Умисса Антон Иванович
Мамочка

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

МАМОЧКА.

РАЗСКАЗЪ.

Коли жалко -- значитъ не любишь...
А. Н. Островскій. "Гроза".

   ...Нѣтъ ничего скучнѣе и тоскливѣе первыхъ дней пребыванія въ какомъ нибудь глухомъ, маленькомъ городишкѣ, куда тебя занесетъ, помимо твоего желанія, вѣчно капризная, вѣчно злая судьба на постоянное или временное жительство. Пріѣдешь измученный нравственно и физически, бросивъ подъ часъ дорогое, любимое, оторвавшись отъ работы, разоривъ уже свитое гдѣ нибудь, уютное гнѣздышко, къ которому привыкъ, съ которымъ сроднился; пріѣдешь съ шаткой и скромной надеждой на отдыхъ, покой, а тутъ тебѣ по только не даютъ желаемаго, а даже, будто на зло, еще болѣе отравляютъ и безъ того уже незавидное существованіе. Начинаются различныя житейскія столкновенія, въ родѣ несноснаго пріискиванія квартиры, разсчетовъ съ трактирнымъ хозяиномъ (онъ же и содержатель "номѣровъ для пріежащихъ"), безсовѣстно, вопреки здравому смыслу и извѣстной поговоркѣ, дерущимъ съ васъ двѣ шкуры за-разъ; начинается знакомство съ окружающей жизнью, съ окружающими людьми, а во всемъ этомъ, согласитесь, нѣтъ ничего отраднаго, ничего веселаго... Нѣтъ не только ни одного близкаго, но даже и просто знакомаго человѣка, съ которымъ бы перекинулся словомъ, другимъ, развѣялъ бы тоску, отвелъ бы душу. Сидишь себѣ, какъ сычъ, въ мерзѣйшемъ номерѣ, поглядывая черезъ потемнѣвшія отъ грязи и пыли окна на пустую улрцу, на огромную лужу, живописно раскинувшуюся какъ-разъ vis-à-vis вашихъ оконъ, на поверхности которой какъ-то суетливо, поминутно вскакиваютъ и лопаются маленькіе пузыри отъ падающаго дождя; глядишь на это сѣрое, словно пропускная бумага, мутное небо, на пустынныя, почернѣвшія поля, затканныя не то туманомъ, не то дождемъ, въ эту бѣлесоватую даль, однообразно и тоскливо стоящую на заднемъ планѣ картины,-- и на душѣ дѣлается еще скуднѣе, еще грустнѣе, еще мрачнѣе. Какъ-то ощутительнѣе и полнѣе чувствуешь свое сиротство, свое одиночество, и всю мертвящую пустоту и бѣдность окружающей жизни. Какая-то одуряющая хандра начинаетъ овладѣвать всѣмъ вашимъ существомъ; на васъ находитъ какое-то безсильное, затаенное бѣшенство, какая-то злобная апатія: ничто не читается, ничто не пишется, ничего не желается, всякое дѣло валится изъ рукъ. Все существованіе ограничивается лишь пріемомъ пищевыхъ веществъ въ крайне скверномъ видѣ и въ весьма небольшомъ количествѣ, въ родѣ какихъ нибудь жилистыхъ котлетъ или пресловутой ветчины съ горошкомъ, пребываніемъ у окна съ тупоумнымъ созерцаніемъ предлежащей картины, да лежаніемъ на кровати, брюхомъ вверхъ, съ такимъ же безсмысленнымъ созерцаніемъ грязноватаго потолка, на которомъ (и это уже разнообразіе и развлеченіе, за которыя нужно благодарить судьбу!), пожалуй, задумчиво и разсѣянно бродитъ тараканъ, очевидно, тоже одолѣваемый "бѣсомъ благородной скуки тайной". Корридорный съ заспаннымъ лицомъ, лѣниво являющійся на зовъ вашъ,-- поваръ, приготовляющій вамъ ветчину съ горошкомъ,-- какая-то неопредѣленная, заспанная личность, въ кофейнаго цвѣта пальто и въ туфляхъ на босую ногу, пресмыкающаяся Богъ-вѣсть зачѣмъ въ буфетѣ, -- всѣ эти люди, которыхъ вамъ придется встрѣтить, носятъ тоже несомнѣнные признаки одолѣвающаго ихъ сплина..
   А въ номерѣ -- постоянныя сумерки, постоянный полумракъ, даже и днемъ... Тускло и болѣзненно свѣтитъ въ единственное окно сѣренькій, скучный, тусклый осенній денекъ; непріютно и мрачно глядятъ стѣны, оклеенныя дешевенькими, темными, полосатыми обоями; тяжело и сумрачно виситъ пожелтѣвшій, грязноватый потолокъ, разукрашенный паутиной и какими-то коричнево-жолтыми зигзагами отъ протекшаго сквозь крышу дождя... Тишина кругомъ невозмутимая, -- только слышно, какъ подъ окномъ монотонно журчитъ дождевая вода, стекающая съ жолоба, да въ корридорѣ, почти у самой двери, какъ будто надъ самымъ ухомъ, кто-то сопитъ и храпитъ такъ мягко, такъ сладко, такъ нѣжно, съ засосомъ... Просто съ ума сойдешь!..

-----

   Вотъ въ такомъ-то положеніи и при такой же обстановкѣ находился я, пріѣхавъ въ одинъ уѣздный городокъ, про который можно, съ полной правдивостью, сказать тоже, что сказалъ Гейне про свой родной городъ, а именно -- что онъ очень хорошъ, особенно, если оборотиться къ нему спиною... Мнѣ приходилось прожить въ немъ еще неизвѣстное число дней, недѣль, мѣсяцевъ... Хандра проняла меня до мозга костей. Дождливая, осенняя погода, одиночество, пустота, -- все это привело меня къ самому постыдному расположенію духа. Я не зналъ, что дѣлать съ собой...
   Однажды, когда окончательно надоѣло лежать, я, не смотря на гнуснѣйшую погоду, вышелъ прогуляться, куда глаза глядятъ.
   Были почти сумерки. Кисло и тоскливо глядѣли почернѣвшіе домики, мимо которыхъ я проходилъ; еще тоскливѣе глядѣло мутное небо. На улицахъ было сумрачно, непріютно, пустынно; холодъ и мелкій дождикъ, неустанно лившій уже нѣсколько дней, проникали до самаго тѣла...
   Прошедши нѣсколько пустыхъ и грязныхъ улицъ, я вышелъ на площадь, гдѣ помѣщалась единственная въ городѣ, деревянная, почернѣвшая церковь. Въ церкви шло служеніе: въ отворенныхъ дверяхъ блеснули желтоватымъ свѣтомъ горящія предъ иконами восковыя свѣчи... Я зашолъ въ церковь.
   Это была небольшая, ветхая, бѣдная церковь. Мрачно глядѣли темныя стѣны и куполъ; предъ иконостасомъ трепетнымъ, желтоватымъ свѣтомъ горѣли восковыя свѣчи, скудно освѣщая мѣстами почернѣвшую, мѣстами еще блестящую позолоту и лики святыхъ, строго и сурово глядящихъ на земную юдоль... Какимъ-то неестественнымъ, болѣзненнымъ свѣтомъ прорывался блѣдный день чрезъ узкія окна и отворенную дверь...
   Шла всенощная. На клиросѣ уныло пѣли три голоса; солидно и торжественно звучалъ старческій голосъ священнослужителя.
   Богомольцевъ было немного. Три солдатика, съ худыми, истощенными, сѣро-желто-пепельнаго цвѣта лицами, съ какимъ-то тупымъ, безжизненнымъ взглядомъ ввалившихся глазъ, чинно, почти на вытяжку, стояли впереди шеренгой. Они усердно крестились, всѣ разомъ, высоко поднимая руки и крѣпко ударяя сложенными перстами въ лобъ, плечи, грудь, и точно такимх разомъ, будто по командѣ, падали ницъ и долго, долго не отрывались отъ холоднаго, грязнаго и мокраго пола... У дверей недвижно стояли двѣ убогихъ старушки-монашки, съ черными бархатными высокими шапками, съ котомками за плечами, опираясь на свои длинныя, странническія палки; немного поодаль -- какой-то чиновникъ въ теплой бекешѣ, въ ботикахъ, съ выраженіемъ неизъяснимаго блаженства и сладости на красномъ, прыщеватомъ лицѣ и полузакрытыхъ, косоватыхъ глазахъ... Въ заднемъ, почти совсѣмъ темномъ углу кто-то громко молился, отчетливо и отрывисто произнося слова, прерываемыя тяжелыми и глубокими вздохами. Неясной, черной массой виднѣлась фигура молящагося, все время стоявшаго на колѣняхъ, съ руками, поднятыми къ небу... "И подаждь... Господни, прощеніе... грѣхамъ моимъ... тяжкимъ"... слышался напряженно-отчетливый, сухой шопотъ...
   Давно не былъ я въ церкви и много-много думъ, много-много чувствъ, съ дѣтства непосѣщавшихъ меня, съ неизъяснимой, тихой грустью охватили мое существо и сжали сердце, давно уже отвыкшее отъ всего этого...
   Вдругъ вниманіе мое было привлечено чьимъ-то сдержаннымъ рыданіемъ... Въ переднемъ уголкѣ направо, куда я прежде не смотрѣлъ, предъ образомъ Божіей Матери, всѣхъ скорбящихъ Утѣшеніе, ярче прочихъ освѣщенномъ восковыми свѣчами и лампадками, стояла молодая женщина, одѣтая въ черное шерстяное платье, съ такимъ же чернымъ, толстымъ платкомъ на головѣ, въ нѣсколько разъ обернутымъ вокругъ шеи. По фигурѣ можно было догадаться, что это была молодая еще женщина, худенькая, стройная, высокаго роста... Стояла она предъ образомъ съ такимъ убитымъ, скорбнымъ видомъ, спустивъ голову на грудь и нѣсколько на бокъ; во всей ея позѣ было столько грусти и унынія, что невольная и неизъяснимая жалость вкралась мнѣ въ душу... Что-то знакомое почудилось мнѣ въ этомъ существѣ, но, не видя ея лица, я никакъ не могъ припомнить -- гдѣ именно и когда я видѣлъ эту женщину.
   Она горячо молилась; порою низко-низко кланялась, творя крестное знаменіе, порою, падая на колѣни, склонялась головой къ полу и долго оставалась въ этомъ положеніи. Она ни разу не оглянулась и, казалось, была всецѣло поглощена своею горячею, страстною молитвою, смѣшанной со слезами и глухимъ рыданіемъ.
   Служеніе кончилось. Стали выходить изъ церкви. Молодая женщина подошла къ иконостасу и приложилась ко всѣмъ образамъ, падая на колѣни предъ каждымъ изъ нихъ...
   Я подошелъ ближе и увидѣлъ ея лицо.
   Это было маленькое, худенькое, блѣдненькое личико, обрамленное складками неуклюжаго толстаго платка, окутывавшаго ея голову; изъ-подъ платка мѣстами выбивались тонкіе, мягкіе, шелковистые, темно-каштановые волосы... Мелкія и тонкія черты лица, небольшіе, сѣрые, задумчивые глаза, маленькій, остренькій, слегка вздернутый носикъ, побѣлѣвшія тоненькія губки, складывающіяся поминутно въ какую-то не то улыбку, не то гримасу, какую часто дѣлаютъ наивныя дѣти, стараясь казаться серьезными или, лучше сказать, когда они собираются заплакать,-- все это дышало такою молодостью; до того дѣтски-наивно и вмѣстѣ съ тѣмъ какъ-то странно-серьезно было выраженіе этого лица, этихъ кроткихъ, задумчивыхъ, заплаканныхъ глазъ, что я долго, съ любопытствомъ осматривалъ эту личность, мучительно стараясь припомнить, гдѣ и когда я ее видѣлъ. Несмотря на молодость, лицо это было замѣчательно блѣдно, безкровно...
   Это была удивительная, чистая и непрозрачная бѣлизна, безъ малѣйшей желтизны, какъ бываетъ бѣлъ и непрозраченъ кусокъ мѣла; чуть замѣтно просвѣчивали синія жилки на вискахъ и на лбу...
   Приложившись къ образамъ, молодая женщина, пригорюнившись, стала у дверей.
   Изъ алтаря вышелъ почти совсѣмъ сѣдой, престарѣлый священникъ. Женщина робкою, боязливою походкою, не поднимая глазъ, подошла подъ его благословеніе. Я видѣлъ, какъ лицо пастыря вдругъ приняло строгое, внушительно-торжественное выраженіе; онъ благословилъ ее медленно, не торопясь, и далъ поцѣловать свою руку. Я видѣлъ, какъ вмѣсто обычнаго, одиночнаго поцѣлуя руки, эта женщина покрыла ее множествомъ горячихъ поцѣлуевъ, оросила слезинками, наконецъ судорожно припала къ ней лицомъ и долго не отрывалась отъ нея... Все тѣло ея видимо трепетало отъ сдержанныхъ рыданій, отъ накипающихъ слезъ, готовыхъ вотъ-вотъ, сію минуту, съ громкимъ воплемъ вырваться наружу...
   Выходя изъ церкви, она взглянула на меня своимъ особеннымъ, этимъ дѣтски-серьезнымъ, какимъ-то наивно-печальнымъ взглядомъ своихъ покраснѣвшихъ отъ слезъ глазъ...
   -- Марья Ивановна... вы ли это? невольно сорвалось у меня съ языка.
   -- Андрей Петровичъ!.. Вотъ-то встрѣча!.. простодушно и радостно заговорила она, торопливо схвативъ мою руку своими обѣими маленькими, худенькими ручонками и крѣпко пожимая ее. Ея заплаканное личико засвѣтлѣло привѣтливой улыбкой, двинувшей ея тонкія, совсѣмъ побѣлѣвшія губки.
   Первыя секунды послѣ этой неожиданной встрѣчи мы стояли молча, смотря другъ на друга, не зная, о чемъ говорить прежде, что спросить, что разсказать... Признаться, меня очень поразила неожиданность этой встрѣчи.
   -- Какъ я рада видѣть васъ,-- продолжала она, вдругъ потупившись и какъ будто чего-то сконфузившись.-- Шутка ли! вѣдь года три не видѣлись... А помните -- друзьями были... тогда... Она неловко замолчала.-- Какъ, однако, вы измѣнились... но все-таки такой же добрый, какъ и прежде? Да?-- Она улыбнулась опять и довѣрчиво глянула мнѣ въ глаза.-- Пойдемте-ка ко мнѣ. Я тутъ недалеко, очень недалеко живу. У бондаря, въ домѣ купчихи Цѣлибѣевой... Какъ я рада видѣть васъ!.. Просто будто родного увидѣла, ей-Богу! А то все одна, да одна...
   Мы вышли изъ церкви и пошли по улицѣ. Дорогой я разсказывалъ, отвѣчая на ея вопросы, кое-что о себѣ,-- а потомъ спросилъ о ея судьбѣ...
   Она потупилась... Я видѣлъ, какъ ея блѣдное личико будто дрогнуло какимъ-то страннымъ испугомъ...
   -- Да... да... и со мной много бѣдъ приключилось, -- заговорила она тихимъ, прерывающимся голосомъ, не глядя на меня.-- Я съ удивленіемъ посмотрѣлъ на нее. Она была видимо взволнована и дышала тяжело, прерывисто, словно съ усталости у ной духъ захватило...
   -- Да... да... Вотъ и я тутъ... Шью, работаю... Живу у бондаря: онъ семейный... Въ церковь вотъ хожу...
   Ея смущеніе и испугъ увеличивались съ минуты на минуту. Она замолчала. Мнѣ казалось, что она просто изнемогаетъ подъ тяжестью чувствъ и воспоминаній, овладѣвшихъ ею и, быть можетъ, вызванныхъ моимъ вопросомъ. Ей было тяжело, и я не разспрашивалъ болѣе.
   Наконецъ мы остановились у длиннаго, досчатаго и почернѣвшаго забора съ такими же древними и неуклюжими воротами. За заборомъ виднѣлся пустой, обширный дворъ, а въ глубинѣ его какое-то длинное, деревянное, низенькое строеніе...
   Тутъ произошло нѣчто странное и неожиданное.
   Какъ я уже сказалъ, моей спутницей мало-по-малу овладѣли непонятные для меня испугъ и волненіе, -- но теперь, когда мы остановились у калитки воротъ и стояли одинъ противъ другого, она у калитки, я на узенькихъ деревянныхъ мосткахъ, сколоченныхъ изъ барочныхъ, дырявыхъ досокъ, Богъ знаетъ откуда попавшихъ въ этотъ городокъ, -- ея волненіе достигло неимовѣрной степени...
   Она просто задыхалась; ея блѣдное лицо какъ-то осунулось; глаза будто ушли вглубь орбиты и потемнѣли отъ чрезмѣрно расширившихся зрачковъ; губы судорожно подергивались у уголковъ рта...
   Вмѣсто того, чтобы войдти въ калитку и пропустить меня, она, какъ вкопанная, стояла у воротъ, заслоняя собою входъ и будто впившись въ меня своимъ долгимъ, пристальнымъ, темнымъ, пугливымъ взглядомъ...
   Такъ прошло нѣсколько секундъ. Я не зналъ, что сдѣлать, что сказать.
   -- Уйдите, уйдите... вдругъ прошептала она, задрожавъ, какъ въ лихорадкѣ.
   Я стоялъ, пораженный окончательно.
   -- Уйдите, уйдите... проговорила она снова, складывая съ новыразимо-тоскливой мольбою руки на груди и не сводя съ меня своего пугливаго взгляда... Ея волосы, пробившіеся изъ-подъ платка, смочились подъ небольшими капельками выступившими, на лбу...
   -- Уйдите, уйдите... чуть слышнымъ, почти беззвучнымъ, изнемогающимъ шопотомъ шевелились ея губы.
   Все это до того меня поразило и озадачило, что я, не сказавъ ни слова, повернулся налѣво кругомъ и зашагалъ по улицѣ, не обращая вниманія ни на лужи, въ которыя вступалъ съ необычайной отвагой, ни на то, куда я шелъ...
   Очутившись на какой-то площади, я немного пришелъ въ себя и перевелъ духъ...

-----

   Я познакомился съ Марьей Ивановной года три тому назадъ, когда служилъ въ Н--скомъ губернскомъ городѣ.
   Въ предмѣстьи этого города стоялъ въ то время небольшой деревянный домикъ, съ большимъ густымъ, тѣнистымъ садомъ, какъ разъ vis à vis небольшой церкви Св. Николая Чудотворца. Въ домѣ жилъ священникъ этой церкви, отецъ Іоаннъ, вдовый, съ дочерью своею Маріею, которой въ то время было около семнадцати лѣтъ, и сыномъ Николаемъ, болѣзненнымъ, худенькимъ мальчикомъ лѣтъ шести-семи.
   Отецъ Іоаннъ былъ высокій, сѣдой, но еще довольно бодрый старикъ лѣтъ шестидесяти. Я припоминаю отчетливо его худое, темное лицо, составлявшее рѣзкій контрастъ съ его бѣлой бородой и сѣдыми волосами головы,-- это было строгое, почти суровое лицо, съ проницательными темными глазами, еще бодро блестѣвшими, несмотря на преклонныя лѣта, изъ-подъ сѣдыхъ, широкихъ, густыхъ и слегка кудреватыхъ, будто взъерошенныхъ, бровей, нависшихъ надъ глубокими орбитами...
   Дома онъ ходилъ въ чорномъ камлотовомъ подрясникѣ, опоясанный цвѣтнымъ, вышитымъ гарусною шерстью, широкимъ поясомъ, съ узкими рукавами, плотно прилегавшими къ нижней части предплечья и туго завязанными черными тесемками у самыхъ кистей его большихъ, костлявыхъ рукъ, съ потемнѣвшей кожей и сильно развитыми венами,-- одежда, дѣлавшая его высокій ростъ еще болѣе высокимъ и очень шедшая къ его стройному, крѣпкому стану...
   Онъ былъ человѣкъ ученый, безукоризненно-честный, самой строгой жизни и строгихъ правилъ, съ твердою волею, немного суровый, особенно съ виду; но въ сущности это былъ добрый, сострадательный человѣкъ... Какъ пастырь онъ велъ себя безукоризненно; паства его прихода была довольна имъ, любила и уважала его... Кромѣ того онъ былъ законоучителемъ въ городской гимназіи. Про его педагогическую дѣятельность тоже говорили немало хорошаго: онъ не былъ педантомъ, обращался съ учениками съ достоинствомъ, но мягко, человѣчно... Въ городѣ его, впрочемъ, мало знали и мало цѣнили: онъ не былъ ни блестящимъ проповѣдникомъ, ни особенно общительнымъ человѣкомъ. Его внѣшняя суровая осанка, правдивое, иногда рѣзкое, ничѣмъ не смягченное, ничѣмъ не украшенное слово, нравились немногимъ... Его прошлаго я почти совсѣмъ не зналъ: о своей жизни онъ никогда не говорилъ; спросить не было случая. Онъ зналъ нѣсколько древнихъ языковъ и, какъ говорили, обладалъ довольно обширными свѣденіями въ области богословскихъ наукъ; все свободное отъ исправленія пастырскихъ и учебныхъ обязанностей время проводилъ за чтеніемъ въ своемъ кабинетѣ, служившемъ въ одно и тоже время и спальной,-- маленькой, бѣдно и скудно меблированной комнатѣ, заставленной большею частію книгами, въ старыхъ-старыхъ кожаныхъ переплетахъ, и скорѣе похожей на келью ученаго монаха среднихъ вѣковъ, чѣмъ на жилище семейнаго лица современнаго намъ бѣлаго духовенства. Онъ нигдѣ не бывалъ и его посѣщали немногіе, да и то очень рѣдко.
   Отношенія его къ своему семейству были довольно странны. Онъ не занимался воспитаніемъ своихъ дѣтей, поручивъ ихъ попеченіямъ своей дальней родственницы, добродушной старушки, большой хозяйки, управлявшей всѣмъ домомъ. Это была женщина, неполучившая почти никакого образованія, всѣмъ тѣломъ и душою привязанная къ тому дому, гдѣ она жила; все ея существованіе заключалось въ хозяйственныхъ заботахъ, мирномъ вязаніи бумажныхъ чулокъ и въ регулярномъ хожденіи въ церковь. Отецъ Іоаннъ совсѣмъ не входилъ въ свою семейную, домашнюю жизнь: вѣчно чѣмъ нибудь занятый или внѣ дома или въ своемъ кабинетѣ, онъ выходилъ къ своимъ только къ обѣду, въ остальное же время его никто не видѣлъ, никто не слышалъ...
   Я бывалъ въ этомъ домѣ довольно часто, какъ врачъ; я лечилъ маленькаго Колю, страдавшаго неизлечимой, мучительно-тягостной болѣзнью, предвѣщавшей весьма грустный исходъ, приковавшей его на долгое, долгое время къ постели и, по характеру своему, требовавшей частыхъ и искушающихъ терпѣніе врача и паціента посѣщеній и манипуляцій. Мнѣ всегда невыразимо грустно было видѣть этого блѣднаго, худенькаго мальчика, съ ласковой предупредительностью помогавшаго мнѣ при моихъ операціяхъ и съ замѣчательною кротостью и тишиною переносившаго какъ мои, иногда очень болѣзненныя, изслѣдованія, такъ и все свое страдальчески-тоскливое существованіе...
   Тутъ, при постели больного, я впервые увидѣлъ его сестру. Почти всегда заставалъ я ее у кровати ея маленькаго брата, сидящею у изголовья, съ вышиваньемъ или за книжкой. Тогда она была розовенькою, свѣженькою и очень миловидною дѣвушкой, съ пухленькимъ, почти дѣтскимъ личикомъ и особеннымъ наивно-серьезнымъ взглядомъ. При моемъ появленіи она обыкновенно вставала, молча кланялась и отходила въ сторону, смотря на медицинскую возню, которую я учинялъ съ ея братомъ, все тѣми же дѣтски-серьезными глазами.
   Я никогда не видѣлъ, чтобы она рѣзвилась, смѣялась или бойко говорила; меня всегда удивляли эта тишина, это спокойствіе, эта серьезность, которыя какъ-то странно свѣтились въ ея дѣтскомъ личикѣ.
   Сама она никогда не заговаривала со мной; если же мнѣ приходилось спросить ее о чемъ нибудь, то она внимательно выслушивала мои слова, не сводя съ меня своего взгляда, и потомъ, немного помолчавъ, отвѣчала, все съ тою же наивною серьезностью, тихо, спокойно, иногда слегка краснѣвъ....
   Рѣдко входилъ въ дѣтскую отецъ, провѣдавъ о моемъ приходѣ, и мы встрѣчались почти всегда въ его кабинетѣ, куда я иногда заходилъ, чтобы прописать рецепты.
   Если онъ появлялся въ дѣтской, то всѣ вставали, даже больной приподнимался немного: видно было, что старика уважали и будто боялись. Я ни разу не видѣлъ, чтобы онъ приласкалъ кого нибудь изъ своихъ дѣтей, хотя, съ другой стороны, въ его обращеніи съ ними не было ничего отталкивающаго или грубаго... Его будто чуждались, будто съ его приходомъ всѣ начинали чувствовать себя какъ-то несвободно; не было открытой, довѣрчивой, равноправной любви.
   Меня всегда поражала замкнутость того небольшого семейнаго кружка, въ которомъ росла Маша. Она не только не имѣла подругъ, но даже рѣдко видѣла вообще постороннихъ людей. Все время росла она въ родной семьѣ, сначала подъ вліяніемъ матери, женщины набожной, тихой, "сердечной", доброй, а потомъ, послѣ смерти матери, подъ вліяніемъ "тетушки", какъ звали въ домѣ старую родственницу.
   Все "обученіе" дѣвушки ограничилось только знаніемъ читать, писать, четырехъ правилъ арифметики, но за то она была большая рукодѣльница: умѣла шить, вязать, вышивать...
   Вся внѣшне-дѣятельная сторона ея жизни заключалась главнымъ образомъ, если не исключительно, въ занятіи рукодѣльемъ всякаго рода, въ участіи въ хозяйственныхъ предпріятіяхъ "тетушки", въ частомъ и регулярномъ хожденіи въ церковь и въ чтеніи книгъ нравственнаго содержанія, которыя Маша едвали понимала, хотя и читала ихъ съ великимъ стараніемъ.
   Маша принадлежала, по размѣру и строю своихъ умственныхъ силъ, именно къ тѣмъ личностямъ, которыя мирно и тихо проживутъ свой вѣкъ, скоро ко всему привыкая, не задаваясь никакими широкими требованіями, и -- если найдутъ себѣ подходящихъ, именно -- подходящихъ, мужей -- выйдутъ прекрасными нравственными женами, чудными хозяйками-техниками, и весьма добрыми, заботливыми и плодовитыми матерями.
   Тревожили ли Машу какіе нибудь жгучіе вопросы жизни?-- Едва ли. Да и откуда-жъ могли запасть въ ея голову эти вопросы при подобной жизненной обстановкѣ, при отсутствіи всякихъ пробуждающихъ сознаніе и шевелящихъ мозгъ впечатлѣній, столкновеній, обмѣна мыслей и т. п.? Да развѣ можетъ родиться вообще недовольство, скептицизмъ, анализъ и т. п., развѣ можетъ быть вызвана какого бы-то ни было рода мыслительная дѣятельность -- безъ внѣшнихъ поводовъ, безъ вліянія той массы разнообразныхъ и сложныхъ явленіи, которую мы называемъ жизнью?-- Конечно, нѣтъ.-- А Маша даже и по книгамъ не была знакома съ жизнью...
   Вѣроятно, она мечтала, какъ мечтаютъ всѣ молодыя, ей подобныя существа, но это не были мысли; эхо были -- розовыя, невинныя, дѣтскія грезы, какіе-то странные образы, безслѣдно проносившіеся надъ ея хорошенькой головкой...
   Почти всякій разъ, по окончаніи утренняго врачебнаго визита, меня угощали кофеемъ, который варила Маша и, нужно сказать по правдѣ, варила великолѣпно. Къ кофе подавали сдобныя булочки домашняго печенія, замѣчательно густыя и вкусныя сливки. Маша всегда помѣщалась тутъ же, за столомъ, и всегда заботливо подкладывала мнѣ булочки; она всегда сама наливала такъ много сливокъ въ мой стаканъ, что обижала себя и другихъ; она всегда подавала мнѣ спички, сама зажигала ихъ и, осторожно, съ озабоченнымъ видомъ, чтобы огонь не погасъ, передавала ихъ мнѣ, когда я хотѣлъ курить.
   Бесѣда поддерживалась при этомъ больше старушкой и не выходила изъ предѣловъ обыденнаго разговора. Тутъ я невольно узнавалъ разныя семейныя радости, огорченія и вообще происшествія, и часто выслушивалъ цѣлые эпизоды, мало, впрочемъ, интересные для меня, но составляющіе весьма важный предметъ для разсказчицы.
   Съ Машей мы разговаривали мало и особеннаго сближенія между нами не было. Ея, слова при встрѣчѣ: "помните, вѣдь большими друзьями были", -- признаться, меня удивили. Неужто она и эти отношенія считала дружбой?... Неужели же мои посѣщенія, почти индифферентныя въ смыслѣ обще-житейскомъ, не забывались ею, а мое поведеніе цѣнилось, какъ выраженіе дружбы, ласки, участія?-- Я не былъ ея врагомъ, но, съ другой стороны, не выказалъ ни дружбы, ни ласки... Я былъ мастеровой, дѣлавшій свое спеціальное дѣло, какъ печникъ, починяющій печку, какъ обойщикъ, обивающій мебель... Мнѣ платили за мой трудъ, какъ платятъ поденьщику, -- и я дѣлалъ только то, что было нужно, что зналъ и что могъ, какъ вездѣ и у всѣхъ... А что меня поили кофе, такъ -- Боже мой!-- вѣдь и поденьщику добрые господа даютъ иногда, кромѣ задѣльной платы, еще рюмку водки...
   Такъ мирно текла ихъ жизнь. Я въ теченіи шести мѣсяцевъ, почти всю зиму, бывалъ у нихъ.
   Но вотъ -- запахло талой землей; въ весеннемъ воздухѣ повѣяли теплыя, живительныя, возбуждающія струйки... Больному стало лучше; посѣщенія мои становились все рѣже и рѣже...
   Скоро я совсѣмъ уѣхалъ изъ этого города.

-----

   Всю дорогу я размышлялъ о происшедшей встрѣчѣ. Меня поражала какъ неожиданность этой встрѣчи, такъ и та перемѣна, которую я нашелъ въ Марьѣ Ивановнѣ, и наконецъ ея странный испугъ, непонятное для меня волненіе... Я едва узналъ ее: за эти три года она физически сформировалась, но вмѣстѣ съ тѣмъ она страшно похудѣла, поблѣднѣла и получила этотъ болѣзненный видъ. Очевидно, она пережила многое за эти три года, и вотъ это-то пережитое и наложило зловѣщую печать свою на все ея молодое существо...
   Что значитъ, что она -- здѣсь, въ этомъ уѣздномъ городишкѣ, отстоящемъ верстъ на 100 отъ ея прежняго мѣстожительства? Гдѣ же ея семья?
   Она живетъ здѣсь одна, но гдѣ жъ ея отецъ, братъ, тетка?... "И со мною много бѣдъ приключилось",-- сказала она, -- но что же именно?
   Какъ объяснять ея невыразимое волненіе, при моемъ вопросѣ о ея судьбѣ, волненіе, достигшее впослѣдствіи до крайнихъ предѣловъ, до какого-то полупомѣшаннаго, почти безумнаго состоянія? Какъ объяснить ея просьбу уйдти, несмотря въ недавнее приглашеніе посѣтить ее и воспоминаніе о прежней дружбѣ?-- Что значитъ, наконецъ, эта сцена въ церкви?...

-----

   Случайно узналъ я ея исторію. О, эта была страшная, кровавая исторія...
   Вскорѣ послѣ того, какъ я распростился съ Н--скомъ, въ этотъ городъ пріѣхалъ изъ Петербурга новый учитель тамошней гимназіи Александръ Егоровичъ Буравкинъ. Онъ былъ кандидатомъ естественныхъ наукъ и, несмотря на свои 25 лѣтъ, былъ уже не безъивѣстнымъ въ ученомъ мірѣ, по крайней мѣрѣ -- русскомъ... Это былъ высокій, бѣлокурый, блѣднолицый господинъ, съ широкимъ лбомъ, умнымъ, выразительнымъ взглядомъ и особенной, теплой, привѣтливой улыбкой, которая какъ-то сразу располагала къ нему всякаго, кто только имѣлъ случай познакомиться съ нимъ.-- Его разговоръ, всегда тихій, спокойный, въ которомъ еще проглядывала невинная застѣнчивость молодого кандидата, еще болѣе располагалъ къ нему. Велъ онъ жизнь уединенную, замѣчательно скромную и почти все время проводилъ за книгами, усиленно готовясь къ магистерскому экзамену, который сулилъ ему впереди возможность пристроиться въ столицѣ, при университетѣ... Это было его завѣтнымъ желаніемъ. Преподавалъ онъ свой предметъ такъ увлекательно и такъ вмѣстѣ съ тѣмъ понятно, что заслужилъ любовь и уваженіе гимназистовъ, несмотря даже на твердость и почти строгость въ обращеніи съ ними.
   Онъ уже три года какъ былъ женатъ. Бракъ этотъ, совершенный имъ еще въ эпоху студенчества, былъ неудаченъ.
   Юноша обманулся въ той личности, которую избралъ себѣ женой. Скоро, очень скоро послѣ брака стала обнаруживаться коренная разница во взглядахъ, образѣ жизни, привычкахъ обоихъ с