# Записки портретиста

Николай Павлович Ульянов

## ВАЛЕНТИН СЕРОВ В ВОСПОМИНАНИЯХ, ДНЕВНИКАХ И ПЕРЕПИСКЕ СОВРЕМЕННИКОВ


## 2


## H. П. УЛЬЯНОВ


## Записки портретиста


Моя портретная практика началась с 1902 года, когда я был еще в мастерской Серова, в качестве его ученика. Нуждаясь в заработке, я часто обращался к нему и К. Коровину с просьбой дать мне какую-нибудь декоративную работу в театре. Такую работу имели многие из моих приятелей, окончившие вместе со мной Училище живописи. Серов и Коровин, выслушав мои просьбы, отвечали с недоумением: "Зачем декорации? Уж лучше пишите портреты, это вам ближе, это ваше призвание".

По всему было видно, что никогда я не получу никакой работы в "чужой" мне области, а та, которую мне подсказывали мои наставники, обрекала меня на полную нищету. Я был учеником, не имел никаких знакомств, не имел имени, а следовательно, и никаких определенных возможностей на получение заказа. Я продолжал писать портреты в мастерской Серова, у себя дома или на дому моих приятелей, но заказы... Никаких заказов я не получал.

Серов, однако, как я вижу теперь, следил за моей судьбой. В какой-то момент он предложил мне сделать копию с его портрета -- как он говорил "очень плохого" -- с одного богатого купца. Я получил триста рублей и был очень счастлив, но этих денег хватило ненадолго.

По счастливой случайности или тайному умыслу того же Серова ко мне вдруг явилась первая заказчица. Эта была богатая, очень богатая жена известного московского мецената. Она приехала вместе с Серовым, покровительственно осмотрела мою бедную мастерскую и, заметив портрет Ольги Леонардовны Книппер, сказала:

-- Это что-то вроде Рембрандта...

С этих пор моя судьба резко изменилась. Я стал профессиональным портретистом. Мне неожиданно предстояло сделать несколько портретов с членов семьи этой дамы и ее самой. Какое счастье! Я ликовал. Я получил авансом сразу тысячу рублей. Тысячу рублей -- разве я мог когда-нибудь помышлять о такой сумме?

Голова моя закружилась. Как пьяный, возвращался я к себе по Тверскому бульвару, и деревья бежали, шатались и почти преграждали мне путь. Дома я едва мог прийти в себя, что-то едкое, ядовитое проникало в меня -- восторг и опасения.

Через несколько дней мне нужно было ехать в имение этой светлой феи, где начиналась моя новая жизнь художника.

Жить своим трудом, искусством своей кисти... Первое время, пока я исполнял заказы с фотографий ее семейства, было довольно сносно. Но настал день -- я должен был приступить к портрету самой мадам. С этих пор начинается эпоха, эра, все что угодно, в каком-то смысле трагедия, которую знают все портретисты-профессионалы, -- та трагедия, от которой затосковал и укоротил свои дни Серов.

Сеансы начались. Дама позирует. Передо мною холст в три аршина.

К этим размерам я уже привык. Мне не страшно, я пишу как будто для

себя, так, как умею и как меня учили.

Несколько дней я стараюсь портрет не показывать своей модели. Наконец она, как женщина и "заказчица", без моего позволения, подходит к холсту. Смотрит на него и произносит, цедя слова:

-- Разве я такая? Да я совсем не похожа. Иван Иванович, посмотрите,-- обращается она к своему домашнему доктору, -- разве я такая?

Доктор подходит к портрету, из уважения к своей пациентке улыбается, я повторяет:

-- Ничего похожего, вы совсем другая.

Я молчу, во мне вспыхивает протест, и я, стараясь быть хладнокровным, отвечаю:

-- Я реалист, пишу, что вижу.

Через несколько дней я еду в Москву. Встретившись с Серовым, рассказываю происшедшее...

-- Реалист, пишете, что видите, -- это хорошо! -- Он засмеялся. -- Ну, поздравляю, дело трудное. Писал Коровин -- портрет на чердак, писал я -- тоже на чердак. Правда, мы получили деньги. А вы?

Я сказал, что получил аванс в тысячу рублей за несколько вещей -- портрет-акварель, портрет сына и прочее.

-- Ну, а за портрет самой вы едва ли что получите, -- не знаю, не ручаюсь.

Я возвратился в имение и за обедом узнал, что за мое отсутствие приезжал из Москвы известный актер, был навеселе и от скуки, желая угодить хозяйке, носил вместе с лакеем мой портрет по парку и пел "Исайя ликуй".

Сразу во мне оборвалось все, я понял, как горек "чужой хлеб" и как грубы люди. К портрету я больше не возвращался, я сократил срок пребывания в богатой усадьбе и поспешил к себе, в мою бедную мастерскую, где доделал начатые работы с членов семьи знатной меценатки.

Расчет произведен был неполный, после обмена письмами уже недружественного характера. Денег у меня было мало, меценаты ко мне не являлись. С самой богатой и влиятельной я не сумел справиться. Серов, после этой моей неудачи, подбадривал:

-- Погодите, придут еще, успеете.

И я продолжал писать портреты друзей. Работа делалась для себя, без всякого надрыва, с удовольствием. Но денег... денег не было даже на краски.