# Роман "Новь" Ив. Тургенева

Иван Сергеевич Тургенев

## Романъ "Новь" Ив. Тургенева.


"Какая это великая истина" -- писалъ Бѣлинскій къ Гоголю, въ 1847 году, въ своемъ извѣстномъ письмѣ, по поводу "Переписки съ друзьями",-- что когда человѣкъ отдается неправдѣ, его оставляетъ умъ и талантъ!".. Намъ невольно вспомин.шсь эти слова, когда мы прочли первую часть новаго романа И. С. Тургенева "Новь", помѣщеннаго въ январской книжкѣ "Вѣстника Европы".

Когда появлялись (послѣ "Дыма") мелкія вещи г. Тургенева -- въ родѣ "Стукъ-стукъ", "Бригадира", "Лейтенанта Ергунова", "Стучитъ", "Сна", и др.-- никто, конечно, не думалъ относиться къ нимъ съ черезъ-чуръ большими требованіями и ожиданіями: это были, просто, мелкіе эскизы, забытые кипсеки, появлявшіеся на свѣтъ "изъ портфеля автора", гдѣ они, забытые и недоконченные, покоились, можетъ быть, долгіе годы, написанные, какъ, напр., "Смерть Чертопханова", еще во времена "Записокъ охотника". Попадались иногда между этими мелкими вещами и очень замѣчательныя -- какъ, напр., "Наши послали" ("Недѣля"), или "Мощи", напечатанныя въ "Складчинѣ". Но все же. говоримъ, никто не смотрѣлъ на эти вещи слишкомъ строго и не относился къ нимъ очень требовательно. Но вотъ появляется "романъ" того же знаменитаго писатель-художника -- въ первый разъ еще, романъ,-- о появленіи котораго было предвозвѣщено съ такою помпой, въ томъ же "Вѣстникѣ Европы",-- публика набрасывается на него, читаетъ -- и... не находитъ въ немъ Тургеневѣ -- не находитъ художника.

Очень можетъ быть, что вторая часть романа искупитъ всѣ недостатки -- а ихъ немало!-- первой, что тамъ опять мы встрѣтимся съ нашимъ старымъ любимцемъ, доставлявшимъ намъ такъ много сладостныхъ страданіи и высокихъ наслажденій своими повѣстями -- "Дворянское гнѣздо", "Рудинъ", "Наканунѣ" и мн. другими; -- очень можетъ быть, и дай Богъ, чтобы это было. Но пока этого нѣтъ въ первой части романа, и мы, поэтому, воздерживаемся отъ произнесенія нашего послѣдняго слова о новомъ произведеніи г. Тургенева.

Но уже и въ первой части романа, не смотря на всю блѣдность и даже, прибавимъ, карикатурность главныхъ героевъ, встрѣчаются цѣльные, законченные характеры и даже типы. Къ таковымъ удачнынь лицамъ у г. Тургенева слѣдуетъ отнести характеръ Маріанны -- честной, пылкой и чрезвычайно симпатичной дѣвушки, отзывчивой на все доброе и правдивое и инстинктивно чующей всякое зло и неправду, какъ въ жизни, такъ и въ людяхъ. Еще болѣе полными являются въ романѣ типы "либеральнаго сановника" Сипягина и нѣкоего камеръ-юнкера Калломѣйцева -- пошлаго фразера и консерватора до цинизма, до тоста "за кнутъ и редереръ". Оба послѣдніе типа сильно напоминаютъ знакомыя уже намъ, по "Дыму", лица "молодыхъ" генераловъ. Довольно хороша, также, у г. Тургенева и чета "старосвѣтскихъ помѣщиковъ" -- Субочевыхъ.

Мы не пишемъ критической статьи о романѣ И. С. Тургенева; мы лишь намѣчаемъ болѣе удачныя и выдающіяся личности этого романа и спѣшимъ рекомендовать нашимъ читателямъ, въ интересахъ романиста и ихъ собственныхъ, не читать новаго произведенія г. Тургенева -- до его окончанія. Въ противномъ случаѣ, они легко могутъ впасть, въ своихъ сужденіяхъ, въ ту же нехорошую ошибку (можетъ быть, даже преднамѣренную), въ какую впалъ недавно новый фельетонистъ "Голоса", рѣшившійся утверждать, что авторъ "самъ глубоко презираетъ этихъ своихъ героевъ", потому, видите ли, что онъ, т. е. Тургеневъ, "образованный человѣкъ и художникъ". Съ этой чудовищной мыслью можно согласиться лишь въ томъ случаѣ, если, подъ "героями", фельетонистъ разумѣлъ Сипягина съ женой, Калломѣйцева и "революціонера" Капитона Голушкина -- этого самодура раскольника, милліонера, безпросыпнаго пьяницу и протектора "каскадныхъ актрисъ".

Но можно ли, на примѣръ, "презирать" Маріанну -- эту чудную дѣвушку, такъ искусно сотканную авторомъ изъ чувства и свѣта. "Она, (говорить авторъ), принадлежала къ особенному разряду несчастныхъ существъ. Въ Россіи онѣ стали попадаться довольно часто. Справедливость удовлетворяетъ, но не радуетъ ихъ; а несправедливость, на которую онѣ страшно чутки, возмущаетъ ихъ до дна души. Пока она говорила (съ Неждановымъ), онъ глядѣлъ на нее внимательно: ея покраснѣвшее лицо, съ слегка разбросанными короткими волосами, съ трепетнымъ подергиваніемъ тонкихъ губъ, показалось ему и угрожающимъ, и значительнымъ -- и красивымъ. Солнечный свѣтъ, перехваченный частою сѣткою вѣтвей, лежалъ у ней на лбу золотымъ косымъ пятномъ -- и этотъ огненный языкъ такъ шелъ къ возбужденному выраженію всего ея лица, къ широко-раскрытымъ, недвижнымъ и блестящимъ глазамъ, къ горячему звуку ея голоса".

Это внѣшній портретъ Маріанны. А вотъ портретъ ея души, ея, такъ сказать, внутренняго строя. "Если я несчастна, говоритъ она,-- то не своимъ несчастьемъ. Мнѣ кажется иногда, что я страдаю за всѣхъ притѣсненныхъ, бѣдныхъ, жалкихъ на Руси... нѣтъ, не страдаю -- а негодую за нихъ, возмущаюсь... я за нихъ готова... голову сложить. Я несчастна тѣмъ, что я барышня, что я ничего, ничего не могу и не умѣю! Когда мой отецъ былъ въ Сибири, а я съ матушкой оставалась въ Москвѣ,-- ахъ, какъ я рвалась къ нему!-- и не то, чтобы я очень его любила или уважала -- но мнѣ такъ хотѣлось извѣдать самой, посмотрѣть собственными глазами, какъ живутъ ссыльные, загнанные... И какъ мнѣ было досадно на себя и на всѣхъ этихъ спокойныхъ, зажиточныхъ, сытыхъ!... А потомъ, когда онъ вернулся -- надломленный, разбитый -- и началъ унижаться, хлопотать и заискивать... ахъ... какъ это было тяжело!... Какъ хорошо онъ сдѣлалъ, что умеръ... и матушка тоже! Но вотъ я осталась въ живыхъ... Къ чему?-- Чтобы чувствовать, что я ничего, ничего не могу -- ни для чего, ни для кого!"

Эта лихорадочная жажда дѣятельности и борьбы, эти порывы души и "жажда немедленной жертвы" находятъ, наконецъ, себѣ желанный исходъ. Политическая дѣятельность одного изъ героевъ романа, Нежданова -- правда, ребяческая и малосмысленная -- увлекаетъ ее по новому пути и, прежде всего, зажигаетъ въ сердце чувство безпредѣльной и беззавѣтной любви -- къ этому самому Нежданову. Его миссія плѣняетъ ее своею новизной, таинственностью и нѣкоторою гармоніей съ ея бунтующимъ духомъ. Главное -- таинственность; ибо, въ противномъ случаѣ, даже и такая, мало жившая на свѣтѣ дѣвушка, какъ Маріанна, не замедлила бы, вѣроятно, прозрѣть -- и увидѣть эту дѣятельность во всей ея некрасивой, и даже смѣшной, наготѣ и мелкости.

Сцена, въ которой юная неофитка посвящается въ политическій чинъ (гл. XV-ая, стран. 86--87), написана художественно и въ ней, отчасти, видится прежній Тургеневъ; можетъ быть эта сцена удалась автору еще и потому, что тутъ же, рядомъ, слѣдуетъ взаимное объясненіе въ любви молодыхъ людей; а извѣстно, какой великій мастеръ г. Тургеневъ по части передачи любовныхъ ощущеній: тутъ уже, сразу, на читателя вѣетъ художественностью и тою свѣжестью и правдивостью чувствъ и яркостью красокъ, которыя составляютъ отличительныя свойства таланта г. Тургенева.

Но такихъ сценъ, къ сожалѣнію, очень не много въ романѣ "Новь", по крайней мѣрѣ, въ первой его части. Большинство же страницъ посвящено описаніямъ нигилистовъ и акушерокъ новѣйшей формаціи, описаніямъ до того блѣднымъ и неправдоподобнымъ, что отъ нихъ сильно вѣетъ какъ бы умышленною каррикатурою. Вотъ, напр., описаніе "революціонера" Капитона Голушкина. "Онъ былъ сынъ разбогатѣвшаго торговца москательнымъ товаромъ -- изъ старовѣровъ-ѳедосѣевцевъ. Самъ онъ не увеличилъ отцовскаго состоянія, ибо былъ, какъ говорится, жуиръ, эпикуреецъ на русскій ладъ -- и никакой въ торговыхъ дѣлахъ сообразительности не имѣлъ. Это былъ человѣкъ лѣтъ сорока, довольно тучный и некрасивый, рябой, съ небольшими свиными глазками; говорилъ онъ очень поспѣшно и какъ бы путаясь въ словахъ; размахивалъ руками, ногами, сѣменилъ, похохатывалъ... вообще, производилъ впечатлѣніе парня дурковатаго, избалованнаго и крайне самолюбиваго. Самъ онъ почиталъ себя человѣкомъ образованнымъ, потому что одѣвался по-нѣмецки и жилъ хотя грязненько, да открыто, знался съ людьми богатыми -- и въ театръ ѣздилъ, и протежировалъ каскадныхъ актрисъ, съ которыми изъяснялся на какомъ-то необычайномъ, яко-бы, французскомъ языкѣ. Жажда популярности была его главною страстью: греми, молъ, Голушкинъ, по всему свѣту!-- То Суворовъ или Потемкинъ,-- а то Капитонъ Голушкинъ!-- Эта же страсть, побѣдившая въ немъ прирожденную скупость, бросила его, какъ онъ не безъ самодовольства выражался -- въ оппозицію (прежде онъ говорилъ просто: "въ позицію" -- но потомъ его научили) -- свела его съ нигилистами: онъ высказывалъ самыя крайнія мнѣнія, трунилъ надъ собственнымъ старовѣрствомъ, ѣлъ въ постъ скоромное, игралъ въ карты, а шампанское пилъ какъ воду". И т. далѣе, въ томъ же родѣ....

И вотъ, этотъ-то Голушкинъ увѣряетъ потомъ посѣтившихъ его нигилистовъ, что онъ "изъ самодуровъ вышелъ давно, что онъ хорошо знаетъ права пролетаріевъ (какъ будто у нихъ есть какія нибудь права!), что хотя онъ собственно торговлю бросилъ и занимается банковыми операціями -- для нарощенія капитала, но это только для того, чтобы капиталъ сей, въ данную минуту, въ пользу могъ послужить... въ пользу общему движенію, въ пользу, такъ сказать, народу; а что онъ, Голушкинъ, въ сущности презираетъ капиталъ. И этого-то самодура и безобразника авторъ заставляетъ пить "за республику", жертвовать "тыщу рублевъ на дѣло" и вскрикивать за обѣдомъ: "Полумѣры!... Тутъ одно: съ корнемъ вонъ!..."

Бога ради, это ли еще не карикатурный типъ, полный неправды и выдуманности! Съ кого онъ срисованъ -- и для чего?!... Вѣдь не въ видахъ же "предупрежденія и пресѣченія преступленій"

Еще разъ повторимъ: мы воздерживаемся отъ болѣе опредѣленнаго, окончательнаго сужденія о новомъ произведеніи г. Тургенева,-- до появленія второй его части, которая, вѣроятно, будетъ помѣщена въ слѣдующей же книжкѣ "Вѣстника Европы". На настоящій же нашъ отзывъ о "Нови" просимъ смотрѣть какъ на обязательное лишь отбываніе журнальной барщины,-- не болѣе; ибо, нельзя же, въ самомъ дѣлѣ, пройти совершеннымъ молчаніемъ такое крупное литературное событіе, какъ появленіе въ бѣдной и тощей русской беллетристикѣ -- романа И. С. Тургенева.


"Живописное Обозрѣніе", No 3, 1877