Ульбах Луи
Записки убийцы

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Les mémoires d'un assassin.
    Текст издания: журнал "Дѣло", NoNo 4-11, 1877.

   

Записки убійцы

РОМАНЪ

Люи Ульбаха.

ГЛАВА I.
Міетта.

   Я пишу свои записки въ ріомской тюрьмѣ.
   Мнѣ двадцать пять лѣтъ. Я былъ уже осужденъ на смерть, заочно, за убійство, котораго я не совершалъ. Черезъ пять-шесть дней меня осудятъ во второй разъ за другое убійство, въ которомъ я повинился.
   Меня не возмущаетъ первый приговоръ; всѣ улики были противъ меня. Я сдѣлалъ все, чтобы уяснить факты для правосудія, но обстоятельства, болѣе могущественныя, чѣмъ моя воля, уже позволяютъ признать меня невиновнымъ въ первомъ преступленіи и мѣшаютъ объясненію второго, какъ вызваннаго необходимостью самозащиты.
   Я не сталъ-бы писать этихъ записокъ, если-бъ не сознавалъ необходимости оставить мою искреннюю исповѣдь друзьямъ, которые будутъ носить по мнѣ трауръ.
   Вмѣстѣ съ тѣмъ я желаю сдѣлать попытку убѣдить моего адвоката, болѣе тронутаго моимъ положеніемъ, чѣмъ увѣреннаго въ искренности моихъ показаній. Мнѣ кажется, ему стоитъ большого труда рѣшимость пожимать мнѣ руку. Въ его натянутой улыбкѣ сквозитъ сомнѣніе въ моей искренности и упрекъ, что я упрямо скрываю отъ него свое преступленіе.
   Я знаю, онъ не упуститъ ничего для спасенія меня отъ смертной казни: онъ такъ добродушно сулитъ мнѣ, какъ обѣтованную землю, вѣчную каторгу. О, если онъ добьется такого рѣшенія для "рецидивиста", какой успѣхъ для меня, какая слава для него!
   -- Какъ вы достигнете этого? спросилъ я.
   -- Я употреблю все краснорѣчіе для доказательства несоотвѣтственности смертной казни въ наше время, отвѣчалъ онъ наивно.
   Я убѣжденъ, что если моими судьями будутъ противники смертной казни, то и безъ его краснорѣчія они вынесутъ приговора, съ "смягчающими обстоятельствами".
   Такъ-же, какъ и мой адвокатъ, я всегда былъ противникомъ смертной казни, но теперь, когда я ожидаю ее, я считаю себя не вправѣ нападать на ея примѣненіе. Могутъ подумать, что я страшусь ея. Но я желаю посмотрѣть ей прямо въ лицо, не блѣднѣя, если мнѣ придется съ нею встрѣтиться; я отвернусь отъ нея безъ горечи, если судьи, вмѣсто насильственнаго сна, осудятъ меня на вѣчную безсонницу.
   Въ настоящую минуту я не въ состояніи сказать, которому изъ этихъ приговоровъ я отдаю предпочтеніе. Гильотина возбуждаетъ во мнѣ отвращеніе; говорятъ, эта машина убиваетъ внезапно, безъ страданій; ея введеніе считаютъ удовлетвореніемъ требованій прогреса. По-моему, это просто отговорка, которой варварство хочетъ оправдать себя. Я предпочелъ-бы плаху и топоръ. Я желалъ-бы оставаться человѣкомъ до послѣдней минуты жизни...
   Каторга, оставляющая мнѣ надежду оправдаться въ будущемъ, естественно должна-бы представляться мнѣ лучшимъ исходомъ, но я долженъ молчать, я долженъ скрывать то, что могло-бы торжественно оправдать меня. Я отстранилъ единственнаго свидѣтеля, который могъ защитить меня.
   Итакъ, говорю искренно, я не знаю, которой изъ ожидающихъ меня участей отдать предпочтеніе. Не знаю даже, принялъ-ли-бы я теперь свободу, какъ милость. Я желаю ея, но только при одномъ условіи, чтобы моя честь была возстановлена. Безъ этого -- лучше эшафотъ, лучше каторга.
   Если я буду осужденъ и впослѣдствіи моя невинность обнаружится, то случай со мною послужитъ еще новымъ доказательствомъ противъ примѣненія смертной казни... Я могу утѣшиться и тѣмъ, что моя смерть послужитъ на пользу исповѣдываемыхъ мною убѣжденій.
   Я родился въ здѣшнихъ мѣстахъ; я внесенъ въ списки гражданъ небольшого города Туръ-д'Оверня. Незаконнорожденный ребенокъ, я обманно введенъ въ свѣтъ, полный лжи. Изъ моихъ записокъ будетъ видно, почему я не настаивалъ на изслѣдованіи подробностей, которыя могли-бы совершенно разъяснить тайну моего рожденія.
   Впрочемъ, что объ этомъ толковать! Сильный, кроткій, нетерпѣливый и упрямый, я истинный овернецъ. Когда въ клермонтскомъ училищѣ учитель разсказывалъ намъ о борьбѣ оверцевъ противъ Цезаря, я такъ волновался, точно самъ былъ солдатомъ въ арміи Верцингеторикса.
   Когда, позднѣе, я читалъ исторію первой французской революціи и когда переживалъ трагическія событія своей жизни, меня тревожило опасеніе, не обладаю-ли я непоколебимымъ спокойствіемъ овернца Кутана; я старался всѣми силами развить въ себѣ чувствительность,-- такъ боялся я застыть въ томъ холодномъ безучастіи, какимъ отличался мой страшный землякъ.
   Теперь я не сравниваю себя ни съ кѣмъ, ни по своей гордости, ни по своей покорности участи, меня ожидающей. Я -- холодный и безплодный шлакъ нашихъ кратеровъ. Не моя вина, какъ это будетъ видно изъ моего разсказа, если на меня, подобно, какъ на лаву, вытекшую изъ нашихъ горъ, не налегъ пластъ плодородной земли, на которой, при помощи орошенія, ежегодно распускается богатая растительность...
   Я помню себя очень маленькимъ ребенкомъ, бѣгающимъ въ толстыхъ деревянныхъ башмакахъ по снѣгу. Въ Турѣ снѣгъ покрываетъ землю довольно рано и часто лежитъ до первыхъ чиселъ мая. У меня были товарищи моихъ лѣтъ, были сообщники въ шалостяхъ, но друзей у меня не было и, странно сказать, я не привязался ни къ одному изъ моихъ сверстниковъ въ нашемъ городѣ, раздѣлявшихъ мои игры. Я былъ шаловливъ, и каждый разъ, бывало, какъ разобью свои башмаки, мнѣ сулили самую непривлекательную будущность; но мой наивный смѣхъ, моя искренняя веселость и мое здоровье обезоруживали прорицателей.
   Тѣ, кого я называлъ своими родителями, были уже люди пожилые и носили фамилію Бонафу. Эту-же фамилію, вмѣстѣ съ именемъ Максимъ, получилъ и я. Мы жили въ старомъ, но все-таки довольно удобномъ домѣ. Старый Бонафу былъ прежде солдатомъ и называлъ меня ротнымъ ребенкомъ, не смѣя назвать дитею случая. Онъ смѣялся моимъ шуткамъ, слегка бранилъ меня за шалости, иногда наказывалъ, но какъ-то неловко, точно боялся, что онъ въ этомъ случаѣ превышалъ свою власть. Однимъ словомъ, было-бы у меня теплое платье зимою да хорошій супъ каждый день, до всего-же остального, что касалось меня, а тѣмъ болѣе до того, чѣмъ я стану въ будущемъ, ему было мало заботы.
   Старуха Бонафу, которую я звалъ матерью, вѣчно въ чепцѣ, цѣлыми днями или пряла, или вязала длинные чулки,-- для кого и для чего, не знаю, но только ими былъ переполненъ одинъ изъ ящиковъ ея комода. Каждое воскресенье она непремѣнно водила меня къ обѣднѣ; я былъ такъ-же необходимъ ей, какъ ея большой дождевой зонтикъ, красный коленкоровый. Она научила меня молитвамъ, какъ на французскомъ языкѣ, такъ и на мѣстномъ нарѣчіи; иногда она водила меня къ священнику; если-бъ отъ нея зависѣло избрать мнѣ подходящій родъ дѣятельности, она, навѣрное, провела-бы меня черезъ католическую семинарію.
   Мои названные родители заботились только о моемъ питаніи. Однакожь, я не хочу быть несправедливымъ къ нимъ и скажу, что они любили меня, но любили по обязанности, по привычкѣ; отцовскаго и материнскаго чувства ко мнѣ въ нихъ не было; они были довольны, когда посторонніе находили меня красивымъ ребенкомъ или хвалили меня за быстрый отвѣтъ; они не позволяли обижать меня, но и только. Никогда мать не склонялась надъ моей колыбелью съ лучезарной улыбкой; никогда во время моего младенчества отецъ не встрѣчалъ меня добродушнымъ, веселымъ смѣхомъ и искренней радостью.
   Каждому ребенку приходится вспоминать свѣжія, молодыя лица своихъ родителей. Я-же, углубляясь въ самыя далекія воспоминанія, вижу только желтое лицо моего названнаго отца, старика Бонафу, съ густыми бровями, на-столько насупленными, что изъ-за нихъ почти не видно было глазъ; вижу беззубый ротъ моей названной матери, старухи Бонафу, почти пугавшей меня, когда она мнѣ улыбалась и старалась развеселить меня.
   Бонафу переселились въ Туръ изъ Ломаньи. Турскій нотаріусъ вручилъ имъ ключъ отъ ихъ дома. Какъ я уже замѣтилъ, домъ былъ удобный, хорошо выстроенъ, имѣлъ двустворчатыя двери; мебель была тоже недурная, съ хорошей обивкой. Стариковъ Бонафу въ Турѣ считали людьми богатыми.
   Мужъ, выйдя въ отставку, нѣсколько лѣтъ занималъ должность сторожа въ большомъ помѣстьѣ. Жена говорила о своемъ искуствѣ стряпать такъ-же часто, какъ мужъ ея о своихъ кампаніяхъ. Но когда я на-столько выросъ, что былъ уже способенъ слушать и понимать, и тотъ, и другая говорили мало, лучше сказать -- почти вовсе не разговаривали.
   Въ первое время, какъ они поселились въ Турѣ, по городу распространился слухъ, что я внукъ Бонафу; что ихъ дочь, обольщенная въ Парижѣ или Клермонѣ, умирая отъ стыда и отчаянія, умолила ихъ взять на попеченіе ея ребенка. Когда я сталъ понимать, этотъ слухъ еще держался въ городѣ и дошелъ до меня; сперва я повѣрилъ ему, но впослѣдствіи на меня нашло сомнѣніе; даже мнѣ, ребенку, казалось удивительнымъ, что въ чрезвычайныхъ случаяхъ Бонафу всегда находилъ возможность получать откуда-то деньги.
   Впрочемъ, довольно долгое время меня не подмывало узнать, откуда я явился, куда иду и что станется со мною. Меня звали просто -- Максимъ, фамиліи-же никогда не прибавляли, но ни это обстоятельство, ни крестьянское платье, мною носимое, нисколько не мѣшали мнѣ бѣгать и играть съ дѣтьми именитѣйшихъ гражданъ нашего городка.
   Однакожъ, всякимъ играмъ я предпочиталъ уединеніе. Я не хочу поэтизировать мое дѣтство; но инстинктъ -- можетъ быть, голосъ крови у сиротъ -- тянулъ меня къ природѣ.
   То, въ чемъ я намѣренъ признаться теперь, можетъ быть, покажется безуміемъ; но это безуміе, ловко оттѣненное въ рѣчи моего адвоката, послужило-бы лучшимъ средствомъ для облегченія моей участи, чѣмъ самая краснорѣчивая проповѣдь его противъ примѣненія въ наше время смертной казни. Но не для него разсказываю я о своемъ дѣтствѣ.
   Я сказалъ уже, что въ моемъ дѣтствѣ я не видѣлъ устремленнаго на меня отцовскаго или материнскаго взгляда; тщетно искалъ я его въ глазахъ старика Бонафу или его жены. Не сознавая причины, я всегда ощущалъ зависть, когда слышалъ веселый смѣхъ у сосѣдей. Я инстинктивно сознавалъ, что я лишенъ тѣхъ семейныхъ утѣхъ, которыя выпадаютъ на долю ребенка въ дѣтствѣ. Я жаждалъ замѣнить ихъ чѣмъ-нибудь подходящимъ и для меня было большимъ наслажденіемъ, волновавшимъ меня до слезъ, проводить цѣлые часы, лежа на травѣ, въ созерцаніи спокойнаго, нѣжнаго и симпатичнаго взгляда нашей красивой коровы Міетты.
   Еще разъ повторяю, можетъ быть, это было безуміе, но, клянусь, я свято хранилъ свою тайну. Ребенокъ, незнающій семейныхъ радостей, лишенный материнской нѣжности, ищетъ ее и изобрѣтаетъ.
   Какъ-то разъ я пришелъ на лугъ въ дурномъ настроеніи; я сталъ погонять Міетту; она заупрямилась и не захотѣла перейти канаву, раздѣлявшую лугъ; въ досадѣ на ея непослушаніе, я бросилъ въ нее острымъ камнемъ; камень ударилъ ей въ бока, и произвелъ небольшую царапину. Доброе животное медленно повернуло голову ко мнѣ, оно почти упрекало меня за мою жестокость; потомъ, не спуская съ меня глазъ, стало зализывать рану: Въ ея взглядѣ я прочелъ нѣжность и прощеніе. Въ первый разъ въ жизни я замѣтилъ нѣжность во взглядѣ, обращенномъ на меня. Я подбѣжалъ къ Міеттѣ, обнялъ ея шею моими ручонками, поклялся ей въ вѣчной дружбѣ и съ этой минуты всегда убѣгалъ къ ней и цѣлые дни проводилъ подлѣ нея, смотря на нее такъ-же любовно, какъ-бы смотрѣлъ я на свою мать.
   Старикъ Бонафу замѣтилъ мою привязанность и разъ вечеровъ сказалъ своей женѣ:
   -- Кажется, мы нашли подходящее занятіе для Максима; купимъ ему домишко въ горахъ; онъ станетъ дѣлать сыръ; онъ очень любитъ коровъ.
   Легкая иронія слышалась въ тонѣ старика. Его жена молча покачала головой и почесала вязальной спицей подъ чепцомъ въ волосахъ, и только; я не могъ уяснить себѣ, соглашалась-ли она съ предположеніями своего супруга или-же находила ихъ преждевременными.
   Можетъ быть, женская чувствительность подсказала ей настоящую причину моей привязанности къ коровѣ; можетъ быть, она женскимъ чутьемъ угадала, чѣмъ болѣетъ сердце ребенка-сироты; или, также можетъ быть, старая ханжа почувствовала горе, наконецъ убѣдившись, что не осуществится ея завѣтная мечта, что я не буду никогда патеромъ?
   Семи лѣтъ отъ роду, сильный, высокій, такъ что мнѣ можно было дать девять лѣтъ, незнающій ничего, или почти ничего, потому что Міетта не могла выучить меня грамотѣ, своевольный, какъ избалованный или предоставленный самому себѣ ребенокъ, хитрый, какъ дитя, отъ котораго скрываютъ именно то, что оно желаетъ знать,-- я заслужилъ у сосѣдей, т. е. въ цѣломъ городѣ, славу шалуна и, сознаюсь, не могъ отрицать справедливости такого мнѣнія о себѣ.
   Только случаю я обязанъ, что не совершалъ дурныхъ поступковъ дальше шалостей, которыя раздѣляли со мной мои сверстники. Я не видалъ ничего дурного въ дракѣ, въ воровствѣ фруктовъ и овощей, я задиралъ товарищей, ругался съ ними. Только симпатичный взглядъ Міетты, упрекнувшей меня за жестокость, послужилъ мнѣ укоромъ и заставилъ меня раскаяться: но никто болѣе не тревожилъ моей совѣсти.
   

ГЛАВА II.
Фея.

   По дорогѣ изъ Тура въ Бессъ, въ томъ мѣстѣ, гдѣ рѣка Буранда течетъ въ узкой живописной долинѣ, находится каскадъ св. Елизаветы, привлекающій путешественниковъ.
   Какъ-то разъ, когда я весело игралъ на улицѣ подлѣ нашего дома, ко мнѣ подошелъ чужестранецъ -- потомъ я узналъ, что это былъ живописецъ изъ Парижа,-- и спросилъ меня. не могу-ли я указать ему проводника, который-бы провелъ его къ каскаду св. Елизаветы.
   Въ то время мнѣ было уже почти восемь лѣтъ отъ роду, но я еще ни разу не былъ у каскада, хотя много слышалъ о немъ. Мнѣ захотѣлось воспользоваться случаемъ осуществить давнишнее желаніе и я храбро отвѣчалъ, что я самъ могу провести г. иностранца. Мой увѣренный тонъ обманулъ живописца и онъ охотно послѣдовалъ за мной.
   Дорога, по которой я повелъ путешественника, оказалась очень длинной, но онъ все-таки не замѣтилъ моего незнанія, или, если и замѣтилъ, то не нашелъ нужнымъ упрекать меня; его интересовалъ каждый ручеекъ, каждая группа деревьевъ, наконецъ, моя болтовня; онъ часто останавливался срисовывать виды, я-же въ это время отдыхалъ.
   Благодаря инстинкту, часто указывающему людямъ цѣль, къ которой они стремятся, я привелъ-таки живописца къ каскаду св. Елизаветы. Я жадно напился воды. Я былъ сильно взволнованъ отъ гордаго сознанія, что самъ безъ чужой помощи, нашелъ дорогу къ каскаду. Въ первый разъ я понялъ сознательно, что, обладая силой воли можно многое осуществить, можно достигнуть такихъ цѣлей, достиженіе которыхъ кажется почти невозможнымъ, и, вѣроятно, каскадъ мнѣ особенно понравился именно потому, что я самъ его открылъ.
   Окончивъ свой рисунокъ каскада, живописецъ вынулъ изъ кармана серебряную монету и, подавая ее мнѣ, сказалъ:
   -- Вотъ тебѣ, малый, за труды.
   Я и не посмотрѣлъ на деньги.
   -- Я желалъ-бы получить другое, сказалъ я.
   -- Что-же? спросилъ живописецъ.
   -- Мой портретъ.
   Я указалъ на очеркъ, находившійся въ рукахъ у артиста. Я видѣлъ, какъ онъ снималъ каскадъ и меня удивляло, что онъ не дополнилъ картины моимъ изображеніемъ. Я былъ красивый мальчикъ и, разсматривая, довольно плохія гравюры, развѣшенныя по стѣнамъ въ нашемъ домѣ, я давно желалъ видѣть свой портретъ рядомъ съ генералами, которыми восхищался старикъ Бонафу, и "вѣчнымъ жидомъ", которому отдавала предпочтеніе его жена.
   Художникъ улыбнулся и внимательно посмотрѣлъ на меня.
   -- Идетъ! сказалъ онъ.-- Надъ твоимъ портретомъ можно поработать. Стой-же смирно и смотри на меня.
   Я застылъ въ позѣ, въ которую поставилъ меня художникъ и вскорѣ съ наслажденіемъ любовался моимъ изображеніемъ, которое артистъ вырвалъ изъ своего альбома и передалъ мнѣ.
   Нечего и говорить, что я бережно несъ его въ Туръ и, во время дороги, безпрестанно смотрѣлъ на него, что, конечно, замедлило нашъ путь. Художникъ, забавляясь моимъ тщеславіемъ, курилъ папиросу за папиросой, напѣвалъ наши овернскія пѣсни, и, по временамъ, задавалъ мнѣ разные вопросы, на которые я отвѣчалъ ему, какъ умѣлъ. Онъ предположилъ ночевать въ Турѣ и захотѣлъ самъ отвести меня къ старому Бонафу.
   -- Я долженъ вамъ сказать, обратился онъ къ моему пріемному отцу,-- что изъ этого мальчугана можетъ выйти со временемъ артистъ.
   Старикъ не понялъ слова "артистъ". Званіе "артистъ" у насъ прилагали обыкновенно только къ ветеринару и потому лицо Бонафу приняло вопросительное выраженіе: онъ не могъ понять, чѣмъ я могъ проявить способности ветеринара.
   -- Я хочу сказать, пояснилъ художникъ,-- что малому нравятся рисунки. Я предложилъ ему серебряную монету, но онъ предпочелъ получить картину.
   -- Максимъ -- не нищій, отвѣтилъ гордо старый Бонафу.
   -- Онъ, во всякомъ случаѣ, не похожъ на мальчишекъ, которыхъ мнѣ приходилось встрѣчать. Онъ вамъ приходится сыномъ... или внукомъ?
   Мой пріемный отецъ, не говоря ни слова, кивнулъ головой; можно было подумать, что онъ отвѣчалъ утвердительно на вторую часть вопроса.
   -- Онъ мальчикъ развитой, продолжалъ художникъ;-- надо поскорѣе отдать его въ школу... Еслибъ онъ былъ года на три постарше, я-бы пожалуй увезъ его съ собой.
   Не успѣлъ старикъ обдумать свой отвѣтъ, какъ я вмѣшался въ разговоръ:
   -- Я не хочу уѣзжать отсюда! вскричалъ я.-- Не хочу, чтобы меня увозили!
   Художникъ расхохотался.
   -- Даже еслибъ я предложилъ тебѣ еще нѣсколько картинокъ, лучшихъ, чѣмъ та, которую я тебѣ далъ? спросилъ онъ шутя.
   -- Я не хочу другихъ; эта лучше всѣхъ...
   -- Неужели я ошибся? сказалъ онъ смѣясь и, взявъ меня за подбородокъ, посмотрѣлъ мнѣ прямо въ глаза и продолжалъ: -- неужели съ такими черными глазами и съ такой рожицей изъ тебя выйдетъ бездѣльникъ, влюбленный только въ самого себя?
   Я нахмурилъ брови; я не понялъ словъ художника, но чувствовалъ, что чужестранецъ, уважавшій меня впродолженіи нѣсколькихъ часовъ, лишилъ меня своего уваженія. Прозваніе "бездѣльникъ", слышанное мною много разъ, очевидно, въ устахъ художника, имѣло новое для меня значеніе, котораго я не понималъ; но оно показалось мнѣ оскорбленіемъ, болѣе чувствительнымъ, чѣмъ всѣ предъидущія.
   -- Я не бездѣльникъ, отвѣчалъ я,-- если вы считаете меня имъ, возьмите назадъ вашу картинку.
   Я передавалъ рисунокъ, повернувъ голову назадъ, чтобы его не видѣть. Богъ знаетъ какихъ усилій стоило мнѣ разстаться съ этой драгоцѣнностью.
   -- Ты гордъ, возразилъ художникъ.-- Оставь у себя твой портретъ, если онъ тебѣ нравится, и чаще смотри на него: когда я рисовалъ его, на твоемъ лицѣ было прекрасное, благородное выраженіе... А теперь скажи мнѣ, дитя, чѣмъ ты хочешь быть?
   Этотъ вопросъ польстилъ мнѣ; долго я ломалъ голову, какъ разрѣшить его и, наконецъ, отвѣтилъ:
   -- Я хочу быть большимъ.
   Живописецъ дружески потрепалъ меня по плечу, но, видимо, отвѣтъ мой ему не понравился.
   -- Въ такомъ случаѣ, мальчуганъ, сказалъ онъ,-- ѣшь побольше супу; въ немъ, вѣрно, не встрѣчается недостатка въ этомъ благословенномъ домѣ; гуляй почаще, вотъ такъ, напримѣръ, какъ сегодня, и, ручаюсь, ты выростешь, непремѣнно выростешь... А васъ, милый человѣкъ, прибавилъ онъ. обращаясь къ старому Бонафу,-- я предупреждаю, что вы вскармливаете добраго молодца, который еще въ юномъ возрастѣ станетъ кружить головы бабамъ. Если мнѣ приведется быть въ этихъ мѣстахъ, я непремѣнно заверну къ вамъ узнать,-- какъ идутъ дѣла мальчугана.
   Слегка поклонившись и закуривъ папиросу изъ трубки Бонафу, художникъ удалился, напѣвая одну изъ нашихъ горныхъ пѣсенъ. Мой пріемный отецъ пересталъ курить и, внимательно прислушиваясь, отбивалъ своимъ башмакомъ тактъ доносившейся до его слуха пѣсни.
   -- Этотъ артистъ, сказалъ онъ, когда пѣнія уже не было слышно,-- такой-же хорошій музыкантъ, какъ и живописецъ.
   Я любовно разсматривалъ свой портретъ и также восхищался талантомъ художника.
   Ложась спать, я положилъ рисунокъ подлѣ себя, на столѣ; я былъ счастливъ, что получилъ его, еще болѣе счастливъ, что завоевалъ его своимъ отвѣтомъ. Я не повѣсилъ его на стѣну потому, что желалъ на слѣдующее утро показать его моему другу Міеттѣ и узнать ея мнѣніе о немъ.
   Несмотря на то, что мой возбужденный мозгъ сильно работалъ, я скоро заснулъ: усталость отъ продолжительной прогулки взяла свое.
   Понятно, что первый психологическій анализъ восьмилѣтняго ребенка уловить очень трудно. Я не понималъ, что происходило во мнѣ, я только сознавалъ, что произвелъ впечатлѣніе на чужестранца и въ первый разъ, можетъ быть, дѣйствовалъ вполнѣ самостоятельно. Я не зналъ дороги къ каскаду, однакожъ не сбился съ нея и достигъ предположенной цѣли. Я вправѣ былъ сказать себѣ, что я умѣю хотѣть и могу достигать желаемаго. Меня обидѣло названіе "бездѣльникъ", но я былъ доволенъ, что вышелъ съ честью изъ затруднительнаго положенія.
   Я остановился на этомъ событіи потому, что на другой день у того-же каскада должна была начаться моя настоящая жизнь.
   На слѣдующій день, рано утромъ я пошелъ въ хлѣвъ, чтобы показать мой портретъ Міеттѣ; нѣжно поцѣловавъ прелестное животное, я попросилъ у него позволенія оставить его на большую часть дня; при этомъ я поклялся, что люблю его по прежнему.
   Я повѣсилъ портретъ въ моей комнатѣ и, съ сильно бьющимся сердцемъ, отправился одинъ къ каскаду св. Елизаветы, точно я ожидалъ, что въ шумѣ отъ паденія воды я услышу поздравленіе, обращенное ко мнѣ.
   И сегодня путь мой былъ очень длиненъ и я весь вспотѣлъ и сильно усталъ, когда достигнулъ каскада. Іюньское солнце стояло уже довольно высоко и сильно жгло. Я остановился въ нѣкоторомъ разстояніи отъ каскада и сѣлъ на землю, но сдѣлалъ это не ради гигіеническихъ соображеній, а изъ желанія издали полюбоваться красивымъ паденіемъ воды.
   Вѣтеръ, освѣжаемый брызгами каскада, пріятно обвѣвалъ мое лицо; я наслаждался шумомъ паденія воды, который сладостно щекоталъ мои нервы; я сидѣлъ съ закрытыми глазами, потому что въ такомъ положеніи наслажденіе чувствовалось полнѣе.
   Вдругъ среди шума паденія воды мнѣ послышались серебристые раскаты смѣха. Я раскрылъ глаза, вскочилъ на логи, двинулся впередъ, по внезапно остановился, пораженный чудеснымъ видѣніемъ. Солнце, отражаясь въ капляхъ воды, образовало радугу, а въ лучахъ этой радуги, составляя главную фигуру картины, стояла фея,-- да, истинная фея, которая своей длинной волшебной палочкой разсѣкала воду; брызги летѣли во всѣ стороны, а она смѣялась веселымъ радостнымъ смѣхомъ.
   Только поэтъ можетъ описать волновавшія меня чувства. Я былъ ослѣпленъ, приведенъ въ восторгъ. Не понимаю, какъ у меня нашлось мужество сдѣлать нѣсколько шаговъ впередъ; не знаю, почему я не упалъ въ колѣни передъ этимъ волшебнымъ видѣніемъ. Мало того, я простеръ свою смѣлость до такой степени, что подошелъ къ самой феѣ и едва не дотронулся до ея руки.
   Въ эту минуту она обернулась, увидѣла меня, смѣрила меня взглядомъ съ ногъ до головы и, прежде, чѣмъ я сдѣлалъ какой-нибудь жестъ, стегнула меня своимъ хлыстикомъ по лицу.
   -- Уйди, мальчишка! закричала она.
   Я подскочилъ отъ боли, сжалъ свои кулаки и, въ свою очередь, поднялъ руку.
   Фея со страхомъ отступила назадъ, ея нога поскользнулась и она упала въ воду. Въ туже секунду я бросился къ ней на помощь. Къ счастію, вода въ этомъ мѣстѣ была не глубока, но фея была такая маленькая! Я успѣлъ схватить ее, на рукахъ вынесъ на берегъ и положилъ на траву въ нѣсколькихъ шагахъ отъ каскада.
   Она не сказала ни слова, но я замѣтилъ нѣсколько царапинъ на моихъ рукахъ. Фея, какъ видно, была большая злючка! Но въ тоже время она была, такъ прекрасна! Ея русые волосы разсыпались по ея плечамъ; въ первомъ видѣніи они показались мнѣ золотыми блестками. Въ ея нѣжно-голубыхъ глазахъ было неизъяснимое выраженіе, то раздражающее, то успокоивающее. Ея розовыя губы поблѣднѣли отъ страха при паденіи; ея щеки посинѣли; ея маленькое тѣло, на которомъ облипло ея бѣлое вымокшее платьице, слегка вздрагивало, такъ-какъ вода была довольно холодна.
   Мнѣ стало жаль ея; я гордился, что отмстилъ ей спасеніемъ ея отъ опасности; я погладилъ рукой то мѣсто на моей щекѣ, по которому она меня ударила, точно хотѣлъ этимъ стереть оскорбленіе, котораго я, впрочемъ, не чувствовалъ; затѣмъ сталъ наивно извиняться, что своимъ внезапнымъ появленіемъ раздражилъ такое прелестное существо, что держалъ ее на своихъ рукахъ и спасъ, точно она сама не желала быть спасенной, а хотѣла погибнуть.
   Какъ только я положилъ ее на землю, фея залилась веселымъ смѣхомъ, потомъ быстро вскочила и побѣжала къ ближайшей группѣ деревьевъ, крича:
   -- Миссъ Бутсъ! миссъ Бутсъ! я выкупалась!
   Я посмотрѣлъ въ ту сторону и увидѣлъ, что съ пенька поднялось существо, которое нельзя было принять за фею; ея зеленый вуаль навелъ меня на мысль, что она, должно быть, служанка феи, простая колдунья. Она держала въ рукахъ книгу, изъ которой, какъ я думалъ въ эту минуту, она хотѣла узнать, что слѣдуетъ дѣлать съ любопытными, пугающими фей.
   Она произнесла какое-то восклицаніе на языкѣ, который не былъ ни овернскимъ, ни французскимъ; затѣмъ, фея и колдунья заговорили между собой на этомъ языкѣ, и я, конечно, не понялъ ни слова. Разговоръ, очевидно, шелъ обо мнѣ, потому что фея нѣсколько разъ указала на меня пальцемъ, а колдуньи погрозила мнѣ кулакомъ.
   Я оставался прикованнымъ къ мѣсту; я ожидалъ награды или наказанія, очарованный этимъ сверхъестественнымъ явленіемъ, цѣпенѣя отъ страха, что оно исчезнетъ, волнуясь надеждою, что фея еще возвратится ко мнѣ. Я забылъ, что мое платье совершенно смокло; я чувствовалъ, что по моему тѣлу стекала вода, ко это щекотаніе казалось мнѣ холодной лаской каскада, благодарившаго меня зи то, что я спасъ его фею.
   Чрезъ нѣсколько секундъ небесное существо,-- на время скрытое отъ меня колдуньею,-- освобожденное отъ бѣлаго платья и другихъ вещей ея туалета, и буквально закутанное въ огромную шаль, такъ что была видна только ея прелестная головка и голыя ножки, которыми оно осторожно ступало по травѣ,-- снова показалось мнѣ.
   Колдунья развѣсила на солнцѣ мокрую одежду феи. Видно палочка ея не обладала волшебной силой моментально высушивать платье, такъ-же, какъ она не избавила феи отъ паденія ея въ воду.
   Затѣмь, фея и колдунья снова заговорили на противномъ, непонятномъ мнѣ языкѣ, послѣ чего миссъ Бутсъ съ угрожающимъ жестомъ направилась ко мнѣ. Я не тронулся съ мѣста, я только скрестилъ руки на груди, потому что этимъ думалъ пріостановить дрожь во всемъ моемъ тѣлѣ: я дрожалъ отъ холода, а колдунья могла вывести заключеніе, что я дрожу отъ страха.
   -- Какъ это вы, пострѣленокъ, осмѣлились бросить въ воду миссъ Сириль де-Лавезакъ? спросила она меня на французскомъ языкѣ, но сильно коверкая его.
   Меня оскорбило названіе "пострѣленокъ" и я отвѣчалъ съ сердцемъ:
   -- Нѣтъ, это не я, она сама упала.
   -- Онъ лжетъ! сказала маленькая фея.
   -- Вы лжете, подтвердила миссъ Бутсъ.
   Я хотѣлъ возразить рѣзко. Меня возмущала ихъ несправедливость; я хотѣлъ закричать: лжете вы, фея и колдунья, но взглянувъ на маленькую фею, н