как хорошо было бы очутиться на одном из этих пакетботов, скользящих по морям -- к новым берегам, к другим странам!.."
   Опечаленный, что не может отдаться своему порыву, он вновь принялся шагать. Голова его была опущена. Но вот он услышал, как сзади позвали:
   -- Адриан!..
   Он обернулся. На скамейке, мимо которой он только что прошел, сидел человек, ноги его были скрещены, он курил. Близорукость и темнота помешали Адриану его узнать. Человек не встал, и Адриан приблизился к нему сам, немного недовольный. Но вдруг у него вырвалось радостное восклицание:
   -- Ставро!..
   Они пожали друг другу руки, и Адриан сел рядом с ним.
   Ставро, странствующий торговец, известный под названием "лимонаджи" (он продавал лимонад по ярмаркам), был дальним родственником матери Адриана. Это было лицо, некогда очень известное среди молодцов предместья; теперь он был забыт и похоронен за давностью времени.
   Немного выше среднего роста, бледно-белокурый, почти вовсе бесцветный, очень худой и очень морщинистый; его большие голубые глаза, то прямые и искренние, то бегающие и жуликоватые, смотря по обстоятельствам, отражали всю его жизнь. Жизнь -- полную страданий, задерганную странной его мятущейся природой; жизнь -- захваченную с двадцати пяти лет жалким капканом брака -- с девушкой богатой, красивой и чувствительной, откуда он через год вышел покрытый позором, с разбитым сердцем и изломанным характером.
   Адриан знал лишь смутно эту историю. Мать его, не входя в подробности, приводила ее как пример гнусной жизни; но Адриан делал из этого совсем противоположные выводы. И не раз, подчиняясь внутреннему инстинкту, он склонялся над Ставро, как над музыкальным инструментом, от которого ждешь звука; но инструмент не хотел звучать.
   Да и виделись-то они всего три-четыре раза, самое большее, и притом всегда на улице. Дом его матери был закрыт для Ставро, как и все порядочные дома. Да и что он мог бы сказать, этот ярмарочный ветреник, изнеженному и избалованному мальчику?
   Все считали его за "шутника", да таков он и был, и хотел таким быть. Платье его всегда было изорвано и смято, даже если оно было новым; в невыглаженной рубашке, без воротничка, он походил на мелкого мещанина или жуликоватого, барышника. Он отпускал такие словечки и откалывал такие коленца, что, забавляя других, окончательно губил и унижал себя в их глазах.
   Тут же на улице он наделял своих знакомых прозвищами, всегда меткими и смешными, но не оскорбительными. Многие из них так и оставались за этими людьми. Если кто-нибудь ему нравился, он уводил его в кафе, заказывал пол-литра вина и, чокнувшись, уходил во двор "за нуждой", но больше не возвращался. Если встреча была ему неприятна, он быстро говорил: "Такой-то приятель ждет тебя в таком-то кафе: беги-ка скорей!"...
   Но что приводило в восторг Адриана, так это шутки Ставро с табаком и "цири" [сушеная селедка. Прим. ред.].
   Во время разговора он доставал из кармана высохшую головку рыбы с раскрытым приплюснутым ртом и прицеплял ее незаметно к куртке своего собеседника. Тот отходил и, к великой потехе прохожих, разгуливал с этой головой по улицам.
   А шутка его с табаком была еще лучше. На Востоке существует обычай: если нужно свернуть папиросу, обращаются за табаком к первому подвернувшемуся человеку. Ставро постоянно обращался за этим к первому встречному, и взявши табак вместо того, чтобы с благодарностью вернуть табакерку, клал ее себе в карман, и тотчас же она падала оттуда на землю. Тогда он бросался ее поднимать, вытирал ее, извинялся и клал мимо кармана владельца. Бедная коробка, никелированная пли из прессованного картона, вновь попадала па. панель.
   -- Ах, как я неловок!
   -- Это не беда, сударь, -- отвечал, обычно мистифицированный, оглядывая свою попорченную вещь при общем смехе прохожих.
   Но Ставро никогда не приходилось вновь видеть табакерок, с которыми он так плохо обходился.
   Итак, Адриан сначала полюбил этого человека за его шутки; однако же некоторые странности тревожили его и смущали: иногда, в самом разгаре шуток и забав, Ставро, внезапно серьезный, погружал в его глаза взгляд -- ясный, спокойный и покровительственный, как мы это делаем, смотря в добрые и наивные глаза теленка. Тогда он чувствовал все превосходство этого ярмарочного торговца и бывал совсем зачарован этим неучем. Это казалось ему непонятным, и он стал за ним наблюдать. Но случай к тому представлялся слишком редко. Таинственный и волнующий взгляд (Адриан называл его про себя "другим Ставро") появлялся не часто и лишь для него одного.
   И вот однажды (за десять месяцев до встречи в саду), сопровождая лимонаджи в бакалейную лавку, где старый, безмолвный грек снабжал его лимонами и сахаром, он увидел внезапно этого "другого Ставро". Адриан приковался к нему взглядом.
   Они стояли втроем в плохо освещенном углу магазина; лицо Ставро казалось гладким, без морщин. Черты его смягчились; широко раскрытые глаза, пристальные и светлые, смотрели на надутое и замкнутое лицо бакалейщика; он говорил ему мягко, но твердо, в то время как тот только кивал в ответ:
   -- Кир Маргулис... Дела плоховаты... Совсем не жарко, и лимонад не продается... Я проедаю свои сбережения и ваш сахар... Так... понимаете. Я опять не заплачу ничего, как и в прошлые разы: если я умру, вы потеряете ваши десять франков.
   И купец, скупой, но знающий людей, давал в кредит, вместе с рукопожатием -- сухим, как его жизнь.
   Выйдя на улицу, с товаром под мышкой, Ставро торопился придумать какой-нибудь каламбур, шлепнуть малознакомого прохожего и подпрыгнуть на одной ноге.
   -- Я надул его, Адриан, я здорово надул его! -- шепнул он на ухо молодому человеку.
   -- Да нет же, Ставро! -- протестовал Адриан, -- ты не надул его, ты заплатишь!
   -- Ну да, я заплачу, если не умру; а если умру, черт ему заплатит...
   -- Если умрешь, ну, это другое дело... А ты говоришь, что надул, ведь это бы значило, что ты бесчестен...
   -- А может, оно так и есть...
   -- Нет, Ставро, ты обманываешь меня; ты не бесчестен!
   Ставро внезапно остановился, толкнул своего спутника к палисаднику и, приняв на мгновение свой другой образ, бросил прямо под нос Адриану:
   -- Да, я бесчестен!.. К несчастью, я очень бесчестен, Адриан!..
   И сказав это, он хотел убежать; но Адриан, охваченный какою-то паникой, схватил его за/ полу куртки и прокричал сдавленным голосом:
   -- Останься, Ставро! Наконец-то ты мне скажешь правду!.. В тебе сидят два человека; который же из них настоящий -- хороший или плут?
   Ставро отбивался:
   -- Я сам не знаю!
   И грубо вырвавшись из рук Адриана, закричал сердито:
   -- Оставь меня в покое!
   Затем, немного отойдя и думая, что обидел молодого человека, прибавил:
   -- Я скажу тебе это, когда ты не будешь таким желторотым.
   С тех пор они больше не видались: с марта по октябрь Ставро пропадал по ярмаркам, зимою же торговал жареными каштанами неизвестно где. В Браилове он появлялся лишь за продуктами.

* * *

   Адриан был так обрадован встречею с ним на скамейке в саду, как радуются притоки, впадая в реку, а река -- рассеиваясь в лоне моря.
   Ставро, против обыкновения, был на этот раз мало говорлив, и это доставило еще больше удовольствия Адриану. При жалком вечернем свете он вгляделся в его лицо и нашел, что оно нисколько не изменилось. Никто даже и приблизительно не мог бы определить его годы. Адриан, однако же, заметил, что бледно-белокурые волосы его становились у висков пепельно-белыми.
   -- Чего ты меня так рассматриваешь? -- раздраженно спросил Ставро, -- я ведь не для продажи.
   -- Я это знаю, но просто хотелось узнать, молод ли ты еще или уже стар.
   -- Я и молод и стар, как воробьи...
   -- Вот это верно, ты и правда воробей, Ставро!
   Затем после короткого молчания он добавил:
   -- Шутка шуткой, а мне-таки любопытно узнать, откуда ты, куда ты идешь и как твои дела.
   -- Откуда я и куда направляюсь, это совсем не важно; но могу тебе сказать, что дела мои совсем недурны. А все-ж-таки я сейчас в большом затруднении, жеребеночек!
   И он хлопнул Адриана по коленке.
   -- С тобой это редко бывает, -- возразил тот. -- Но почему же ты в затруднении, старый? Лимоны, что ли, стали редки?
   -- Нет, не лимоны, а честные подручные стали очень редки.
   -- Честные подручные? -- воскликнул Адриан, -- вот еще новость: подручные и не могут быть честными!
   -- Ты так думаешь? А я знаю несколько таких.
   Ставро согнулся и стал пристально глядеть в землю. Адриан почувствовал, что слова его сказаны всерьез, ему захотелось узнать больше. Осторожно он приступил:
   -- А можешь ты мне сказать, для чего тебе нужен такой подручный?
   -- Чтобы поехать со мной на ярмарку в С. в будущий четверг; по правде говоря, это не для меня, но выходит вроде как бы и для меня... Ты знаешь, что я имею обыкновение на ярмарках становиться рядом с пирожником, который делает оладьи. Крестьяне их едят, им хочется пить, а я тут как тут с лимонадом; случается иногда в тесто подбросить и горсточку соли... Ты сам теперь видишь, что я бесчестный!.. Ну, так пирожник у меня есть, это -- Кир Николай...
   -- Кир Николай! -- подскочил Адриан...
   -- ... Ваш сосед, твой бывший хозяин. Но вот в чем загвоздка: он не может покинуть свою печь и поехать на ярмарку. Потому-то ему и нужен "честный подручный", чтобы поехать вместе с Михаилом и собирать медяки, в то время как Михаил будет жарить свои оладьи. Вот уж два дня, как я ищу этого "честного подручного".
   И в заключение Ставро сказал серьезно и грустно:
   -- А Браилов становится все беднее и беднее людьми!
   Адриан почувствовал себя точно пронзенным.
   Он вскочил, стал перед лимонаджи и сказал:
   -- Ставро! А достоин ли я быть тем честным подручным, которого ты ищешь?
   Ярмарочный торговец поднял голову:
   -- Без шуток?
   -- Слово честного подручного! Я еду с вами!
   Ставро подпрыгнул, как шимпанзе, и закричал:
   -- Давай лапу, румыно-греческая помесь!.. Ты достойный потомок своих предков...
   -- А, что ты там знаешь про моих предков!..
   -- О, наверное, они были молодцами!
   Вслед за этими словами лимонаджи поцеловал Адриана, затем, взяв его под руку, потащил за собой.
   -- Скорей к Николаю, принесем ему хорошую весть!.. Нужно ехать самое позднее- завтра, в воскресенье вечером, тогда во вторник утром мы будем в С. п займем хорошее место. День и две ночи езды. Лошадь идет шагом или рысью, в зависимости от своих сил и от качества вина на постоялых дворах.

* * *

   Появление ярмарочного торговца вместе с его "жеребеночком" вызвало целую бурю в доме пирожника. По громким завываньям Ставро Кир Николай понял, что дело идет о хорошем приобретении; не переводя духа, Ставро произнес по-турецки целую речь. Михаил, бывший в курсе дела, вмешался в спор, к великому изумлению Адриана, не понимавшего ни слова. На серьезное возражение Михаила Кир Николай пожал плечами, а Ставро, уже успокоившись, тотчас же воскликнул на чистом греческом языке:
   -- Да не обращайте вы внимания на то, что его мамаша воскликнет: "o pedia mou" (о дети мои!..). Если бы я приноравливался к жизни моей матери, то за все пятьдесят лет видел бы восход и заход солнца не далее рва, окружающего наш прекрасный город Браилов; видите ли, друзья, матери все одинаковы: они хотят воскресить в детях свои жалкие маленькие радости и бесцветные печали. Да скажите еще, чем же мы-то виноваты, что мы таковы, как созданы? Правда ведь, Адриан?
   Михаил выступил вновь и тоже по-гречески:
   -- В этом вы правы, сударь, но мы не знаем матери Адриана; может быть, мы имеем дело с исключением. Я предлагаю послать Адриана испросить у нее согласия: получит он его, -- я первый этому очень обрадуюсь. Но без разрешения матери, против ее воли, я безусловно отказываюсь ехать на ярмарку.
   Эти слова заставили Адриана умчаться, как ветер.
   Мать его готовила обед. Он остановился посреди комнаты, глаза его были влажны, щеки горели, волосы развевались; он не приготовил своей речи, и голос его сразу прервался. Но мать догадалась и заговорила первая:
   -- Ты опять в твоих облаках!
   -- Да, мама...
   -- Если ты опять с той же песенкой, то избавь уж, пожалуйста! Делай, что считаешь, нужным, но подумай хоть немножко и обо мне. Так-то будет лучше.
   -- Ни о чем раздирательном нет и речи,, мама, -- ответил Адриан, -- я без работы на неделю и даже, может быть, больше, и хотел бы сопровождать Михаила на ярмарку в С. Это хороший случай для меня побывать в этой красивой местности, да и заработать кое-что.
   -- Вы поедете вдвоем?
   -- Да... нет... с нами будет еще Ставро...
   -- Вот как!.. Час от часу не легче... Еще один "философ" -- для тебя, вероятно?
   И на молчание сына она прибавила:
   -- Ты можешь ехать!..
   -- Ты не сердишься, мама?
   -- Нисколько, дитя мое.

* * *

   Отъезд совершился в это же воскресенье, на глазах всех соседних кумушек и под их шуточки. Ставро приехал к четырем часам в своей телеге и со всем снаряжением -- бочкой для воды и бочонком в ней для лимонада; в него он запихал, в свою очередь, сахар, лимоны, стаканы и прочее. Перед пирожной он нагрузил, с помощью Кир Николая и Михаила, все необходимое для приготовления оладий: маленькую- плитку, большую сковородку, два мешка с мукой, несколько бидонов с растительным маслом я прочую утварь. Устроили также сиденье для всех троих.
   Чтобы избавить Адриана от насмешек зрителей, мать вышла с ним за полчаса до приезда Ставро; они расстались на улице Галаца, она хотела зайти к подруге, а он направлялся к большой дороге, где должна была проехать телега. Она поцеловала сына и сказала ему:
   -- Видишь, я подчиняюсь твоим желаниям, но когда-нибудь ты пожалеешь об этом своем поступке; твое теперешнее маленькое путешествие разохотит тебя на более длинные. Если ты сам не поручишься, что такое будущее сулит тебе счастье, то я-то уж вовсе уверена в тех слезах, которые придется нам вместе пролить.
   Адриан хотел ей ответить, yо она уже ушла: прикованный к месту, он следил за ней взглядом; она шла прямо, все прямо, как и жизнь ее была пряма, проста и горестна; в единственном своем заблуждении она не раскаивалась, хотя и дорого за него заплатила. С кашемировой шалью на голове, в блузке из дешевой ткани, с платком в правой руке, левою -- она поднимала слегка свою чересчур длинную юбку, подметавшую пыль. Глаза ее были устремлены вниз, к ногам, будто она искала что-то, чего "еще не потеряла, но что вот-вот потеряет.

* * *

   После семи часов езды, почти все время рысью, телега въехала под мелким дождем в деревню X. Была, уже полночь, и ничего разглядеть было нельзя, только стая собак бешено набросилась на лошадь. Ставро немилосердно их отхлестал и уверенно направился к одним из ворот; лошадь толкнулась об них головой и чуть их не снесла. Не слезая, он закричал в окно харчевни:
   -- Григорий!.. Эй, Григорий!
   И когда, после долгого ожидания, показался чей-то темный силуэт, он прибавил, своеобразно ругаясь:
   -- Пасха, евангелие и все святые апостолы! Ты хочешь, что ли, чтобы делали оладьи и лимонад из дождя? Открывай скорее, проклятый рогоносец!
   Человек проворчал что-то в ответ и взял лошадь под уздцы. Лошадь распрягли, телегу поставили под навес. Тогда все трое приехавших очутились вместе с хозяином в одной из этих румынских "carciuma", где едят, пьют, курят и говорят вещи хорошие или дурные -- в зависимости от людей, от их лени и "от качества вина".
   Ставро был краток:
   -- Поедим как следует, но не будем засиживаться за болтовней. Отдохнем до зари, и снова в дорогу. Самое трудное уже сделано. Завтра утром, отдохнув телом и духом, мы всласть поболтаем, когда поедем вдоль речки и будем смотреть, как восходит солнце прямо в глаза лошади: завтра будет чудесная погода.
   Им подали яичницу из двенадцати яиц, копченое сало, сыр и вино, от которого "выбросишь шапку за окно".
   Чокаясь со Ставро, хозяин харчевни сказал ему:
   -- Ты, верно, едешь на ярмарку в С.?
   Ставро кивнул головой, и тот начал над ним подшучивать:
   -- А ты все так же: сахарин -- вместо сахара и лимонную кислоту -- вместо лимонов?
   Ставро посмотрел ему в глаза и продолжал жевать; потом он ответил:
   -- А ты, каналья ты этакая, все так же из спирта, смешанного с ключевою водичкою, мастеришь свои водки -- на отраву мужиков и на прибыль в собственную кубышку?
   Адриан удивленно вступился:
   -- Но, Ставро, я ведь видел, как ты покупал и сахар и лимоны; разве это не для лимонада?
   -- Нет, друг мой, это я пускаю пыль в глаза жаждущим! -- ответил Ставро. И он прибавил по-гречески: -- Вот ты еще раз видишь, как я бесчестен! И это все ничего, а могу быть и похуже.
   Михаил п Адриан переглянулись понимающим взглядом, и глаза первого как бы ответили на вопросительный взгляд второго:
   "Тут не все в порядке, что-то под этим кроется".
   Все трое мужчин поднялись. Хозяин взял коробочку спичек, свечу и повел их на чердак. Там наполовину было завалено сеном. Они расстелили на полу огромную рогожу и бросились на нее одетые; на желудке у них была тяжесть, а в голове шумело от вина и усталости.
   -- Если будете курить, то поосторожней с огнем, -- сказал им хозяин; уходя, он унес с собой свечу и спички. Через пять минут все- трое крепко спали.

* * *

   Который был час? Адриан не мог бы на. это ответить, но в определенный момент этой глубокой ночи он почувствовал руку, тронувшую его плечо, а затем и лицо. Приоткрыв на мгновение свои от сна отяжелевшие веки, он с трудом вспомнил, что он не дома, а где-то- на чердаке, и тотчас же снова заснул. Но вот опять рука прогуливается по его лицу, и горячий поцелуй запечатлен на его правой щеке. На этот раз Адриан проснулся, тихонько сел и стал размышлять: "Что бы это, черт побери, значило?..". Присматриваясь в темноте, он стал вспоминать, как спали спутники: направо от него, посередине, Ставро; дальше, с другой стороны -- Михаил. И он подумал:
   "Как?.. Ставро меня поцеловал?.. Что б это значило?..".
   Тягостная мысль пронеслась у него в мозгу, столь тягостная, что он оттолкнул ее:
   "Нет... нет... Наверное, мне это приснилось !.. Это совсем невозможно!".
   Но через несколько минут он почувствовал, что рука Ставро касается его груди. Перепуганный, он спросил голосом сдавленным, но довольно звонким:
   -- Ты ищешь мой кисет, Ставро?
   Вопрос прозвучал в тишине ночи, как под куполом. Лимонаджи подскочил, поймал его за руку и зашептал на ухо, трясясь от волнения:
   -- Замолчи!..
   -- Но что ты, однако ж, хотел?.. Это ты `меня только что поцеловал? -- продолжал Адриан, все более и более пугаясь.
   -- Замолчи же!.. Не кричи!.. -- просвистел тот, ущипнув его за руку. Последовало несколько мгновений молчания и страха, и вдруг раздался совершенно несонный голос Михаила; он тихо по-турецки задал краткий вопрос Ставро. Этот, казалось, не хотел ответить; затем произнес несколько слов. Михаил вернулся к тому же. Ответ Ставро был уже более длинным. И вновь еще более твердый вопрос со стороны первого и сухой ответ второго. Михаил, казалось, задумался, довольно продолжительно помолчал, но затем приподнялся на локте и, как бы глядя в глаза Ставро, спокойно заговорил с ним, уже ничего не спрашивая. Но тот резко оборвал его. Тогда случилось нечто, что повергло Адриана в полный