Тургенев Иван Сергеевич
Письма (1855-1858)

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 8.00*3  Ваша оценка:


И. С. Тургенев

  

Письма (1855--1858)

  
   И. С. Тургенев
   Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах.
   Письма в восемнадцати томах
   Том третий. Письма (1855--1858)
   Издание второе, исправленное и дополненное
   М., "Наука", 1987

СОДЕРЖАНИЕ

  

ПИСЬМА

  

1855

  
   370. В. П. Толстому. 3(15) января
   371. О. А. Тургеневой. 6(18) января
   372. О. А. Тургеневой. 6(18) января
   373. Е. А. Черкасской. 17(29) января
   374. В. А. Черкасскому. 18 или 19(30 или 31) января
   375. М, Н. Толстой. Январь (после 8) ст. ст.
   376. М. Н. Толстой. Январь (после 8) ст. ст.
   377. М. Н. и В. П. Толстым. 8(20) февраля
   378. Полине Виардо. 10(22) февраля
   379. А. Н. Островскому. 10(22) февраля
   380. К. Н. Леонтьеву. 11(23) февраля
   381. А. А. Краевскому. 14(26) февраля
   382. М. Н. и В. П. Толстым. 14(26) февраля
   383. В. П. Боткину. 22 февраля (6 марта)
   384. М. Н. и В. П. Толстым. 25 февраля (9 марта)
   385. В. П. Боткину. 28 февраля (12 марта)
   386. М. Л. Михайлову. Вторая половина февраля
   387. M. H. Толстой. 2(14) марта
   388. В. П. Боткину. 4(16) марта
   389. А. А. Краевскому. Конец февраля -- начало марта ст. ст.
   390. А. А. Краевскому. Середина марта ст. ст.
   391. М. Н. и В. П.Толстым. 22 марта (3 апреля)
   392. Е. Я. Колбасину. 28 марта (9 апреля) или 4(16) апреля
   393. А. Ф. Видерту. 5(17) апреля
   394. А. А. Фету. 8(20) февраля -- 6(18) апреля
   395. А. Н. Островскому. 7(19) апреля
   396. Н. А. Некрасову. 29 апреля (11 мая)
   397. Д. Я. Колбасину. 4(16) мая
   398. П. В, Аннеякову. 13(25) мая
   399. А. К. Толстому. 13(25) мая
   400. H. А. Некрасову. 21 мая (2 июня)
   401. M. H. Толстой. 21 мая (2 июня)
   402. Д. Я. Колбасину. 29 мая (10 июня)
   403. С. Т. Аксакову. 2(14) июня
   404. П. В. Анненкову. 2(14) июня
   405. И. И. Панаеву. 2(14) июня
   406. И. И. Панаеву. 13(25) июня
   407. П, В. Анненкову. 15(27) июня
   408. В. П. Боткину. 17(29) июня
   409. А. А. Краевскому. 17(29) июня
   410. Я. П. Полонскому. 17(29) июня
   411. Д. Я. Колбасину. 27 июня (9 июля)
   412. И. И. Панаеву. 27 июня (9 июля)
   413. П. В. Анненкову. 1(13) июля
   414. Д. Я. Колбасину. 2(14) июля
   415. H. M. Еропкиной. 4(16) июля
   416. В. П. Боткину. 9(21) июля
   417. А. В. Дружинину и Д. В. Григоровичу 10(22) июля
   418. А. А. Краевскому. 10(22) июля
   419. Н. А. Некрасову. 10(22) июля
   420. И. И. Панаеву. 10(22) июля
   421. М. Н. Толстой. 24 июля (5 августа)
   422. П. В. Анненкову. 25 июля (6 августа)
   423. В. П. Боткину и Н. А. Некрасову. 25 июля (6 августа)
   424. О. А. Тургеневой. 25 июля (6 августа)
   425. M. H. Толстой. Конец июля -- начало августа ст. ст.
   426. С. Т. Аксакову. 3(15) августа
   427. В. П. Боткину. 9(21) августа
   428. Е. Я. Колбасину. 9(21) августа
   ^29. А. В. Дружинину. 20 августа (1 сентября)
   430. О. А. Тургеневой. 22 августа (3 сентября)
   431. Н. А. Некрасову. 2(14) сентября
   432. С. Т. Аксакову. 5(17) сентября
   433. И. И. Панаеву. 9(21) сентября
   434. В. П. Толстому. 23 сентября (5 октября)
   435. Полине Виардо. 26 сентября (8 октября)
   436. В. П. Толстому. Сентябрь
   437. Полине Тургеневой. Сентябрь
   438. А. А. Краевскому. Середина июля -- сентябрь ст. ст..
   439. Л. Н, Толстому. 3(15) октября
   440. Н.А.Некрасову. 11(23) октября
   441. С. Т. Аксакову. 16(28) октября
   442. М. Н. и В. П. Толстым. 17(29) октября
   443. Я. П. Полонскому. 24 октября (5 ноября)
   444. П. А. Вяземскому. Середина 20-х чисел октября ст. ст.
   445. H. H. Тургеневу. 27 октября (8 ноября)
   446. П. А. Плетневу. 13(25) ноября
   447. С. Т. Аксакову. 19 ноября (1 декабря)
   448. П. А. Вяземскому. 23 ноября (5 декабря)
   449. М. Н. Каткову. 28 ноября (10 декабря)
   450. M. H. Толстой. 30 ноября (12 декабря)
   451. В. П. Боткину. 3(15) декабря
   452. Н. А. Некрасову. 5--6(17--18) (?) декабря
   453. М. Н. и В. П. Толстым. 8(20) декабря
   454. П. В. Анненкову. 9(21) декабря
   455. Н. А. Некрасову. 10--11(22--23) (?) декабря
   456. M. H. Каткову. 13(25) декабря
   457. А. В. Нпкитенко. 14(26) декабря
   458. Н. А. Некрасову. 14-15(26--27) (?) декабря
   459. А. В. Никитенко. Декабрь
   460. Н. П. Огареву. Декабрь
   461. А. А. Краевскому. 14(26) октября -- конец 1855
   462. А. А. Фету. 16(28) октября -- конец 1855
   463. В. Ф. Одоевскому. 1846 или 1851--1855 (?)
  

1856

  
   464. С. Т. Аксакову. 22 января (3 февраля)
   465. Н. А. Некрасову. Декабрь 1855 -- январь 1856
   466. В. П. Боткину. Начало февраля ст. ст.
   467. В. П. Боткину. 8(20) февраля
   468. А. А. Краевскому. 8(20) февраля
   469. П. А. Вяземскому. 24 февраля (7 марта)
   470. С. Т. Аксакову. 27 февраля (10 марта)
   471. Г. П. Данилевскому. Февраль -- начало апреля ст. ст.
   472. П. А. Вяземскому. 15(27) марта
   473. П. А. Вяземскому. 3(15) апреля
   474. Полине Виардо. 15, 29 апреля (27 апреля, 11 мая)
   475. А. И. Давыдову. 18(30) апреля
   476. Л. Л. Добровольскому. 27 апреля (9 мая)
   477. П. А. Вяземскому. 30 апреля (12 мая)
   478. Н. А. Некрасову. Вторая половина апреля ст. ст.
   479. Н. А. Некрасову. Январь -- апрель
   480. Н. А. Некрасову. Январь -- апрель
   481. Н. А. Некрасову. Январь -- апрель
   482. Н. А. Долгорукому (?). Конец 1855--апрель 1856 (?)
   483. Б. Н. Чичерину. Декабрь 1854 -- апрель 1856
   484. Н. А. Некрасову. 5(17) мая
   485. Д. Я. Колбасину. 8(20) мая
   486. M. H. Толстой. 8(20) мая
   487. Е. Е. Ламберт. 9(21) мая
   488. Д. Я. Колбасину. 13(25) мая
   489. В. П. Боткину. 17(29) мая
   490. В. П. Боткину. 19(31) мая
   491. Д. Я. Колбасину. 21 мая (2 июня)
   492. С. Т. Аксакову. 25 мая (6 июня)
   493. Н. А. Некрасову. 25 мая (6 июня)
   494. О. С. Одоевской. 26 мая (7 июня)
   495. В. П. Боткину и А. В. Дружинину. 28 мая (9 июня)
   496. Е. Я. Колбасину. 2(14) июня
   497. О. А. Тургеневой. 29 мая, 3 июня (10, 15 июня)
   498. Н. А. Некрасову. 4(16) июня
   499. Полине Виардо. 10(22) июня
   500. Е. Е. Ламберт. 10(22) июня
   501. В. П. Боткину. 11(23) июня
   502. Д. Я. Колбасину. 16(28) июня
   503. Л. Н. Толстому. 18(30) июня
   504. И. А. Гончарову. 21 июня (3 июля)
   505. M. H. Толстой. 23 июня (5 июля)
   506. В. П. Боткину. 24 июня (6 июля)
   507. Неизвестному. Октябрь 1850 -- первая половина 1856.
   508. Н. А. Степанову. Конец 1853 -- первая половина 1856 (?)
   509. В. П. Боткину. 3(15) июля
   510. В. П. Толстому. 4(16) июля
   511. О. А. Тургеневой. 8(20) июля
   512. С. Т. Аксакову. 9(21) июля
   513. Д. Я. и Е. Я. Колбасиным. 9(21) июля
   514. Н. А. Некрасову. 10(22) июля
   515. Полине Тургеневой. Первая половина июля ст. ст.
   516. А. В. Веневитинову. 20 июля (1 августа)
   517. А. В. Дружинину. 20 июля (1 августа)
   518. А. А. Краевскому. 20 июля (1 августа)
   519. Е. Е. Ламберт. 20 июля (1 августа)
   520. В. П. Боткину. 21 июля (2 августа)
   521. Д. Я. и Е. Я. Колбасиным. 18(30) августа
   522. И. И. Панаеву. 18(30) августа
   523. Полине Тургеневой. 23 августа (4 сентября)
   524. Полине Тургеневой. 31 августа (12 сентября)
   525. А. А. Фету. Начало сентября ст. ст.
   526. А. И. Герцену. 10(22) сентября
   527. M. H. Толстой. 11(13) сентября
   528. Л. Н. Толстому. 13(25) сентября
   529. В. П. Боткину. 18(30) сентября
   530. И. И. Панаеву. 21 сентября (3 октября)
   531. Полине Тургеневой. 1(13) октября
   532. И. И. Панаеву. 3(15) октября
   533. Полине Тургеневой. 11(23) октября
   534. Д. Я. и Е. Я. Колбасиным. 19(31) октября
   535. В. П. Боткину. 25 октября (6 ноября)
   536. А. И. Герцену. 29 октября (10 ноября)
   537. И. И. Панаеву. 29 октября (10 ноября)
   538. А. В. Дружинину. 30 октября (11 ноября)
   539. С. Т. Аксакову. 1(13) ноября
   540. Д. Я. Колбасину. 2(14) ноября
   541. Д. Я. Колбасину, 7(19) ноября
   542. M. H. Лонгинову. 7(19) ноября
   543. А. Н. Островскому. 7(19) ноября
   544. И. А. Гончарову. 11(23) ноября
   545. Л. Н. Толстому. 16(28) ноября
   546. А. И. Герцену. 24 ноября (6 декабря)
   547. В. П. Боткину. 25 ноября (7 декабря)
   548. Н. А. Мельгунову. Ноябрь
   549. Н. А. Мельгунову. Ноябрь
   550. Кларе Тургеневой. Ноябрь 1856 (?)
   551. Письмо к редактору "Московских ведомостей". 4(16) декабря
   552. M. H. Лонгинову. 4(16) декабря
   553. А. И. Герцену. 5(17) декабря
   554. А. В. Дружинину. 5(17) декабря
   555. Л. H. Толстому. 8(20) декабря
   556. А. И. Герцену. 9(21) декабря
   557. Е. Я. Колбасину. 14(26) декабря
   558. И. И. Панаеву. 16(28) декабря
   559. Л. Н. Толстому. 16, 23 декабря 1856 (28 декабря, 4 января 1857)
   560. Я. П. Полонскому. 24 декабря 1856 (5 января 1857).
   561. M. H. Толстой. 25 декабря 1856 (6 января 1857)
   562. С. Т. Аксакову. 27 декабря 1856 (8 января 1857)
   563. А. И. Герцену. 27 декабря 1856 (8 января 1857)
  

1857

  
   564. Письмо к редактору "Московских ведомостей". 1(13) января
   565. M. H. Лонгинову. 1(13) января
   566. П. В. Анненкову. 3(15) января
   567. Л. Н. Толстому. 3(15) января
   568. А. И. Герцену. 4(16) января
   569. В. Н. Кашперову. 5(17) января
   570. П. В. Анненкову. 6(18) января
   571. И. И. Панаеву. 12(24) января
   572. А. В. Дружинину. 13(25) января
   573. Даниилу Гарвицу. 25 октября (6 ноября) 1856 -- 26 января (7 февраля) 1857
   574. Е. П. Вяземской. Середина января 1857
   575. Е. Я. Колбасину. 26 января (7 февраля)
   576. П. В. Анненкову. 28 января (9 февраля)
   577. П. В. Анненкову. 16(28) февраля
   578. А. И. Герцену. 16(28) февраля
   579. Д. Я. Колбасину. 16(28) февраля
   580. В. П. Боткину. 17 февраля (1 марта)
   581. А. И. Герцену. 21 февраля (5 марта)
   582. Я. П. Полонскому. 17--22 февраля (1--6 марта).
   583. В. Н. Кашперову. 23 февраля (7 марта)
   584. M. H. Лонгинову. 23 февраля (7 марта)
   585. П. В. Анненкову. 26 февраля (10 марта)
   586. А. В. Дружинину. 3(15) марта
   587. П. В. Анненкову. 4(16) марта
   588. И. Ф. Миницкому. 6(18) марта
   589. И. И. Панаеву. 6(18) марта
   590. И. А. Гончарову. 8(20) марта
   591. Е. Я. Колбасину. 8(20) марта
   592. П. В. Анненкову. 9(21) марта
   593. Ксавье Мармье. 12(24) марта
   594. В. Н. Кашперову. 13(25) марта
   595. Е. Е. Ламберт. 13(25) марта
   596. И. П. Клюшникову. 16(28) марта
   597. В. П. Боткину и А. В. Дружинину. 23 марта (4 апреля)
   598. Н. А. Мельгунову. 24 или 25 марта (5 или 6 апреля)
   599. И. И. Панаеву. 26 марта (7 апреля)
   600. П. В. Анненкову. 3 (15) апреля
   601. Д. Я. и Е. Я. Колбасиным. 18 (30) апреля
   602. И. И. Панаеву. 13(25) мая
   603. Полине Виардо. 14(26) мая
   604. Полине Тургеневой. 18(30) мая
   605. Р. М. Милнсу. 24 мая (5 июня)
   606. Полине Виардо. 25 мая (6 июня)
   607. Полине Виардо. 29 мая (10 июня)
   608. Р. М. Милнсу. 3(15) июня
   609. А. А. Трубецкой. 24 июня (6 июля)
   610. П. В. Анненкову. 27 июня (9 июля)
   611. Полине Тургеневой. 27 июня (9 июля)
   612. И. И. Панаеву. 4(16) июля
   613. М. Н. Толстой. 4(16) июля
   614. А. И. Герцену. 5(17) июля
   615. А. И. Герцену. 10(22) июля
   616. Луи Виардо. 12(24) июля
   617. Полине Виардо. 12(24) июля
   618. В. П. Боткину. 17(29) июля
   619. Эдуарду Дантю. 17(29) июля
   620. Полине Виардо. 17(29) июля
   621. В. П. Боткину. 23 июля (4 августа)
   622. Е. Е. Ламберт. 13(25) июля и 26 июля (7 августа)
   623. В. П. Боткину. 27 июля (8 августа)
   624. Д. Я. и Е. Я. Колбасиным. 27 июля (8 августа)
   625. А. А. Трубецкой, 29 июля (10 августа)
   626. В. П. Боткину. 4(16) августа
   627. В. П. Боткину. 6(18) августа
   628. Н. А. Некрасову. 12(24) августа
   629. A. A. Трубецкой. 12(24) августа
   630. Л. Н. Толстому. 14(26) августа
   631. Луи Виардо. 15(27) августа
   632. M. H. Толстой. Середина августа ст. ст.
   633. В. П. Боткину. 21 августа (2 сентября)
   634. Эдуарду Дантю. 29 августа (10 сентября)
   635. В. П. Боткину. 8(20) сентября
   636. Н. А. Некрасову. 9(21) сентября
   637. Е. Я. и Д. Я. Колбасиным, Н. А. Некрасову и П. В. Анненкову. 16(28) сентября
   638. Н. А. Некрасову. 20 сентября (2 октября)
   639. В. П. Боткину. 21 сентября (3 октября)
   640. П. В. Анненкову. 23 сентября (5 октября)
   641. Полине Тургеневой. 29 сентября (11 октября)
   642. С. П. Галаховой. 3(15) октября
   643. В. П. Боткину. 4(16) октября
   644. Луи Виардо. 4(16) октября
   645. Полине Виардо. 9(21) октября
   646. Полине Виардо. 15(27) октября
   647. А. А. Иванову. 18(30) октября
   648. Полине Тургеневой. 21 октября (2 ноября)
   649. П. В. Анненкову. 31 октября (12 ноября)
   650. Е. Е. Ламберт. 3(15) ноября
   651. А. А. Фету. 7(19) ноября
   652. Н. А. Некрасову. 22 ноября (4 декабря)
   653. Полине Тургеневой. 22 ноября (4 декабря)
   654. Л. Н. Толстому. 25 ноября (7 декабря)
   655. Д. Я. и Е. Я. Колбасиным. 28 ноября (10 декабря)
   656. П. В. Анненкову. 1(13) декабря
   657. Луи Виардо. 2(14) декабря
   658. Д. Я. и Е. Я. Колбасиным. 7(19) декабря
   659. А. И. Герцену. 10(22) декабря
   660. Е. Е. Ламберт. 22 декабря 1857 (3 января 1858)
   661. А. И. Герцену. 26 декабря 1857 (7 января 1858)
   662. Полине Тургеневой. 26 декабря 1857 (9 января 1858)
   663. А. А. Фету. 28 декабря 1857 (9 января 1858)
  

1858

  
   664. И. И. Панаеву. 1(13) января
   665. Редактору "Le Nord". 17 (29) января
   666. Л. Н. Толстому. 17(29) января
   667. H. А. Некрасову. 18(30) января
   668. П. В. Анненкову. 19(31) января
   669. Полине Тургеневой. 19(31) января
   670. Полине Виардо. 20 января (1 февраля)
   671. Е. А. Черкасской. Январь ст. ст.
   672. В. А. Черкасскому. 6 или 13(18 или 25) февраля
   673. Луи Виардо. 24 февраля (8 марта), 3 (15) марта
   674. Д. Я. и Е. Я. Колбасиным. 26 февраля (10 марта)
   675. А. А. Фету. 26 февраля (10 марта)
   676. Томасу Карлейлю. 28 февраля (12 марта)
   677. Мануэлю Гарсиа. 28 февраля (12 марта)
   678. Ричарду М. Милнсу (?). 28 февраля (12 марта)
   679. Джону Дж. Шоу-Лефевру (?). 28 февраля (12 марта)
   680. Н. А. Некрасову. 1(13) марта
   681. Полине Тургеневой. 3(15) марта
   682. Полине Тургеневой. 6(18) марта
   683. В. П. Боткину. 3--13 (15--25) марта
   684. Е. А. Черкасской. 13(25) марта.
   685. Н. А. Орлову. 18(30) марта
   686. П. В. Анненкову. 26 марта (7 апреля)
   687. Д. Я. и Е. Я. Колбасиным. 27 марта (8 апреля)
   688. Н. А. Некрасову. 27 марта (8 апреля)
   639. Л. Н. Толстому. 27 марта (8 апреля)
   630. Полине Тургеневой. 27 марта (8 апреля)
   691. П. В. Анненкову. 28 марта (9 апреля)
   692. Полине Тургеневой. 4(16) апреля
   693. Д. Я. Колбасину. 8(20) апреля
   694. Полине Тургеневой. 15(27) апреля
   695. Полине Тургеневой. 26 апреля (8 мая)
   696. В. П. Боткину. 28 или 29 апреля (10 или 11 мая)
   697. В. П. Боткину. 13(25) мая
   698. Н. И. Тургеневу. 13(25) мая
   699. Морицу Гартману, 10--15(22--27) мая
   700. А. И. Герцену. 18(30) мая
   701. В. П. Боткину. 21 мая (2 июня)
   702. Д. Я. Колбасину. 21 мая (2 июня)
   703. Е. Я. Колбасину. 24 мая (5 июня)
   704. Е. Я. Колбасину. 31 мая (12 июня)
   705. А. М. Тургеневу, О. А. Тургеневой, H. M. Еропкиной. 31 мая (12 июня)
   706. А. А. Фету. 16--21 июня (28 июня -- 3 июля)
   707. Полине Виардо. 25 июня (7 июля)
   708. Полине Тургеневой. 29 июня (11 июля)
   709. Н. X. Кетчеру. 30 июня (12 июля)
   710. И. И. Панаеву. 9(21) июля
   711. Н. Н. Толстому. 9(21) июля
   712. В. А. Черкасскому. 9(21) июля
   713. Полине Тургеневой. 16 (28) июля
   714. Полине Виардо. 9(21) июля, 18 (30) июля
   715. В. А. Черкасскому. 30 июля (11 августа)
   716. Н. X. Кетчеру. 3(15) августа
   717. А. В. Дружинину. 25 августа (6 сентября)
   718. Полине Тургеневой. 8 (20) сентября
   719. А. А. Фету. 9(21) сентября
   720. Н. А. Некрасову. 17(29) сентября (
   721. Ег. П. Ковалевскому. 25 сентября (7 октября)
   722. А. Н. Апухтину. 29 сентября (11 октября)
   723. К. Н. Леонтьеву. 29 сентября (11 октября)
   724. А. В. Дружинину. 10(22) октября
   725. Н. А. Некрасову. 11(23) октября
   726. Полине Тургеневой. 11(23) октября
   727. А. А. Фету. Конец сентября -- первая половина октября ст. ст. 1858 (?).
   728. M. H. Толстой. Середина октября ст. ст.
   729. И. В. Павлову. 16(28) октября
   730. М. Н. Толстой. 24 октября (5 ноября)
   731. И. П. Борисову. 25 октября (6 ноября)
   732. И. П. Борисову. 28 октября (9 ноября)
   733. А. А. Фету. 30 октября (И ноября)
   734. M. H. Толстой. 5(17) ноября
   735. Полине Тургеневой. Середина ноября ст. ст.
   736. Полине Виардо. 18 (30) ноября
   737. Е. Е. Ламберт. 20 ноября (2 декабря)
   738. M. H. Каткову. 10(22) декабря
   739. Полине Виардо. 12, 14 (24, 26) декабря
   740. Полине Виардо. 15 (27) декабря 1858, 30 декабря 1858 (11 января 1859)
   741. Е. Е. Ламберт. 8 или 15 (20 или 27) декабря
   742. А. А. Фету. 27 декабря 1858 (8 января 1859)
   743. Н. А. Основскому. 30 декабря 1858 (11 января 1859)
   744. Н. А. Некрасову. Ноябрь (не ранее 10 ст. ст.) -- декабрь
   745. Ег. П. Ковалевскому. Декабрь
   746. Н. А. Некрасову. Декабрь
  

ОФИЦИАЛЬНЫЕ ПИСЬМА И ДЕЛОВЫЕ БУМАГИ

  
   21. Министру народного просвещения. 27 марта (8 апреля) 1856
   22. M. A. Корфу. 6(18) апреля 1856
  
   ПЕРЕВОДЫ ИНОЯЗЫЧНЫХ ПИСЕМ
  

ПРИМЕЧАНИЯ. УКАЗАТЕЛИ

  
   Примечания
   Указатель писем по адресатам
   Указатель мест пребывания И. С. Тургенева 1855 по 1858 год
   Указатель произведений И. С. Тургенева
   Указатель имен и названий
   Список сокращений
  
  

1855

  

370. В. П. ТОЛСТОМУ

3(15) января 1855. Петербург

  

С. Петербург.

3-го января 1855 г.

   Ваше письмо очень обрадовало меня, любезный граф -- а то я боялся, что уеду отсюда, не получивши Вашего московского адресса. Я непременно -- если буду жив и здоров, выезжаю отсюда 7-го числа, т. е. в пятницу -- и в субботу Вас увижу1.-- Я от моей кумы получил такое милое письмо2, что непременно написал бы ей большой ответ, если б она не сказала мне, что мое письмо уже ее в деревне не застанет. Итак, до скорого свидания. Явлюсь с фотографом3, "Постоялым двором" и т. д. и т. д. Надеюсь, что мы несколько дней очень приятно проведем вместе. Я думаю в Москве остаться до 18-го числа4. Будьте здоровы и веселы -- жму вам обоим крепко руки -- и до свидания через пять дней.

Душевно любящий Вас

Ив. Тургенев.

  

371. О. А. ТУРГЕНЕВОЙ

6(18) января 1855. Петербург

  

Любезная Ольга Александровна,

   Посылаю Вам мою запрещенную повесть. Будьте так добры -- прочтите ее сегодня же -- потому что я завтра еду и хочу ее взять с собой1. Впрочем, я Вас сегодня увижу и прощусь с Вами перед отъездом в Москву.

Остаюсь

преданный Вам

Ив. Тургенев.

   6 янв. 1855.
  
   На конверте:
   Ее превосходительству
   Ольге Александровне
   Тургеневой
   (в собственные руки).
  

372. О. А. ТУРГЕНЕВОЙ

6(18) января 1855 г. Петербург

  
   Ольга Александровна, позвольте прежде всего поблагодарить Вас за Ваше решение написать ко мне. Я сам давно желал откровенно поговорить с Вами -- но без Вашего письма, вероятно, наши отношения так бы и кончились немо и глухо1.
   Благодарю Вас за Вашу доверенность -- благодарю Вас особенно за то, что Вы дали мне возможность выразить Вам те чувства искреннего уважения и сердечной дружбы, которые Вы мне внушили и которые я надеюсь сохранить навсегда.
   Вы просите у меня прощения... но из нас двух, Ольга Александровна, конечно, виноват я один. Я старше Вас, моя обязанность была думать за обоих; я не должен был дозволить себе поддаться безотчетному увлеченью -- и в особенности я не должен был дать Вам это заметить, пока я сам не сознал ясно, какого рода было это увлечение... я не должен был забывать, что Вы рисковали многим -- я ничем. И между тем я -- всё это сделал! В мои лета смешно оправдываться необдуманностью первых порывов -- но другого оправдания я не могу представить -- потому что одно оно истинно. Когда же я убедился, что чувство, которое во мне было, начало изменяться и слабеть -- я и тут вел себя дурно. Вместо того чтобы предаваться тем бессмысленным желчным выходкам, которые Вы переносили с такой простотой и кротостью -- я должен был тотчас уехать... Вы видите, что виноват я один -- и только женское -- скажу более, только девственное великодушие чистой души -- может еще даже не пенять на человека, сделавшего всё это -- чуть не обвинять само себя!
   Вы просите меня не ненавидеть Вас... но я бы считал себя самым недостойным человеком, если бы я глубоко не уважал Вас! Поверьте -- я сумел Вас оценить -- и, несмотря на всё, что произошло, я все-таки считаю мое знакомство с Вами одним из счастливых случаев моей жизни. Избегать частых встреч, близких сношений с Вами -- теперь моя прямая обязанность. Нужно прекратить слухи и сплетни, повод к которым подало мое поведение2. Но я был бы душевно огорчен, если б Вы приписали мое теперешнее отдаление от Вас какой-нибудь другой причине... Напротив, я смею надеяться, что когда всё войдет в обычную колею -- мы сблизимся опять, если только Вы сами это пожелаете. Верьте, что какая бы ни была будущая Ваша и моя судьба, чувство глубокой привязанности к Вам никогда не умрет во мне. Простите Вы меня, Ольга Александровна -- а я сам себе прощу только тогда, когда увижу Вас окруженною тем счастьем, которого Вы так достойны. Дайте мне Вашу руку, позвольте мне крепко пожать ее -- и примите вместе с моей глубокой благодарностью выражение самой искренней преданности

Вашего

Ив. Тургенева.

   6-го января 1855.
  

373. Е. А. ЧЕРКАССКОЙ

17(29) января 1855. Москва

  
   Любезная княгиня, у меня есть до Вас покорная просьба -- мне моя "Переписка" непременно нужна завтра к обеду -- то сделайте одолжение, распорядитесь так, чтобы она была готова завтра часа в 2 часа {Так в подлиннике.}, а я за ней зашлю или сам заеду, тем более, что мне нужно переговорить с князем о дне нашего отъезда в Абрамцево1. До свидания.
  

Душевно преданный Вам

Ив. Тургенев.

   Понедельник.
  

374. В. А. ЧЕРКАССКОМУ

(18 или 19) (30 или 31) января 1855. Москва

  
   Я все-таки намерен ехать в Абрамцево -- возьму с собой старика Щепкина. Спасибо за возок,-- но я думаю -- веселее ехать в повозке. Вечером буду непременно часов в 10 1/2. И Боткин, может быть, будет. До свиданья.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

  

375. M. H. ТОЛСТОЙ

Январь (после 8) ст. ст. 1855. Москва

  
   Желание моей милой кумы1 мне дороже всяких приказаний -- я и без того хотел завтра быть у Вас вечером -- а уж теперь-то непременно. До свидания.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

   На обороте:
   Ее сиятельству
   графине Марии Николаевне
   Толстой.
  

376. M. H. ТОЛСТОЙ

Январь (после 8) ст. ст. 1855. Москва

  
   Жалею, что граф не может приехать -- а я бы его обыграл. Впрочем, здоровье мое поправляется -- и если не завтра, то уже послезавтра наверное увижу Бас, милая моя кума. Будьте здоровы сами -- это главное. До свидания.

Ваш

И. Т.

   На обороте:
   Ее сиятельству
   графине Марии Николаевне
   Толстой.
  

377. М. Н. и В. П. ТОЛСТЫМ

8(20) февраля 1855. Петербург

  

С. Петербург

8-го февр. 1855

Вторник.

   Вообразите себе, милые друзья мои, что выехавши в четверг1 -- я только вчера, т. е. в пятые сутки, прибыл сюда! Трое суток с лишком сидели мы в Завидове по милости метели -- и нерасчистки дороги -- холодали, кормились бог знает чем -- предавались на съедение клопам и т. д. В Завидове, на беду, нету станции -- а существуют только две маленькие казармы. Весьма скверное было дело -- и если б кто-нибудь из нас занемог, пропал бы -- потому что сообщения никакого за сугробами не было! Однако всё сошло кое-как -- кашель у меня, правда, усилился -- но ничего воспалительного в нем нет. Устал я только ужасно -- и сегодня и завтра намерен высидеть дома. Как только выеду, тотчас устрою дело Mlle Vergani -- и дам вам знать.-- "Постоялый двор" у вас остался -- берегите его до случая2 -- а корректуру "Переписки" отдайте Боткину -- когда он за нею явится3. Он теперь здесь -- живет у меня -- и не совсем здоров -- тоже простудился.
   Часто я вспоминал вас во время дороги -- и теперь мне всё мерещится ваша квартера с своими фантастическими стульями и ужасными картинами. Надеюсь, что графиня здорова и весела. В другой раз напишу больше -- а теперь голова трещит. Кланяюсь всем и жму всем руки. До свиданья через два месяца 4.

Ваш

Ив. Тургенев.

  

378. ПОЛИНЕ ВИАРДО

10(22) февраля 1855. Петербург

  

St. Pêtersbourg,

le 10/22 fêvrier 1855.

   Il y a quatre jours que je suis de retour de Moscou1, chère et bonne Madame V. Une lettre de vous m'attendait chez moi et m'a rendu bien content, non pas prêcisêment par son contenu, mais par la certitude qu'elle m'a donnêe de la continuation de notre correspondance. Hêlas! elle ne bat que d'une aile, cette pauvre correspondance -- et cependant, Dieu m'est têmoin que jamais mes amis ne m'ont êtê plus chers! -- Il me serait bien pênible de penser que mon souvenir est affaibli là-bas, et je vous suis bien reconnaissant pour les paroles affectueuses qui terminent votre lettre...2
   Au nom du ciel, dêbarrassez-vous bien vite de votre grippe et donnez-moi des nouvelles de vos concerts. Je suis affreusement grippê dans ce moment (la moitiê de Pêtersbourg l'est avec moi) et je sais combien c'est impatientant. Je suis restê à Moscou un mois à peu près3, j'y ai passê mon temps fort agrêablement, j'y ai fait beaucoup de nouvelles connaissances4. Beaucoup de projets littêraires s'agitent dans ma tête...5 mais le temps n'est pas à ïa littêrature.-- Il s'organise maintenant une levêe en masse dans tout l'Empire -- les officiers de la milice seront êlus au mois d'avril dans mon gouvernement. Si je me trouve dans le nombre, eh bien! j'êchangerai bravement la plume contre le mousquet, et je tâcherai de remplir mon devoir aussi ênergiquement que je le pourrai. Notre pays entre dans une grande crise -- les bras de nous tous ne lui feront pas dêfaut6.
   Pardon de cette digression, mais il est difficile de ne pas parler de ce qui remplit tous les cœurs russes daus cet instant...
   Vous ne me dites rien de Pauline, j'espère qu'elle va bien et ne fait pas trop la paresseuse. Mille remerciements au bon V pour son affectueuse complaisance. Je regrette vivement d'être toujours en retard avec mes payements, mais je suis bien dêcidê à ne-pas quitter P<êters-bi)ur>g (ce sera vers la fin du mois de mars)7 sans avoir envoyê toute la somme annuelle d'avance.-- Je travaille en même temps à assurer l'avenir de la petite et si Dieu me prête vie, ce sera fait dans le courant de l'annêe.
   Il paraît que Mme Lagrange ne revient pas l'hiver prochain. On parle de Mme Bosio... si... mais voilà un si bien fou! Il ne faut pas même se permettre de penser à des choses si bonnes et si impossibles8. L'opêra a bien mal marchê, c'êtait du reste assez naturel... Je vous prie de ne pas oublier votre promesse et de me parler de vos concerts. Votre dernière lettre est bien courte et, pardon de l'expression, bien sèche! Pourquoi me taquiner à propos de Mlle T?9 Vous ne me dites rien de Mme Garcia -- dites-lui que je lui garde un souvenir bien tendre. Rappelez-moi à Mme Sitchès, à votre frère... Quand je pense que Louise, cette petite Louise que j'ai laissêe à CourtaveneL est dêjà une grande demoiselle de 13 ans! En vêritê, la vie fuit et disparaît trop vite... Vous verrez que je ne reviendrai à Paris (si tant est que j'y revienne) que pour être le parrain du quatrième enfant de votre fille cadette.
   Avez-vous complètement oubliê le russe? Voici pourquoi je vous fais cette question. Un de mes amis vient de faire paraître les deux premiers volumes d'une magnifique êdition de Pouchkine10. Je le sais par cœur, mais il y a telle pièce de vers, qui, replacêe de nouveau sous mes yeux, m'a fait aussi une impression nouvelle. Si vous avez quelqu'un là-bas qui sache le russe, faites-vous traduire les vers suivants. Sinon, je vous enverrai ma traduction dans ma prochaine lettre: (N. B. Faites-vous expliquer chaque mot).
  
   В последний раз твой образ милый
   Дерзаю мысленно ласкать,
   Будить мечту сердечной силой
   И с негой робкой и унылой
   Твою любовь воспоминать.
  
   Бегут, меняясь, наши лета,.
   Меняя все, меняя нас...
   Уж ты для своего поэта
   Могильным сумраком одета
   И для тебя твой друг угас.
  
   Прими же, дальняя подруга,
   Прощанье сердца моего --
   Как овдовевшая супруга --
   Как друг, обнявший молча друга
   Перед изгнанием его11.
  
   Adieu, chère et bonne Mme V. Portez-vous bien, soyez heureuse et que le bon Dieu vous protège. J'embrasse avec tendresse vos chères mains.

Votre J. T.

  

379. A. H. ОСТРОВСКОМУ

10(22) февраля 1855. Петербург

  

С. Петербург. 10-го февраля 1855.

Милостивый государь

Александр Николаевич!

   Вы, может быть, уже знаете, что я на другой день после моего посещения у Вас1 в Москве занемог -- и целую неделю сидел дома -- потом я попал в тот несчастный поезд железной дороги, который трое суток с лишком был задержан метелью; а прибывши, наконец, сюда, я опять занемог и опять не выхожу из комнаты. Этому неприятному стечению обстоятельств следует приписать, что я до сих пор ничего не мог Вам написать о г-не Горбунове -- потому что не видел еще Федорова, но как только выздоровею, тотчас пойду к нему и подробно напишу Вам результаты нашего свидания2.-- Теперь же, по поручению редакторов "Современника", обращаюсь к Вам с вопросом: не хотите ли Вы поместить Вашу последнюю комедию у них в журнале -- они примут ее с радостью и предлагают Вам за нее 250 руб. серебр. Если Вы согласитесь, то можете выслать ее на мое имя -- и поскорее -- потому что они хотели бы поместить ее в мартовской книге3. Также я попросил бы Вас, если это возможно -- прислать ко мне несколько рисунков г-на Боклевского (если не к "Бедность не порок" -- то хоть другие) -- я бы их здесь показывал людям со влиянием -- и это могло бы послужить в пользу г-ну Б<оклевскому>, произведения которого очень бы нужно было вывести на свет4. Прошу Вас ответить на оба мои запроса, чем весьма меня обяжете.
   Я видел Писемского, который велел Вам кланяться. Он уже поступил на службу -- и дела его на хорошей дороге5. Нечего говорить, что рисунки г. Б<оклевского> будут возвращены в совершенной целости и исправности.
   Прошу Вас поклониться от меня Садовскому -- гг. Горбунову и Эдельсону (надеюсь, что здоровье его супруги поправилось) -- желаю Вам здоровья и деятельности -- и остаюсь с совершенным уважением

преданный Вам

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Мой адресс: на Фонтанке, близ Аничкова моста, в доме Степанова.
  

380. К. Н. ЛЕОНТЬЕВУ

11(23) февраля 1855. Петербург

  

С.-Петербург, 11-го февраля 1855.

   Я виноват перед Вами, любезный Константин Николаевич -- вот уже третье большое письмо я получаю от Вас и до сих пор не ответил1. Извинением мне отчасти может служить моя поездка в Москву, продолжавшаяся гораздо долее, чем я ожидал (я уехал отсюда 8-го янв<аря> и вернулся только три дня тому назад, больной)2. Сейчас беРусь за перо с намерением поговорить с Вами. Прежде всего должен, к сожалению, сказать Вам, что пока Ваша повесть не напечатается, от Краевского денег ждать нечего; дела его журнала -- как и всех журналов -- идут плохо -- и он не далее как третьего дня разошелся с постоянным и деятельным своим сотрудником, Михайловым, за то, что тот у него попросил денег вперед. Впрочем, он намерен печатать Вашу повесть в следующем номере -- и ценсура об ней еще не имеет понятия3. Краевский надеется на благополучный исход. Как только повесть пропустится, деньги Вам будут высланы. Драмы Вашей буду ждать4. Кстати, адресс Вы ставите не совсем верно; вот он -- на Фонтанке, близ Аничкова моста, в доме Степанова. Я ошибся -- сообщая Вам мою критику на "Лето на хуторе"5 -- я хотел сказать "Ночь на пчельнике"6. Вы уже знаете, что и этот очерк запретили7. Для драмы Вашей постараюсь сделать всё возможное.
   Положение Ваше не совсем легко -- что же делать? -- потерпите; перемелется, авось мука будет. Главное, старайтесь, чтобы здоровье Ваше не повихнулось. Присланные вами 2 главы у меня в целости; первая в особенности мне понравилась8. Старайтесь (Вы мне позволите быть откровенным с Вами) быть как можно проще и яснее в деле художества; Ваша беда -- какая-то запутанность хотя верных,: но уже слишком мелких мыслей, какое-то ненужное богатство задних представлений, второстепенных чувств и намеков. Так, напр<имер>, я должен сознаться, что я решительно многого не понял в Ваших замечаниях насчет моих произведений, хотя я чувствовал, что в них много дельного и верного9. Вспомните, что как ни тонко и многосложно внутреннее устройство какой-нибудь ткани в человеческом теле, кожи напр<имер>, но ее вид понятен и однороден; как медик, Вы должны сочувствовать этому сравнению -- а у Вас иногда теряешься -- и сами Вы в самом себе теряетесь. Глядите больше кругом себя и возитесь меньше с самим собою.
  
   Greift nur hinaus in's voile Menschenleben...
   Und wo Ihr's packt -- da ist's interessant10.
  
   Еще раз прошу у Вас извинения за мои советы; но их мне внушает искреннее участие к Вам и желание, чтобы из Вас всё то вышло, что может и должно выйти.
   О себе ничего особенного не скажу; разные мысли бродят в голове -- разные литературные предположения -- но пока -- ничего не делаю, собираюсь издавать Фетова Горация11. Время такое тяжелое и смутное... Я остаюсь здесь до первых чисел апреля, а к 15 апреля я уже непременно буду в деревне12.
   Прощайте, любезный К<онстантин> Н<иколаевич>. Авось когда-нибудь придется увидеться, но во всяком случае прошу Вас быть всегда уверенным в искренней приязни

преданного Вам

Ив. Тургенева.

  

381. А. А. КРАЕВСКОМУ

14(26) февраля 1855. Петербург

  
   Любезный Краевский,
   Во-первых, посылаю Вам стихотворение Фета1, а во-вторых, позвольте обратиться к Вам с просьбой довольно странной -- и заранее попросить у Вас извинения, если Вы найдете ее вмешательством в чужие дела. Вот в чем дело: я знаю, что Вы с Михайловым расстались довольно неприязненно2 -- и мне бы хотелось Вас съютить опять, тем более, что во всем этом одно недоразумение и Вы друг другу нужны. Я знаю, что у Вас, при теперешних обстоятельствах, денег лишних нет; но Михайлову они крайне нужны -- и Вы, давши ему если не 500, то хоть 300 руб. сер., оказали бы ему действительную и великую уел угу,; за которую он был бы Вам благодарен. Деятельностью своею он скоро это вознаградит -- и мне останется только приятная мысль, что я послужил средством к восстановлению согласия между двумя людьми, которые и для своей пользы, и для пользы литературы не должны расходиться. Повторяю свою просьбу -- не пенять на меня за мое вмешательство -- и надеюсь, что вы уважите побуждения, которые мною {Было: меня} руководили при начертании этого письма.
   Ответ Вы можете прислать мне, я его передам Михайлову. Мое здоровье поправляется, и я думаю скоро выйти. До свиданья. Будьте здоровы.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

   Понедельник.
  
   P. S. Исполнением моей просьбы Вы бы лично меня одолжили?любезный А<ндрей> А<ксандрович>
  

382. М. Н. и В. П. ТОЛСТЫМ

14(26) февраля 1855. Петербург

  

С. Петербург.

14-го февр. 1855.

   "Мороз и солнце -- день чудесный!"1, как сказано у Пушкина -- а я всё сижу дома и только об вас вспоминаю, любезные друзья. Грипп всё не хочет меня оставить в покое -- впрочем, он здесь почти у всех. Спасибо вам за ваши милые письма -- очень я сочувствую неприятному положению, в которое Вас поставил князь Г., любезный граф, но на всё судьба и во всем судьба! Эта же самая судьба была причиною, что я, не дождавшись "Бедности не порока"2,-- уехал из Москвы, словно меня гнал кто -- и просидел четыре дня в Завидове... Что делать! Против судьбы не пойдешь... и если б человек всегда знал наверное, что ему готовит будущее, он бы поступал гораздо благоразумнее... Нужно покориться, не желать невозможного -- и, спокойно сдерживая свои желанья, ждать у моря погоды... Какой я философ стал -- а всё по милости гриппа!
   С тех пор, как я приехал, я не выхожу из квартеры -- но вижу довольно много людей, большей частью литераторов, которые приходят ко мне посидеть и поболтать. Нового, впрочем, ничего по этой части нету -- разве только что Гоголь весь пропущен ценсурой безо всяких исключений. Это очень приятная весть3. Биография Пушкина производит самое отрадное впечатление -- и отовсюду слышатся самые лестные отзывы труду Анненкова4. Мы в благодарность ему намерены дать обед в четверг -- надеюсь, что мое здоровье позволит мне на нем присутствовать5. Очень мне досадно, что, по милости проклятого гриппа -- я до сих пор не был в состоянии исполнить поручение Mlle Vergani, однако я думаю завтра попробовать выехать -- а то эдак конца не дождешься. Здесь происходят выборы на Ополчение -- начальниками С.-Петербургского ополчения выбраны Ермолов6 и наш сосед князь И. Л. Шаховской7 -- дружинными начальниками выбраны А. Зиновьев8 и Струков. Вот вам и все здешние новости.
   Напишите мне, когда вы думаете выехать из Москвы и нет ли известий от Льва Николаевича? Да что это за хорошая вещь, по поводу которой графиня хотела поговорить со мной -- и не поговорила? Как Ваше здоровье, моя любезная кума? Надеюсь, что хорошо -- а в деревне, летом, Вы совершенно поправитесь. Главное -- берегите себя.
   Делать -- по правде сказать -- я ничего не делаю. Для этого нужно спокойствие и уединение -- а у меня ни того, ни другого нет. Начал одну вещицу -- да только три страницы написал -- и остановился9. Когда Боткин уедет, у меня больше будет времени.
   Пока, прощайте, будьте здоровы и веселы, крепко жму вам руки и желаю всех возможных благ.

Преданный вам

Ив. Тургенев.

383. В. П. БОТКИНУ

22 февраля (6 марта) 1855. Петербург

  
   Посылаю тебе, любезный Боткин, твои штаны... А в какой ты день уехал!1 -- Я выехал, опять простудился и опять сижу. До другого разу.

Твой

И. Тургенев.

   Вторник.
  

384. М. Н. и В. П. ТОЛСТЫМ

25 февраля (9 марта) 1855. Петербург

  

С. Петербург.

25-го февр. 1855 г.

Любезные друзья мои,

   Пишу вам сегодня только несколько строк. Не ставу говорить вам о потрясающем событии, которое занимает теперь все умы...1 Хочу сказать вам два слова о себе. Вообразите вы себе, что я до сих пор нездоров и вышел только раз -- а именно на другой день кончины государя -- опять простудился и опять сижу дома -- и поручение Mlle Vergani исполнить до сих пор не мог! Эго очень досадно! Надеюсь, что дня через три опять поправлюсь -- и тогда первым моим делом будет исполнение этого поручения. Что вы примолкли? На последнее мое письмо к вам я еще не получил ответа2. Может быть -- вы уже выехали в деревню -- или собираетесь выехать? Как здоровье графини? Пожалуйста, уведомьте меня обо всем этом.. До свидания -- могу сказать -- до скорого свидания. Жму вам всем руки и остаюсь

преданный вам

Ив. Тургенев.

  

385. В. П. БОТКИНУ

28 февраля (12 марта) 1855. Петербург

  

С. Петербург

28-го февр. 1855.

   Не постигаю, вследствие каких причин твое письмо дошло до меня только сегодня, милый Боткин,-- что тут спрашивать -- если ты хочешь сюда приехать -- разумеется, остановись опять у меня -- я очень буду этому рад -- и ты сам видел, что ты меня нисколько не стесняешь. А я, вообрази себе, всё так же болен, если не хуже -- пробовал выходить два раза -- и теперь закаялся -- буду сидеть дома, пока совсем поправлюсь. Это очень скучно -- и действует на мой характер.
   До свидания -- приезжай -- и главное, будь здоров.

Твой

И. Тургенев.

  

386. М. Л. МИХАЙЛОВУ

Вторая половина февраля 1855. Петербург

  
   Увы! любезный Михайлов, наши старанья остались тщетными1 -- прилагаю при сем ответ Краевского2. Нечего делать. Хотел было Вам услужить -- да не удалось3.
   До свиданья.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

   На обороте:
   Михаиле Иларионовичу
   Михайлову
   (от Тургенева)
   на квартире г-на Авдеева4.
  

387. M. H. ТОЛСТОЙ

2(14) марта 1855. Петербург

  

2-го марта 1855.

С. Петербург.

   Сегодня Ваше рождение, любезная графиня -- поздравляю Вас -- и желаю Вам всех возможных благ на земле. Я получил дня два тому назад Ваше письмо, в котором гораздо больше скрытой горечи, чем бы следовало -- по-настоящему, ей совсем не следует быть. Вы пеняете на меня за мое молчанье -- или, говоря правильнее -- за краткость и сухость моих писем -- но Вы знаете, иногда пишешь коротко, потому что слишком много есть, что писать -- а я именно в таком положении нахожусь. Притом я до сегодняшнего дня никак не могу развязаться с моей глупой болезнью -- до сих пор не выхожу (надеюсь, однако, в первый раз выйти завтра) -- и вследствие этого несколько омрачился духом. Гигиенических снарядов я на себя еще не надел -- это делать можно, только когда здоров.
   Меня беспокоит приписка Вашего мужа -- он говорит о Вашей болезни -- надеюсь, что она незначительна и не более как грипп, который решительно погостил в нынешнем году у всех. Вы не можете себе представить, с каким я нетерпеньем жду весны. Жить теперь в Петербурге -- особенно не выезжая никуда -- тяжело. Притом же мне здешний климат решительно вреден. На весну, лето и осень у меня очень много литературных планов -- и я заранее радуюсь возможности толковать о них с Вами -- и подвергать их Вашему суду1. Я рад, что по крайней мере охота к литературе во мне не упадает -- во всех других отношениях я становлюсь тупым стариком.
   Пожалуйста, графиня, позаботьтесь о Вашем здоровье -- и не предавайтесь Вашей наклонности к хандре и мрачным мыслям. Хандра -- своего рода смерть -- а в жизни все-таки нет ничего лучше жизни, как она ни бывает подчас тяжела.
   До скорого свидания, Крепко жму Вам и графу руки и остаюсь

преданный Вам душою

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Пакет Mlle Vergani меня сокрушает -- в несчастный час она мне его дала! Первый мой выезд будет ей посвящен.
  

388. В. П. БОТКИНУ

4(16) марта 1855. Петербург

  
   Милый В<асилий> П<етрович>,твои панталоны давно к тебе отправлены -- и письмо тогда же послано на твое имя, со вложением нумеров железной дороги1. Если ты это письмо не получил, то вели, пожалуйста, осведомиться на станции Московской о пакете, адрессованном на твое имя.
   Жаль, что ты отложил свою поездку. Мое здоровье поправляется -- но медленно -- скверную я провел зиму! Я отсюда выезжаю, если буду жив, во вторник на Фоминой2.-- Напиши мне слова два о здоровье графини3.
   Все здешние4 живы и здоровы. Прощай -- жму тебе руку.

Твой

Ив. Тургенев.

   С. Петербург.
   4-го марта 1855.
  
   P. S. Твои панталоны уложены в небольшом пакете, клеенкой навыворот и с буквами: В. П. Б.
  

389. А. А. КРАЕВСКОМУ

Конец февраля -- начало марта ст. ст. 1855. Петербург

  

Любезный Краевский,

   Повесть, которую я Вам обещал, кончена1. Остается ее переписать. Пришлите мне, пожалуйста, порядочного переписчика.-- Я всё нездоров и всё не выхожу. Чёрт знает, что со мною делается. До свиданья.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

  
   P. S. В повести будет листа три печатных с небольшим. Не говорите, пожалуйста, о том, что я написал Вам повесть2.
  

390. А. А. КРАЕВСКОМУ

Середина марта ст. ст. 1855. Петербург

  

Любезный Краевский,

   Тяжкие времена, в которые мы находимся, заставляют меня обратиться к Вам с просьбой: не можете ли Вы заплатить мне за последнюю мою повесть1, а деньги, которые я Вам должен, считать за мною в качестве задатка других работ? (Кстати, будьте так добры и напишите, сколько я Вам должен.) В "Пасынкове" не с большим 2 листа -- кажется, не будет дорого, если Вы дадите мне за него 125 руб. сер. "Совр<еменник>" мне дает 75 р. с листа -- но мне хочется доказать Вам, что я помню Ваши услуги и мое долгое бездействие.
   До свидания вечером.

Ваш Тургенев.

  
   P. S. Если б Вы могли дать мне 200 р.-- прибавив 75 к тому, что я уже должен, это было бы великолепно -- но надо и честь знать.
   P. S. Вы можете вручить деньги этому посланному.
  
   На обороте:
   Андрею Александровичу Краевскому
   от Тургенева.
  

391. М. Н. и В. П. ТОЛСТЫМ

22 марта (3 апреля) 1855. Петербург

  

С. Петербург.

22-го марта 1855.

   Милые мои друзья, я получил ваше письмо, в котором вы меня извещаете о вашем отъезде в деревню; если буду жив и здоров, надеюсь увидать вас через две недели -- не позже -- я отсюда хочу выехать 30-го марта -- весна зовет в деревню -- да и здесь делать нечего 1. Надеюсь застать вас всех в хорошем здоровье. Я видел здесь графа Сергея Николаевича -- он сообщил мне несколько известий о Льве Николаевиче. Пожалуйста, перецелуйте ва меня всех ваших детей -- и кланяйтесь всем знакомым, начиная с Дельвигов2. Мое здоровье теперь порядочно -- а в деревне, я уверен, мы все заживем припеваючи. Ваше ружье, любезный граф, отделано весьма хорошо -- я Вам его привезу. Итак^ до скорого свиданья -- жму вам всем руки.

Преданный вам

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Боюсь, как бы меня не выбрали в ратники3 -- это было бы плохо.
  

392. Е. Я. КОЛБАСИНУ

28 марта (9 апреля) или 4(16) апреля 1855. Петербург

  

Любезный Колбасин,

   Соллогуб приезжает завтра с Кавказа -- и меня попросили <отложить> отъезд свой до середы -- о чем Вас предуведомляю. Зайдите в течение дня.

Ваш

И. Тургенев.

   Понедельник вечером.
  
   На конверте:
   Алексею {Так в подлиннике, по-видимому, описка, вместо: Елисею} Яковлевичу Колбасину.
  

393. А. Ф. ВИДЕРТУ

5(17) апреля 1855. Петербург

  

С. Петербург,

5 апреля 1855.

   Я еду завтра в деревню1, любезный Видерт (кстати, вот Вам мой полный адресс: Ивану Сергеевичу Т<ургенев>у. Орловской губернии, в город Мценск, в село Спасское. Лучше, если к этому прибавить немецкий перевод) -- и только вчера получил Ваше письмо2. Благодарю за присылку рецензий, которые только уже слишком лестиы -- должно приписать это новости предмета и представляемого быта3. Некрасов теперь у себя в деревне4 -- в мае месяце будет у меня5, а осенью непременно поедет за границу6. С ним я перешлю Вам все обещанные книги. Оказия, на которую я надеялся -- лопнула, да и вообще теперь трудно что-нибудь переслать. Вот если мир сделаем -- другое дело!7 Но это всё в мраке будущности. Очень сожалею о Вашем нездоровье и надеюсь, что деревенский воздух Вас восстановит. Пишите ко мне, и я буду писать к Вам. При оказии пришлите 2-ю часть Вашего перевода8 на имя Панаева (т. е. в редакцию "Современника"). Кланяйтесь всем добрым знакомым, не забывая Пича9. Жму Вам руку -- из деревни напишу письмо побольше, а теперь некогда -- хлопот полон рот. Прощайте, будьте здоровы и веселы.

Душевно Вам преданный

Ив. Тургенев.

  

394. А. А. ФЕТУ

8(20) февраля -- 6(18) апреля 1855. Петербург

  
   Некрасов, Панаев, Дружинин, Анненков, Гончаров -- словом, весь наш дружеский кружок вам усердно кланяется. А так как вы пишете о значительном улучшении ваших финансов, чему я сердечно радуюсь, то мы предлагаем поручить нам новое издание ваших стихотворений, которые заслуживают самой ревностной очистки и красивого издания, для того чтобы им лежать на столике всякой прелестной женщины1. Что вы мне пишете о Гейне?2 Вы выше Гейне, потому что шире и свободнее его.
  

395. A. H. ОСТРОВСКОМУ

7(19) апреля 1855. Москва

  
   Любезный Александр Николаевич, я сегодня приехал в Москву -- и очень желаю Вас видеть -- будете Вы завтра вечером около 8 часов дома? Я непременно буду у Вас. До свидания.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

   Четверг.
   На обороте:
   У Николы в Воробине, в доме Островского.
   Его высокоблагор<одию>
   Александру Николаевичу
   Островскому.
  

396. Н. А. НЕКРАСОВУ

29 апреля (11 мая) 1855. Спасское

  

С. Спасское.

29-го апреля 1855.

   Любезный Некрасов, наконец ты дал об себе весточку1 -- а то я бы и рад был написать к тебе -- да не знал куда.
   О прошедшем не стану тебе говорить -- оно так невесело, что чем скорее забыть его, тем лучше2 -- а главное, что твое здоровье -- и где ты собираешься прожить лето?3 Комната твоя здесь тебе готова, и, если б ты вздумал приехать сюда, пока охота еще не началась, очень бы ты меня обрадовал. Я только вчера вернулся из поездки за 250 верст на дупелей4 -- охотился изрядно -- всякой дичи убито 220 штук. Я теперь до Петрова дня никуда ни ногой5 -- стало быть, ты меня во всякое время застать можешь. Это было бы очень не дурно -- и для твоего здоровья полезно -- потому что я боюсь, что у себя в деревне ты заскучаешь и расхандришься.
   Порфирий тебе кланяется и повторяет, что он тебя вылечит. Он Колбасину уже значительно помог6. Он его лечит одним молоком. Ты бы здесь приготовил собрание твоих стихотворений к печати, которое непременно надо издать зимой7. Напиши мне, что ты намерен с собой делать. До свиданья.

Твой

Ив. Тургенев.

  

397. Д. Я. КОЛБАСИНУ

4(16) мая 1855. Спасское

  

С. Спасское.

4-го мая 1855.

Любезный Колбасин!

   Брат Ваш Вам пишет, и потому Вы знаете, что мы здесь делаем1. Не стану об этом распространяться -- пока -- недурно -- что будет далее. Благодарю Вас за хлопоты о квартере и проч. Теперь прибавлю еще два поручения к прежним -- а именно: сделайте одолжение, вышлите нам сюда (из аптеки Гаугера) тильмановских капель -- несколько склянок -- и коробку в 50 порошков nux Vomica Мандта. У нас здесь появились холерические признаки -- должно надеяться, что они скоро исчезнут. Деньги на эти покупки -- а равно и на другие -- возьмите от моего имени у Анненкова, которому я отдам их здесь -- вот средство заставить его приехать2. Впрочем, так как, может быть, у него сейчас не будет, то посылаю Вам 8 р. сер. (восемь)3. Что касается до Панаева, то я ему напишу по получении книжки, и также напишу Некрасову, что будет действительнее4.
   Погода у нас стоит чудесная -- всё зеленеет и цветет. (Не забудьте порошков против собачьей болез<н>и и седла -- и высылки остальных старых нумеров журналов -- и pastilles Vichy от Гаугера.) За всё Вам очень благодарен и кланяюсь низко.
   Передайте также мой поклон всем добрым знакомым.

Ваш

Ив. Тургенев5.

  

398. П. В. АННЕНКОВУ

13(25) мая 1855. Спасское

  

С. Спасское.

13-го мая 1855.

Любезный Анненков,

   Во-первых, прилагаю Вам письмо к А. К. Толстому1; во-вторых, извещаю Вас, что вчера приехали сюда Боткин, Григорович и Дружинин.-- Очень часто вспоминаем об Вас -- и жалеем, что Вас также нет здесь. Мы надеемся провести время здесь приятно2 -- устраиваем, между прочим, кегли -- вино нам привезли и т. д. Некогда писать подробно -- Вы опять скажете, что мои письма коротки -- но что же делать!
   Погода славная -- других новостей у нас нет -- но какая новость может быть лучше этой? Я всё еще надеюсь, что Вы сюда приедете -- хотя Вы с такими светлыми взорами обещали, что нельзя было не усомниться!
   Кстати, не забудьте написать, куда именно поехали Тургеневы3 и как их адресс? До свидания.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

  

399. А. К. ТОЛСТОМУ

13 (25) мая 1855. Спасское

  

Любезный граф,

   Во-первых, пользуюсь случаем напомнить Вам о себе -- а во-вторых, обращаюсь к Вам с следующей просьбой (Вы меня избаловали). У меня есть давнишний приятель, Михайло Александрович Языков, прекраснейший, честнейший и милейший человек, которого я люблю от души. Он находится в обстоятельствах весьма тесных, боится лишиться небольшого казенного местечка, которым живет -- и судьба его вообще принимает вид не очень веселый1. Позвольте рекомендовать его Вашему вниманию; всякое одолжение, которое Вы ему окажете, я сочту гораздо более чем за личное одолжение. Мне совестно так часто беспокоить Вас просьбами -- но что прикажете делать? Пеняйте на себя сами -- будь Вы иной,-- Вас бы не беспокоили.
   Я живу в деревне -- и предаюсь всем удовольствиям "сельской тишины" -- насколько это возможно при нынешних обстоятельствах. Погода чудесная. Что Вы делаете, и где Вы? Пишу Вам на всякий случай в Петербург. Напишите, пожалуйста, о себе. Куда идет Ваш полк -- и начинаете ли Вы втягиваться в военную службу 2. Передайте мой почтительный поклон Вашей матушке -- а также поклонитесь всем хорошим знакомым, начиная с Софьи Андреевны. Будьте здоровы и не забывайте

искренно Вам преданного

Ив. Тургенева.

  
   На конверте:
   Его сиятельству
   графу Алексею Толстому
   от Ив. С. Тургенева.
  

400. H. A. НЕКРАСОВУ

21 мая (2 июня) 1855. Спасское

  

С. Спасское.

21-го мая 1855.

   Любезный Некрасов, не могу не сообщить тебе, что вот уже более недели, как у меня живут Григорович, Боткин и Дружинин1 -- мы очень весело проводим время, затеяли домашний театр, у нас биллиард, кегли и т. д. Что бы тебе также приехать? Охоты теперь никакой нет. Дай о себе по крайней мере знать, как твое здоровье? Все они тебе кланяются. Я тебе отвечал на твое письмо щ теперь пишу по тому же адрессу2. Кстати, у меня есть до тебя важная просьба -- Колбасину очень нужны деньги -- ты распорядись так, напиши Панаеву, чтоб их выдали его брату в Петербурге3. Пожалуйста, не забудь -- этим и его и меня очень обяжешь. Да приезжай -- я боюсь, ты там захандришь. До свидания.

Душевно тебе преданный

Иван Тургенев.

  

401. M. H. ТОЛСТОЙ

21 мая (2 июня) 1855. Спасское

Любезная графиня,

   Спасские литераторы чрезвычайно были удивлены и обрадованы Вашей милой присылкой -- и прочли ее с истинным наслажденьем. Непременно надобно разыграть Вашу пословицу, разберите у себя женские роли, а кто-нибудь из нас возьмет на себя мужскую!1 Ждем Вас с нетерпеньем в понедельник не слишком поздно -- театр уже совершенно готов2. Кланяемся всем Вашим и соседям Вашим -- и еще раз благодарим. До свидания.
   За всё общество:

Ив. Тургенев.

   На обороте:
   Ее сиятельству
   графине Марии Николаевне
   Толстой.
  
   Виноват: забыл написать, что посылается роль к барону Дельвигу3 -- и попросите ее выучить к понедельнику.
   С. Спасское.
   21-го мая 1855.
  

402. Д. Я. КОЛБАСИНУ

29 мая (10 июня) 1855. Спасское

Любезный Колбасин!

   Пишу Вам сегодня всего два слова: прежде всего благодарю Вас за исполнение поручений -- всё прекрасно!1 Брат Ваш здоров, мы здесь веселимся, у нас был домашний театр2, теперь опять несколько утихло. Сделайте одолжение, позвольте подателю сего, Соломатину, поселиться на моей квартере, в комнате Захара3, с тем, чтобы он жил там тихо и чисто. Будьте здоровы и не озлобляйтесь слишком.
   До свидания.

Преданный

Ив. Тургенев.

   29-го мая 1855.
  

403. С. Т. АКСАКОВУ

2(14) июня 1855. Спасское

  

С. Спасское.

2-го июня 1855.

   Раз десять собирался я к Вам писать, любезный и почтенный Сергей Тимофеевич, но у меня полон был дом гостями, которые разъехались только вчера, прожив три недели -- и я не имел минуты свободного времени. Ваше письмо, полученное мною на днях, заставило меня покраснеть -- мне стало стыдно своей лени, и я поспешил взяться за перо.-- Гостили у меня Григорович, Боткин и Дружинин; мы проводили время очень весело -- разыграли на доморощенном театре доморощенный же фарс1 и т. д. и т. д. Теперь опять в доме всё пусто -- и я не прочь отдохнуть. Я должен, однако, Вам отдать отчет в своих охотничьих похождениях. Я приехал сюда 12-го апреля -- и, к изумлению, не застал уже ни одного вальдшнепа -- они уже протекли -- в нынешнем году всё делается двумя неделями раньше обыкновенного -- и реки прошли в половине марта, наделав много разорения и убытков. 18-го апреля я отправился на весенних дупелей и бекасов на берега Десны, в 200-х верстах отсюда. Дупелей и бекасов мы уже застали на яйцах, однако еще были точки -- и охота вышла недурная. В 5 полей мы на 4 ружья убили 220 штук. На мою долю пришлось 52. Я стрелял довольно плохо, зато собака моя меня порадовала. Время стояло превосходное -- и я вполне насладился весною. В одном из моих полей -- я убил странную птицу: помесь курочки и коростеля. Рост ее и весь склад был коростелиный -- перья на спине, как у него; перья на груди, животе и боках -- как у курочки, нос весь красный и длиннее и острей, чем у коростеля. К сожалению, чучелы я не мог сохранить.-- Я до сих пор вовсе не знал, как кошка ловит рыбу -- и даже всегда удивлялся, отчего она так до нее жадна -- теперь это мне понятно. Век живи -- век учись. Мне очень приятно, что гр. Соллогуб доставил Вам наконец "Постоялый двор" -- и еще приятнее, что это заставило Вас вспомнить обо мне и написать ко мне2; считаю излишним говорить Вам, как Ваше одобрение и память Ваша обо мне -- мне дороги.
   Я пока ничего не делаю, но собираюсь приняться снова за свой роман3 и переделать его с основанья.-- Здоровье мое порядочно.
   Ради бога, издайте Вашу книгу в Петербурге и не позже первых чисел октября. Это непременно нужно4. Что делает мой тезка?5 Спасибо К<онстантину> С<ергеевичу> за поклон.
   Я отсюда выеду в половине октября -- как только кончатся осенние вальдшнепы -- и непременно к Вам из Москвы заеду6. Но до того времени мы, я надеюсь, не раз перепишемся.
   Передайте мой усердный поклон Вашей супруге и всем Вашим; будьте здоровы и не забывайте

душевно Вам преданного

Ив. Тургенева.

  

404. П. В. АННЕНКОВУ

2(14) июня 1855. Спасское

  

С. Спасское.

2-го июня 1855.

Любезный Анненков,

   Вчера уехали от меня Григорович, Дружинин и Боткин, погостив у меня три недели -- и сегодня я пишу к Вам, что до сих пор было почти невозможно. Мы проводили время очень приятно и шумно -- разыграли на домашнем театре фарс нашего сочинения и пародированную сцену из озеровского "Эдипа"1, в костюмах, с декорациями, занавесом, публикой, вызовами, соперничеством и маленькой даже интрижкой -- словом, со всеми принадлежностями домашнего театра; ели и пили страшно, играли в биллиард, кегли, катались на лодке, ездили верхом, врали и говорили серьезно до 2-х часов ночи -- словом, кутили; а теперь я один и не прочь отдохнуть от этой шумной жизни; если удастся, намерен даже поработать. Я здесь останусь три недели; а там поеду в самую глушь Полесья, за 250 верст отсюда -- стрелять тетеревов. -- Я Вас, вероятно, не увижу в нынешнем году -- Вы до 20-го июня вряд ли выберетесь из Петербурга, но если б это Вам удалось, то знайте, что до 25-го я буду дома и очень обрадуюсь Вашему приезду.-- В таком случае не забудьте захватить с собой мою "Revue des Deux Mondes" от Исакова -- Пушкина Вы мне во всяком случае пришлите, как только он будет кончен2. Спасибо за хлопоты о Беленковых3 -- письмо мое к Толстому4 Вы, вероятно, уже получили. Насчет Феоктисты дело выходит скверно -- тем более, что это дело не моих рук -- пожалуйста, оказывайте ей свое покровительство, а я ей на днях вышлю опять рублей 25, скажите ей это5. Не забудьте мне прислать адресc, где живут Тургеневы в деревне -- пожалуйста, не забудьте. Я опять что-то стал часто думать об О<льге> А<лександровне>. Очень бы хотелось посмотреть книгу Чернышевского -- я о ней пишу к Базунову6. Колбасин благодарит Вас за Ваш отзыв об его повести -- он совершенно справедлив7. Теперь ему остается трудиться и работать -- а начало не худо. Есть талант -- надобно его разработать. К сожалению, "Современника" всё еще здесь нет, хотя "Отечественные) зап<иски>" давно присланы -- это, однако, стыдно Панаеву -- puisque Panaïeff il y a. Мне что-то сдается, что "Современник" скоро затрещит.
   Григорович скоро будет в Петербурге и расскажет Вам про наше житье-бытье. Здоровье мое не худо -- одно скверно -- холера, говорят, проявилась в Карачеве и сюда идет. Но что будет -- то будет!
   У нас стоит засуха. Травы все пропали -- и овсы едва ли не пропадут вместе с остальным яровым хлебом. Не весело!
   Я Вам вышлю 15 руб. (вместе с 25-ю для Ф<еоктисты>) с будущей почтой. Кетчера запишите на меня.
   До свидания... но когда? В июне надеяться нечего -- авось в сентябре 8. Будьте здоровы -- и пишите. Кстати, почему Вы велели Колбасину сказать мне, что я "штучка"? Непонятно!

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

   P. S. Сообщите мне также адресс Смирновой (А<лександры> О<сиповны>)9.
  

405. И. И. ПАНАЕВУ

2(14) июня 1855. Спасское

  

С. Спасское.

2-го июня 1855.

Любезный Панаев,

   Всё это время я собирался к тебе писать -- да у меня гостили Григорович, Боткин и Дружинин -- вчера только уехали -- и минуты не было свободной. Мы здесь кутили, играли на театре и т. д. Григорович, который скоро будет в Петербурге -- тебе об этом расскажет. Я теперь остаюсь один -- и намерен приняться за работу. Авось сделаю что-нибудь путное для "Современника". Кстати, "Совр<еменник>" за май еще не получен -- а "Отеч<ественные> зап<иски>" уже две недели как прибыли. Отчего это? Вследствие этого я не могу сообщить тебе тех замечаний, которых ты желаешь1. Посылаю тебе стихотворение Фета, но умоляю, чтобы не было опечаток2. В "С. П.б<ург>ских ведомостях" глумились над:
  

"Каждый звук оспаривал у груди" 3...

  
   А чем он виноват?
  
   Памяти
   Дмитрия Львовича Крюкова4
  
   Когда светильником, пред нашими очами,
   Ко храму римских муз ты озарял ступень --
   И чудилося нам невольно, что над нами
                       Горация витает тень --
  
   Впервые, над трудом, восторженные слезы
   Исторгнул дышащий из уст твоих певец --
   Пленили нас его неблёкнущие розы
                       И зеленеющий венец.
  
   В замолкнувший чертог к Минерве и к Зевесу
   Вслед за тобой толпа ликующая шла --
   И тихо древнюю ты раздвигал завесу
                       С громодержащего Орла.
  
   Но светоч твой угас. Надежного союза
   Судьба не обрекла меж нами и тобой --
   И лиру уронив, поникла молча муза
                       В слезах над урной гробовой.
  
                                                               А. Фет.
  
   Четче я писать уж не умею -- вторично умоляю: без опечаток! Как твое здоровье? Мое порядочно; напиши, где ты проводить лето -- и что у вас там делается. Прощай -- жму тебе руку и кланяюсь всем друзьям.

Твой

Ив. Тургенев.

  

406. И. И. ПАНАЕВУ

13(25) июня 1855. Спасское

  

С. Спасское.

13-го июня 1855.

Любезный Панаев,

   В ответ на твое письмецо1 скажу тебе, что с отъезда моих гостей (Григоровича, Дружинина и Боткина) я принялся за работу -- и пишу повесть для "Современника", большую, которую назначаю в сентябрьский или октябрьский No2 -- а рассказа пока нет -- и если будет, то очень небольшой -- и то наверное обещать не могу3.-- Я должен тебе сказать, что я рад отказу Бекетова4; если б он пропустил "Переписку" -- и она бы у вас явилась -- я был бы поставлен в весьма ложное и неприятное положение к Краевскому, которому эта повесть -- пока -- принадлежит5.-- Боткин, кажется, оканчивает Карлейля6.-- Я не имел времени прочесть всего номера (5-го) "Современника"7 -- но он мне кажется удачно и приятно составлен -- а по заглавию -- 6-й -- еще лучше8. Но, пожалуйста, распорядись, чтобы книжки приходили сюда по крайней мере в одно время с книжками "О<течественных> з<аписок>" -- а то они всегда приходят дней 10 позднее -- это в провинции чрезвычайно важно. "Вы еще не получали Вашего журнала? -- А уж я получил!" -- и т. д.
   Скажи Анненкову, что я теперь рассчитываю на его приезд осенью -- а отсюда я еду через 12 дней за 250 верст на месяц. От 25-го июля до 10-го августа я буду опять дома -- а там от 8-го сентября до ноября9.
   Будь здоров.-- Повесть непременно будет -- но рассказ я теперь писать просто не могу -- может быть, еще удастся -- и я пришлю. Жму тебе руку и кланяюсь всем Друзьям.

Твой

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Скажи Базунову (я уж писал к нему об этом10 -- но ты повтори) -- отчего он не высылает мне "Москвитянина"?
  

407. П. В. АННЕНКОВУ

15(27) июня 1855. Спасское

  

С. Спасское.

15-го июня 1855.

   Спасибо за письмо1, любезный П<авел> В<асильевич> -- но отчего Вы мне не прислали адресса Тургеневых2, о котором я Вас просил? Мне это очень нужно -- пожалуйста, пришлите. Также, если Вы что-нибудь можете сделать до Вашего отъезда в пользу Беленковых3 -- очень бы я был Вам благодарен. Мне очень досадно, что я Вас еще не скоро увижу -- я отсюда еду дней через 10 -- а Вы, я думаю, раньше первых чисел июля не выберетесь из Петербурга4. Хоть в сентябре заезжайте.-- А что делает Феоктиста?5
   Мы здесь радуемся отражению севастопольского штурма (6 июня)6 -- но, может быть, уже с тех пор он был повторен. А то всё были известия не веселые. Иностранные газеты хоть в руки не бери.
   Я принялся помаленьку опять за работу -- что-то выйдет?7 Время здесь стояло ужасное; такая было сделалась засуха -- что должно было опасаться голодного года; все мы ходили в одних рубашках, сидели в темных комнатах -- это было нечто ужасное, вроде тюремного заключения -- и напоминало даже Уголино8 и другие жестокие случаи. Теперь, слава богу, это миновалось -- пошли дожди -- и мы ожили.
   После ликований и беснований, о которых Вам, вероятно, рассказал Дружинин или Григорович, настала великая тишина, которой я, между прочим, рад. Но я также рад прошедшим беснованиям и особенно нашим вечерним беседам, из коих многие весьма были приятны и поучительны.
   Здесь еще холеры нет -- но мы ее ждем -- а желудок мой сперва был хорош, потом расклеился, теперь опять справился.
   Жаль бедного Абазу9. Изо всего семейства он только один и был порядочный. А что делает M-me Милютин?
   Толстых я вижу довольно часто -- напишите мне, хороша ли статья Толстого -- "Севастополь"10 -- ибо книжка "Современника", в которой она помещена -- раньше 8 или 10-го июля не будет. Бог их знает, как они распоряжаются!
   Прислал мне Боткин статью Дружинина (в "Библ<иотеке> для чт<ения>") о Вашем издании Пушкина. Очень она хороша, хотя мне досадно, что он не замечает или не хочет заметить исторического значения Гоголя11. Если же он скажет, что об этом значении трудно распространяться, то лучше было совсем пройти Гоголя молчаньем. Но все-таки много хорошего в его статье.
   Прощайте, любезный П<авел> В<асилъевич> -- будьте здоровы -- и приезжайте в сентябре -- а пока -- пишите.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Еще просьба и очень важная: не можете ли Вы достать мне деревенский адресс Льва Вакселя? Вероятно, его знают на его городской квартире, у Старообрядческой церкви, в доме Сивкова. Не забудьте также адресс Смирновой.
  

408. В. П. БОТКИНУ

17(29) июня 1855. Спасское

  

С. Спасское.

17-го июня 1855.

Милый Боткин,

   Душевное спасибо тебе и твоим двум спутникам за забавное и подробное описание вашего путешествия в Дулебино. Я хохотал до упаду -- и мысленно переносился к вам и к вашему пребыванию у меня1. Теперь у меня всё тихо и смирно, как в монастыре: сперва было настала такая жара и засуха, что мы чуть с ума не сошли, сидели в темноте и с трудом дышали; но, к счастью, пошли дожди -- и мы с Колбасиным принялись за работу.-- Желал бы я хоть на этот раз оправдать малейшую часть надежд, тобою на меня возлагаемых; написал сперва подробный план повести, обдумал все лица и т. д. Что-то выйдет? Может быть -- чепуха. Посмотрим, что-то скажет эта последняя попытка?2
   Статью о Пушкине я прочел -- с великим наслаждением. Благородно, тепло, дельно и верно. Это лучшая вещь, написанная Дружининым. Но опять-таки в отношении к Гоголю он не прав...3 То есть -- в том, что он говорит, он совершенно прав -- но так как он всего сказать не может -- то и правда выходит кривдой.-- Бывают эпохи, где литература не может быть только художеством -- а есть интересы высшие поэтических интересов. Момент самопознания и критики так же необходим в развитии народной жизни, как и в жизни отдельного лица -- но ты знаешь, что я хочу сказать. А все-таки статья славная -- и когда ты будешь писать Дружинину, передай ему мое искреннее спасибо4. Многое из того, что он говорит, нужно нынешним литераторам мотать себе на ус -- и я первый знаю, où le soulier de Gogol blesse. Ведь это на меня Дружинин сослался--говоря об одном литераторе, который желал бы противовесия гоголевскому направлению... всё это так; -- но о Пушкине он говорит с любовью, а Гоголю отдает только справедливость, что, в сущности, никогда не бывает справедливо.
   Графиню я видел только раз после твоего отъезда; она велит тебе кланяться. Каратеев не приезжал... Помнишь: "Ах Василий -- о Василий!".
   Пока писать больше нечего.
   "Après tant de malheurs, Rhadamiste, est-ce vous?"5.
   Ты видел у нас старую экономку, Прасковью Ивановну? Она, как только выслушала до конца нашу пиесу, говорят, всплеснула руками и воскликнула: "Да это он сам (т. е. я) на себя написал, себя вывел!" -- Каково мнение обо мне моих подчиненных? Но триумф остался за тобой6.
   Прощай, брат, будь здоров и пиши, когда нечего делать. Я получил от Панаева письмо, в котором он умоляет помочь "Современнику"; просит, чтоб я напомнил тебе о Карлейле -- и т. д. Надо будет помочь этому свистуну7.
   На днях явится к тебе от меня посланец, Ф. Лобанов или другой. Заезжай, пожалуйста, к Арльту -- и спроси его, нет ли книг для меня -- и если есть, возьми и передай их посланцу.
   Я еду отсюда 26-го и буду в отсутствии до 20-го июля -- буду бить тетеревов в Жиздренском уезде.

Твой

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Пришли мне адресс деревни Дружинина -- я не помню, в Гдов или в Лугу -- ему пишут?8 Я тебе вместе с посланцем пришлю экземпляр Alfred de Musset, который ты забыл здесь.
  

409. А. А. КРАЕВСКОМУ

17(29) июня 1855. Спасское

  

С. Спасское.

17-го июня 1855.

   Что Вы поделываете, любезнейший Андрей Александрович? О себе я Вам не рассказываю, потому что, я знаю, Вы видели Григоровича -- и потому до малейшей подробности извещены о всем, что здесь происходило1. Скажу только, что с отъезда дорогих гостей я принялся за работу и надеюсь приехать в Петербург (это будет в октябре) не с пустыми руками2. А что, кстати, ничего не слышно о ценсурном уставе и т. д., и т. д.?3
   Обращаюсь к Вам с следующим запросом: не нужна ли Вам к сентябрьской книжке повесть Колбасина (автора "В деревне и в Петербурге", повести, помещенной в майской книжке "Современника")? Она будет листов в 7. Я знаю ее план и ее начало -- и мне кажется, что она выйдет очень недурна. Дайте ответ, нужна ли она Вам?4
   Что делают англо-французы перед Кронштадтом? Авось их отобьют так же, как отбили их от Севастополя 6-го июня? Нас это известие здесь сильно порадовало, и мы кричали ура!5
   Здоровье мое порядочно -- надеюсь, что Вы также здоровы. Кланяюсь всем Вашим, крепко жму Вам руку и остаюсь

душевно Вам преданный

Ив. Тургенев.

  

410. Я. П. ПОЛОНСКОМУ

17(29) июня 1855. Спасское

  

С. Спасское.

17-го июня 1855.

   Спасибо, что вспомнили обо мне, любезный Полонский1. Мне очень досадно -- во-первых, что Вы ко мне приехать не можете, а во-вторых, что Данилевский испортил Ваше издание. Впрочем, охота же Вам была поручать издание такому свистуну! Это очень неприятно -- постарайтесь, чтобы дело не затянулось -- и издавайте скорее Вашу книгу. Крайне мне обидно также, что я Вам помочь не могу -- но я сам в таких тонких обстоятельствах, что чудо! Я в противном случае попросил бы у Вас позволения помочь Вам загладить нелепость Данилевского -- но теперь -- делать нечего!2
   У меня гостили Григорович, Дружинин и Боткин. Мы время проводили очень весело, разыграли на домашнем театре глупейший фарс собственного изобретения и пр. и пр.3 Теперь всё стало у меня в доме очень тихо, и я принялся за работу. Ужасная засуха чуть не помешала всему, заставляя сидеть в темных комнатах и лишая всякой возможности работать; но теперь, к счастью, пошли дожди; а то бы все хлеба пропали.
   Вы, вероятно, уже узнали, что Некрасов в Москве давно (в гостинице Шевалье) -- и уже, может быть, видели его4.
   Скажите Ивану Федоровичу5, что я очень благодарен ему за его память обо мне и приписку -- и непременно у него буду в мой проезд через Москву -- в октябре месяце6.
   Я отсюда еду через 10 дней, за 250 верст, на тетеревов -- в Жиздренский уезд -- и проживу там три недели. С 20 июля я опять в Спасском.
   Будьте здоровы, не хандрите -- и работайте. Сколько я слышал, Ваш последний рассказ7 всем нравится -- это должно поощрить Вас. Еще раз жму Вам руку и остаюсь

преданный Вам

Ив. Тургенев.

  

411. Д. Я. КОЛБАСИНУ

27 июня (9 июля) 1855. Спасское

  

С. Спасское.

27-го июня 1855.

Любезный Колбасин!

   С сею же почтой посылается Вам серия в 200 руб.-- для уплаты за квартеру. Вы возьмите с управляющего или даже с самого г-на Степанова расписку. Также посылаю Вам записку к Панаеву1, по которой, я надеюсь, этот смертный выдаст Вам 50 р. сер., которые он должен Вашему брату2.
   Из оставшихся у Вас денег можете удовлетворить скромно требующего швейцара.
   С будущей почтой я Вам вышлю 25 руб. сер. (если смогу -- то 50) для злополучной Феоктисты, которую прошу Вас навещать, хотя изредка, и поддерживать в духе.
   А мы здесь в плохих обстоятельствах. Холера свирепствует вокруг нас. В Шаламове всё семейство одних Шаламовых (не наших) вымерло3. Это не способствует к усилению в нас веселия. Послезавтра Петров день -- а я на охоту не еду -- ибо там, куда бы я должен был ехать, тоже холера.
   Я боюсь, чтобы "юный живописец"4 не <--> моей столовой... Отчего он не остался в Захаровой комнате?
   Прощайте -- до следующей почты. Ваш брат здоров и понемногу работает.-- Поклонитесь от меня Тютчевым Дарье Ивановне и Анне Захаровне. Наши все Вам кланяются.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

  

412. И. И. ПАНАЕВУ

27 июня (9 июля) 1855. Спасское

  

С. Спасское.

27-го июня 1855,

   Я получил твое письмо1, любезный И<ван> И<ванович>, и наперед извиняюсь, что отвечать буду в немногих словах -- кругом свирепствует у нас холера -- а ты знаешь, как это на меня действует. Я прочел "Севастополь" в "Инвалиде"2 ("Современника" еще нет) -- и пришел в совершенный восторг. Дай бог таких статей побольше!
   Повесть я пишу деятельно (уже 66 страниц написано) и к желаемому тобою времени доставлю3. О "Переписке" я уже тебе писал4.
   Прошу тебя убедительно выдать г-ну Колбасину (Д<митрию> Я<ковлевичу>) 50 рублей серебром, добавочных за повесть его брата (он получил 100)5. Это выйдет меньше чем по 20 руб. за лист. Очень ты меня этим обяжешь.
   Надеюсь, что ты здоров и весел -- это главное. Поклонись от меня всем друзьям. Жму тебе руку.

Преданный тебе

Ив. Тургенев.

  
   На обороте:
   Его высокоблагородию
   Ивану Ивановичу
   Панаеву.
   (От Тургенева).
  

413. П. В. АННЕНКОВУ

1(13) июля 1855. Спасское

  

С. Спасское.

1-го июля 1855.

Любезный Анненков,

   Буду краток -- ибо, во-1-х) не знаю, застанет ли мое письмо Вас в Петербурге -- а во-2-х) здесь холера свирепствует -- и это сильно действует на мои способности.
   1) За Беленковых спасибо; пусть будет всё так, как Вы сделали1. Это прекрасно.
   2) 15 рублей Вам вручит Колбасин2. Ему же поручается Феоктиста3.
   3) Повесть Нарской4 в июньской книжке "Современника" прелесть -- в первый раз женщина заговорила в литературе -- а Чернышевского за его книгу5 -- надо бы публично заклеймить позором. Это мерзость и наглость неслыханная.
   4) Я не поехал на охоту оттого, что там, куда еду, холера -- но так как она и здесь сильна, то всё равно -- еду завтра6.
   5) Сообщите мне Ваш деревенский адресс и пишите. Надеюсь, что Вы не забудете выслать мне всего Пушкина7.
   6) С графиней -- все дела покончены и сданы в архив8.
   Прощайте -- будьте здоровы и до свидания -- если холера позволит.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

  

414. Д. Я. КОЛБАСИНУ

2(14) июля 1855. Спасское

  

С. Спасское.

2-го июля 1855.

Любезный Колбасин,

   Посылаю вам 40 руб.1 сер., из коих 15 отдайте Анненкову, 20 -- Феоктисте, а на остальные купите и перешлите сюда тильмановских капель и pastilles Vichy. Напишите также, получили ли Вы 200 руб. на уплату за квартеру2 -- и выдал ли Вам Панаев 50 р.? -- Адресс Феоктисты Вы можете узнать от Анненкова -- впрочем, Вы, вероятно, его знаете. Если б Анненкова мое письмо уже не застало, то все 35 руб. отдайте Феоктисте.-- Я еду сегодня на охоту в Жиздренский уезд, хоть там холера -- но она и здесь у нас царствует -- и потому всё равно. Поклонитесь Тютчевым и будьте здоровы.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Брат Ваш здравствует и работает.
  

415. H. M. ЕРОПКИНОЙ

4(16) июля 1855. Спасское

  

С. Спасское.

4-го июля 1855.

   Давно я собирался писать к Вам, любезная Надежда Михайловна, к Вам, к Ольге Александровне и к Александру Михайловичу -- но по глупости своей не осведомился о Вашем деревенском адрессе -- и даже теперь пишу в Серпухов наудалую -- зная только, что Вы в Каширском уезде Тульской губернии -- и, вероятно, письма получаете в Серпухове1. Прошу Вас дать мне знать, дойдет ли до Вас это письмо -- и что вы все делаете, что делает Ольга Александровна, как нравится ей деревня, в которой она, кажется, еще отроду не шила? Как вы все здоровы? А меня -- до смешного преследует холера. Думал ли я, ехавши сюда, что я буду опять страдать от нее? А между тем -- она очень сильна здесь везде -- так, что даже лишила меня удовольствия ехать на охоту -- и но ее милости я сижу дома. Здесь дичи нет -- а там, где дичь есть, она с особенной энергией свирепствует. Впрочем, не стану говорить о ней (замечу только в скобках, что в нынешнем году, несмотря на большую опасность, я храбрее, ей-богу). У меня здесь с месяц тому назад гостили Григорович, Боткин и Дружинин; мы кутили сильно, разыгрывали самоделанные пьесы на домашнем театре, ели, пили etc. Теперь всё утихло -- и я один -- живу почти совершенным затворником. Начал довольно большую вещь -- и уже написал половину2. Анненков будет у меня в сентябре, если не обманет.
   Напишите мне названье Вашей деревни и где она именно находится -- у меня есть подробная карта Тульской губернии. Надеюсь -- у Вас холеры нет? Опять заговорил о ней -- извините!
   Очень бы я был Вам благодарен, если б Вы мне написали хоть две строчки, а Ольга Александровна -- хоть одну. Пожалуйста, поклонитесь от меня Александру Михайловичу -- и скажите ему, что я желаю ему всего хорошего. Надеюсь, что Вы не сомневаетесь в искреннем моем уважении к Вам и участии, которое я принимаю в Вашей судьбе. Позвольте мне пожать вам всем дружески руки -- и в ожидании ответа остаюсь

душевно Вам преданный

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Мой адресс: Орловской губернии, в город Мценск.
  

416. В. П. БОТКИНУ

9(21) июля 1855. Спасское

  

С. Спасское.

9-го июля 1855.

   Любезный Боткин, мой человек Ф. Лабанов вручит тебе 20 руб. серебр. за обливательный снаряд -- а я тебя благодарю за хлопоты1.-- Я никак не ожидал, что я в начале июля буду в Спасском -- но холера так сильна в Жиздренском уезде, куда я собирался было ехать на охоту, что я решил остаться дома. Это очень неприятно -- но делать нечего.
   Прочел я в 6-м No "Современника" повесть Нарской -- и очень остался доволен. Первый женский свежий голос в нашей литературе. Что, ты такого же мнения? Напиши мне. И не знаешь ли ты, кто это Нарекая и где она живет?2
   Ты, говорят, поселился в Кунцове -- с Некрасовым. Как его здоровье -- извести меня о вашем житье-бытье3. Его стихи "Русскому писателю" -- недурны; но "Влас" лучше бы остался ненапечатанным4.
   Совершенно недоумеваю насчет того, что Кетчер сказал тебе о долге моем Белинской. Он давно уплочен еще Тютчевым -- и за библиотеку заплочено. Пожалуйста, узнай, что это такое? Не хочет ли она сказать этим, что я обещал ей когда-то давать ежегодно Ольге? Я не отказываюсь -- но теперь мои обстоятельства такие, что я не могу это сделать тотчас. Притом покупка библиотеки мною не была обещана. Я считаю, что я ей даю 100 руб. сер. в год -- и отдам их ей вместе или по частям -- но это не проценты с векселя, который уплочен. Пожалуйста, узнай это обстоятельно, когда приедешь в Москву -- и дай знать5.
   Какую мерзость сочинил "пахнущий клопами"! Теперь и я иначе называть его не стану. А еще "Современник" чуть не хвалит. Позорная вещь -- наша журналистика и критика -- правду сказать!6
   Я сильно работаю и воспользуюсь моим невольным затворничеством -- авось что-нибудь удачное выйдет! По крайней мере то могу сказать, что добросовестнее я никогда не работал7.
   Прощай, брат. Будь здоров и весел. С тех пор как холера щелкает здесь на каждом шагу, я стал равнодушнее и храбрее -- ей-богу. А все-таки лучше, если б она не щелкала. В 4 верстах отсюда целое дворянское семейство вымерло-- хоть дом заколачивай. Что будет -- то будет.

Твой Ив. Тургенев.

   На обороте:
  
   P. S. Не застанет ли это письмо Анненкова в Москве? Я его не зову сюда -- что за охота теперь ехать -- но я отсюда никуда не выеду -- а потому ты можешь продолжать писать мне сюда. Я просил тебя о книгах моих у Арльта -- достал ты их и передал ли Лабанову?8
   Еще просьба: сделай одолжение, возьми книгу "Стихотворений" Фета, отметь карандашом все неудачные стихи и места -- и пришли мне ее с этими заметками. Я прибавлю свои -- и пошлю всё это Фету для исправления или переделки -- я это ему обещал. Не забудь это -- и если можно, сделай это поскорей9.
   Скажи также Некрасову -- он у меня оставил лягавого щенка -- по прозвищу: Каштан... Из него вышла здоровенная, но к делу мало годная собака. Что он прикажет с ней сделать?
  

417. А. В. ДРУЖИНИНУ и Д. В. ГРИГОРОВИЧУ

10(22) июля 1855. Спасское

  

С. Спасское.

10-го июля 1855.

   Любезные друзья, Дружинин и Григорович, уже по получении первого вашего совокупного посланья1 я хотел писать к вам, адрессуя в деревню Дружинина2 -- но, к досаде моей, я знал только, что эта деревня находится в Петербургской губернии -- но в каком уезде, решительно позабыл, так что даже теперь посылаю это письмо не прямо, но через Краевского.-- Не могу вам выразить, как часто я об вас вспоминаю: вместе с вами, говоря слогом покойного Шаликова, улетели игры, смехи и зефиры3. Помните, как я обжирался при вас маслом -- а теперь, кроме бульона да куска телятины, в рот ничего не беру. Холера, голубчики мои, холера свирепствует вокруг нас, похищая ежедневно жертвы; она же, злодейка, помешала мне поехать на охоту -- на тетеревей -- в Жиздренский уезд -- и я сижу дома, один, хандрю, прислушиваюсь к бурчанию моей утробы и лишь изредка могу заставить себя работать. Плохо дело! Притом и жара здесь стояла страшная -- уныние -- да и только! Однако теперь понемногу оживаю и даже собираюсь съездить завтра, попытать свое счастье верст за 25 отсюда...
   Очень я рад тому, что ваше путешествие также благополучно кончилось, как и началось4. Ну что, Григорович, видели Вы Краевского -- и он в гневе своем на Вашу лень не лишил Вас никакой части тела?5
   Переделывайте, с богом, нашу классическую комедию6 -- только боюсь я, как бы "Переселенцы" от этого не пострадали7.
   Не знаю, писал ли Вам Боткин, любезный Д<ружинин>1 об удовольствии, которое мне доставили Ваши две статьи о Пушкине8. Он же мне их прислал. Это Вы написали вещь славную -- и есть места истинно поэтические (как напр<имер> о гениях-старцах)9.
   Насчет Гоголя -- Вы знаете -- я не совсем согласен с Вами10 -- но об этом мы окончательно потолкуем в наши свиданья зимой, на Васильевском острову или в доме Степанова11. Но оценка Пушкина -- мастерская, лучше изобразить его -- нельзя.
   Что касается до Вашего плана путешествия -- то, разумеется, я совершенно согласен -- и отдаюсь в Ваше распоряжение -- но не примет ли публика все эти разоблачения несколько странно и криво? Пример Ваш не совсем верен -- мы не Скотты и не Ирвинги -- и потому как бы не сочли всего этого за camaraderie?12 Впрочем, я повторяю, совершенно полагаюсь на Вас -- если Вы это напишете и решитесь печатать, стало быть, это будет и хорошо, и забавно.
   Все мои домашние очень и очень кланяются вам и благодарят за память -- а Боткин -- pends-toi, brave Bourdiloff! -- оставил по себе решительное впечатление великого актера13. Вообще о нас обо всех теперь здесь ходят легенды, большей частью, однако, выгодные.-- Колбасин14 уже около недели гостит у графини15 -- и видит у ней ежедневно своего победителя-соперника, барона Дельвига.
   Кстати, не правда ли, какая отличная вещь -- "Севастополь" Толстого?16 Понравилась ли вам повесть Нарской в "Современнике"?17 Мне -- так очень понравилась.-- Ах, да! чуть было не забыл... Григорович! Je fais amende honorable... Я имел неоднократно несчастье заступаться перед Вами за пахнущего клопами18 (иначе я его теперь не называю) -- примите мое раскаяние -- и клятву -- отныне преследовать, презирать и уничтожать его всеми дозволенными и в особенности недозволенными средствами!.. Я прочел его отвратительную книгу, эту поганую мертвечину19, которую "Современник" не устыдился разбирать серьезно...20 Raca! Raca! Raca! Вы знаете, что ужаснее этого еврейского проклятия нет ничего на свете21.
   Сознаюсь также в своей ошибке насчет будущей цены Вашей коллекции. До покупки нарвского шкапа она не стоила 201 р. 20 к. сер.-- но просто 201 руб. Теперь же действительно стоит 201 р. 20 копеек22.
   Простите эту посильную остроту человеку одинокому и озабоченному холерой -- и верьте в искреннюю приязнь, с которой я вам обоим жму руки и желаю всяких возможных благ.

Преданный вам

Ив. Тургенев.

  
   P. S.-- Передайте, Д<ружинин>, мое усердное почтение и поклон Вашей матушке 23; да напишите мне и пришлите Ваш адресс.-- Я его два раза уже спрашивал у Боткина -- но Васенька легкомыслен и забывчив.
  

418. А. А. КРАЕВСКОМУ

10(22) июля 1855. Спасское

  

С. Спасское.

10-го июля 1855.

Любезный Краевский,

   Если бы не холера -- я бы не скоро отвечал Вам, потому что меня бы здесь не было -- я стрелял бы тетеревей в Жиздренском уезде. Но теперь нет возможности отлучиться -- холера свирепствует везде. С горя сижу дома и работаю.
   То, что Вы мне пишете о ценсуре -- очень меня радует1. Дай бог, чтобы надежды всякого человека, любящего Русское слово -- оправдались! А то, ей-богу, хоть клади перо на полку. Вы решительно настолько же имеете право объявить о моей повести (если Вам вздумается) -- насколько имел его "Современник"2. Я и для Вас работаю и для него -- и надеюсь явиться к 10-му октябрю в Петербург с двумя рукописями под мышками. Вы знаете, что единственным затрудненьем был до сих пор Ваш Цербер3; если он сменится или даже просто смягчится -- могу уверить Вас, Вы приобретете во мне деятельного и усердного сотрудника.
   Повесть Колбасина еще не готова -- но приближается к окончанию; как только он ее напишет, мы ее отправим к Вам4.-- Спасибо Вам за то, что у Вас отделали гадкую книгу Чернышевского.-- Давно я не читал ничего, что бы так меня возмутило. Это -- хуже, чем дурная книга; это -- дурной поступок5.
   Пожалуйста, перешлите прилагаемое письмо Дружинину6. Я знаю, что он Петербургской губернии, но какого уезда -- решительно не знаю. Какую хорошую статью он написал о Пушкине!7 Вообще он -- отличный человек.
   Говорят, роман Писемского подвигается... Это дело хорошее. Мы с ним изредка переписываемся8.
   Такая жара, что невозможно писать. Что же должно быть у Вас в Питере! Жалко Вас, как только вспомнишь.
   Прощайте -- будьте здоровы, кланяйтесь всем Вашим.-- Фет прислал мне последние поправки Горация -- мы условились с ним начать печатать зимой9. 10-го октября я, если холера меня не съест -- буду сидеть у Вас в кабинете10.
   Жму Вам дружески руку.

Ваш

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Пожалуйста, не замешкайте послать письмо к Дружинину11 -- и потрудитесь написать адресс.
  

419. Н. А. НЕКРАСОВУ

10(22) июля 1855, Спасское

  

С. Спасское,

10-го июля 1855.

   Твое письмо1 застало меня здесь, милый Некрасов -- по милости холеры, которая свирепствует именно там, куда я хотел ехать на тетеревей -- в Жиздренском уезде. Охотники мои вернулись оттуда и рассказывают чудеса про тамошние места... Что делать! Охоту я люблю страстно -- но холеры боюсь еще больше. Сижу теперь здесь -- и работаю над большой повестью2 (120 страниц уже написано) -- и не знаю, что из этого выйдет. Твое письмо меня и обрадовало и огорчило. Огорчило оно меня насчет твоего здоровья3 -- утешаю себя надеждой, что хотя оно действительно не блестяще, однако и не так плохо, как ты предполагаешь. Посмотри, ты еще много здоровяков перескрипишь. Веди только жизнь аккуратную -- и не подставляй свой без того не яркий светоч дуновению страстей. Каково сказано? Обрати внимание.-- Стихи твои к *** -- просто пушкински хороши -- я их тотчас на память выучил4. Сделай одолжение, присылай мне твой рассказ в стихах -- уверен, что в нем есть чудесные вещи5. Вполне одобряю твое намерение написать свою биографию6; твоя жизнь именно из тех, которые, отложа всякое самолюбие в сторону, должны быть рассказаны -- потому что представляют много такого, чему не одна Русская душа глубоко отзовется. Благодарю заранее за посвящение мне -- но надеюсь, что публика не скоро об этом узнает. (Кстати, меня также очень польстило посвящение Толстого7. Какая превосходная вещь -- его "Севастополь"!8).
   К крайней моей досаде -- мой экземпляр Бернса9 остался в Петербурге -- но я непременно прошу тебя заставить Васеньку10 сходить в книжную лавку, купить и прислать мне один экземпляр (найти его весьма легко). Я уверен наперед, что ты придешь в восторг от Бернса и с наслаждением будешь переводить его. Я тебе обещаю сделать отличный выбор -- и метр приложить. Берне -- это чистый родник поэзии. Попробуй пока написать что-нибудь на следующий, любимый его метр:
  
             Я не могу тебе сказать,
   Кого ты должен воспевать --
   Но не могу теперь скрывать
                       Перед тобой,
   Что начал сильно мне мешать
                       Жестокий зной.
  
   Понимаешь? Этот размер идет к элегическим и задумчивым вещам. Таким размером написано знаменитое стихотворение Бернса к полевому цветку, срезанному им при пахании плугом11. Непременно пришли мне Бернса.
   Уже из того, что я тебя прошу прислать мне Б<ернс>а, ты можешь заключить, что я не поеду к тебе в деревню. К сожалению, это совершенно невозможно -- по многим причинам, о которых нечего распространяться. Авось в следующем году удастся.
   Спасибо тебе за ободрительное увещание. Я действительно, как ты говоришь, находился -- и отчасти нахожусь -- в моменте если не разложения, то сомнения в себе. Слишком ясно вижу, что мне недостает -- и уверенность в себе пропала вместе с самоуверенностью. Однако напрягу последние силы, хотя бы для того, чтобы оправдать хорошее мнение приятелей. Очень мне будет любопытно знать, что вы скажете о моей повести; я ее обдумывал долго -- и в первый раз написал подробный план, прежде чем приступить к исполнению.
   У меня действительно было весело и шумно12. Нигде еще холеры в помине не было. Знаешь ли, что Дружинин отличный человек? Его статья в "Б<иблиотеке> для ч<тения>" об анненковском издании Пушкина прекрасна13. Мне, признаться, несколько досадно на "Современник", что он не отделал, как бы следовало, мертвечины Чернышевского14. Эта худо скрытая вражда к искусству -- везде скверна -- а у нас и подавно. Отними у нас этот энтузиазм -- после того хоть со света долой беги.
   Пиши мне, пожалуйста -- я тебе отвечать буду. Не забудь Бернса и твоей поэмы. А за границу ты всё собираешься ехать?15 Видерт ждет тебя в Берлине, как рыцарь Тоггенбург свою невесту16.
   Прощай, брат; будь здоров и весел. Дружески жму тебе руку. Поклонись от меня Боткину -- я недавно писал ему17.

Твой

Ив. Тургенев.

  

420. И. И. ПАНАЕВУ

10(22) июля 1855. Спасское

  

С. Спасское.

10-го июля 1855.

   Здравствуй, милый И<ван> И<ванович> -- холера везде так сильна (особенно там, куда я хотел на охоту ехать), что я поневоле сижу дома и хандрю. Однако тоже работаю. Получил твое письмо1 и отвечу в нескольких словах.-- Прежде всего поздравляю вас с повестью Нарской2 -- это свежая, веселая, живая вещь -- много незрелого -- есть болтливость -- но есть страницы славные -- и весь колорит мне очень нравится. Кто она такая? Не скрою я, что я и сердит на вас немного. Книгу Чернышевского, эту гнусную мертвечину, это порождение злобной тупости и слепости -- не так бы следовало разобрать, как это сделал г-н Пыпин3. Подобное направление гибельно -- и "Современнику", больше чем кому-нибудь, следовало восстать против него. К счастью, книга так безжизненна и суха, что вреда наделать не может. Статья Толстого о Севастополе -- чудо!4. Я прослезился, читая ее, и кричал: ура! Мне очень лестно желанье его посвятить мне свой новый рассказ5. Объявление о "Совр<еменник>е" -- я прочел в "Московских ведомостях"6. Хорошо; -- дай бог, чтобы вы могли сдержать ваши обещания -- т. е. чтобы приходили статьи, чтобы Толстого не убили и т. д.7 Это вам поможет сильно. Статья Толстого произвела здесь фурор всеобщий. Летние книжки "Современника)" до сих пор хороши, занимательны и дельны. Всё еще попадаются опечатки. Желал бы я знать -- стих Некрасова (в стихотворении "К Русскому писателю"):
  

Служи не славе, не искусству --

  
   вероятно, опечатка вместо: но искусству?8 --
   Все мы здесь очень огорчены смертью Нахимова9. Бедный! Не попользовался своей славой.
   Как, я думаю, у вас в Петербурге душно! Мне тебя жаль. Желаю тебе здоровья и всего хорошего. Кланяйся А<вдотье> Я<ковлевне>.
   10-го октября я непременно, если жив, в Петербурге10. А насчет Леонтьева -- точно -- вы правы11. До свиданья.

Твой

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Известие о том, что Михайлов остригся, так на меня подействовало, что я его видел во сне, без шуток -- и испугался до того, что бросился целовать его ноги12.
  

421. M. H. ТОЛСТОЙ

24 июля (5 августа) 1855. Спасское

   Любезная графиня, завтра чем свет карета отправляется вместе с Порфирием и девушкой -- и в 9-м часу уже будет у Вас. Очень мне жаль, что Анне Семеновне1 не удалось погостить у Вас, тем более, что в Спасском прескверно -- каждое утро погребальный звон и голосьба -- Вы знаете -- кладбище у нас под окнами. Сегодня трое умерло от холеры -- на завтра четверо готовы и т. д. Можете себе представить, как это восхитительно. Надеюсь, что нездоровье А<нны> С<еменовны> скоропреходящее -- а вам всем в Покровском один мой совет:
  
   Покамест наслаждайтесь ею,
   Сей легкой жизнью2.
  

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

   Воскресение.
  
   P. S. Повесть3 я кончил -- и, если буду жив, привезу ее в пятницу.
  

422. П. В. АННЕНКОВУ

25 июля (6 августа) 1855. Спасское

  

С. Спасское,

25-го июля 1855.

   Прежде всего благодарю Вас, любезный Анненков, за присылку Пушкина1 -- но отчего Вы так давно ко мне не писали?2 Если б мне Писемский не написал3, что Вы уехали в Симбирск -- я не знал бы, где Вы находитесь. Пишу Вам в Симбирск. По милости холеры -- я провел всё это время дома и не охотился. Она было совсем стала проходить, но вдруг вспыхнула с новой силой -- и теперь я каждый день имею удовольствие слышать голосьбу баб на кладбище, которое у меня перед окнами. Можете себе представить, как это утешительно.-- От нечего делать принялся я за работу и окончил пребольшую повесть4, над которой трудился так, как еще ни разу в жизни не трудился. Совершенно не знаю, удалась ли она мне. Мысль ее хороша -- но исполнение -- вот в чем штука. Я Вам ее прочту -- если вы, по обыкновению, не надуете меня и приедете ко мне в сентябре. С 5-го сентября по 5 октября к никуда из Спасского не выеду5.
   Я на днях получил письмо от Надежды Михайловны и Ольги Александровны6. Они Вам кланяются. Я в последнее время опять много начал думать об О<льге> А<лександровне>. Что ни говори -- это существо прелестное.
   Напишите мне слова два о своих намерениях. Вы теперь забрались в свою берлогу, пожалуй, и не вылезете оттуда до Нового года. Чем больше я размышляю, тем меньше имею надежды увидеть Вас в Спасском. Но знайте, что с 10-го окт<ября> я в Петербурге7 -- если останусь жив.
   До свидания -- будьте здоровы и не забывайте

преданного Вам

Ив. Тургенева.

423. В. П. БОТКИНУ и Н. А. НЕКРАСОВУ

25 июля (6 августа) 1855. Спасское

  

С. Спасское.

25-го июля 1855.

   Любезные друзья мои, Боткин и Некрасов -- непонятным для меня образом ваше письмо от 10-го дошло до меня только вчера -- и я, подосадовав сильно на аккуратность наших почт, спешу отвечать1. Предваряю, однако, что по причине нестерпимого зноя и порядочной хандры -- письмо мое будет невелико. Хандра моя собственно происходит от того, что с утра мои нервы раздражаются погребальным звоном и голосьбою баб на кладбище (вы помните, оно у меня под окнами)... Холера свирепствует -- а уехать нельзя ни к вам, ни на охоту -- никуда -- и не по причине денег, за предложение которых я все-таки благодарю вас.-- Спасибо тебе, милый Некрасов, за твое радушное предложение -- дичи мы, я уверен, наколотили бы пропасть, тем более мне досадно, что это всё по усам течет, а в рот не попадает. Что делать!2
   Очень я рад, любезный В<асилий> П<етрович>, что тебе понравилась повесть Нарской3. Что же касается до книги Чернышевского -- вот главное мое обвинение против нее: в его глазах искусство есть, как он сам выражается, только суррогат действительности, жизни -- и в сущности годится только для людей незрелых. Как ни вертись, эта мысль у него лежит в основании всего. А это, по-моему, вздор.-- В действительности нет шекспировского Гамлета -- или, пожалуй, он есть -- да Шекспир открыл его -- и сделал достоянием общим. Чернышевский много берет на себя, если он воображает, что может сам всегда дойти до этого сердца жизни, о котором ты говоришь.-- Воображаю я его себе извлекающим поэзию из действительности для собственного обихода и препровождения времени! Нет, брат, его книга и ложна и вредна -- мы когда-нибудь с тобой пространно об этом потолкуем4.
   Я воспользовался невозможностью ездить на охоту -- и вчера окончил большую повесть листов в 7 печатных5. Писал я ее с любовью и обдуманностью -- что из этого вышло -- не знаю. Дам ей полежать, потом прочту, поправлю -- а списавши, пошлю к тебе -- что-то ты скажешь? Что-то скажет Некрасов?
   В последнем моем письме к нему я просил о высылке Бернса -- не забудь это исполнить --- для него же6. Также пришли мне Фета с поправками7.
   Я навел справки о векселе Белинской. Оказывается, что я действительно не выплатил его, а выплатил другой. С этим письмом ты получишь 90 рублей сер.-- из коих 4 тебе -- а 86 проценты по май месяц 1855-го г. Я бы послал ей сам, да не знаю ее адресса. Будь так добр, доставь ей эти деньги -- и вели сказать, что я извиняюсь перед ней и в октябре, когда ее увижу -- готов ей заплатить, если она хочет, капитал -- или буду продолжать платить ей проценты. Пришли мне ее адресс -- я ей сам напишу8.
   Прощайте, друзья; жарко так, что перо из рук валится. Желаю вам всего хорошего, здоровья и веселья. Крепко жму вам обоим руку, благодарю за память и остаюсь

преданный вам

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Арльт мне бог знает что прислал, книги, которые я уже от него же получил. Отошлю их ему назад,
  

424. О. А. ТУРГЕНЕВОЙ

25 июля (6 августа) 1855. Спасское

  

С. Спасское.

25-го июля 1855.

   Вы с такою готовностью исполнили мою просьбу, любезная Ольга Александровна, что я не хочу показать себя неблагодарным и намерен отвечать на Ваше письмецо1. Я очень рад, что пребывание Ваше в деревне Вам нравится -- Вы теперь видите, какая разница между тем, как Вы в нынешнем году живете, и прошлогодним дачным прозябанием в Петергофе2. Надеюсь, что Вы и в здоровье поправитесь и повеселеете; -- сближение с природой не может не быть благодатным для Вас. Сколько я слышал, Вы еще никогда в деревне не живали -- когда мы опять свидимся в Петербурге, Вы будете обогащены многими новыми впечатленьями. От души желаю, чтобы всё это пошло Вам впрок.
   Я здесь живу порядочно -- и едва ли не уединеннее, чем Вы. Анненков раньше половины сентября ко мне не приедет -- если приедет3, соседей здесь почти нет -- а со мною живет старик дядя с семейством, которого я очень люблю -- но с которым у нас мало общего. Холера (ох, эта проклятая холера!), которая, казалось, унялась было, вспыхнула с новой силой -- и каждый день у нас похороны. Эта же злодейская холера помешала мне поехать на охоту. От скуки я начал заниматься -- и написал большую повесть, которую привезу с собой в Петербург. Не знаю, удалась ли она мне -- но знаю, что я еще ни над одной повестью так не трудился и не хлопотал, как над этой4.
   Вы мне не пишете, что именно Вы играете теперь на фортопьано? Мендельзоном ли Вы занимаетесь, Бетговеном ли? Я уверен, что Вы и в музыке должны сделать большие успехи.
   Имеете ли Вы известия от Вашей приятельницы Mme Milutine? Как ей нравится замужняя жизнь и имеет ли она еще время и охоту думать о своих старых знакомых?5
   Скажите Надежде Михайловне6, что я ей очень благодарен за ее письмо7. Поверьте мне, сколько бы я ни жил, я никогда не перестану вспоминать о Вас и Вашем семействе с чувством самой искренней привязанности. Я очень рад, что Александр Михайлович перестал хандрить. Поклонитесь ему также от меня.
   А что -- продолжаете Вы Ваш дневник? И долго ли Вы думаете еще пробыть в деревне?
   До свидания, любезная Ольга Александровна. Прошу у Вас позволения дружески пожать Вам руку и остаюсь

искренно Вам преданный

Ив. Тургенев.

   На конверте:
   В город Серпухов,
   Ее превосходительству
   Ольге Александровне
   Тургеневой.
  

425. M. H. ТОЛСТОЙ

Конец июля--начало августа ст. ст. 1855. Спасское

  
   Любезная графиня, Анна Семеновна всё еще лежит и пролежит, быть может, еще неделю -- но она вне всякой опасности и чувствует себя гораздо лучше. Она благодарит Вас за память.
   А я Вас очень благодарю за всё, что Вы мне пишете о характере Наталии. Все Ваши замечанья верны -- и я их приму к сведению и переделаю всю последнюю сцену с матерью. Если б и она и Рудин, как это слишком часто случается в жизни, преувеличивали (положим, бессознательно) свои чувства -- то я был бы прав; но Наталья во всяком случае была искренна. Еще раз спасибо Вам за Ваше письмо. В делах сердца женщины -- непогрешительные судьи -- и нашему брату следует их слушаться1.
   Колбасин понемногу принялся за работу -- как только он кончит ее -- он явится к Вам2. Я дня через 3 или 4 еду на охоту и буду пропадать до 1-го сентября3. Надеюсь увидать вас всех тогда в полном здоровии и благоденствии. Посылаю графу порох; шляпу Анне Сем<еновн>е я передал.
   Кланяюсь всем жителям Покровского, Ольге Петровне, Наталье Петровне -- графу -- и семейству барона Д<ельвига>4.
   Еще раз спасибо -- и до свидания.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Дядя Вам кланяется и посылает Вам персики; Колбасин велит Вам сказать, что "Антона Горемыки"5 нет здесь, а "Детство"6 он искал, но не нашел; еще поищет и пришлет или привезет.
  

426. С. Т. АКСАКОВУ

3(15) августа 1855. Спасское

  

С. Спасское.

3-го августа 1855.

   Любезнейший и почтеннейший Сергей Тимофеевич, я еще не получал от Вас ответа на мое последнее письмо1 -- но, может быть, оно затерялось -- и мне очень хочется поговорить с Вами. Как Вы провели лето, которое уже на исходе? Я его провел весьма однообразно -- почти не выезжал, не охотился -- у нас везде была холера и довольно сильная -- я ее побаиваюсь -- дома-то всё ничего -- а заедешь в какую-нибудь деревню -- и вдруг придется умирать в сенном сарае -- скверно! Так я и не охотился. Теперь она -- не подстереги враг слова! -- заметно ослабела -- и я, может быть, решусь отправиться верст за 100 на дупелей. Очень меня расстроила эта невозможность предаться моей любимой страсти; собаки славные, ружья отличные -- места открыты удивительные -- и всё это задаром! Авось в будущем году посчастливится.
   Я воспользовался уединением и бездействием и написал большую повесть2, которую завезу к Вам, когда буду в Москве -- около 10-го октября -- ибо я непременно намерен к Вам заехать3. Не знаю, что Вы скажете; я ни над одним моим произведением так не трудился и не хлопотал, как над этим; конечно, это еще не ручательство; но по крайней мере сам перед собою прав. Коли Пушкины и Гоголи трудились и переделывали десять раз свои вещи, так уж нам, маленьким людям, сам бог велел. А то придет порядочная мысль в голову, поленишься обдумать ее хорошенько да обделать как следует -- и выйдет какая-то смутная чепуха. Это со мною не раз случалось -- и я дал себе слово вперед не позволять себе этого.
   Напишите мне, пожалуйста, где теперь Иван Сергеевич?4 Наши все ополчения выступили -- вероятно, и московское тоже. Вижу я по объявлениям, что Константин Сергеевич издал брошюру о глаголах; выпишу и прочту, если это только не этимология, которой я боюсь пуще холеры5. Расскажите мне о себе и о всем Вашем семействе.
   А, нечего сказать, живем мы в невеселое время. Война растет, растет -- и конца ей не видать, лучшие люди (бедный Нахимов!) гибнут -- болезни, неурожай, падежи -- у нас коровы и лошади мрут как мухи... Впереди еще пока никакого не видать просвету... Надо потерпеть. Еще разик, еще раз, как говорят бурлаки. Авось всё это вознаградится с лихвою. Читали ли Вы статью Толстого "Севастополь" в "Современнике"?6 Я читал ее за столом, кричал "ура!" и выпил бокал шампанского за его здоровье.
   А что "Семейная хроника"?7 Не явится ли хоть какой-нибудь отрывок на божий свет? -- "Москвитянин" в агонии -- никто его не читает -- и печатать в нем -- значит бросать свои вещи ночью в темную яму в безлюдном месте. Надо что-нибудь придумать -- мы об этом потолкуем в октябре. У меня было много планов зашевелилось в голове в начале нынешнего года -- теперь всё это притихло. Может быть, к зиме они закопошатся вновь. Кн. Вяземский -- Вы, вероятно, читали -- назначен товарищем министра просвещения -- только он, говорят, очень плох и слаб8, У Норова, сколько слышно, намерения отличные -- что-то из всего этого выйдет?9
   До свидания, любезный Сергей Тимофеевич, через два месяца. Мой усерднейший поклон Вашей супруге и всему Вашему семейству. Будьте здоровы и веселы -- дружески жму Вам руку и остаюсь

душевно Вам преданный

Ив. Тургенев.

427. В. П. БОТКИНУ

9(21) августа 1855. Спасское

  

С. Спасское.

9-го авг. 1855.

   Милый Боткин, обращаюсь к тебе с следующей просьбой: сделай одолжение, вышли мне по-прежнему 10 фунтов чаю, 5 по 3 р. сер.-- 5 по 2 р. 50 к. Да еще будь так добр -- купи мне на шубу темного плотного сукна 2-х аршинного шесть аршин рубля по 4 и енотовый воротник. Извини меня, что я обременяю тебя такими глупыми комиссиями -- да я надеюсь на твою доброту. Денег я сию минуту выслать не могу -- а вышлю их через неделю.-- Да напиши мне о себе и о Некрасове -- что вы делаете хорошего -- и как его здоровье. Мое, слава богу, порядочно. Завтра еду на дупелей. Да что же вы Бернса мне не присылаете? х До свидания.

Твой

Ив. Тургенев/

428. Е. Я. КОЛБАСИНУ

9(21) августа 1855. Спасское

  

Любезный Колбасин!

   Посылаю Вам сапоги и письмо, пришедшее на Ваше имя из Москвы. Извините, что раньше не мог это сделать -- вся спасская дворня предавалась по случаю праздника пьянству мрачному и остервенелому. Я сам отсюда выезжаю на другой день Успенья, т. е. 16-го числа -- а сегодня вечером жду к себе графа Ник<олая> Ник<олаевича> с охотой1. Мы дня три намерены поездить по окрестностям. Завтра направимся к Троицкому.-- Скажите графине, что Писемский пишет мне о новом севастопольском отрывке Льва Ник<олаевича> с большими похвалами2. Надеюсь, что последняя капля Спасского духа теперь из Вас испарилась3 и Вы предаетесь той восторженной веселости, подобной вечному смеху гомерических богов, которая, по вдохновительному примеру графини, кипит и гремит в стенах Покровского. В добрый час!
   Поклонитесь всем от меня и Наталье Петровне в особенности. Будьте здоровы и кутите.

Ваш

Ив. Тургенев.

   P. S. Пришлите мне, пожалуйста, тот том "Современника", где "Затишье".
   Мне хочется на досуге приделать сцену между Веретьевым и Машей4. А Вы работаете по утрам -- или {Далее зачеркнуто: больше} лежите на постели, как Поприщин5?
  

429. А. В. ДРУЖИНИНУ

20 августа (1 сентября) 1855. Юшково

  

С. Юшково

(Карачевского уезда)

20-го августа 1855.

   Пишу к Вам ответ на Ваше письмо1, любезнейший Александр Васильевич, из деревни, куда я приехал третьего дня в надежде пострелять дупелей; но болота все высохли благодаря продолжительной осенней засухе, последовавшей за летнею -- и дичи нет. Собираюсь в Карачев (отсюда за 25 верст), авось там посчастливится.-- Ваше письмо меня порадовало -- скажу Вам без обиняков, что Вы принадлежите к числу людей, которые с первого взгляда мало нравятся, но к которым, чем больше их узнаешь, тем больше привязываешься -- а это про немногих можно сказать.-- Если мне удастся благополучно прибыть в Петербург к половине октября2 -- у меня уже заранее рисуется в голове приятная перспектива частых бесед, толков и споров зимой. Мне кажется, что мы во многих вопросах с разных точек смотрим на вещи -- да и натуры наши различны -- но так как мы оба, по мере возможности, честны и искренни в своих стремлениях, то самая эта честность сближает нас едва ли не более, чем однообразие воззрений.-- Я на днях прочел "Авторскую исповедь" Гоголя3 -- и невольно думал о Вас -- как жалка эта смутная чепуха, эта самолюбивая возня с самим собою -- перед ясною, здравою, безличною художественностью Пушкина! Но оба влияния, по-моему, необходимы в нашей литературе -- пушкинское отступило было на второй план -- пусть оно опять выступит вперед -- но не с тем, чтобы сменить гоголевское. Гоголевское влияние и в жизни, и в литературе нам еще крайне нужно4. Обо всем этом мы потолкуем -- и не однажды.
   Заранее радуюсь Вашим статьям о Краббе5 -- я уверен, что это будет -- прелесть. На это дело Вы мастер -- и едва ли не единый мастер на это у нас на Руси.
   Я исполнил Ваше поручение перед семейством гр. Толстого6 -- эти бесцеремонные и добрые люди извиняют Вас совершенно и кланяются Вам дружески.-- Мои все тоже Вам кланяются. Анна Семеновна занемогла было не на шутку горячкой -- но теперь понемногу оправляется, хотя с постели еще не встает.
   Бедный Каратеев был у нас накануне выступления в поход с ополчением. Мы проводили его с шампанским -- и пожелали ему всех благ. Он был очень мил -- и комически-забавен, хотя и самому ему было гРустно -- и мы гРустили о нем. Лаврова мне не удалось увидеть -- но я знаю, что он процветает7.
   До меня дошли слухи, что кому-то из кружка Грановского дозволено издавать журнал в Москве8. Правда ли это?
   Я свой роман9 пока оставляю под спудом -- в нем мне многое не нравится -- надо всё это переделать. Я написал большую повесть10, первую повесть -- говоря правду -- над которой я трудился добросовестно -- не знаю, что вышло. Я ее читал Толстой11 -- она ей понравилась -- но это еще не порука. Мне всё что-то кажется, что собственно литературная моя карьера кончена.-- Эта повесть решит этот вопрос.
   Я с семейством Ольги Александровны возобновил переписку и на днях получил от нее очень милое письмо. Они все здоровы и в половине сентября собираются возвратиться в Петербург.
   Я напрасно сказал -- литературная карьера, я хотел сказать -- карьера беллетриста, потому что я надеюсь умереть литератором и ничем другим быть не желаю.
   Ну, однако, прощайте. Жму Вам дружески руку и желаю здоровья и веселья.-- Передайте мой усердный поклон Вашей матушке.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

  

430. О. А. ТУРГЕНЕВОЙ

22 августа (3 сентября) 1855. Карачев

  

Карачев.

22-го авг. 1855.

   Пишу к Вам, любезная Ольга Александровна, из города Карачева, куда я приехал было, чтобы стрелять дупелей -- но где, по причине засухи, все болота высохли и дичи нет. Однако я не хочу долее откладывать мою благодарность за Ваше милое письмо, которое очень меня порадовало -- и размером своим, и содержанием. Я вижу, что Вам в деревне точно хорошо -- и радуюсь за Вас -- хотя Ваше одиночество мне кажется уже слишком тихим. Но как противуположность прошлогоднему -- и как невидаль еще в Вашей жизни, оно хорошо и благотворно. Приезжайте в Петербург отдохнувшей и выздоровевшей. Мне почему-то кажется, что и в Петербурге теперь Ваша жизнь пойдет лучше. Сам я туда прибуду, если буду жив и здоров, 15-го октября -- стало быть, мы недель через шесть с небольшим увидимся.
   Рассказать содержание моей новой повести трудно в немногих словах -- а много писать, виноват, лень. Но обещаю Вам прочесть ее, как только приеду в Петербург. Я попытался вывести характера два не новых в Русской жизни, но новых в литературе -- не знаю, удалось ли мне1.
   Я, признаюсь, больше пишу затем, чтобы вызвать от Вас еще письмо -- голова моя пуста, как болота, по которым я скитался целый вчерашний день,-- и я устал на порядках.
   Будьте здоровы и веселы -- кланяюсь А<лександру> М<ихайловичу> и Н<адежде> М<ихайловне> -- и дружески жму Вам руку. Дай бог Вам всего хорошего в жизни!

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

  
   Да конверте:
   В город Серпухов.
   Ее превосходительству
   Ольге Александровне
   Тургеневой.
  

431. Н. А. НЕКРАСОВУ

2 (14) сентября 1855, Спасское

  

С. Спасское.

2-го сентября 1855 г.

   Милый Некрасов, я на днях только что вернулся из отъезжего поля на дупелей (то была самая несчастная поездка -- болота все высохли -- и там, где бывали десятки дупелей, мы находили одного перепела) -- и нашел два твоих письма, на которые спешу отвечать1. Прежде всего, скажу тебе, что меня все-таки радует известие о новом взгляде докторов на твою болезнь -- поживи-ка в Петербурге, побереги себя и доверь себя Шипулинскому2 -- а я буду ходить к тебе играть в пикет. В Петербург я приеду непременно к 10 октябрю3.
   Что же касается до "Современника", то ты знаешь, какой я был всегда усердный сотрудник -- я привезу с собой большую повесть4 -- а если ты думаешь, что можно напечатать "Пост<оялый> дв<ор>"5 -- то вот вам и другая вещь, Очень меня радует твой отзыв о "2-х пр<иятеля>х"6, желал бы, чтоб и новая повесть заслужила твое одобрение. Ее можно будет в XI-й номер.
   Очень меня поразила смерть В. Милютина7. Этого я никогда от него не ожидал. Решительно -- одно непредвиденное, вероятно, и совершается на деле.
   Пока будь здоров и не унывай. Вальдшнепы у нас показались -- неужели и в нынешнем году надуют. Жму тебе крепко руку. До скорого свидания. В Петербурге мы будем видеться часто.

Твой

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Кланяйся А<вдотье> Я<ковлевне> и всем старым знакомым.
   P. P. S. Надо будет непременно в течение нынешней зимы заняться изданием собрания твоих стихотворений8.
  

432. С. Т. АКСАКОВУ

5 (17) сентября 1855. Спасское

  

С. Спасское.

5-го сентября 1855.

   Хотел было я в благодарность за Ваше письмо1, любезный и почтенный Сергей Тимофеевич -- написать Вам о моих (весьма неудачных) охотничьих похожденьях -- но известие о Севастополе2, полученное здесь вчера, лишило меня всякой бодрости -- и мне только хочется пожать Вам молча руку и повторить, что я непременно буду у Вас через месяц3. Хотя бы мы умели воспользоваться этим страшным уроком, как пРуссаки иенским поражением!..4 Но нет -- писать об этом нельзя.-- Я получил книгу Константина) Сергеевича) и еще не прочел ее -- но благодарю за память5.-- Об Иване Сергеевиче я имел известие от карачевского богача, Киреевского, который угощал его со всей дружиной и познакомился с ним6. Когда собеРусь с духом, напишу ему в Киев7. Будьте здоровы.-- Я от Вас первого слышу о новом московском журнале8. Дай бог, чтоб он пошел хорошо и дельно. Давно пора. Обо всем этом переговорим -- а теперь еще раз кланяюсь всему Абрамцеву и говорю: до свидания.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

  

433. И. И. ПАНАЕВУ

9 (21) сентября 1855, Спасское

  

С. Спасское.

9-е сентября 1855.

   Милый Панаев, твой подвиг поверг меня в неописанное изумление -- и я даже, читая обо всех этих яблоках, икрах, арбузах и льдах -- почувствовал расстройство желудка1. Господи! какие бывают счастливые люди на свете!
   Я буду в Петербурге непременно к 10-му октябрю -- это самый поздний срок, и привезу для ноябрьской книжки "Современника" большую повесть2. Желаю от души, чтобы она удалась и оказалась вам полезной.
   Писемский берет уже чересчур сильные цены -- это факт3.
   До свидания, брат -- что-то лень писать больше, да и дух расстроен от последних известий4. Жму тебе руку.

Твой

Ив. Тургенев.

  

434. В. П. ТОЛСТОМУ

23 сентября (5 октября) 1855. Спасское

  
   Любезный граф, если у Вас еще уцелела бутылка пороху, которую я Вам возвратил, сделайте божескую милость -- пришлите ее мне. Предусмотрительные мои охотники только тогда объявили мне, что надо бы достать пороху -- когда его не осталось ни пылинки. Я сегодня чуть свет посылаю в Орел -- но ужасно не хотелось бы пропустить хотя один из последних дней охоты.
   В середу я приеду проститься с Вами -- что, видели Вы, наконец, Сергея Николаевича) и нет ли известия от Льва Ник<олаевича>?1 До свидания.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

   Пятница утром.
  

435. ПОЛИНЕ ВИАРДО

26 сентября (8 октября) 1855. Спасское

  

Spasskoïê,

le 26 septembre 1855.

   Chère et bonne Madame Viardot -- la dernière lettre que j'ai reèue de vous date de trois mois -- et je ne sais même pas si les deux lettres que je vous ai êcrites depuis ce temps-là1 -- vous sont parvenues. Ce n'est que grâce à l'"Athenaeum"2 que je sais ce que vous faites.-- Il est possible que vos lettres s'êgarent -- cependant il me serait bien doux de me convaincre par mes propres yeux que vous ne m'oubliez pas.-- Je vous prie en grâce de m'êcrire dès que vous recevrez cette lettre -- et de mettre mon adresse de Pêtersbourg, où je compte retourner dans une dizaine de jours -- (sur la Fontanka, près du pont d'Anitchkoff, maison Stêpanoff)3.
   J'ai passê un êtê assez triste -- mais laborieux. J'ai beaucoup travaillê4.-- Nous avons eu le cholêra, toutes sortes d'autres maladies, des chaleurs et une sêcheresse atroces, la chasse a êtê complètement nulle -- et toutes les nouvelles qui arrivaient du dehors n'êtaient pas de nature à inspirer de l'allêgresse -- enfin, il faut espêrer que le plus mauvais moment est passê.-- Je prêvois un hiver très occupê à Pêtersbourg, et je ne m'en plains pas.
   J'ai reèu une lettre de Madame Harend et de la petite5.-- Si vous la voyez, ayez la bontê de lui dire que je lai êcrirai dès mon arrivêe à Pêtersbourg et que je lui enverrai {Далее зачеркнуто: les} ce qu'elle me demande.-- Malgrê ce que vous dites de sa figure du moment, je ne serais pas fâchê d'avoir son daguerrêotype.--
   Un des mauvais effets de la raretê des lettres -- c'est de les rendre courtes et insignifiantes -- je ne sais trop à quoi cela tient -- je me promets bien d'y remêdier, dès que je serai installê à Pêtersbourg -- venez à mon aide alors, je vous prie.-- Mais les lettres que je vous êcris ont beau être frêquentes ou rares -- j'espère que vous n'avez jamais doutê un seul instant de l'inaltêrable attachement que je vous ai vouê.-- C'est le seul sentiment en moi qae rien ne peut changer -- vous devez en être sûre.
   Donnez-moi des nouvelles de cet oratorio de Costa, où vous avez chantê Samuel6 -- parlez-moi de vous, je vous en prie.
   J'envoie cette lettre à la rue de Douai, quoique je suppose qu'à l'heure qu'il est vous devez être encore à Gour-tavenel. Saluez-le de ma part.-- Ma veste grise n'est pas encore tombêe en lambeaux?
   Mille amitiês à Viardot, à Mme Garcia, à votre frères à Mme Sitchès et à son mari, à tout le monde.-- Pour vous, je vous embrasse tendrement les mains et reste à jamais

votre

J. Tourguêneff.

  

436. В. П. ТОЛСТОМУ

Сентябрь 1855. Спасское

  

Любезный граф,

   Сейчас вернулся с охоты -- вальдшнепов совсем нет -- и не будет, пока не пойдут дожди -- и потому не хотите ли завтра приехать с графиней -- я буду дома -- а если С<ергей> Н<иколаевич> приедет -- то можно будет прислать за вами -- жду вас к обеду.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

   Пятница.
  
   На обороте:
   Его сиятельству
   графу Валерияну Петровичу
   Толстому.
  

437. ПОЛИНЕ ТУРГЕНЕВОЙ

Сентябрь 1855. Спасское

  

Pour Pauline.

   Il y a longtemps que je ne t'ai êcrit, chère Paulinette, mais il ne faut pas que cela t'afflige -- je n'en pense pas moins souvent à toi -- et bien souvent encore. Te voilà dans une nouvelle pension1 -- je suis sûr que tu y es parfaitement -- j'espère que tu vas travailler à force, que tu seras bien gentille et bien obêissante. Je te parle comme à un enfant -- et Mme Viardot m'êcrit que tu es presque aussi grande qu'elle -- je voudrais bien te voir -- je te reconnaîtrai tout de même, malgrê le changement qui est survenu en toi, depuis cinq ans que je ne t'ai vul.-- Moi aussi, j'ai vieilli et grisonnê -- le temps marche vite,-- Mais quand nous reverrons-nous? -- Ah! voilà la question.-- Je ne puis te rêpondre que d'une chose: c'est que cela sera fait dès qu'il y aura la moindre possibilitê; malheureusement cela ne dêpend pas de moi2.-- Il faut prendre patience -- il faut surtout profiter du temps pour me faire bien du plaisir -- quand nous nous reverrons.-- Imagine-toi mon êtonnement, quand je t'entendrai jouer quelque belle sonate de Beethoven? -- C'est èa qui sera beau! -- C'est alors que je t'embrasserai bien fort, bien fort! -- Mme Viardot m'êcrit souvent que tu as beaucoup d'affection pour moi...-- C'est à toi de le prouver. Fais que Mme Harend soit bien contente de toi -- et tu le seras de moi, je te le promets.
   Adieu, mon enfant -- porte-toi bien. Je t'embrasse tendrement.

Ton père

J. Tourguêneff.

  
   P. S. Je suis maintenant à la campagne à Spasskoïê; je retourne pour l'hiver à Pêtersbourg3 -- et si la paix se fait4, j'irai te voir au printemps.-- Prie Dieu que la paix se fasse.
  

438. A. A. КРАЕВСКОМУ

Середина июля--сентябрь ст. ст. 1855. Спасское

  

Любезный Краевский,

   Обращаюсь к Вам с следующим предложением: хотите Вы купить мой роман? Он будет состоять из 2-х частей -- и я могу Вам дать письменное обязательство, что доставлю его Вам оконченным к 1-му сентяб<ря> будущего года -- как к самому позднему сроку. Дайте мне за печатный лист 75 руб. сер.-- и, так как мне теперь деньги нужны -- то дайте мне теперь 500 руб. сер., которые вместе с теми, которые я Вам должен -- составят задаток. Всё это можно написать на бумаге. Отвечайте мне, согласны ли Вы на мое предложение -- да, что повесть Колбасина Вами еще не прочтена?

Ваш

Ив. Тургенев.

   Середа.
  
   На обороте:
   Его высокоблагородию
   Андрею Александровичу
   Краевскому.
   (От Тургенева).
  

439. Л. Н. ТОЛСТОМУ

3 (15) октября 1855. Покровское

  

С. Покровское.

3-го октября 1855.

   Я давно собирался затеять с Вами хотя письменное знакомство, любезный Лев Николаевич, за невозможностью -- пока -- другого; теперь, уезжая из дома Вашей сестры в Петербург -- хочу привести в исполнение это давнишнее намерение1. Во-первых, благодарю Вас душевно за посвящение мне Вашей "Рубки лесу" -- ничего еще во всей моей литературной карьере так не польстило моему самолюбию2. Ваша сестра, вероятно, писала Вам, какого я высокого мнения о Вашем таланте и как много от Вас ожидаю -- в последнее время я особенно часто думал о Вас3. Жутко мне думать о том, где Вы находитесь4. Хотя, с другой стороны, я и рад для Вас всем этим новым ощущениям и испытаниям,-- но всему есть мера -- и не нужно вводить судьбу в соблазн,-- она и так рада повредить нам на каждом шагу.-- Очень было бы хорошо, если б Вам удалось выбраться из Крыма -- Вы достаточно доказали, что Вы не тРус,-- а военная карьера все-таки не Ваша. Ваше назначение -- быть литератором, художником мысли и слова. Я потому решаюсь говорить так с Вами, что в Вашем последнем письме, сегодня полученном, Вы намекаете на возможность отпуска5 -- да сверх того я слишком люблю Русскую словесность, чтобы не питать желания знать Вас вне всяких глупых и неразборчивых пуль. Если действительно Вам возможно приехать хотя на время в Тульскую губернию,-- я бы нарочно явился сюда из Петербурга, чтобы познакомиться с Вами лично -- это Вам не может служить большой приманкой -- но, право, для Вас самих, для литературы -- приезжайте. Повторяю Вам -- Ваше орудие -- перо,-- а не сабля,-- а Музы не только не терпят суеты6,-- но и ревнивы.
   Мне кажется, мы бы сошлись -- и наговорились вдоволь -- и, может быть, наше знакомство не было бы бесполезным для обоих.
   Я бы много хотел сказать Вам о Вас самих -- о Ваших произведениях,-- но это решительно невозможно на бумаге -- особенно в этом письме. Отлагаю всё это до свидания личного, в котором я не отчаиваюсь.
   Я часто видаюсь в теченье лета с Вашими родными -- и полюбил их от души. Как мы все сожалели об отъезде Ник<олая> Ник<олаеви>ча! Право, досадно вспомнить, что, будучи такими близкими соседями, мы так поздно сошлись.
   Вы бы меня очень обрадовали ответом. Вот мой адресс: в С. Петербурге, на Фонтанке, у Аничкова моста, в доме Степанова.
   Дружески жму Вам руку, любезный Лев Николаевич, и желаю Вам всего хорошего, начиная с здоровья. Остаюсь душевно Вас уважающий

Иван Тургенев.

  

440. H. A. НЕКРАСОВУ

11 (23) октября 1855. Москва

  

Вторник, 11-го сент. {Так в подлиннике.} 1855.

Москва.

   Милый Некрасов, мы с Боткиным выезжаем послезавтра отсюда и, стало быть, в пятницу тебя увидим1 -- я теперь хочу только пожать тебе руку в ответ на твое письмо к Боткину2 -- как на сражении товарищ жмет товарищу руку, когда картечь вырывает лучших из рядов. Смерть бьет жестоко и неутомимо -- но нечего делать! Пока живешь, надо жить и действовать. До свидания. Повесть3 я везу с собою.

Твой

Ив. Тургенев4.

  

441. С. Т. АКСАКОВУ

16 (28) октября 1855. Петербург

  

С. Петербург.

16-го октября 1855.

   Я проехал через Москву -- и не был у Вас, любезный и почтенный Сергей Тимофеевич,--дела, не терпящие отлагательства, требовали моего присутствия в Петербурге -- но я бы всё-таки сдержал мое обещание, если бы я не имел твердой надежды увидеть Вас в декабре. 12-го декабря я обязан быть на выборах по Тульской губернии, и я на возвратном пути побываю у Вас несомненно1. Мне так хочется переговорить с Вами о многом, многом... время, в которое мы живем, принадлежит к числу тех, которые повторяются слишком редко -- и все люди мыслящие, любящие свою родину, должны желать сближения и духовного сообщения.
   Напишите мне несколько строчек по прежнему адрессу (на Фонтанке, близ Аничкова моста, в доме Степанова). Что делает Ваша "Хроника"2, и увеличивается ли вероятность увидеть ее в печати?
   Я приехал в Москву к самому дню похорон Грановского3. Давно ничего так на меня не подействовало. Потерять этого человека в теперешнюю минуту -- слишком горько -- с этим, вероятно, согласятся все, к какому бы образу мыслей ни принадлежали. Самые похороны были каким-то событием -- и трогательным -- и возвышенным. Вы, наверное, заметили в "Московских ведомостях" статью о Грановском, подписанную: Студент ***. Превосходная вещь -- желал бы я знать, кто этот студент?4 Я написал о Гр<ановском> небольшую статью, которая появится в "Современнике"5.-- Повесть, написанная мною летом, будет помещена в январской книжке "Совр<еменник>а"6. Я Вам прочту ее в декабре.
   Сообщите мне какие-нибудь известия об Иване Сергеевиче7. Кланяюсь всему Вашему семейству -- Вас и К<онстантина> С<ергеевича> обнимаю дружески и желаю вам всего хорошего. Будьте здоровы, пишите мне и до свиданья.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

  

442. М. Н. и В. П. ТОЛСТЫМ

17(29) октября 1855. Петербург

  

С. Петербург.

17-го октября 1855.

   Любезные друзья мои, я дня четыре тому назад приехал благополучно в Петербург1 -- и нашел всех друзей на старых местах, Некрасов поправляется2 (фотограф его вышлется Вам, графиня, с первой оказией) и т. д. Мне предстоит много дела -- и разъездов -- времени собственно для себя останется мало. Считайте нынешнее письмо не более как за дружелюбный поклон, который я посылаю вам. Напишите мне, что вы все делаете -- и как ваше здоровье. Жду также от вас музыкальных поручений, которые исполню все в точности. -- Повесть я свою прочел -- она понравилась -- но мне сделали несколько дельных замечаний, которые я принял к сведению3. Я приехал сюда с Боткиным -- и он и Дружинин вам кланяются4. Напишите мне, бываете ли вы в Спасском. Новостей особенных никаких нет -- об отставке Клейнмихеля вы уже, вероятно, слышали5. Я достал в целости статью Льва Николаевича -- и уже велел списать ее для вас. Страшная вещь6! Если вы получите письмо на ваше имя, с просьбою переслать его к нему, сделайте это без отлагательства7.
   Пока прощайте -- будьте здоровы и пишите мне.

Душевно вам преданный

Ив. Тургенев.

  

443. Я. П. ПОЛОНСКОМУ

24 октября (5 ноября) 1855. Петербург

  
   Любезный Полонский, в середу дают на театре мою пиеску -- и потому вечер отменяется -- но так как в пятницу мое рождение, то я прошу Вас ко мне в пятницу на вечер.
   До свидания.

Ваш

Ив. Тургенев.

   Понедельник.
  

444. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ

Середина 20-х чисел октября ст. ст. 1855. Петербург

  
   Оставляю Вашему с<иятельст>ву1 мою безделку. Если ошибки, которыми усеяна эта корректура, помешают Вам читать ее -- и Вы пожелаете, чтобы я прочел ее Вам, то будьте так добры и дайте мне знать, когда к Вам явиться. Живу я отсюда близко -- в доме Степанова, на Фонтанке -- возле Аничкова моста.

Остаюсь с душевным уважением

преданный Вам

Ив. Тургенев.

  

445. H. H. ТУРГЕНЕВУ

27 октября (8 ноября) 1855, Петербург

  

С. Петербург.

27-го октября 1855.

Милый дядя,

   Спешу поздравить тебя с рождением дочки (я заметил, что в Спасском всё дочери родятся)1 -- и желаю от души, чтобы ты дождался ее свадьбы. Поздравь от меня также Елизавету Семеновну. Надеюсь, что к получению этого письма она уже будет на ногах.
   Ты мне ничего не пишешь об Анне Семеновне -- значит, она здорова. Кланяюсь ей. Колбасин всем вам кланяется2 -- и Дружинин3 также.
   Я, слава богу, здоров -- и очень озабочен разными хлопотами по моей, т. е. литературной, части. В Петербурге ожидают возвращения государя4 -- и для нас, маленьких людей, этот приезд был бы очень благодетелен -- а то ценсура опять начинает кусаться. Все наши надежды на него.
   Рад я, что тебе удалось порядочно поохотиться. Какая собака больше всех отличается?
   Сожалею я очень о денежном стеснении. Что делать! Такие стоят времена. Пока -- мне денег не нужно, но к 1-му декабрю -- я бы желал получить рублей 300.
   Я в Москве заплатил Федору Лабанову 10 руб. сер. за возобновление пачпортов двум девочкам -- он мне дал их имена, но я бумажку эту потерял -- ты можешь велеть у него справиться.
   На "Nouvelliste" я подписался5. Ты, наверное, уже получил все московские посылки?
   Здешние приятели едят мои деревенские варенья и не нахвалятся.
   Дело брата благополучно кончилось6. Это уже теперь решено и подписано -- и он может быть совершенно спокойным.
   Прощай, милый дядя. Обнимаю тебя и всех твоих. Кланяюсь Толстым. Будьте все здоровы.

Любящий тебя

Ив. Тургенев.

  

446. П. А. ПЛЕТНЕВУ

13 (25) ноября 1855. Петербург

  
   Вот уже пятый день, любезный и почтенный Петр Александрович -- как меня мучит лихорадка; и хотя мне сегодня легче, но выезжать я еще не могу -- и потому лишен удовольствия быть у Вас сегодня вечером. Если только здоровье мое мне позволит, непременно явлюсь к Вам будущее воскресение.

С истинным уважением остаюсь

искренно Вам преданный

Ив. Тургенев.

   Воскресение.
   10 ч. утра.
  

447. С. Т. АКСАКОВУ

19 ноября (1 декабря) 1855. Петербург

  

С. Петербург.

19-го ноября 1855.

   Не понимаю, вследствие чего письмо Ваше, любезный и почтенный Сергей Тимофеевич -- дошло до меня только сегодня поутру -- и я спешу Вам ответить1. Вот что я намерен сделать насчет щепкинского юбилея. В теченье трех дней -- соберу на листе ото всех знакомых литераторов приношения для обеда и подарка -- и тотчас пошлю их вместе с листом к Вам2. Время, к сожалению, так коротко, что извернуться почти нельзя. Сам я в Москву теперь никак поехать не могу -- напишите мне, пожалуйста, когда именно назначен день юбилея -- я бы мог, кроме листа, прислать письмо от имени здешних литераторов и художников к тому дню. Ужасно жалко, что я обо всем этом известился так поздно.
   Я лучше всех знаю, как глупо поступил я с "П<остоялы>м двором"3 -- но, во-первых, я сговорчив и уступчив до нелепости за неимением характера -- а во-вторых, меня убеждали во имя журнала (роковой 11-ой книжки, которая так действует на подписку) -- нечего было поместить, авторы не прислали своих статей и т. д. Я махнул рукой и согласился. Литературная репутация моя не такая, чтобы дрожать над ней -- не первая глупость -- и увы! вероятно, не последняя.
   Вместе с листом и деньгами Вы получите письмо потолковее этого -- а теперь я спешу -- рад, что Вы в Москве и здоровы -- до свиданья -- жму Вам дружески руку.

Ваш

Ив. Тургенев.

  

448. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ

23 ноября (5 декабря) 1855. Петербург

  
   Я приезжал к В<аше>му сиятельству по следующему делу. Сегодня я получил из Москвы телеграфическую депешу1 о том, что в субботу, 26-го ноября, дается московскими литераторами обед М. С. Щепкину, по поводу 50-летнего юбилея его сценической деятельности2. Мы, т. е. здешние литераторы (в числе их кн. Одоевский, Соллогуб и др.), желаем послать ему несколько поздравительных строк от нашего имени -- и для этого у меня сегодня собираются вечером3. Не зная, угодно ли будет Вам подписаться также4, мы во всяком случае положили известить Вас об этом и спросить Вашего мнения. Позвольте мне явиться сегодня вечером в 8-м часу с черновою (или позже). Письмо должно непременно отправиться завтра -- а то не поспеет.
   Остаюсь с совершенным уважением

Ваш покорнейший слуга

Ив. Тургенев.

   Середа, 4 ч.
  

449. M. H. КАТКОВУ

28 ноября (10 декабря) 1855. Петербург

  
   Любезный Катков, Корш сказал мне, что В<ы> {Здесь и далее бумага повреждена.} желаете знать заглавие <моего рассказа>, <п>редназначе<нно>го в Ваш <журнал> -- вот оно: "Призра<ки>", расс<каз> И. Т. Готов он будет к 15-му и непременно уже к 20-му декабря -- и тотчас же Вам перешлется1.
   До свидания -- желаю Вам всего хорошего.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

   С. Петербург.
   28-го нояб. 1855.
  

450. M. H. ТОЛСТОЙ

30 ноября (12 декабря) 1855. Петербург

  
   Любезные друзья! Прежде всего извините меня, что я не отвечал на Ваше письмо, милая графиня1,-- а теперь скажу только 2 слова: Лев Николаевич у Вас такой отличный брат, какого, я думаю, нет другого -- т. е. я хочу сказать, он милейший человек,-- и я его полюбил от души2. В другой раз напишу письмо к Вам, графиня,-- а это -- не письмо, а только восклицание. Обнимаю вас всех.

Ваш

Тургенев.

  

451. В. П. БОТКИНУ

3 (15) декабря 1855. Петербург

  

С. Петербург.

3-го декабря 1855.

Милый Боткин,

   Едва ли не каждый день собирался я к тебе писать -- Да всё представлялись разные помехи. Но получив твое милое письмо1, я тотчас взялся за перо. Очень рад, что портрет мой доставляет тебе некоторое удовольствие -- если он глядит на тебя дружелюбно -- значит, он похож2.-- Ты уже знаешь от Некрасова, что Толстой здесь и живет у меня3. Очень бы я хотел, чтобы ты с ним познакомился. Человек он в высшей степени симпатичный и оригинальный. Но кого бы ты не узнал -- это меня, твоего покорного слугу. Вообрази ты себе меня, разъезжающего по загородным лореточным балам, влюбленного в прелестную польку, дарящего ей серебряные сервизы и провожающего с нею ночи до 8 часов утра! Не правда ли -- неожиданно и не похоже на меня? И между тем оно так. Но теперь я объелся по горло -- и хочу снова войти в свою колею -- жить философом и работать -- а то в мои лета стыдно дурачиться!
   Я уже многое переделал в "Рудине" и прибавил ж нему4. Некрасов доволен тем, что я прочел ему,-- но еще мне остается потрудиться над ним. К 15-му числу, я надеюсь -- всё будет кончено. Пожалуйста, приезжай-- мне так хочется, чтобы ты здесь застал Толстого. Он бы уже уехал, вследствие полученного письма из деревни -- если б не случилось обстоятельства, задержавшего его5. Он тебе чрезвычайно понравится -- ты увидишь!
   Воображаю себе, что ты не очень должен веселиться в Москве6. Приезжай -- и Некрасову ты этим сделаешь великое удовольствие. Здоровье его не хуже прежнего -- но он, кажется, хандрит.
   Кстати, повар Петр просит меня убедительно напомнить тебе о нем для Купеческого московского клуба -- а то говорят, d'autres se mettent sur les rangs -- a лучшего повара вы не найдете.
   Здесь все обрадованы сдачей Карса. Да и слава богу, наконец!7
   Жажду тебя видеть -- приезжай -- покажу тебе Надежду Николаевну -- ты в нее влюбишься8.
   До свидания -- обнимаю тебя.

Твой

Ив. Тургенев.

  

452. Н. А. НЕКРАСОВУ

5--6 (17--18) (?) декабря 1855. Петербург

  
   Я бы давно у тебя был, да у меня вскочил <-----> <-----> какой-то безобразный чирей, который мешает мне выходить -- я прикладываю припарки и сижу дома.-- Толстому я скажу -- он еще спит1. Он у тебя будет. Если можно, я у тебя буду завтра,

Тв<ой>

Ив. Тургенев.

   На обороте:
   Н. А. Некрасову.
  

453. M. H. и В. П. ТОЛСТЫМ

8 (20) декабря 1855, Петербург

  

С. Петербург,

8-го декабря 1855 г.

   Начинаю с того, любезные друзья мои, что во всеуслышание объявляю, что виноват перед вами, особенно перед Вами, милая графиня,-- а Вы знаете, повинной головы меч не рубит. Впрочем, я должен сказать, что, вероятно, давно бы написал Вам, если б не приезд Вашего брата, который выбил меня на некоторое время из колеи1 -- теперь я опять попал в нее. Зато я подвергся какому-то карбункулообразному чирею на животе, мне его разрезали -- т. е. чирей, а не живот -- я кричал, как заяц -- ужасно было больно -- однако мне теперь лучше -- но я всё еще не выезжаю -- и дней 6 еще буду сидеть дома. Вы видите, что я не одною мнительностью болен; воля Ваша, от одной мнительности чирей не вскочит. Ну-с, доложу Вам -- что у Вас за брат! Я его прозвал за его буйность, дикое упорство и праздность -- Троглодитом -- и даже остервенелым Троглодитом -- что не мешает мне, однако, любить его от души и ворчать на него беспрестанно, как рассудительный дядя на взбалмошного племянника.
   Много разных неистовств успел он наделать с тех пор, как приехал -- в карты, однако, не играл -- и пьянству не предавался. Когда-нибудь расскажу Вам в подробности все его поступки -- причину, почему он выехать не мог2 -- и т. д. Теперь скажу только, что он прочел нам некоторые отрывки из новых своих вещей -- превосходные3, и вообще -- если он сам не искалечит своего таланта, он уйдет очень далеко из вида ото всех нас. Здоровье его теперь удовлетворительно -- и я стараюсь Удерживать его в четырех стенах. Иславин часто к нам ходит4 -- я очень полюбил его -- особенно за то, что он сам весьма привязан к Троглодиту, о котором мы часто толкуем с ним, причем дело не обходится без вздохов, возведений очей к небу и пожимания плечей.
   Музыка, которую Вы желаете, графиня, завтра же к Вам вышлется.
   Здесь довольно много новостей -- но не обо всех удобно писать. На днях давали в шахматном клубе обед Тотлебену5, на котором мой проклятый карбункул помешал мне присутствовать. Очень было шумно и оживленно -- произносились речи и читались стихи -- все морские герои Севастополя (Шварц, Жерве и др.) присутствовали -- Майков читал стихи -- особенно понравилось следующее четверостишие:
  
   Нахимов подвиг молодецкой
   Свершил как труженик-солдат,
   Душой не сознавая детской,
   Как он был прост, велик и свят...6
  
   Жаль только, что под конец вышел маленький скандал: ученого Якоби (изобретателя гальванопластики) -- за его нетрезвые и дерзкие речи -- поколотили немножко,6 в чем он потом извинялся7.
   Троглодит перезнакомился здесь со всеми литераторами. Он вообще всем нравится, потому что в нем действительно много достолюбезного8; как ему понравились литераторы -- это он сам вам расскажет9. Он, кажется, здесь не скучает -- но погряз в праздности, как в трактирном пуховике. Я ему дам прочесть это письмо -- пусть казнится!
   Что вам еще сказать? В опере я был всего два раза -- идет она довольно плохо. Нет отличной первой певицы, хотя г-жа Бозио и не дурна. Понравился мне "Трубадур" (новая опера Верди), против которого я, как вообще против Верди, имел сильнейшее предубеждение -- но особенно одна сцена в последнем акте удивительно хороша и поэтична10.
   Колбасин здоров и кланяется вам. Он трудится теперь над большой биографической статьей о Мартынове, переводчике древних классиков. Этот Мартынов был человек чрезвычайно замечательный -- и статья, по словам Некрасова, выходит интересная11.
   Очень жалею о несчастье, постигшем семейство барона Дельвига. Но где он сам? Если здесь -- то почему не приходит он ко мне?
   Кланяюсь всем добрым знакомым -- и жму вам всем крепко руки. Если Ник<олай> Ник<олаевич> еще у вас, обнимите его от моего имени.
   Будьте здоровы и благоденствуйте. До следующего письма.

Ваш

Ив. Тургенев.

  

454. П. В. АННЕНКОВУ

9 (21) декабря 1855. Петербург

  

С. Петербург.

9 декабря 1855.

   Это просто ни на что не похоже, любезный Анненков, что Вас до сих пор нет в Петербурге (впрочем, это, может быть, не от Вас зависит) -- а главное -- что Вы даже весточки от себя никому не даете!1 С тех пор, как я здесь, я каждый день собирался Вам писать -- и всё откладывал, в надежде, что либо Вы сами вдруг явитесь ко мне в комнатку с саком в руке (помните -- как в Петергофе?2 Какое это было для меня приятное зрелище! Ведь Вы знаете, я чувствую к Вам "влеченье, род недуга"3) -- либо, что получу от Вас листик почтовой бумаги, испещренный Вашими любезными каракулями -- но от Вас ни слуху ни духу -- и я решился наконец писать Вам!.. О, друг мой П<авел> В<асильевич>! Ваше отсутствие очень неприятно всем нам, и Вам самим оно будет огорчительно. Вообразите: вот уже более двух недель как у меня живет Толстой (Л. Н. Т.) -- и что бы я дал, чтобы увидать вас обоих вместе! Вы не можете себе представить, что это за милый и замечательный человек -- хоть он за дикую ревность и упорство буйволообразное получил от меня название Троглодит. Я его полюбил каким-то странным чувством, похожим на отеческое. Он нам читал начало своей "Юности"4 и начало другого романа5. О -- есть вещи великолепные! Вообще литература теперь en grand comlpet. Между прочим, Огарев здесь -- и написал небольшую, Вам, неблагодарный человек, посвященную поэму -- "Зимний путь"в, истинный chef-d'œuvre, в котором он совместил всю свою поэзию, всего себя со всей своей задушевной и задумчивой прелестью. Мы с Толстым уже три раза упивались этим нектаром.-- Некрасов уже более трех месяцев не выходит -- он слаб и хандрит по временам -- но ему лучше -- а как он весь просветлел и умягчился под влиянием болезни, что из него вышло -- какой прелестный, оригинальный ум у него выработался-- это надобно видеть, описать этого нельзя. Прилагаю Вам стихотворение, написанное им вчера7 -- и еще далеко не обделанное. Посмотрите-ка! Остальные все литераторы также очень милы в своем роде -- у меня terrain neutre -- и все часто сходятся -- даже Соллогуб приносит ко мне свои влачащиеся ноги, палец за жилетом и язык, упертый в щеку -- и старается быть добрым малым. Новые лица, которых Вы знаете мало, или не знаете вовсе -- показались -- один князь Долгорукий, музыкант и пр. и пр. Даже с лоретками я сошелся -- и ко мне ходит премилая полячка, в которую Вы бы влюбились непременно.-- А я-то сам? За что же Вы меня покинули и обидели? Вот я теперь принужден печатать свою новую вещь, и не прочтя ее Вам -- разве это хорошо? -- Спасибо, по крайней мере, Боткину (он на днях опять сюда прибудет из Москвы) и Некрасову -- они мне много помогли...8 Эх, батюшка П<авел> В<асильевич> -- коли уж над Вами такая беда стряслась и Вы приехать не можете надолго, хоть отпуск возьмите на праздники -- и во всяком случае не упорствуйте в своем тупом молчании.
   Мое здоровье всё время было очень недурно -- да вдруг у меня сел на живот какой-то поганый чирей вроде карбункула -- я подвергся ужасно мучительной операции -- кричал под ножом, как заяц в зубах у собаки -- однако мне теперь лучше, хотя я всё еще не выхожу. Однако у меня едва осталось место для стихотворения Некрасова -- повторяю -- оно очень необделано.
  
   Замолкни, Муза мести и печали!
   Я сон чужой тревожить не хочу.
   Довольно мы с тобою проклинали --
   Один я умираю и молчу.
   Довольно нам оплакивать потери,
   Хандрить, гРустить и больше ничего...9
   Мне самому, как скрып тюремной двери,
   Противны стоны сердца моего.
   Увы! зачем, ненастьем и грозою
   Мои младые годы омрача10,
   Не просветлеет небо надо мною,
   Не бросит в душу теплого луча! --
   Зачем в тюрьму с тяжелыми замками
   Не постучится ласково любовь --
   Где мысль моя, пробитая гвоздями,
   Закованная в цепи, точит кровь?
   Когда б мои угомонились муки
   И на душу сошел желанный мир --
   Нашел бы я тогда другие звуки,
   Другую Музу позвал бы на пир...
   Волшебный луч любви и возрожденья!
   Я звал тебя во сне и наяву --
   В труде, в борьбе, на рубеже паденья
   Я звал тебя... но больше не зову...11
   Той бездны сам я не хотел бы видеть --
   Которую ты можешь осветить...
   То сердце не научится любить,
   Которое устало ненавидеть.-- 12
  
   Последние восемь стихов поразительны. Пишите мне -- мой адресс тот же, у Аничкова моста, на Фонтанке, в доме Степанова. Обнимаю Вас.

Ваш Ив. Тургенев.

  
   P. S. Пишу Вам в Симбирск, хотя, может быть, Вы в Нижнем; но если письмо мое не дойдет до Вас, то пеняйте сами на себя,
  

455. Н. А. НЕКРАСОВУ

10--11 (22--23) (?) декабря 1855. Петербург

  
   Мне гораздо лучше, милый Некрасов -- и я думаю, что выеду дня через 3 или 4; за деньги благодарю -- "Рудина" (1-ю часть) пришлю тебе сегодня же1, Я теперь ее окончательно прохожу -- прочти (я замечу страницу) импровизацию Рудина2 -- и скажи, так ли -- исправить еще можно, -- Толстой сегодня выехать не может -- у него горло разболелось. Мы с ним, впрочем, не хандрим. До свидания -- будь ты здоров,

Тв<ой>

И. Т.

   На обороте:
   Н, А, Некрасову,
  

456. M. H. КАТКОВУ

13 (25) декабря 1855. Петербург

  

С. Петербург.

13-го декабря 1855.

   Мне чрезвычайно досадно, любезный Катков, что в ответ на Ваше любезное и лестное письмо1 я должен Вас уведомить, что я не буду в состоянии выслать Вам мою вещь к 20-му дек<абря>2. Причиною тому моя двухнедельная болезнь (у меня на животе появилось нечто вроде карбункула -- я подвергся мучительной операции -- и только вчера в первый раз выехал). Я почти всё время лежал и чувствовал совершенную невозможность работать. Этот, как говорят немцы, Strich durch die Rechnung -- лишает меня удовольствия видеть свою статью напечатанною в 1-м Noмере "Русского вестника" -- хотя я и с нынешнего утра и принялся за нее опять. Я не буду в состоянии окончить ее раньше 1-го января и привезу Вам ее сам -- я 8-го янв<аря> должен быть на выборах в Туле -- и 3-го или 4-го буду в Москве3 (если опять не случится что-нибудь вроде карбункула). Повторяю -- мне это очень досадно -- но право, я не виноват. Уверяю Вас, что содействовать, по мере сил моих, успеху Вашего журнала -- одна из приятных надежд моих -- и я постараюсь это доказать Вам на деле4.
   Итак -- извините невольное замедление -- и до свидания в генваре.-- Будьте здоровы и поклонитесь всем московским приятелям. Остаюсь

душевно Вам преданный

Ив. Тургенев.

  

457. А. В. НИКИТЕНКО

14 (26) декабря 1855. Петербург

  
   Сегодня вечером, многоуважаемый Александр Васильевич, Огарев читает у меня свою поэму. Не придете ли Вы часов в 9, прежде чем идти к Норову? Вы бы] всех нас -- и меня в особенности -- очень этим обрадовали.
   Дружески жму Вам руку.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

   Середа.
  
   На обороте:
   Его превосходительству
   Александру Васильевичу
   Никитенко.
   На Владимирской, в доме Фридрихса.
  

458. Н. А. НЕКРАСОВУ

14--15 (26--27) (?) декабря 1855. Петербург

  
   Милый Некрасов -- я выздоровел и желаю тебя видеть -- и потому предваряю тебя, что мы с Т<олсты>м у тебя сегодня обедаем1 -- а зайду я к тебе раньше, часа в 2. До свидания.

Твой

И. Тургенев.

  
   P. S. Посылаю тебе в подарок мою фотографию -- жаль, что немного мрачна вышла.
  

459. А. В. НИКИТЕНКО

Декабрь 1855. Петербург

  
   Любезнейший и почтеннейший Александр Васильевич. Вам известно дело о посвящении Фетом Горация государю1 -- но так как он сам сюда приехать не может, то могу ли я от своего имени, как издатель его Горация и его доверенный, написать просьбу г-ну министру с приложением документа о разрешении посвящения? И если я могу это сделать, то не будете ли Вы так добры, не позволите ли Вы явиться к Вам сегодня (и назначьте час) -- для прочтения Вам этой просьбы?
   С истинным уважением и преданностью остаюсь

душевно преданный

Ив. Тургенев.

   Вторник.
  

460. Н. П. ОГАРЕВУ

Декабрь 1855. Петербург

  
   Любезный Огарев, что же Вы мне не прислали Вашей поэмы? Пожалуйста, пришлите с этим посланным -- если не для ценсуры, то для меня -- я Вам в целости возвращу1.

Ваш

Ив. Тургенев.

   На обороте:
   Николаю Платоновичу
   Огареву.
   На углу Малой Морской и Вознесенской,
   в доме Митусова, у Рослякова.
  

461. А. А. КРАЕВСКОМУ

14 (26) октября--конец 1855. Петербург

  

Любезный Краевский,

   Прежде всего не приходите в недоуменье насчет 250 руб., которые я Вам возвращаю -- вот в чем дело1, подумавши хорошенько, я чувствую, что не могу ни перед Вами, на перед публикой ручаться в том, что в теченье гоЦа окончу мой роман, как бы я желал того: романа и особенно первый, дело нешуточное -- и мне не хотелось бы, чтобы первый блин вышел комом. С другой стороны, для устранения всяких недоразумений, даю Вам слово, что если я решусь напечатать свой роман не отдельно, а в журнале -- то он явится не иначе как в "Отечественных записках"1. В этом Вы можете быть уверены. Мне прислали деньги из деревни -- и это мне дало возможность, не стесняя себя, возвратить эти 250 руб.
   Еще раз прошу у Вас извинения в причиняемом Вам недоуменье -- но я надеюсь, что Вы оцените причины, побудившие меня поступить так. Вместе с тем повторяю Вам мое обещание к концу года представить Вам повесть, за которую примусь сурьезно с завтрашнего же дня.
   До свидания в четверг -- и будьте здоровы.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

   Вторник.
  

462. А. А. ФЕТУ

16 (28) октября--конец 1855. Петербург

  
   Не мучьтесь более над стихом "На суку извилистом и чудном": Дружинин растолковал нам, что фантастическая жар-птица и на плафоне, и в стихах может сидеть только на извилистом и чудном суку рококо, И мы согласились, что этого стиха трогать не надо1.
  

463. В. Ф. ОДОЕВСКОМУ

1846 или 1851--1855 (?). Петербург

  
   Майков поручил мне от Вашего имени, любезный князь, написать что-нибудь в альбом, который будет на днях разыгрываться. Исполняю с удовольствием Ваше желанье -- и возвращаю Ваш листок1.

Преданный Вам душевно

Ив. Тургенев.

  
  

1856

  

464. С. Т. АКСАКОВУ

22 января (3 февраля) 1856. Петербург

  

22-го января 1856 г.

С. Петербург.

   Сколько раз я принимался Вам писать, любезный и почтенный Сергей Тимофеевич... я уж и счет потерял! Причина всех этих отсрочек состояла отчасти в том, что я сам надеялся попасть в Москву и лично увидеть Вас -- но разные дела и хлопоты воспрепятствовали исполнению моего намерения -- и теперь я раньше марта в Москву не приеду1.-- Прежде всего глубокий поклон и искреннее спасибо Вам от моего лица и от лица всех Русских читателей за издание Вашей книги, которой я зачитываюсь теперь всласть (я себе достал экземпляр еще прежде получения того, который Вы мне прислали, за что Вам вторичное спасибо). Эта Ваша книга такая прелесть, что и сказать нельзя. Вот он настоящий тон и стиль -- вот Русская жизнь, вот задатки будущего Русского романа. Я еще не встречал человека, на которого бы Ваша книга не произвела бы самого приятного впечатления!2 Вы должны теперь писать и писать, когда вздумается -- выйдет непременно отлично.
   Я видел здесь раза два Хомякова -- и узнал от него подробности о Вашем житье-бытье. Он Вам также порасскажет об нас -- говорит, он скоро едет. Переговорил бы я много с Вами, если бы увидался -- а писать как-то неловко.
   Боюсь я, что Вы не останетесь <довольны?> {В тексте публикации слово пропущено.} последними напечатанными мною вещами3. Задача была трудная -- и я, кажется, не совладел с нею. Слишком близко стоял я ко всему этому -- надо было бы дать еще году пройти.
   "Русский вестник" -- до сих пор не очень блистателен -- 2-й No, однако, лучше первого. Что же скажет "Русская беседа" -- если только получится на нее разрешение4. Поклонитесь от меня всем Вашим. Господи, хоть бы в марте-то увидеться! Я очень нездоров -- у меня вскочило нечто вроде карбункула -- я должен был подвергнуться операции -- но теперь, слава богу, всё идет хорошо.
   Желаю Вам всего лучшего, крепко жму Вашу руку -- и еще раз спасибо! Будьте здоровы.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

  

465. H. A. НЕКРАСОВУ

Декабрь 1855 -- январь 1856. Петербург

  
   Посылаю тебе, любезный Некрасов, корректуру "Рудина" -- вышло недоразумение с Тургеневыми1, дал совсем не ту читать, а эта у меня осталась -- ты можешь отправить ее с моим человеком в типографию, а я в два часа буду для чтения сводки.

Тв<ой>

Ив. Тургенев.

  

466. В. П. БОТКИНУ

Начало февраля ст. ст. 1856. Петербург

  

Милый Боткин,

   Пишу тебе всего два слова.-- Сегодня по почте отправляется к тебе посылка на имя Е. А. Лодыженской1 -- я надеюсь, что ты уже отослал ей письмо, которое я написал ей на твое имя -- вот тебе случай познакомиться2.-- Здесь всё идет недурно -- 2-ая книжка "Совр<еменник>а" немного запоздала, но будет очень хороша ("Филантропа" пропустили3); все тебе кланяются -- будь здоров и возвращайся сюда при первой возможности. До свидания.

Твой

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Посылка эта состоит в повести г-жи Лодыженской, которую она потребовала к себе обратно4.
  

467. В. П. БОТКИНУ

8 (20) февраля 1856. Петербург

  

С. Петербург.

8-го февр. 1856.

Милый Боткин,

   Получил твое письмо о Лодыженской1. Характера стека ее так верна, что остается удивляться, почему ты с таким тонким пониманьем человеческих физиономии никогда ничего не сочинял сам? Посылка (т. е. повесть ее) к тебе уже отправлена -- и ты, вероятно, ее уже получил и отвез. Однако я полагаю, тебе все-таки будет приятно знакомство с Лодыженской: она именно +, а не -- 2.
   Что тебе сказать об нас? Всё идет помаленьку. Я познакомился с Гагариной3, которая мне чрезвычайно понравилась. Некрасов поправляется. С Толстым я едва ли не рассорился -- нет, брат, невозможно, чтоб необразованность не отозвалась так или иначе. Третьего дня, за обедом у Некрасова, он по поводу Ж. Занд высказал столько пошлостей и грубостей, что передать нельзя. Спор зашел очень далеко -- словом -- он возмутил всех и показал себя в весьма невыгодном свете. Когда-нибудь расскажу тебе -- а писать неловко4.
   Фет уехал. Стихотворения его все приведены в порядок и уже поступили в цензуру5. На днях начнется печатание.
   Как в Москве понравилась 2-я книжка "Современника", и какое составилось там окончательное мнение о "Рудине"? Напиши мне это6. А 3-я книжка "Русского вестника" недурна7. Островский приехал вчера. Я тебе сообщу, какое он произведет здесь впечатление -- и какое на него произведут впечатление8.
   Вчера у Штакенншейдер на домашнем театре давали "Школу гостеприимства" -- и она произвела скандал и позор -- половина зрителей с омерзением разбежалась -- я спрятался и удрал -- а Дружинин стоял среди публики, как утес среди волн. Григорович, который всё еще тут витает, совсем не явился. Лучше всего было то, что эту чепуху приписывали мне. Я пережил трудные минуты -- да и можно ли было вытащить на свет божий этот фарс, годный только в каникулярные дни в степной деревне?9
   Третьего дня я был на генеральной репетиции "Чиновника", пьесы Соллогуба. Вера Самойлова очень была мила10. Искусственна до конца ногтей,-- но и сама пиеса искусственна, точно написана для Gymnase11, с добродушным полковником, комическим лицом, великодушным jeune premier и кокетливой вдовой. Впрочем, ты знаешь "Чиновника". Ее ставят теперь у Марьи Николаевны12 -- и Соллогуб est redevenu inabordable et insolent. Чёрт с ним!
   Прощай, брат, будь здоров. Если ты сам скоро сюда не приедешь, то я увижу тебя в начале марта. Будь здоров и кланяйся всем, которые меня в Москве помнят. Я думаю, тебе кланяться придется не много.
   Прощай.

Твой

Ив. Тургенев.

  

468. А. А. КРАЕВСКОМУ

8 (20) февраля 1856. Петербург

  
   Посылаю Вам 3-ю Книгу Горация, любезный Краевский. Статью о Фете напишу с удовольствием -- но раньше апрельской книжки ее поместить нельзя1, потому что Собрание его стихотворений явится только в половине марта. К тому же времени получите Вы (честное слово!) мой рассказ, к которому я ежедневно прибавляю понемногу2. -- Приезд Островского меня рассеял.
   До свидания завтра.

Ваш

Ив. Тургенев.

   Середа.
  
   На обороте:
   Андрею Александровичу Краевскому,
   (От Тургенева).
  

469. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ

24 февраля (7 марта) 1856 г. Петербург

  
   Я передал графу Толстому приглашение Вашего сиятельства -- и он просил меня сообщить Вам, что с удовольствием явится к Вам в субботу, в 10-м часу вечера1.-- Я приду вместе с ним.
   С совершеннейшим уважением и преданностью остаюсь

Ваш покорнейший слуга

Ив. Тургенев.

   Пятница утром.
  
   На обороте:
   Его сиятельству
   князю Петру Андреевичу Вяземскому.
   (От Тургенева).
  

470. С. Т. АКСАКОВУ

27 февраля (10 марта) 1856, Петербург

  

С. Петербург.

27-го февр. 1856.

Понедельник.

   Любезный и почтенный Сергей Тимофеевич, я получил Ваше письмо от 18-го числа, и хотя чувствую, что отвечу не многими словами, но решаюсь отвечать, чтобы не откладывать письма в долгий ящик. Мною овладело в последнее время какое-то беспокойство, которое не дает мне ничем заняться последовательно. В голове точно дым бродит какой-то, и на сердце не совсем легко. Это всё пройдет -- и уже бывало со мной; я Вам пишу об этом только для того, чтобы наперед извиниться в незначительности моего письма.
   Ваше мнение о 2-й части моей повести меня искренно обрадовало -- Вы знаете, как я дорожу Вашим мнением. Мне приятно также и то, что Вы не ищете в "Рудине" копии с какого-нибудь известного лица...1 Уж коли с кого списывать, так с себя начинать.
   В "Петербургских ведомостях" подвизаются на критическом поприще какие-то баши-бузуки -- и потому от них нечего ждать, чтобы они уважали приличия2. Впрочем, никто на них и не обращает внимания. В "Современнике" -- в мартовском нумере -- явится статья об Вас, Анненкова, которою, я надеюсь, Вы останетесь довольны3, Толстому я передал Ваш поклон и Ваше поручение. Он написал превосходный рассказ, под названием "Метель". Вы увидите его в мартовской книжке "Совр<еменник>а"4.
   Я уже боюсь говорить Вам, когда я прибуду в Москву -- чувствую, что изверился -- но все-таки мне кажется, что если я буду жив и здоров -- в половине марта Вас увижу5. А до тех пор будьте здоровы и веселы -- кланяюсь Вам и всем Вашим.

Душевно Вам преданный

Ив. Тургенев.

  

471. Г. П. ДАНИЛЕВСКОМУ

Февраль -- начало апреля ст. ст. 1856, Петербург

  

Милостивый государь

Григорий Петрович,

   Гр. Толстой живет в Офицерской, возле Вознесенской (в третьем доме направо от Вознесенской, если идти от Синего моста) -- в доме Якобса, на квартере No 13.
   Посылаю Вам брошюрки на Ваше имя -- и также прошу Вас сделать одолжение доставить приложенные брошюры1 кн. Вяземскому2 и г-ну Сухонину3, адресс которого мне неизвестен.
   Примите уверение в совершенном уважении, с которым остаюсь

Ваш покорнейший слуга

Ив. Тургенев.

   Вторник.
  

472. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ

15 (27) марта 1856. Петербург

  
   Я к Вашему сиятельству с покорнейшею просьбой. Вы были так добры и изъявили участие к Огареву -- не можете ли Вы написать мне небольшую записку, в которой Вы бы сказали, что, кроме зачеркнутых мест, Вы не находите в его поэме ничего противоценсурного1. Я бы мог сослаться тогда на Вашу записку -- как я уже сделал это однажды -- и, наверное, с тем же успехом. Чувствую, что это значит злоупотреблять Вашей снисходительностью -- но к кому же прибегать нашему брату литератору, как не к Вам?2
   В ожиданье одобрительного ответа, покорнейше прошу Ваше сиятельство принять уверение в искреннем чувстве глубочайшего уважения, с которым остаюсь

Вашим покорнейшим слугою

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Четверг. Прилагаю при сем поэму Огарева и билет Вашего с<иятельст>ва на филармонический концерт, за который благодарю. Зачеркнутые строки находятся на страницах: 9 и 10, 15 и 16 и 28-й.
  

473. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ

3 (15) апреля 1856. Петербург

  
   Решаюсь обратиться к Вашему сиятельству с просьбой,; хотя мне и совестно Вас так часто беспокоить. Вот в чем дело: я продал г-ну Анненкову полное собрание моих напечатанных повестей и рассказов (исключая "Записок охотника")1; ценсор (Гончаров) не затрудняется допустить их к перепечатанию -- но об одной из этих повестей под названием "Муму" -- существует какое-то замечание, сделанное еще покойным кн. Ширинским-Шихматовым2, это его затрудняет, хотя в самом рассказе он не находит: ничего предосудительного. Не соблаговолите ли Вы замолвить словечко, чтобы это замечание, сделанное два года тому назад -- не имело бы действия теперь?3 Печатать же мои повести без этой "Муму" -- было бы, может быть, не совсем благовидно, ибо эту повесть знают в публике -- и в ней самой нет ничего резкого, в чем, я надеюсь, Вы удостоверитесь сами, если ее прочтете. Я ее при сем прилагаю. А Гончарову нужно только одно слово4. Я бы лично явился к Вам, но вот уже 5-й день, как я, по болезни, сижу дома.
   Примите, Ваше сиятельство, уверение в совершенной преданности и глубокого уважения

Вашего покорнейшего слуги

Ив. Тургенева.

   Вторник.
  

474. ПОЛИНЕ ВИАРДО

15, 29 апреля (27 апреля, Нмая) 1856. С.-Петербург

  

St. Pêtersbourg,

ce 15/27 avril 1856.

   J'ai attendu jusqu'à prêsent une rêponse à ma dernière lettre, chère Madame Viardot -- à la lettre dans laquelle je vous priais de me faire savoir où vous comptiez passer l'êtê1 -- mais -- ou vous ne m'avez pas rêpondu -- ou votre rêponse s'est perdue en route.-- Je quitte P<êtersbour>g après-demain -- je vais à Moscou et de là à Spasskoïê -- je compte y rester jusqu'au mois de juillet2.-- Puis, j'irai à Moscou -- l'Empereur devra s'y trouver à cette êpoque -- et je tâcherai d'obtenir une permission de faire un voyage à l'êtranger3.-- Si je l'obtiens,-- ce qui, par parenthèse, est loin d'être certain, je {Далее зачеркнуто: tâcherai} compte être à Courtavenel pour l'ouverture de la chasse, le 1-er septembre4.-- Si l'on me refuse -- je retournerai à Spasskoïê... et alors il est probable que nous ne nous verrons pas de sitôt! -- Mais je prêfère espêrer... Tant de personnes partent -- toutes les places des bateaux à vapeur sont retenues jusqu'au mois de juillet...
   J'ai lu dans les journaux des comptes rendus de quelques-uns des concerts où vous avez chantê. Il paraît que vous ne faites pas partie de la troupe de Covent-Garden? Cependant, je m'imagine que vous devez aller à Londres et je ne suis pas sûr que cette lettre vous trouve à Paris5.-- C'est à Courtavenel que nous ferons de la musique -- s' il plaît à Dieu... Ce que je demande au sort pour être heureux est si peu de chose -- c'est peut-être une raison pour que cela me soit refusê.
   J'ai lu dans le nR du mois de mars de la "Revue des 2 Mondes" ma petite bêtise6... Imaginez-vous que le traducteur l'a trouvêe encore trop longue et l'a raccourcie de moitiê! -- Je ne parle pas des contre-sens, des changements qui s'y trouvent à chaque pas. Dêcidêment être traduit -- est une bien vilaine chose.
   Nous avons eu beaucoup de concerts et fort peu de musique pendant le Carême7. J'ai entendu la 9-me Symphonie avec chœurs de Beethoven -- et j'avoue que les chœurs m'ont paru plus incomprêhensibles que jamais.-- Mais le scherzo est sublime -- et puis le commencement8.-- Glinka est ici et continue à s'enivrer et à ne rien faire9.-- Si je vais en France, je vous apporterai un recueil de chansons bohêmiennes.
   Si vous saviez combien de fois je pense -- ou plutôt je rêve à Courtavenei... Je me fais à moi-même un êtrange, effet,; quand je me vois entourê de toutes ces jeunes et пои-л velles figures -- de tous les souvenirs.-- Le paon empaillê existe-t-il encore dans la chambre du billard? -- Mes rosiers ont-ils grandi? Ma veste grise ne tombe pas encore en ruines?..
   A revoir, theuere Freundinn -- je l'espère... Je veux espêrer jusqu'au dernier moment.-- Je vous êcrirai le lendemain de mon arrivêe à Spasskoïê. Mais il faut que vous m'êcriviez.-- Vous m'abandonnez un peu trop,
   Vous savez mon adresse:
   Орловской губернии,; в город Мценск.
   Ивану Сергеевичу
   Тургеневу.
  
   le 29 avril
   11 mai
  
   J'ai laissê passer encore près de quinze jours -- toujours rien de nouveau et pas de lettre de vous.-- Je pars demain pour Spasskoïê -- je vous envoie cette lettre à Paris, quoique je sois à peu près sûr que vous devez être à Londres.-- Mais où vous êcrire à Londres? -- Je vous en conjure, êcrivez-moi deux mots à la campagne et envoyez-moi votre adresse"

Votre tout dêvouê

J. Tourguêneff.

  

475. A. И. ДАВЫДОВУ

18 (30) апреля 1856. Петербург

  
   Сделайте одолжение, любезный Алексей Ив<анович>, пришлите мне 1 экз<емпляр> Фета1 в переплете -- и если у Вас есть, 1 экз<емпляр> нового издания Кольцова2.
   Ив. Тургенев.
   Середа.
   18 апр.
  

476. Л. Л. ДОБРОВОЛЬСКОМУ

27 апреля (9 мая) 1856. Петербург

  

Милостивый государь

Лаврентий Львович!

   Извините меня, если я, не будучи с Вами знакомым, решаюсь обеспокоить Вас просьбой. Вот в чем дело. Вам, может быть, не безызвестно, что я намерен издать собрание моих повестей1. Перепечатание одной из них, под именем "Муму" -- встретило затруднения2. Однако мой знакомый, генерал Ковалевский3, сказал мне, что получил от г-на министра народного просвещения письмо, в котором он уведомляет его о своем намерении пропустить эту повесть; то, так как я еду отсюда в понедельник, мне бы весьма желательно было узнать окончательное решение министра4. Мой ценсор, Гончаров, сегодня справлялся в Ценсурном комитете -- и никакого еще решения не было.-- Сделайте одолжение, напишите мне в двух словах, в чем дело -- и могу ли я надеяться получить какой-нибудь ответ до моего отъезда?
   Я бы сам лично к Вам явился -- да не решаюсь Вас обеспокоить посещением.
   С совершенным уважением и преданностью честь имею пребыть

Ваш покорнейший слуга

Ив. Тургенев.

   Пятница.
  

477. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ

30 апреля (12 мая) 1856. Петербург

  
   Я желал видеть Ваше с<иятельст>во перед моим отъездом в деревню1, чтобы поблагодарить Вас за Ваше ходатайство о моих безделках, о котором мне говорил Гончаров. Хотя оно до сих пор не увенчалось полным успехом -- однако я надеюсь, что в субботу дело это окончится так или иначе, и поручаю себя Вашему снисхождению2.
   Вы были так добры и заходили ко мне -- но я был в разъездах. Позвольте мне, при прощанье, выразить Вам чувства искреннего уважения и совершенной преданности, с которыми честь имею пребыть

Ваш покорнейший слуга

Ив. Тургенев.

   Понедельник.
   30-го апр. 1856.
  

478. H. A. НЕКРАСОВУ

Вторая половина апреля ст. ст. 1856. Петербург

  

Любезный Некрасов,

   Прочти и пришли мне обратно прилагаемое письмо Боткина, -- да не заедешь ли ты сам, чтобы переговорить о Григорьеве? Мне нездоровится, и я буду сидеть дома. Если ты поедешь к Дружинину обедать, то извини меня перед ним.

Тв<ой>

И. Тургенев.

  

479. Н. А. НЕКРАСОВУ

Январь--апрель 1856. Петербург

  
   Мой Захар так искусно распорядился, что сегодня у меня дров нет и нечем обед готовить -- не везут -- потому что праздник! Словом, мне приходится просить тебя, чтоб ты дал мне обедать и этому Туру, которого я к тебе приведу. Впрочем, я еще раньше к тебе зайду,

Тв<ой>

И. Тургенев.

  
   P. S. У меня желудок погиб; кроме бульона я ничего не буду есть.
  
   На обороте:
   Николаю Алексеевичу
   Некрасову.
   (От Тургенева).
  

480. Н. А. НЕКРАСОВУ

Январь--апрель 1856. Петербург

  

Любезный Некрасов,

   Вот этот писарь Сеников, о котором я тебе говорил -- доставь ему какую-нибудь работу -- он в крайнем положении.
   До свидания сегодня за обедом.

Тв<ой>

И. Тургенев.

   Суббота.
  
   На обороте:
   Николаю Алексеевичу
   Некрасову.
   (От Тургенева),
  

481. H. A. НЕКРАСОВУ

Январь--апрель 1856. Петербург

  

Любезный Н<екрасов>,

   Пришли мне, пожалуйста, 75 руб. сер.-- я взял у Григоровича столько на сохранение и должен был их выдать, а они ему нужны. Да напиши, сколько есть за мною -- я думаю, уже близко от тех 1000 р., которые я беру <у> тебя за "З<аписки> о<хотника>"...1 Кстати, знаешь, что мне Гончаров сурьёзно сказал вчера, что он подпишет их, не читая, если ничего не прибавлено?2 Возьми это в соображение. Я сегодня у вас обедаю.

Тв<ой>

И. Тургенев.

   Р. S. Если можешь, пришли 100.
  
   На обороте:
   Н. А. Некрасову,
  

482. H. A. ДОЛГОРУКОМУ

(?) Конец 1855--апрель 1856 (?). Петербург

  
   Вакселя зовут Львом Николаевичем, жену его Софьей Карловной, дочь Софьей Львовной; живут они подле Старообрядческой церкви, в доме Сивкова. Вот ответ на Ваш вопрос, любезный Николай Александрович.
   До свидания.

Ваш И. Тургенев.

   Четверг утром.
  

483. Б. Н. ЧИЧЕРИНУ

Декабрь 1854--апрель 1856. Петербург

  

Любезный Чечерин,

   Я виноват, вчера вспомнил только в 9 часов наше условие, поскорее приехал домой -- но уже не застал Вас. Приходите сегодня обедать, а если не можете, то приходите в 8 1/2 ч.; мы вместе отправимся к Виельгорским1.
   До свидания -- еще раз прошу извинения в моей забывчивости.

Ваш

Ив. Тургенев.

   Понедельник.
  
   На обороте:
   Его высокоблагородию
   Борису Николаевичу
   Чечерину.
   На Италиянской, в доме Волоцкой,
   на квартире Самарина.
  

484. H. A. НЕКРАСОВУ

5 (17) мая 1856. Москва

  

Любезный Некрасов,

   Я приехал вчера, в пятницу -- и еду завтра дальше1. Видел Аксаковых, которых очень польстило твое мнение об них и о "Русск<ой> беседе"2. Пожалуйста, если успеешь, вели выпечатать из 7-го (майского) No "Морского сборника" статейку Даля о воспитании3. Это вещь необыкновенная,-- да о "Русской беседе" потеплее, если еще книжка не вышла. Каткова еще не видал и Григорьева тоже -- Григорьева увижу сегодня вечером -- и из деревни тебе напишу результат нашего разговора4. Прощай, будь здоров, до свидания в Кунцове6.

Твой

Ив. Тургенев.

   Суббота, 6-го {Так в подлиннике.} мая, 1856.
   Москва.
  

485. Д. Я. КОЛБАСИНУ

8 (20) мая 1856. Спасское

  

С. Спасское.

8-го мая 1856.

Любезный Колбасин,

   Я прибыл сюда вчера вечером и нашел, славу богу, всех здоровыми. Вы уже из письма дяди знаете о глупой упрямости Скарятина -- через пять дней я Вам вышлю свидетельство тульского предводителя вместе с письмом к Игнатьеву1. Дайте мне, пожалуйста, знать о "Муму" и о "Записках"2.-- Что Некрасов? Кланяюсь всем и каждому. Графиню увижу завтра, в день дядиных именин, и не премину известить родственника3 обо всем. А впрочем, будьте здоровье крепко жму Вам руку и остаюсь

душевно Ваш

Ив. Тургенев.

   P. S. Напомните Некрасову о высылке "Современника" и "Для легкого чтения"4.
  

486. M. H. ТОЛСТОЙ

8 (20) мая 1856. Спасское

  

Любезнейшая графиня,

   Я вчера приехал сюда -- гораздо позже, чем думал -- и думаю пробыть здесь недель шесть. Очень бы хотелось повидаться и поговорить. Не приедете ли Вы завтра с графом (завтра именины дяди) -- мы очень будем рады. Дядя собирался ехать к Вам в воскресение -- да услыхал, что Вы нездоровы. Итак, в надежде увидеть Вас завтра, остаюсь

преданный Вам

Ив. Тургенев.

  
   P. S. По обычной своей аккуратности я забыл порох -- хотя теперь он не нужен -- охоты нет, но если есть немного у графа, привезите с собой. Я отдам.
  
   На обороте:
   Ее сиятельству
   графине Марии Николаевне
   Толстой.
  

487. Е. Е. ЛАМБЕРТ

9 (21) мая 1856. Спасское

  

С. Спасское.

9-го мая 1856 г.

Любезная графиня,

   Спасским называется моя деревня. Она находится в Орловской губернии, в 9 верстах от города Мценска. Она не очень красива,-- но в ней есть сад, в котором я провел большую часть моего детства. Я приехал сюда третьего дня -- и сегодня сел писать к Вам письмо1.
   Прежде всего мне хочется поблагодарить Вас от души за участие, которое Вы мне оказывали. Я -- человек плохо воспитанный и мало знакомый с условиями du savoir vivre, но я умею и люблю быть благодарным.
   Мне очень жалко, что я так поздно с Вами познакомился; несмотря на различие наших мнений, между нами есть, если не ошибаюсь -- симпатия чувств и ощущений -- а эта связь прочнее связи, основанной на тождестве мнений. Но прошедшего не переделаешь -- остается, насколько хватает умения, пользоваться настоящим.
   Вашей книги я еще не начинал2. Я намерен здесь paботать -- я здесь почти никого не буду видеть, исключая одной графини Толстой, сестры литератора, очень милой женщины -- но с некрасивыми руками,-- а для меня это -- если не всё, то почти всё.
   С тех пор как я здесь, мной овладела внутренняя тревога... Знаю я это чувство! Ах, графиня, какая глупая вещь -- потребность счастья -- когда уже веры в счастье нет! Однако я надеюсь, всё это угомонится -- и я снова, хотя не вполне, приобрету то особенного рода спокойствие, исполненное внутреннего внимания и тихого движения, которое необходимо писателю -- вообще художнику.
   Погода еще не совсем хороша. Всё еще как-то грубо и резко -- ветер воет, как осенью, мокрые серые тучи несутся и льют тонкий, неприятный дождь,-- но всё уже зелено, и сегодня мои собаки издали, на траве, освещенной солнцем, производили картинное впечатление.
   Здесь живет мой дядя3, добрый и простой человек, который управляет моим имением. У него жена -- и сестра жены живет вместе с ними. Люди тихие и незатейливые -- с ними легко, и я все-таки не совершенно один.
   Вы мне говорили, что Вы теперь уже почти ничего не читаете. Возьмитесь за Пушкина в течение лета -- я тоже буду его читать, и мы можем говорить о нем. Извините, я Вас еще мало знаю,-- но мне кажется, что Вы с намерением, может быть из христианского смирения -- стараетесь себя суживать.
   Это письмо идет скачками -- à bâtons rompus, как говорят французы, но Вы сами этого требовали, то есть Вы требовали -- чтобы я писал Вам, что мне придет в голову, а мне в голову мысли приходили именно в том порядке, в каком я Вам излагал их -- так что собаки пришлись раньше родственников.
   С нетерпением буду ожидать Вашего ответа... Кстати, какие у Вас добрые и милые глаза! Это "кстати", может быть, очень не кстати. Вы извините меня, если я в этом случае не должен был написать то, что я подумал.
   В г-же Веригиной мне нравится то, что она Вас любит. Поклонитесь ей от меня, если Вы ее увидите4.
   Вообразите, мне вдруг показалось, что письма Вам надобно посылать не в Ревель -- а куда-то в другое место -- однако все-таки я поставлю на адрессе Ревель5.
   Прощайте, любезная графиня -- желаю Вам всего хорошего в мире и остаюсь навсегда

преданный Вам

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Мой адресс: Орловской губернии, в город Мценск. Кланяюсь Вашему мужу.
  

488. Д. Я. КОЛБАСИНУ

13 (25) мая 1856. Спасское

  

Любезнейший Колбасин,

   Посылаю Вам просьбу мою Игнатьеву и свидетельство Тульского губернского предводителя1. Пожалуйста, немедленно по получении сего ступайте к Краснокуцкому2 -- и через него или сами подайте эти бумаги Игнатьеву3. Принимает он от 11 до 1 часу каждодневно, (Вы уж будьте так добры -- наденьте фрак) -- зовут его Павлом Николаевичем. Запечатайте всё в конверт и т. д. Потом сходите в его канцелярию и скажите, что будете наведываться о том, когда выйдет паспорт -- и в случае выхода тотчас дайте мне знать. Извините, что я наваливаю на Вас такую обузу -- надеюсь на Вашу снисходительность и дружбу. Чиновника при заграничных паспортах зовут Куном. Он меня знает.-- Я здесь уже 5-й день, видел графиню, она не совсем здорова -- кланяется Вашему брату -- но об этом пространнее в другое время.-- Жду с нетерпением Вашего извещения об участи "Муму" и "Записок"4. Самые лучшие дни для писания в Спасское -- от Вас -- это среда и суббота.-- Все здешние вам обоим кланяются и желают всяких благ. И вы, пожалуйста, поклонитесь от меня петербургским друзьям.

Душевно преданный

Ив. Тургенев.

   Вам 13-го мая 1856.
   С. Спасское.
  
   P. S. Я пишу Игнатьеву5, что явлюсь за паспортом лично -- но это я говорю только для избежания недоразумений и расспросов. Если мне выдадут паспорт -- я либо его оставлю в Петербурге до моего приезда, либо попытаюсь поручить Вам его получить по доверенности,
  

489. В. П. БОТКИНУ

17 (29) мая 1856. Спасское

  

С. Спасское.

17-го мая 1856.

   Caro D Basilio1, не сердись на меня. При всем моем желании, не могу, едва только приехавши и кое-как устроившись2 -- не могу опять оторваться от места и тащиться 300 верст -- тем более, что в июле мы, если будем живы и здоровы -- непременно увидимся3. Я уже послал отсюда недостававшую бумагу (свидетельство губернского предводителя)4 -- и буду теперь ждать известия о выдаче мне заграничного паспорта. На дороге в Петербург я к тебе заеду и поживу у тебя несколько дней5. С тех пор как я уехал из Петербурга -- я никакого известия ни о ком не имею. Пожалуйста, извини меня перед теми из приятелей, которые к тебе приедут. Дружинин, наверное, будет -- он не то, что наш брат: держит, коли обещает. Что Некрасов -- получил ли паспорт и будет ли у тебя? Напиши мне два слова, пожалуйста6.
   А между тем я здесь ничего не делаю -- à la lettre ничего. Видно такова судьба моя, чтобы ничего не дать в "Русский вестник"7. Ем ужасно (что я масла истребляю,; уму непостижимо!). Сплю очень хорошо -- читаю историю Греции Грота8 -- и, поверишь ли, мысли -- так называемой творческой (хотя между нами сказать,; это слово непозволительно дерзко -- кто осмелится сказать не в шутку,; что он -- творец!?), одним словом, никакого сочинения в голове не имеется. Я начал было одну главу следующими (столь новыми) словами: "В один прекрасный день" -- потом вымарал "прекрасный" -- потом вымарал "один" -- потом вымарал всё и написал крупными буквами: <- - -> мать! да на том и покончил. Но я думаю, "Русский вестник" этим не удовлетворится. Вот третий день, как погода поправилась -- а то черт знает что за мокрые кислые тряпки висели на небе! Графиню9 я видел -- она не совсем здорова.
   Душа моя, обнимаю тебя -- и всех друзей из Петербурга. Будьте все здоровы и веселы -- а я остаюсь навсегда

твой

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Напиши мне хоть несколько строчек -- да кстати -- не знаешь ли ты, отправил ли дядя Петр Николаевич10 ко мне моего человека? Его до сих пор нету.
  

490. В. П. БОТКИНУ

19 (31) мая 1856. Спасское

  

19-го мая 1856.

С. Спасское.

   Я тебе написал письмо1 о разном вздоре, милый Боткин -- а о самом важном позабыл -- а именно -- я тебя попрошу сделать мне одолжение -- и вексель отсрочить, т. е. переписать еще на год. Деньги за проданный лес пошли на уплату последнего частного долга, доставшегося мне от покойной матери -- и который очень меня тревожил. -- Ты теперь вексель заяви где следует -- а когда я буду в Москве, мы его перепишем2. А как подумаю -- не приехать ли мне к вам 1 июня? Право, это я сделаю. Напиши мне, кто у тебя есть и будет -- и что Некрасов? Едет ли за границу и когда?3 -- Да вот еще моя просьба -- узнай от вдовы Белинского -- ведь она с прошлой весны процентов не получала? Я могу ей прислать или привезти (если я решусь выехать к 1-му июню) проценты до весны будущего года4. А у Петра Николаевича ничего не узнавай -- человек мой прибыл. Жду твоего ответа и обнимаю тебя.

Твой

Ив. Тургенев.

  
   Спасибо за исполнение поручений.
  

491. Д. Я. КОЛБАСИНУ

21 мая (2 июня) 1856. Спасское

  

С. Спасское.

21-го мая 1856.

Понедельник.

   Любезнейший Дмитрий Яковлевич, я получил Ваше письмо1 и, для ясности, буду отвечать Вам по пунктам:
   1) Очень я рад, что "Муму", наконец, прошла2 и печатание начнется. На следующей неделе пошлю я Вам поправленные "Три встречи" -- а Вас прошу сделать мне одолжение и прислать мне, переписав их -- прибавленные странички в "Затишье" и "Пасынкове"3. Мне кажется, что и там можно кое-что доделать, и притом это будет служить ручательством, что Вы их разобрали.
   2) Вы уже, должно быть, давно получили свидетельство Тульского предводителя, посланное к Вам страховым письмом -- и уже были у Игнатьева4. Но я с нынешней же почтой получил от кн. Одоевской (сестры Ланского, министра внутренних дел) извещение, что "заграничный паспорт для коллежского секретаря Тургенева отослан от Министерства в<нутренних> дел к С.-Петербургскому генерал-губернатору 14-го мая за No 881-м"5. Стало быть, прошение мое возымело свое действие и пущено в ход, несмотря на недостававшую бумагу. Если это так, батюшка, узнайте, в чем дело -- и точно ли ничего не остается более, как получить паспорт? Если Вам скажут, что -- да -- то узнайте, через сколько времени от дня получения {Далее зачеркнуто: могу} должен я уехать (говорят, сухим путем через 6 недель, морем через 3 недели) -- и всё это напишите мне подробно. В случае, если мне нельзя мешкать, то я Вам пошлю денег на взятие места на штеттинском пароходе ранее 21-го июля (я на 21 июля взял билет)6 и билет -- который, если они не согласятся променять, я надеюсь, можно будет продать. Но я, признаюсь, раньше 21-го июля не желал бы уехать. Словом, узнайте в подробности всё, руководясь вышеозначенным сведением, доставленным кн. Одоевской, и напишите мне аккуратно и не мешкав.
   3) Деньги заплатите в шахматный клуб -- а я Вам в субботу вышлю 50 руб. сер. с обозначением покупок, которые я попрошу Вас сделать на эту сумму.
   4) Толстые (особенно графиня) чрезвычайно интересуются "родственником" -- и от души сожалеют, что он не приехал. Если бы я мог предвидеть, как сильно будут о нем вздыхать, я бы притащил его непременно7. Они ждут портрета Некрасова, на покупку которого они послали ему деньги8. Графиня немного гРустна и похудела, граф цветет как пион.
   5) Я раз был на охоте, но теперь, кроме коростелей и перепелов, ничего нет.
   6) Проходя мимо Давыдова9, зайдите к нему и напомните, что вместе с "Современником)" он хотел прислать мне 2-й том Соловьева 10 и "Для легкого чтения"11. Какое впечатление производит 5-й No "Совр<еменник>а"?12
   Если бы нужно было мне самому приехать за паспортом, я бы это мог сделать -- я без того думал быть у Боткина в Москве около 1-го июня, а там недалеко съездить. Но, впрочем, я должен сказать, что я было раздумал ездить к Боткину. Лень одолела13.
   Что повесть "родственника"?14 Еще всё нет ответа? Да, что он не пишет ко мне? Чем он теперь занимается?
   Здесь погода всё еще неудовлетворительна. Холодно и дожди частые.
   Я Вас нагружаю поручениями до непозволительности -- но я надеюсь крепко на Вашу доброту и дружбу.-- Жму Вам обоим дружески руку и остаюсь

душевно Вам преданный

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Порфирий Вам кланяется. Он тоже цветет.
  

492. С. Т. АКСАКОВУ

25 мая (6 июня) 1856. Спасское

  

С. Спасское.

25-го мая 1856 г.

   Любезный и почтенный Сергей Тимофеевич, супруга Ваша мне сказывала, когда я проезжал через Москву, что Вы еще с месяц в ней пробудете -- и потому я это письмо посылаю в Денежный переулок, в надежде, что в случае Вашего отъезда его Вам перешлют в Абрамцево1. -- Вот уже две недели с лишком, как я у себя в деревне -- и живу растительной (чтобы себя не обидеть, не сказать -- животной) жизнью. Ем всё -- даже салат! -- и сплю как моська.-- Делать ничего не могу, читаю, однако, с большим удовольствием "Историю Греции" Грота2 -- и любуюсь моими милыми и счастливыми афинянами. Был на охоте два раза -- побил коростелей и перепелов да двух дупелей -- да небывалую у нас птицу -- маленького (с дрозда) черного рыболова с огромнейшими серыми крыльями и красными лапками с перепонками -- теперь, до тетеревов, повешу ружье на гвоздик.-- Много я думал всё это время, во-первых -- о услышанном мною продолжении "Семейной хроники"3, а во-вторых -- о наших толках с Вашим сыном. "Семейная хроника" вещь положительно эпическая -- а с Константином Сергеичем -- я боюсь -- мы никогда не сойдемся. Он в "мире" видит какое-то всеобщее лекарство, панацею, альфу и омегу Русской жизни -- а я, признавая его особенность и свойственность -- если так можно выразиться -- России, все-таки вижу в нем одну лишь первоначальную, основную почву -- но не более, как почву, форму, на которой строится -- а не в которую выливается государство. Дерево без корней быть не может, но К<онстантин> С<ергеевич>, мне кажется, желал бы видеть корни на ветвях4. Право личности им, что ни говори, уничтожается -- а я за это право сражался до сих пор и буду сражаться до конца. Обо всем этом мы еще поговорим в июле,-- но пословица гласит -- горбатого исправит могила, а мы с ним чуть ли не оба горбаты, только в разные стороны5. Хотя я принадлежу более к "тряпкам", к которым К<онстантин> С<ергеевич> причисляет, напр., Фета -- но ведь и у тряпки есть свое упорство: разорвать ее легко -- а молотом сколько угодно бей по ней, ничего не сделаешь.
   До меня дошли слухи, что Ваш сын Иван сошелся с Васильчиковым и едет в Крым6; радуюсь за него и за само дело. Горько было думать, что такой человек, как И<ван> С<ергеевич>, мог воскликнуть: "Когда же власть твоя пройдет, о молодость, о тягостное бремя!"7.
   До свидания, любезнейший С<ергей> Т<имофеевич>. Желаю Вам всего хорошего на земле, прежде всего здоровья. Кланяюсь Вашей супруге и всему Вашему семейству и остаюсь навсегда

преданный Вам душою

Ив. Тургенев.

  

493. Н. А. НЕКРАСОВУ

25 мая (6 июня) 1856. Спасское

  

С. Спасское.

25-го мая 1856 г.

   Я имею известия о тебе от трех лиц, любезный Некрасов, но я хотел бы иметь известие о тебе от тебя. Напиши мне, пожалуйста, с следующей почтой вкратце: вышел ли твой пачпорт?
   Намерен ли ты съездить к Боткину в Москву? Если ты едешь за границу,-- то когда именно? Бросил ли ты играть -- и, наконец, как ты себя чувствуешь? Говорят, ты хандришь,-- но отчего?1 О себе я тебе скажу, что я здесь зажил животной жизнью -- ем масло и даже салат -- решительно ничего не делаю. 5-й No "Совр<еменник>а" еще не получал. Мне Толстой пишет, что, по словам Блудова, "Записки" разрешены2. Правда ли это? Также я получил известие, будто мне, не дожидаясь присылки документа от губернского предводителя, разрешили выдать паспорт. Я поручил Колбасину справиться3. Если меня пустят -- я уеду 21-го июля (т. е. 2-го августа нов. ст.)4 -- и прибуду в Париж в конце августа нового же стиля5. А до 10-го июля я буду в Спасском6. Стало быть, тебе известно будет, куда мне писать -- и сделай так, чтобы и я знал, куда писать тебе. Я было хотел быть у Васеньки7 около 1-го июня, но раздумал, а буду проездом в Петербург. Хотелось бы мне увидать тебя перед отъездом за границу, но не знаю как8.
   Ты за границей непременно должен написать свою биографию, это почти, можно сказать, твой долг. Кстати, я от Фета получил на днях такое нежное и любезное письмо, что я краснел, как девушка, которой говорят комплименты9. Я ему с этой же почтой пишу10.
   Не знаю, писал ли я тебе, что в Москве твои все последние стихи (особенно "Муза") произвели глубокое впечатление. Даже Хомяков признал тебя поэтом. Какого тебе еще лаврового венка?11
   Ты счастливый человек, тобою дамы интересуются. Вот и графиня Толстая непременно желает иметь твой портрет и написала о нем Колбасину12.
   Ну прощай, душа моя, Будь здоров, не хандри и не забывай

преданного тебе

Ив. Тургенева.

  
   P. S. Как с неба свалился Колбасин (Дмитрий). Он ездил с казенным поручением. Он мне многое рассказал о тебе -- и, между прочим, что ты, может быть, останешься на лето в Петербурге13. Все это заставляет меня еще убедительнее просить тебя о письме. Получил я 2 экз. "Для легкого чтения"14. Вышла очень милая книжка. Так еще последний подписчик не "прозвенел"?15
  

494. О. С. ОДОЕВСКОЙ

26 мая (7 июня) 1856. Спасское

  

С. Спасское.

26-го мая 1856 г.

   Зачем я не Державин, любезная княгиня! Как бы я ударил в струны, чтобы возблагодарить Вас за Вашу доброту и снисходительность! Говоря серьезно, я Вам очень благодарен1 -- и постараюсь лично изъявить Вам мои чувства в половине июля в Ораниенбауме, куда я непременно отправлюсь из Петербурга2. А теперь пока не много имею я сказать Вам о том, что я делаю в деревне -- потому что, правду говоря, я ничего не делаю -- ем, гуляю и сплю -- и по целым часам не сознаю в голове своей присутствия малейшей мысли. Это очень покойно и, вообразите себе -- гораздо приятнее, чем я ожидал!
   За сим еще раз благодарю Вас, целую Ваши ручки, кланяюсь князю3 и остаюсь

преданный Вам

Ив. Тургенев.

  

495. В. П. БОТКИНУ и А. В. ДРУЖИНИНУ

28 мая (9 июня) 1856. Спасское

  

С. Спасское.

28-го мая 1856.

О мои кунцовские друзья1,

  
   Вы писали мне виршами, виршами отвечу и я2 --
   Ваше письмо поразило меня в самый центр сердца
   И произвело в нем боль язвительнее перца.
   Тем она жесточе, что я все-таки поехать не могу...
   Но в июле я буду непременно -- в этом я не солгу.
   Получил я вчера приятное известье,
   Адрессованное в мое поместье --
   Что паспорт мой уже подписан и готов --
   И за границу меня пустили без лишних слов 3.
   Вследствие этого событья
   8 июля хочу в Кунцове быть я. --
  
   А 16-го я буду в Петербурге, а 21-го уеду4, если буду жив и здрав. Досадно мне, что я, вероятно, уже не застану Дружинина в Кунцове -- что делать!
   Известия, сообщенные о Некрасове, меня очень огорчают.-- Что это за сумасшедший человек, господи! И если уж он хочет остаться на лето в России, то не лучше ли ему было провести месяца два с тобой, как в прошедшем году?5 Но когда его волна подмоет, уж он удержаться не может... Жаль мне его и досадно на него!
   Совершенно неожиданно был у меня здесь Дмитрий Колбасин (он имел казенное поручение в Волхов и заехал ко мне на 48 часов). Он мне сообщил, что "Муму" пропущена и печатание моих безделушек начнется скоро6. А я продолжаю ничего не делать -- решительно ничего -- зато, брат, ем и сплю... Тьфу! плюю, чтобы не сглазить.
   А что твоя статья о Фете?7 Очень рад я слышать, что "Лир" кончен8.-- Я получил от Ладыженской письмо, в котором она меня пресерьезно спрашивает, как я думаю, анализ вреден или полезен? Вот не было печали...9
   Насчет процентов всё исполню в точности10. Жизнь веду я очень целомудренную и очень даже этому рад, после зимних эксцессов.
   Прощай, душа моя -- целую тебя в лысое чело и остаюсь навсегда

твой Ив. Тургенев.

  
   P. S. Все здешние (и Толстые) очень тебе кланяются -- и Дружинину. Льва Николаевича сестра его ждет с нетерпеньем11. Не знаю, как у вас, а у нас погода -- пакостно-безобразная.
  

496. Е. Я. КОЛБАСИНУ

2 (14) июня 1856. Покровское

  

С. Покровское.

2-го июня 1856.

   Пишу Вам эти строки от Толстых, любезный Елисей Яковлевич, и посылаю Вам обратно письмо, которое Вы адрессовали на имя Вашего брата1. Он Вам, вероятно, уже рассказал все свои впечатления и т. д. Здесь он оставил очень приятную память. Он Вам, наверное, также сообщил, какое впечатление произвело здесь известие, что будто это Вы приехали и т. д. Лев Николаевич наконец приехал и гостит у своей сестры. Рука у ней всё болит -- это нехорошо. Я, слава богу, помаленьку здоров и ничего не делаю. Попросите брата, чтобы он исполнил мои комиссии, да сходил бы к сапожнику Пелю и заказал бы ему 1 пару тонких сапогов для меня (обыкновенных), и когда будут готовы, то прислать. Да также, чтобы он прислал 1-й отпечатанный лист (когда печатание начнется)2, я всё еще не успел выправить "3-х встреч"3 -- но на будущей почте надеюсь выслать.
   Ну, пока прощайте, обнимаю вас обоих и остаюсь

преданный Вам

Ив. Тургенев.

  
   P. S. До сих пор не получено ни "Современника", ни "От<ечественных> зап<исок>", ни "Русского вестника".
  

497. О. А. ТУРГЕНЕВОЙ

29 мая, 3 июня (10, 15 июня) 1856. Спасское

  

С. Спасское.

29-го мая 1856.

   Я предполагаю, что Вы уже должны быть в деревне, любезнейшая Ольга Александровна -- и потому пишу к Вам в Серпухов. Я уже три недели как нахожусь в Спасском и всем был бы доволен (здесь я о холере не думаю и ем салат!!) -- если бы погода не была так отвратительно несносна. Холод, ветер, дожди -- и больше ничего. Зато я решительно ничего не делаю, так что даже начинает становиться совестно.-- Третьего дня я получил из Петербурга известие, что пачпорт мне выдан и я могу уехать, хоть завтра...1 Итак -- это дело решенное--alea jacta est (что по-латыни значит: жеребий брошен) -- как говаривал Ламартин перед каждой своей глупостью в 1848-м году...2 Я поеду -- но не сейчас. Не ожидая такого быстрого решения дела, я взял билет на пароход на 21-е июля -- впрочем, я раньше и не хотел бы уехать. Зная мой гнусный нрав, Вы не удивитесь, если я Вам скажу, что позволение уехать за границу мне особенной радости не доставило -- и что я даже вообще нахожусь теперь в меланхолическом настроении духа. В сущности, оно и понятно -- впрочем, это всё вздор -- человек, слава богу, уже не молоденький -- пора знать, что делаешь -- и потому об этом более толковать не стоит. Коли из этого выйдет что-нибудь худое, сам виноват, пенять не на кого.
   Я думаю выехать отсюда 5-го июля -- и непременно, хотя на день, заеду в деревню, где Вы живете3. Надеюсь, что вы все здоровы; поклонитесь от меня Александру Михайловичу и Надежде Михайловне. Я уже видел здешних моих соседей, Толстых (Лев Николаевич всё еще не приехал -- он зажился в Москве у Боткина) -- к сожаленью, у графини Толстой сделалось что-то вроде ревматизма в локте правой руки -- она играть на фортопьянах не может, должна даже подвязывать руку -- это очень неприятная вещь...
  

3-го июня.

   Письмо это залежалось -- но с тех пор нового нечего прибавить. Толстой приехал и уехал к себе в деревню4. Погода поправилась -- а я продолжаю бездействовать.
   Если Вам будет время, напишите слова два о том, как вы все поживаете -- как идет Ваша музыка, Ваша верховая езда. Поклонитесь от меня всем Вашим -- и прошу Вас быть уверенной в искренном уважении и привязанности

преданного Вам

Ив. Тургенева.

   На конверте:
   В город Серпухов.
   Ее превосходительству
   Ольге Александровне
   Тургеневой.
  

498. Н. А. НЕКРАСОВУ

4 (16) июня 1856. Спасское

  

Спасское.

4-го июня 1856 г.

Милый Некрасов,

   Твое письмо меня порадовало, хоть и сильно отдает хандрой1. Ты, пожалуйста, не поддавайся в этом отношения влиянию Ковалевского2 -- он способен заразить хандрою статую. Плохо одно, что ты в карты играешь -- уж коли ты остаешься полечиться, то полечись сурьезно -- и поедем вместе за границу. Я взял билет на пароходе "ПРусский Орел" -- на 21-е июля -- я думаю, еще должны быть места. 5-й (майский) No "Совр<еменник>а" здесь еще не получен! Что я его не получил -- это, может быть" так -- позабыли; но его не получили -- платящие! Это очень вредит журналу. Черт бы побрал газетную экс<педици>ю!
   Ты можешь комедийку мою3 пихнуть куда хочешь -- это совершенно от тебя зависит,-- а я, действительно, едва ли напишу что-нибудь.
   Толстой был здесь, погостил дня два и уехал в свою деревню.
   Чрезвычайно ты меня порадовал известием о пропуске всех твоих вещей. Ай да Пушкин!4 Теперь надо их быстро печатать -- непременно.
   А об "Записках" ничего не слыхать?5 Займись-ка сурьезно тем, чтобы до твоего отъезда твои "Стихотворения" были напечатаны. Эти москвичи такие кисляи,-- когда-то, когда-то соберутся что сделать6.
   Скажи Фету, если он еще не уехал, что я другого перевода его "Оды" никак пока найти не могу,-- а что стихи, которые он прислал мне, очень милы7.
   Прощай, т. е. до свидания через месяц с небольшим" Я 15-го числа будущего месяца непременно в Петерб<ур>ге8. Лечись, не хандри и гуляй на воздухе.

Твой

Ив. Тургенев.

  

499. ПОЛИНЕ ВИАРДО

10 (22) июня 1856. Спасское

  

Le 10/22 juin 1856.

Spasskoïê.

   J'ai reèu votre lettre de Londres1, chère et bonne Madame Viardot, et je m'empresse d'y rêpondre. Je commence par vous annoncer une bonne nouvelle, dont j'ai dêjà fait part à Mme votre mère: on m'êcrit de Pêtersbourg que mon passeport est dêjà signê2 et que rien ne s'oppose à mon dêpart. Vous pouvez imaginer le plaisir que m'a causê cette nouvelle; dans six semaines, si Dieu me prête vie, j'aurai le bonheur de vous revoir.-- Je crois vous avoir dit qu'en partant de Pêtersbourg, j'avais, à tout hazard, pris une place sur le bateau de Stettin pour le 21 juillet (2 août n. s.) 3. Je quitterai Spasskoïê le 10 du mois prochain -- de Stettin j'irai tout droit par Berlin, Bruxelles et Ostende à Londres où je compte être le 10 août (n. s.). Vers la fin du mois d'août,; j'irai à Paris, et de là à Courtavenel, où nous vous attendrons comme par le passê... Je mettrai ma veste grise pour aller à votre rencontre. Malheureusement, ce n'est pas la seule chose que j'aurais de gris sur ma personne... Enfin, puisque notre êtê n'est plus, tâchons de jouir de notre automne.
   Je suis fort content de savoir que vous vous plaisez et que vous travaillez beaucoup à Londres. Quand je pense que je pourrai vous entendre avant deux mois!
   Avant de partir d'ici, je veux faire une excursion dans le gouvt de Kalouga pour y faire une bonne chasse aux coqs de bruyère; au mois de septembre, ce sera le tour des perdrix de la Brie... Pourvu que rien ne vienne empêcher tous ces beaux projets! Je suis devenu superstitieux et assez craintif à l'endroit de l'avenir... Après tout, cela vaut mieux que l'indiffêrence.
   Je n'ai plus envie de vous "raconter ma vie" sur le papier -- je le ferai de vive voix. Ainsi, à revoir vers le 10 août! D'ici là, soyez bien portante et heureuse. Mille amitiês à Viardot. J'embrasse vos mains avec tendresse.

Votre J. Tourguêneff.

  
   P. S. Avez-vous reèu ma lettre de Spasskoïê avec les mots: cêlèbre cantatrice, sur l'enveloppe?
  

500. E. E. ЛАМБЕРТ

10 (22) июня 1856. Спасское

  

С. Спасское.

10-го июня 1856 г.

   Ваше письмо из Ревеля1, любезная графиня, меня очень обрадовало и несколько пристыдило: я чувствую, что не заслуживаю всех тех милых вещей, которыми оно исполнено2, и знаю (хотя из Вашей книги более 30 страниц до сих пор не прочел)3 -- что человеческое сердце уж так устроено, что и незаслуженные похвалы доставляют ему тайную сладость -- или по крайней мере удовольствие смирения... Это -- всё опасные чувства, и лучше даже не говорить о них. Благодарю Вас за то, что Вы вспомнили обо мне, и желаю от души, чтобы Вы остались довольны Вашим пребыванием в Ревеле.
   Скажу Вам несколько слов о себе. Во-первых, я получил из Петербурга известие, что паспорт мне выдан -- и я уезжаю из России в 20-х числах будущего месяца: мы еще успеем обменяться письмами. Я надеюсь, что и во время моего пребывания за границей наша переписка не прекратится. Позволение ехать за границу меня радует... и в то же время я не могу не сознаться, что лучше было бы для меня не ехать. В мои годы уехать за границу -- значит: определить себя окончательно на цыганскую жизнь и бросить все помышленья о семейной жизни. Что делать! Видно такова моя судьба. Впрочем, и то сказать: люди без твердости в характере любят сочинять себе "судьбу"; это избавляет их от необходимости иметь собственную волю -- и от ответственности перед самими собою4. Во всяком случае -- le vin est tirê -- il faut le boire.
   У меня здесь нет барского дома; был -- да сгорел; я живу в старом флигельке. А сад есть, большой и хороший -- и пруд5, соседок нет никаких, ни Татьян-соседок, ни просто -- соседок, да и я сам куда как не похож на Онегина!6
   Охота еще не началась. Да! еще вот что я должен сказать Вам: анекдот, рассказанный мною Вам о барыне, с которой я обедал и которая, нехотя, меня разочаровала, нисколько не относится к той женщине, о которой Вы пишете...7
   А Вы очень мило пишете по-Русски,-- знаете ли Вы это? И ни одной, даже орфографической, ошибки! А все-таки пишите мне по-французски. Все-таки замечается некоторое усилие в отыскивании выражений -- и Вы как будто мысленно переводите с французского. По-французски Вам будет легче писать -- и Вы охотнее писать будете8.
   Мне приятно думать о том, что мы будем, хотя изредка, меняться мыслями и ощущениями; еще приятнее думать, что придет время, мы, бог даст, увидимся снова -- и -- смею надеяться -- окончательно станем друзьями. В жизни мужчины наступает -- как и в жизни женщины -- пора, когда более всего дорожишь отношениями тихими и прочными. Светлые осенние дни -- самые прекрасные дни в году9. Я надеюсь, что тогда мне удастся убедить Вас не бояться чтения Пушкина и других. Или вы еще страшитесь "тревоги"?10
   Я не рассчитываю более на счастье для себя, т. е. на счастье в том опять-таки тревожном смысле, в котором оно принимается молодыми сердцами; нечего думать о цветах, когда пора цветения прошла. Дай бог, чтобы плод по крайней мере был какой-нибудь -- а эти напрасные порывания назад могут только помешать его созреванию. Должно учиться у природы ее правильному и спокойному ходу, ее смирению...11 Впрочем, на словах-то мы все мудрецы: а первая попавшаяся глупость пробежи мимо -- так и бросишься за нею в погоню.
   Как оглянусь я на свою прошедшую жизнь, я, кажется, больше ничего не делал, как гонялся за глупостями. Дон-Кихот по крайней мере верил в красоту своей Дульцинеи, а нашего времени Дон-Кихоты и видят, что их Дульцинея -- урод -- а всё бегут за нею12.
   У нас нет идеала -- вот отчего всё это происходит: а идеал дается только сильным гражданским бытом, искусством (или наукой) и религией. Но не всякий родится афинянином или англичанином, художником или ученым -- и религия не всякому дается -- тотчас. Будем ждать и верить -- и знать, что -- пока -- мы дурачимся. Это сознание все-таки может быть полезным13.
   Но я, кажется, зафилософствовался. А потому -- с Вашего позволения (помните, Вы мне говорили, что это можно), почтительно и дружески жму Вашу руку, желаю Вам всего хорошего и остаюсь

душевно Вам преданный

Ив. Тургенев.

   P. S. Мой усердный поклон Вашему супругу,
  

501. В. П. БОТКИНУ

11 (23) июня 1856. Спасское

  

С. Спасское.

11-го июня 1856 г.

   Что это с тобою, hermano mio, caro D Basilio?
   Твое письмо очень печально1 -- и ты, видимо, хандришь. Неужели твоя нога так разболелась? В таком случае пей декокт, скрепя сердце -- и старайся выздороветь. А в будущее ты не гляди слишком унылым взором. Если соскучишься, приезжай зимой в Париж, отыщи меня, и мы очень благополучно проведем время -- за это я тебе ручаюсь.
   А я здесь продолжаю подвизаться на поприще совершенного бездействия. Даже как-то мне дико подумать? что я когда-то занимался сочинением разных повестей. Вчера я с большим усилием придумал следующий сюжет "один молодой человек хотел было жениться; но подумал -- и женился". Хорошо? Вот какой стих на меня нашел.
   Толстой был у меня -- и уехал. Толстая гостила с неделю и тоже уехала2. Дней через десять я отправляюсь на охоту за тетеревами в Калужскую губернию -- а 6-го числа июля я у тебя в Кунцове непременно! Эх, кабы к тому времени застать у тебя и Дружинина и Григоровича! Каратеев еще не вернулся -- но по слухам цел и невредим3. Фет прислал мне свою поэму "2 Липки" -- не очень хорошо -- и стихотворение "Петербургская ночь"4, где следующие 10 стихов, особенно последние, меня приводят в восхищение:
  
   Вчера я шел в ночи! -- и помню очертанье
   Багряно-золотистых туч...
   Не мог я разгадать: то яркое сиянье --
   Вечерней ли зари последнее прощанье
   Иль утра пламенного луч?
   Как будто среди дня замолкнувши мгновенно
   Столица севера спала,
   Под обаяньем сна горда и неизменна --
   И над громадой -- ночь бледна и вдохновенна,
   Как ясновидящая -- шла.
  
   Покажи это Дружинину.-- Немного он вдался в преувеличение в своей статье о Фете в "Б<иблиотеке> для ч<тения>", но все-таки статья славная -- а статья об Огареве -- прелесть5. Это настоящий тон, дельное дело; в Дружинине сидит Русский reviewer в отличнейшем смысле слова. Я много жду от "Б<иблиотеки> д<ля> ч<тения>" под его командой. Если я не превращусь окончательно в животное, напишу непременно для него рассказ (entre nous soit dit, только для него и напишу, а "Русс<кий> вестник" и "От<ечественные> записки" -- хоть секи меня -- не могу!).
   А плохие ты мне даешь вести о Некрасове... Этого (в таких размерах) я, признаюсь, не ожидал. Видно, отсутствие порядочного женского влияния, женского общества ничем заменить нельзя, и навсегда отразится в жизни человека. В какие же тут вступать можно продолжительные отношения? Жаль мне очень его, для него же самого6. Его и за границу не утащишь -- хоть он и пишет мне, что поедет со мной7.
   Дядя и всё его семейство8 благодарит Дружинина и тебя за память.
   Ну, дружище, до свидания в начале июля. Не хандри, пожалуйста -- и выздоравливай. А ты думаешь, я Ладыженской написал?9 Не написал и не напишу, Бог с ними, с этими женщинами, которые всё гоняются за собственным хвостом. Это прилично только котятам. Обнимаю тебя и милого Дружинина.

Ваш

Ив. Тургенев.

  

502. Д. Я. КОЛБАСИНУ

16 (28) июня 1856. Спасское

  

С. Спасское.

16-го июня 1856.

Суббота.

Милый Колбасин,

   Сегодня только два слова. Спасибо за присылку -- но как же Вы, злодей, самое важное забыли -- а именно, английские пистоны! Пожалуйста, поскорей купите и пришлите -- до Петрова дня еще успеете -- 500 шт. у Вишневского (в Большой Мещанской). Во вторник (сегодня суббота) -- пошлется Вам:
   1) 200 руб. на уплату квартеры,
   2) 50 за пачпорт (который прощу взять к 10-му июля -- чтобы 21-го мне уехать беспрепятственно, а я Вам на всякий случай пришлю письмо, в котором доверю Вас получить этот паспорт),
   3) исправленные "3 встречи"
   и 4) разные подробности о пребывании Л. Н. Толстого и графини у нас1.
   Кланяйтесь брату... Бедный переулочек!2
   До вторника.

Ваш

Ив. Тургенев.

  

503. Л. Н. ТОЛСТОМУ

18 (30) июня 1856. Покровское

  

Покровское.

18-го июня 1856.

   Я Ваше письмо получил только вчера, любезный Л<ев> Н<иколаевич> -- и спешу отвечать1. Я нахожусь, как Вы видите, у Вашей сестры, от которой я, впрочем, уезжаю завтра2,-- а из Спасского на охоту уезжаю 22-го или 23-го и буду в отсутствии до 5-го или 6-го. А потому трудно предполагать, чтобы Вы вследствие этого письма могли бы увидеться с нами -- разве сами приедете завтра или послезавтра3. Чрезвычайно заинтересовали Вы меня тем, что Вы мне говорите о "Записках" Вашего брата -- и я почти уверен, зная его, что Вы не преувеличиваете4 -- очень мне хотелось бы их послушать -- и если не теперь, то надеюсь, что в июле я их узнаю непременно. Что Ваши предположения с крестьянами не сразу удались -- это еще полугоре5; но что Вы себе вывихиваете спину, прыгая через голову -- это уже очень нехорошо6. Я не понимаю, как Вы еще имеете духа заниматься гимнастикой, после превосходной рецензии Колбасина7. Бросьте Вы это головоломное занятие! А что касается до "оврага"8,-- то между нами осталось только воспоминание недоразумения, которое исчезает или даже уже исчезло давно.
   До свидания, может быть, скоро, во всяком случае в июне -- дружески жму Вам руку и остаюсь

Ваш Ив. Тургенев.

  

504. И. А. ГОНЧАРОВУ

21 июня (3 июля) 1856. Спасское

  
   ...Впрочем, я думаю про себя (и утешаюсь этим), что, несмотря на пребывание в Петербурге и занятия по ценсуре1, Вы все-таки найдете время втихомолку продолжать Ваш роман, т. е. кончить наконец "Обломова" и приступить к другому2, от которого ожидаю золотые горы, т. е. я не так выразился -- эдак можно подумать, что я его купил у Вас -- ну, словом, Вы меня понимаете.
   До сих пор мне памятен один обед в Петербурге, у меня на квартире, на котором Вы мне с Дудышкиным рассказывали разные подробности из Вашего романа. Грешно Вам будет зарыть всё это!..
  

505. M. H. ТОЛСТОЙ

23 июня (5 июля) 1856. Спасское

  

Любезная графиня,

   Я всё еще не терял надежды, что Лев Николаевич приедет -- но, видно, он засиделся в Ясной. Я завтра, т. е. в воскресение, очень рано уезжаю на охоту -- и вернусь в Спасское с небольшим через две недели, т. е. в понедельник 9-го июля -- а 12-го я выезжаю из Спасского в Москву, а оттуда в Петербург и за границу. Теперь вот о чем я прошу Вас: так как мне весьма хотелось бы видеть Льва Николаевича до моего отъезда -- то спишитесь с ним, где Вы будете 10-го, и 11-го, и 12-го числа июля -- если в Ясной, то я заеду в Ясную, если в Покровском -- я буду в Покровском1. Сделайте так, чтобы к моему возвращению, т. е. 9-го июля, я бы уже нашел здесь Ваш ответ. Да кстати, дайте знать Льву Николаевичу, что я забыл ему сказать: кн. УРусов (Крымский) велит ему сказать, "чтоб он забыл о своих делах в Крыму" -- и прибавляет, что Л<ев> Н<иколаевич> поймет, что дело касается людей, которые его обыграли2. Также сообщите ему, что адресс УРусова -- в Бахчисарай.
   Итак, до свидания -- будьте здоровы и веселы. Кланяюсь графу3, Ольге Петровне, Раисе Львовне и всем домочадцам.

Ваш

Ив. Тургенев.

   С. Спасское.
   Суббота, 23-го июня.
  

506. В. П. БОТКИНУ

24 июня (6 июля) 1856. Спасское

  

С. Спасское.

24-го июня 1856.

Милый Боткин,

   Пишу тебе сегодня всего два слова -- а именно: я сейчас еду за 125 верст отсюда в Калужскую губернию на тетеревиную охоту -- пробуду там до 7-го июля -- 9-го буду дома (это уже непременно, если буду жив и здоров), 12-го выезжаю отсюда1, 13-го вечером я в Москве и 14-е и 15-е провожу у тебя в Кунцове -- а 21-го я уже должен {садиться на пароход в С. Петербурге. Впрочем, так как 10-е июля будет во вторник, т. е. в почтовый день -- я тебе дам знать еще раз по почте о дне и часе моего приезда.
   Хорошо бы, если к тому времени я кого-нибудь застал у тебя -- наболтаться напоследях. Ну, до тех пор прощай, будь здоров и не забывай

преданного тебе

Ив. Тургенева.

  

507. НЕИЗВЕСТНОМУ

Октябрь 1860 -- первая половина 1856. Петербург

  
   Cher ami, la chose en question sera chez moi demain à 10 h. Toute copiêe et corrigêe. Voulez-vous passer chez moi dans la matinêe -- vous la porteriez de chez moi au comte Michel Je vous demande pardon de tous ces embarras -- mais je me trouve sur votre chemin.
   A revoir et mille amitiês.

Votre J. Tourguêneff.

   Vendredi.
  

508. H. A. СТЕПАНОВУ

Конец 1853 -- первая половина 1856 (?). Петербург

  

Любезнейший Николай Александрович,

   Вышла такая оказия, что сегодня невозможно мне быть у Вас -- но завтра я непременно у Вас -- извините, пожалуйста, за эти проволочки.
   До завтра. Я у Вас буду в 1/2 1-го.

Преданный Вам Ив. Тургенев.

   Пятница.
   На обороте:

Его высокоблагородию

Николаю Александровичу Степанову.

На Моховой, в доме Исакова, в четвертом этаже.

  

509. В. П. БОТКИНУ

3 (15) июля 1856. Спасское

  

С. Спасское.

3-е июля 1856.

   Я гораздо раньше вернулся с моей экспедиции, милый Боткин, чем ожидал, нашел здесь твое милое письмо1 -- и вкратце (почта сейчас отходит) могу сказать тебе только, что я выезжаю отсюда непременно в воскресение (8 июля) вечером -- или 9-го утром -- и во всяком случае 10-го числа вечером в Москве2. С 11-го я гощу у тебя до 14-го. Наговоримся -- я тебе кое-что прочту -- я таки сделал что-то, хотя совсем не то, что думал3.
   До тех пор прощай -- будь здоров и бодр --

твой

Ив. Тургенев.

  

510. В. П. ТОЛСТОМУ

4 (16) июля 1856. Спасское

  

Любезнейший граф,

   Я возвратился с охоты гораздо ранее, чем ожидал1, но я уезжаю отсюда ранее, чем предполагал, а именно в будущий вторник2. Слышал я, что графиня уехала к Льву Николаевичу -- то можете ли Вы мне сказать, правда ли это -- и когда она намерена вернуться, вместе ли с ним или останется в Поляне. Я бы, соображаясь с Вашим ответом, так распорядился, чтобы увидать ее, и его, и Вас3. Во всяком случае -- до свидания.

Душевно Вам преданный

Ив. Тургенев.

   С. Спасское.
   4-го июля 1856.
   Середа.
  

511. О. А. ТУРГЕНЕВОЙ

8 (20) июля 1856. Спасское

  

С. Спасское.

8-го июня {Так в подлиннике.} 1856.

Любезнейшая Ольга Александровна,

   Я получил Ваше письмо1, за которое благодарю Вас душевно -- и тем более сожалею, что дела мои меня так долго задержали здесь, что желание мое увидать Вас перед отъездом должно остаться неисполненным. Я раньше 11-го числа отсюда выехать не могу -- а 15-го я уже должен быть в Москве -- и в Москве мне необходим} пробыть два дня2; притом я еду не один, а с дядей3. Мне остается только поблагодарить Вас за Ваше ласковое приглашение. Надеюсь увидать Вас в будущем году (я, если буду жив, непременно вернусь весною) -- и увидать Вас в хорошем здоровье, так же как и всех Ваших4. Очень огорчило меня известие о нездоровье Надежды Михайловны -- но Вы пишете, что ей лучше, и это меня успокоивает. Пожалуйста, поклонитесь ей и Вашему батюшке. Жаль мне, очень жаль, что не могу увидать Вашего летнего гнезда. Это слово не фраза -- Вы знаете, что, несмотря на все мои странности и чудачества, я <к> Вам искренно привязан.
   Позвольте мне в последний раз перед отъездом крепко пожать Вашу руку и пожелать Вам всех земных благ и полного счастья. Передайте мой поклон всем Вашим.

Остаюсь навсегда

душевно Вам преданный

Ив. Тургенев.

   На конверте:
   В город Серпухов.
   Ее превосходительству
   Ольге Александровне
   Тургеневой.
  

512. С. Т. АКСАКОВУ

9 (21) июля 1856, Спасское

  

С. Спасское.

9-го июля 1856.

   Любезный и почтенный Сергей Тимофеевич -- разные непредвиденные обстоятельства удержали меня здесь гораздо долее, чем я думал -- я выехать могу только 12-го,; а 16-го должен уже быть в Петербурге -- к крайнему моему сожалению, мне невозможно будет быть у Вас в Абрамцеве. Это мне очень досадно -- мне так хотелось видеться со всеми вами и поспорить с Константином Сергеевичем (письмо которого я получил)1. Я бы ему, между прочим, постарался объяснить причины, заставившие меня предпочитать Петербург Москве, как место жительства2. Впрочем, он, я надеюсь, получит от меня из Парижа письмо, в котором я потолкую с ним на досуге и об этом, и о "мире" -- и о народности3. А теперь у меня здесь столько хлопот, cтолько наехало знакомых "прощаться" -- что решительно двух мыслей собрать не в состоянии. Скажу Вам, что ездил на охоту в Жиздренский уезд, нашел удивительные места (в 4 дня мы убили 93 тетерева -- и много выводков не трогали -- слишком малы были) -- но моя любимая собака должна быть щениться {Так в подлиннике.}, один охотник неосторожно ранил другого (неопасно, но неприятно) -- я вернулся раньше, чем думал.
   Из Парижа я Вам напишу -- и вообще желал бы очень поддержать с Вами деятельную переписку в течение зимы. Обещаю Вам два письма на Ваше одно.
   А теперь пока прощайте. Желаю Вам здоровья и всех земных благ. Передайте мой душевный поклон всем Вашим. 2-й том "Русской беседы" мне перешлют в Париж4 -- а Вашу "Хронику" я беру с собою5. Еще раз крепко жму Вам руку и остаюсь навсегда

преданный Вам душою

Ив. Тургенев.

  

513. Д. Я. и Е. Я. КОЛБАСИНЫМ

9 (21) июля 1856, Спасское

  

С. Спасское.

9-го июля 1856 г.

   Милые Колбасины, старший и меньшой, Получил я ваши письма1 и извещаю вас о моем отъезде? который произойдет послезавтра, т. е. 11-го -- 16-го я утром в Петербурге; впрочем, я вам дам знать из Москвы2.-- На квартере моей вам оттого нельзя поместиться, что я ее сдаю -- и во всяком случае дольше декабря не удержу за собою -- но если могу, сдам тотчас, чтобы на эти деньги нанять какую-нибудь квартерку, где поместить мебель. Но обо всем этом переговорим3, а пока прощайте, будьте здоровье до свидания через неделю.
  

Душевно вам преданный

Ив. Тургенев.

  

514. Н. А. НЕКРАСОВУ

10 (22) июля 1856, Спасское

  

С. Спасское.

10-го июля 1856.

   Я выезжаю отсюда завтра, милый Некрасов -- и 16-го, если буду жив и здоров,-- я вечером у тебя в Ораниенбауме1. Обо всем переговорим как следует, и насчет программы2 и т. д. "Где тонко, там и рвется" -- разумеется, в твоем распоряжении3. Что же касается до отъезда, то, если бы ты ехал в Париж или в Лондон, я бы с удовольствием отложил свою поездку! но так как ты едешь в Италию, то нам придется ехать вместе только до Штеттина4.
   Будь здоров и не хандри. До скорого свидания.

Преданный тебе

Ив. Тургенев.

  

515. ПОЛИНЕ ТУРГЕНЕВОЙ

Первая половина июля ст. ст. 1856. Спасское

  
   Tu me grondes, Paulinette, de ne t'avoir pas êcrit -- et tu as raison -- mes occupations ne sont pas une excuse. Enfin, si cela peut te faire plaisir, je t'embrasse comme si c'êtait le jour de l'an. Mais ce qui, j'en suis sûr, te rendra encore plus contente, c'est de savoir que nous nous reverrons (si Dieu nous prête vie) -- vers le milieu du mois d'août1.-- Je ne doute pas le moins du monde que je serai content de toi sous tous les rapports -- et que Mme Harang n'aura que des bonnes choses à me dire sur ton compte.-- Tu dois savoir -- puisque tu deviens dêjà grande, comme tu le dis -- qu'il n'y a qu'un bon temps à travailler -- c'est le temps quand on est jeune 2. Travaille donc comme il faut et puis nous nous amuserons à Courtavenel pendant les vacances.-- En attendant je t'embrasse de bon cœur et suis

ton bien affectionnê père

J. T.

  

516. A. В. ВЕНЕВИТИНОВУ

20 июля (1 августа) 1856. Петербург

  
   Любезнейший Алексей Владимирович,
   Я завтра уезжаю за границу -- и очень сожалею, что не застал Вас дома перед отъездом. Я слышал, будто у Вас есть пакет покойного Киреевского на мое имя1; если это правда, не потрудитесь ли Вы прислать его сегодня на мою старую квартеру, у Аничкова моста, в доме Степанова?
   С совершенным уважением остаюсь

душевно преданный

Ив. Тургенев.

  

517. А. В. ДРУЖИНИНУ

20 июля (1 августа) 1856. Петербург

  

С. Петербург.

20-го июля 1856 г.

Милый Дружинин,

   Накануне моего отъезда за границу хочется написать Вам два слова, во-первых, чтобы повторить Вам мое обещанье: непременно прислать в течение нынешнего года для "Б<иблиотеки> для ч<тения>" -- какую-нибудь статью, которую я постараюсь обработать насколько хватит умения1. У меня за границей времени будет много, месяц сентябрь я проживу почти в уединении -- и потому я твердо надеюсь сдержать свое обещание. Во-вторых, мне хочется, уезжая, пожелать Вам всего хорошего, главное: здоровья. -- Я убежден, что под Вашим руководством из "Б<иблиотеки> для ч<тения>" выйдет журнал хороший и дельный -- хотя в ином мы и не будем соглашаться. Но это --ничего; в главном и существенном и намеренья наши и вкусы совпадают2.-- Предлагаю Вам хотя изредка переписываться со мною; я, приехавши в Париж, пришлю Вам свой адресс.-- Я провел два дня у Боткина в Кунцове, два дня у Некрасова в Ораниенбауме3, а теперь -- еду до весны. Надеюсь, что это в последний раз. Пора!
   Передайте мой усердный поклон Вашей матушке, обнимаю Вас и милейшего Григоровича. Будьте все здоровы -- и до свиданья.

Ваш

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Я пришлю статью на Ваше имя в контору редакции "Б<иблиотеки> для ч<тения>".
  

518. А. А. КРАЕВСКОМУ

20 июля (1 августа) 1856. Петербург

  
   Я перед Вами виноват, любезнейший Андрей Александрович. Хотя повесть к сроку сочинить трудно -- когда не пишется -- это не то, что сапоги сшить -- но все-таки я обязан был сдержать свое слово1. Несу Вам повинную голову: говорят, ее меч не рубит. Мне это тем более досадно, что так как я завтра уезжаю за границу2 -- а с будущего года я обязался в течение 4-х лет не участвовать в журналах3 -- то я должен отказаться от надежды дать еще что-нибудь в "О<течественные> з<аписки>". И потому прошу Вас сообщить г-ну Колбасину (Дмитрию Яковлевичу) -- живущему на углу Галерной, у Николаевского моста, в доме Мусина-Пушкина, на квартере No 9, сколько именно я Вам должен; а он Вам заплотит сполна от нынешнего числа через месяц (самый поздний срок): я уже написал о высылке денег4. Очень хорошо знаю я, что, когда Вы мне давали эти деньги, Вы ждали от меня возврата не деньгами же, а повестями; но на нет суда нет -- и мне остается повторить, что я перед Вами виноват. Также понимаю, что эта наша 4-летняя разлука не может не охладить несколько наших отношений; но твердо надеюсь, что мы все-таки не перервем их -- да и, наконец, кто знает, как скажется будущее? Уезжая за границу, я бы: хотел думать, что наша прежняя приязнь не совершенно разрушится -- и прошу Вас, с Вашей стороны, быть уверенным в искреннем уважении и преданности, с которыми остаюсь

Ваш

Ив. Тургенев.

   С. Петербург.
   Пятница, 20-го июля 1856.
   На обороте:
   Его высокородию
   Андрею Александровичу
   Краевскому.
   (От Тургенева).
  

519. Е. Б. ЛАМБЕРТ

20 июля (1 августа) 1856. Петербург

  

С. Петербург.

20-го июля 1856.

   Я еду завтра за границу, любезная графиня -- и едва имею довольно времени, чтобы сказать Вам два слова: мне непременно хочется знать, получили ли Вы мой ответ на Ваше письмо, посланный мною из деревни 12-го числа прошлого месяца?1 Если Вы до сих пор не отвечали мне, то будьте так добры, напишите мне в Париж, poste restante; если же мой ответ затерялся (что было бы очень досадно) -- все-таки дайте мне знать об этом в Париж. Я Вам напишу, как только попаду на место -- и надеюсь, что в течение зимы мы, хотя изредка, будем подавать друг другу вести. Надеюсь, что здоровье Ваше поправляется.
   До свидания в будущем году -- а пока желаю Вам всего хорошего. Позвольте заочно пожать Вам руку и уверить Вас в чувствах искренней привязанности и уважения

преданного Вам

Ив. Тургенева.

  

520. В. П. БОТКИНУ

21 июля (2 августа) 1856. Петербург

  

С. Петербург.

Суббота, 21-го июля 1856.

   -- My bark is on the sea --
   And my boat is on the shore --1
   Через 4 часа я уже в море, милый Боткин -- и посылаю тебе прощальный привет.-- Я здесь провел два дня у Некрасова -- "Фауст" с твоими переделками понравился ему так, как ничто мое ему не нравилось -- это его слова2. В октябре появится в "Совр<еменник>е". Он здоров и написал несколько славных вещей3.-- Я распорядился насчет анненковской тысячи так, чтобы ее прислали Колбасину; он употребит ее на уплату долгов Краевскому и другим. Краевскому я уже написал ma lettre d'adieu4. Языков к тебе едет -- я его соблазнил окончательно описанием твоего кунцовского жилища.-- Видел Гончарова. Ну прощай, будь здоров, обнимаю тебя и Панаева. Из Парижа напишу непременно.

Твой

Ив. Тургенев.

  

521. Д. Я. и Е. Я. КОЛБАСИНЫМ

18 (30) августа 1856. Париж

  

Париж.

18/30 августа 1856.

Друзья мои,

   Через Некрасова я просил вас написать мне два слова1, теперь пишу сам. Я завтра еду в Лондон, на 8 дней, и, вернувшись2, тотчас отправлюсь в Куртавенель, где останусь до осени.-- Мое здоровье недурно -- и всё идет хорошо. "Фауста", переписанного и переправленного, я сегодня утром отправил к Панаеву3. Я прошу его, чтобы он тотчас меня уведомил о получении4 -- а вас прошу убедительно прислать мне всякие петербургские новости, о нашем издании, "Современнике" и других журналах, литераторах и т. д. и т. д.5 О получении "Фауста" справьтесь и также напишите. От Некрасова я получил небольшое письмо6, написанное 9 дней после моего отъезда -- из Лондона напишу ему в Венецию7. -- Мой адресс теперь: M. Jean Tourguêneff, au château de Courtavenel, près Rozoy-en-Brie (Seine-et-Marne), par Paris.-- Пожалуйста, напишите также о том,; прислал ли Анненков деньги8 и т. д. Неужели нельзя выслать мне "Совр<еменник>"? Это было бы убийственно. Похлопочите, ради бога9.-- Я, как поселюсь окончательно в Куртавенеле, буду писать в Россию аккуратно и подробно, а теперь я одной ногой на воздухе. Поклонитесь всем добрым приятелям и будьте здоровы и веселы.

Ваш

Ив. Тургенев.

  

522. И. И. ПАНАЕВУ

18 (30) августа 1856. Париж

  

Париж.

18-го/30-го августа 1856.

   Вот тебе, милый Панаев, мой "Фауст", выправленный по замечаниям Боткина, твоим и Некрасова. Желаю, чтоб он в этом виде понравился1.
   Я, слава богу, жив и здоров. Еду дней на 6 в Лондон, а оттуда в деревню около Парижа.
   Вот мой адрес:
   Mr Jean Tourguêneff.
   Au château de Courtavenel, près de Rozoy-en-Brie (Seine-et-Marne), par Paris.
   Прошу об отсутствии опечаток и, в особенности, о высылке мне по почте одного отпечатанного экземпляра.
   NB. "Фауст" отправляется в двух пакетах, по 7 листов в каждом.
   Дай мне тотчас знать о прибытии "Фауста",; чтобы я был покоен.
   Фет здесь. Прощай будь здоров -- обнимаю тебя и всем кланяюсь.

Твой

Ив. Тургенев.

  

523. ПОЛИНЕ ТУРГЕНЕВОЙ

23 августа (4 сентября) 1856. Лондон

  

Londres.

Се 4 septembre 1856.

Jeudi.

Chère Paulinette,

   J'ai reèu ta lettre avec celle de Mlle Berthe, elle m'a fait beaucoup de plaisir et m'en aurait fait d'avantage s'il y avait eu moins de fautes d'orthographe. Enfin, il faut espêrer qu'avec le temps tu n'en feras plus. J'ai eu une très belle traversêe1 -- et j'ai trouvê Mme et Mr Viardot2 ici -- je les ai vus une ou deux fois -- mainte- -nant ils sont chez Mme Trueman à Highgate3. Dimanche Mme V part pour Gloucester4 et Mr V pour Norfolk où il chassera chez Mme Baring5. Vendredi prochain ils comptent être à Courtavenel. Je pars d'ici dimanche de très bonne heure (je vais par Boulogne). Dimanche soir je suis à Paris et lundi soir -- s'il plaît à Dieu -- à Courtavenel6. Dis à Mlle Berthe que toutes ses commissions seront remplies; Mme East n'arrivant qu'aujourd'hui, je lui remettrai la lettre aujourd'hui même.
   Je suis content qu'on ait achetê Dahlia -- pour son œil -- je ne crois pas qu'il faut autre chose que de l'eau de plomb.
   Tu te plains de t'ennuyer -- à ton âge, mon enfant -- il est tout aussi honteux d'avouer qu'on s'ennuie -- que si l'on avouait avoir volê. C'est en effet un vol que tu fais à toi-même -- et un vol irrêparable -- tu te voles ton temps -- et tout ce dont tu pourrais le remplir. Essaie un peu du travail (tu as dit que tu as essayê de tout) pour te dêsennuyer -- mets-toi au piano -- ou lis un bon livre,-- tu auras beau vivre cent ans -- tu ne trouveras jamais de meilleur moyen pour te dêsennuyer. Tu vois que je te gronde même de loin -- c'est que je t'aime aussi de loin -- comme de près.
   A revoir bientôt -- dans 4 jours (sans compter celui-ci). Portez-vous bien tous tant que vous êtes, je vous embrasse tous -- et toi tout particulièrement.

Ton père

J. Tourguêneff,

  

524. ПОЛИНЕ ТУРГЕНЕВОЙ

31 августа (12 сентября) 1856. Куртавнель

  

Chère fillette,

   Voici deux bouquets qu'on t'envoie de Courtavenel avec mille compliments. Je viendrai te prendre dimanche de bonne heure et te conterai tout ce que j'ai fait et vu.

Ton père

J. Tourguêneff.

   Vendredi,
   10 h. du matin.
  

525. A. A. ФЕТУ

Начало сентября ст. ст. 1856. Куртавнель

  
   ...С последнего свидания нашего в Париже я поселился У добрых приятелей и почти ежедневно таскаюсь с хозяином дома на охоту, хотя куропаток в этот год весьма мало1. Не знаю, когда буду в Париже2. Если вам скучно, садитесь на железную дорогу, взяв предварительно билет в Дилижанс, отходящий в Rozoy-en-Brie, куда к вам навстречу вышлют экипаж из Куртавнеля, имения г. Виардо. По крайней мере получите понятие о французской деревенской жизни...
  

526. А. И. ГЕРЦЕНУ

10 (22) сентября 1856. Куртавнель

  

Куртавнель.

22-го сентября 1856.

   Что же ты никакой вести об себе не даешь, любезный друг? Я всё ждал письма и присылки моей повести1, но, наконец, решаюсь сказать тебе два слова: переехал ли ты в Путней2 -- и здоров ли ты -- и здоровы ли все вы? Я здесь живу в деревне и наслаждаюсь farniente и охотой. Плохо только то, что охота, за скудостью дичи,-- очень посредственна и погода прескверная. Кончил я твое мемуары во 2-й части "П<олярной> з<везды>". Это прелесть -- и только остается сожалеть о неверностях в языке3. Но ты непременно продолжай эти рассказы: в них есть какая-то мужественная и безыскусственная правда -- и сквозь печальные их звуки прорывается, как бы нехотя, веселость и свежесть. Мне всё это чрезвычайно понравилось -- и я повторяю свою просьбу -- непременно продолжать их, не стесняясь ничем. Странное дело! В России я уговаривал старика Аксакова продолжать свои мемуары, а здесь -- тебя. И это не так противуположно, как кажется с первого взгляда. И его и твои мемуары -- правдивая картина Русской жизни, только на двух ее концах -- и с двух разных точек зрения4. Но земля наша не только велика и обильна -- она и широка -- и обнимает многое, что кажется чуждым друг другу.
   Фет приезжал сюда дня на два -- я ему дал книжку его стихов и твой адресс -- он перешлет ее тебе5.
   Отзовись, пожалуйста; а я, приехавши в Париж, буду писать тебе часто и толково; а здесь лень на меня напала невообразимая,-- вот мой адресс: au château de Courtavenel, près de Rozoy-en-Brie (Seine-et-Marne).
   Обнимаю всех твоих и Огарева. Будь здоров.
   Твой Ив. Тургенев.
  

527. M. H. ТОЛСТОЙ

11 (23) сентября 1856. Куртавнель

  

Куртавнель

(около Парижа).

23-го/11-го сентября 1856.

Милая графиня,

   Пишу к Вам из деревни г-жи Виардо, где я нахожусь уже более месяца (впрочем, я ездил отсюда дней на десять в Лондон)1. Мне здесь очень хорошо: я нахожусь с людьми, которых я люблю и которые меня любят; одно скверно: погода отвратительная и дичи совсем нету. Я уверен, что теперь в наших краях не может быть так дурно. А я совсем не знаю, что делается в наших краях; от дяди я до сих пор не получил ни строчки; только от брата Вашего, Льва -- получил я письмо, на которое отвечаю в Вашем письме. Вы передадите ему мой ответ2. Он великий чудак; нам суждено любить друг друга издали -- а вблизи -- чувствовать взаимное стеснение. Что другой Ваш брат, Николай? Неужели всё продолжает сидеть на Кавказе и не возвращается в наши "мирные края"?3 Напишите мне слова два о Вашем житье-бытье. Продолжаете ли Вы заниматься музыкой -- и где намерены провести зиму -- в деревне или в Москве? Что делают все Ваши знакомые, Ваш адъютант Ольга Петровна, Настенька и т. д.? По временам, среди французской природы и французского общества, которое меня окружает, приходит мне на память Ваш маленький флигель на берегу Снежеди... Кстати, неужели Вы всё еще продолжаете Ваши купанья? Здесь, уже более месяца, царствует такой холод, что боже упаси! Видаете ли Вы хотя изредка Вашего брата Льва -- или он продолжает сидеть в Ясной с своими тетками?4 Я закидываю Вас вопросами, а Вы, может быть, думаете, что мне бы следовало не расспрашивать, а рассказывать. Да рассказывать-то нечего; я живу здесь в стороне, которая так же глуха, как Ваша; с тою только разницей, что из здешних жителей Вам никто не знаком. Скажу Вам, однако, слова два о моей дочке. Она мне нравится; ленива немножко -- но очень добра и мила; большого роста, на меня похожа, только глаза у ней почти черные; по-Русски забыла совершенно -- и говорит парижским акцентом. Мы много занимаемся музыкой, читаем, играем комедии. Впрочем, я ничего не делаю; зато в Париже собираюсь работать сильно.
   Прочтите в октябрьской книжке "Совр<еменник>а" мою повесть "Фауст" -- и скажите Ваше мнение5. Напишите мне письмо побольше, обо всем, что придет Вам в голову; а я даю Вам слово, что отвечу аккуратно. Рука Ваша, я надеюсь, пришла в совершенно нормальное положение? Видаете ли Вы дядю и его семейство?
   Ну, прощайте, любезная Мария Николаевна. С истинно дружеским чувством жму Вашу руку. А граф что поделывает хорошего? Продолжает гневаться на "Русский вестник"?6 Говорят, этот "Вестник" собирается меня уничтожить7. Дело весьма нетрудное!
   Обнимаю графа, всех Ваших деток; будьте все здоровы и благополучны.

Ваш

Ив. Тургенев.

   P. S. Я не франкирую это письмо, для того чтобы, оно вернее дошло; а Вы не франкируйте Ваш ответ.
  

528. Л. Н. ТОЛСТОМУ

13(25) сентября 1856. Куртавнель

  

Куртавнель (возле Парижа).

25/13 сентября 1856.

   Ваше письмо довольно поздно дошло до меня, милый Лев Николаевич,-- я ездил в Англию и нашел его здесь уже по возвращении1. Начну с того, что я весьма благодарен Вам за то, что Вы его написали, а также и за то, что Вы отправили его ко мне я никогда не перестану любить Вас и дорожить Вашей дружбой, хотя,-- вероятно, по моей вине -- каждый из нас, в присутствии другого, будет еще долго чувствовать небольшую неловкость. Я убежден, что мы свидимся и будем видеться часто; уезжая, я сказал Вашей сестре, что не буду иметь времени посетить Вас в Ясной2,-- а она иначе поняла мои слова. Отчего происходит эта неловкость, о которой я упомянул сейчас,-- я думаю, Вы понимаете сами. Вы единственный человек, с которым у меня произошли недоразуменья; это случилось именно оттого, что я не хотел ограничиться с Вами одними простыми дружелюбными сношениями -- я хотел пойти далее и глубже; но я сделал это неосторожно, зацепил, потревожил Вас и, заметивши свою ошибку, отступил, может быть, слишком поспешно; вот отчего и образовался этот "овраг" между нами. Но эта неловкость -- одно фигическое впечатление -- больше ничего; и если при встрече с Вами у меня опять будут мальчики бегать в глазах, то, право же, это произойдет не оттого, что я дурной человек. Уверяю Вас, что другого объясненья придумывать нечего. Разве прибавить к этому, что я гораздо старше Вас, шел другой дорогой... Кроме собственно так называемых литературных интересов -- я в этом убедился -- у нас мало точек соприкосновения; вся Ваша жизнь стремится в будущее, моя вся построена на прошедшем... Идти мне за Вами -- невозможно; Вам за мною -- также нельзя; Вы слишком от меня отдалены, да и кроме того, Вы слишком сами крепки на своих ногах, чтобы сделаться чьим-нибудь последователем. Я могу уверить Вас, что никогда не думал, что Вы злы, никогда не подозревал в Вас литературной зависти. Я в Вас (извините за выражение) предполагал много бестолкового, но никогда ничего дурного; {Далее зачерпнуто: да Вы и} а Вы сами слишком проницательны, чтобы не знать, что если кому-нибудь из нас двух приходится завидовать другому-то уже, наверное, не мне. Словом, друзьями в Руссовском смысле мы едва ли когда-нибудь будем3; но каждый из нас будет любить другого, радоваться его успехам -- и когда Вы угомонитесь, когда брожение в Вас утихнет, мы, я уверен, так же весело и свободно подадим друг другу руки, как в тот день, когда я в первый раз увидал Вас в Петербурге4.
   Но довольно об этом. Скажите мне лучше, что Вы делаете? Написали ли что-нибудь? Что -- "Юность"? Что -- кавказская повесть?5 А записки Вашего брата -- отделали ли Вы их и отправили ли их в Петербург?6 -- И сам он неужели намерен остаться на Кавказе? Если он вернется в Тульскую губернию, поклонитесь ему от меня7. Где Вы намерены провести зиму? Всё это меня очень интересует. Сам я раньше будущего июня месяца не попаду в Спасское. Здесь я пока ничего не делаю; -- но переехавши в Париж (недели через три), примусь за работу. Мне здесь очень хорошо; я с людьми, которых люблю душевно -- и которые меня любят. В октябрьской книжке "Современника" помещена будет моя повесть; скажите мне, понравится ли она Вам8. Мой адресс пока: Paris, poste restante. В Париже Фет -- он Вам кланяется,-- а из Берлина я получил письмо от Некрасова9. Как-то "С<овременник>" пойдет без него.
   Прощайте, будьте здоровы, жму Вам крепко руку.

Ваш Ив. Тургенев.

  
   P. S. Я пишу Вам в письме к Вашей сестре. Мой поклон Вашей тетушке. Кстати, уж если дело пошло на число 28, я тоже родился 28-го числа.
   На обороте:
   Графу Льву Николаевичу Толстому.
  

529. В. П. БОТКИНУ

18 (30) сентября 1856. Куртавнель

  

Куртавнель.

18/30-го сентября 1856.

   Здравствуй, дружище! Давно собирался я написать тебе о себе -- да всё не приходилось. Сегодня Виардо уехали на день в Париж -- и я беРусь за перо, пользуясь свободным временем. Уже шесть недель, как я здесь; (я дней на десять ездил в Лондон на свидание с старыми друзьями)1, и мне очень хорошо. Я здесь чувствую себя дома; никуда не хочется -- на душе тихо и светло. И здоровье мое весьма удовлетворительно; одно только досадно: погода прескверная и в комнатах холодно. Но это пустяки: мы читаем очень много музицируем, играем комедии -- в дни проходят чудесно.-- Моя дочка очень меня радует; у ней прекрасное сердце -- и что-то весьма симпатичное" откровенное и доброе во всем существе; она ростом с Mme Виардо -- и очень на меня похожа. По-Русски забыла совершенно -- и я этому рад. Ей не для чего помнить язык страны, в которую она никогда не возвратится.-- Словом, мне очень хорошо -- и я сообщаю тебе это, потому что знаю, что это тебя порадует.-- Ну, а ты что поделываешь? Как провел лето в своем волшебном острове в Кунцове? Действительно ли была коронация государя так великолепна, как здесь пишут?2 Пожалуйста, напиши мне слова два о литературных движениях в Москве. Что "Вестник"? Что "Беседа"?3 До меня дошли слухи, что "Вестник" хочет напечатать письмо, в котором я обещал; ему повесть -- с своими комментариями -- правда ли это?4 Я от Некрасова получил уже письмо из Берлина5 -- он собирался в Вену -- а оттуда в Венецию; -- как-то без него пойдет "Совр<еменник>"? Пожалуйста, наблюдай за ним, не давай ему faire fausse route6. Ты, вероятно, приедешь зимою в Петербург -- проведи там месяца два. Извещай меня обо всем, что может интересовать меня в литературном мире -- я здесь, вероятно, до возвращена" в Россию Русской буквы не увижу напечатанной.-- Что делает Аполлон Григорьев?7 Бедный Островский переломил себе ногу: выздоровел ли он?8 Я от Толстого получил на днях странное (и хорошее) письмо, на которое отвечал 9. Прочти "Фауста" в октябрьской книжке "Современника" -- ты увидишь, я его выправил сообразно с твоими замечаниями -- какое окончательное впечатление произведет он на тебя10. Фет в Париже -- я его видел. Скучает до исступления -- ничего не понимает изо всего, что вокруг него происходит; вне своей лирики он плох -- и совершенно лишен даже поверхностной наблюдательности11.
   Как только я перееду в Париж (в конце октября по новому стилю) -- ты получишь мой адресс; но ты не жди этого -- пиши мне poste restante, в Париж. Меня до крайности ты этим одолжишь.
   В Лондоне я нашел приятелей гораздо лучше, чем думал: здоровы и достаточно веселы 12.
   Ты, может быть, знаешь, что я из Кронштадта до Штеттина доплыл с сер<ом> Ч. Непиром 13 -- и с Пикулиным, который, как он мне сказывал, ехал за своей женой. Напиши мне два слова об этом деле -- и о ней.
   Ну прощай, мой милый. Обнимаю тебя крепко и прошу не забывать.

Твой

Ив. Тургенев.

  

530. И. И. ПАНАЕВУ

21 сентября (3 октября) 1856, Куртавнель

  

Куртавнель (возле Парижа).

3-го октября/21-го сентября 1856.

   Милый Панаев, я получил твое письмо, в котором ты извещаешь меня о прибытии "Фауста"1. Благодарю за все сообщенные известия: я здесь нахожусь в совершенном неведении всего, что происходит в литературном нашем мире -- и дорожу малейшей подробностью. Обещаю тебе, что употреблю все усилия, чтобы поддержать "Совр<еменни>к" -- и собственными трудами, и сообщением разных новостей, известий, названий книг для переводов и т. д. За всё это я примусь, как только перееду в Париж -- т. е. через три недели, а здесь мне и некогда, да и не то в голове. Я, однако, проездом в Париже познакомился с некоторыми литераторами -- и в течение зимы я, вероятно, всех их увижу -- так же как и издателей здешних Revues; посмотрим, что можно будет сделать2. Переехавши в Париж, я тебе тотчас доставлю свой адресу а пока пиши; poste restante.
   За "Нахлебника" я примусь тотчас, как только перееду в П<ариж> -- и вышлю его немедленно3. Я бы очень был тебе благодарен, если б ты мог выслать мне за "Фауста" по 100 р. сер. за лист из сумм "С<овременник>а". Также, прошу тебя выслать мне один экземпляр, сложив его в виде письма -- это станет довольно дорого, но я с охотой заплачу его. Вексель на банкира пошли в другом письме.
   Кланяйся Чернышевскому -- я уверен, что вы вдвоем можете очень хорошо вести журнал4. Присылай мне по крайней мере перечень содержания каждого No "Совр<еменник>а". Я постараюсь выхлопотать, чтобы его мне присылали через здешний почтамт, но не знаю, удастся ли. Хоть, признаюсь, очень странно, что нельзя получить здесь одну нашу Revue, тогда как все здешние Revues попадают к нам. Я уверен, что если б NoMepa отправлялись sous bande, они бы не могли дорого стоить. Попробуй, пожалуйста, с одним Noмером -- может быть, удастся.
   Кланяйся всем добрым приятелям -- ты мне не писал, как встретили журналы объявление "Совр<еменник>а"?5 Что Краевский и его "Ведомости"?6 Что господа москвичи?7 Напиши об этом слова два.
   От Толстого я письмо получил и отвечал уже8. Будь здоров, дружески жму тебе руку и остаюсь

твой

Ив. Тургенев.

  

531. ПОЛИНЕ ТУРГЕНЕВОЙ

1 (13) октября 1856. Куртавнель

  

Courtavenel.

Се 13 octobre 1856.

   Chère fillette, je prends ce mauvais petit bout de papier pour t'êcrire deux mots. Tout le monde se porte bien ici -- on pense souvent à toi -- et hier surtout, jour de la reprêsentation du "Dêpit Amoureux"1, on a regrettê ton absence. Mme Viardot m'a dit t'avoir êcrit et j'espère qu'elle a êtê très bonne pour toi. Quant à moi, je t'embrasse de tout mon cœur et te prie de bien travailler, de ne pas t'ennuyer à la pension, d'être très obêissante pour qu'à mon retour, qui aura lieu avant quinze jours, je puisse te gâter à mon aises sans avoir des reproches à me faire. Porte-toi bien -- diÉg mille amitiês de ma part à Mme Harang -- et pense à moi. La meilleure manière de me prouver que tu le fais, c'estë de travailler beaucoup et bien. A revoir bientôt!

Ton père

J. Tourguêneff,

  

532. И. И. ПАНАЕВУ

3 (15) октября 1856. Куртавнель

  

Куртавнель.

3/15-го октября 1856.

Милый Иван Иванович,

   Я недавно тебе писал1, но не хочу оставить твое последнее письмо без ответа2. Я еще здесь, но через десять дней я уже поселюсь в Париже3 и примусь за работу очень серьезно. Моя новая большая повесть поспеет, если я буду жив и здоров, к Новому году4 -- вы ее можете напечатать в февральской книжке; а в декабрьской -- "Нахлебника", которого ты получишь в измененном виде в половине ноября (если только цензура его пропустит)5. Остается тебе подшпоривать Толстого, чтобы он доставил "Юность" или кавказскую повесть к январской книжке6. Я ему писал в ответ на его письмо и также просил не лениться7; напоминал ему также о "Записках" его брата о Кавказе, которые прелестны и должны появиться в "Современнике"8. Кроме того, у меня до Нового года будет готова статья под заглавием: "Гамлет и Дон-Кихот" 9. Если ты найдешь нужным, можешь поместить это в объявлении. Я очень рад, что "Фауст" в окончательном виде тебе понравился10;-- дай бог, чтобы он понравился также публике. Вы хорошо делаете, что помещаете перевод Гетева "Фауста"; боюсь только, чтобы этот колосс, даже в (вероятно) недостаточном переводе Струговщикова, не раздавил моего червячка11; но это участь маленьких;-- и ей должно покориться. Благодарю тебя также за то, что ты позаботился насчет высылки "Современника"; ты будешь получать от меня аккуратный отчет моих впечатлений, мои заметки и т. д. Я, как только попаду в Париж, познакомлюсь почти со всеми литераторами12, но что из этого выйдет -- узнаешь после.
   Когда будешь писать Островскому, поклонись ему от меня и скажи, что я душевно сожалею о постигшем его несчастьи13.
   Напиши Григоровичу, что я ему кланяюсь и жму руку -- и также прошу сделать что-нибудь к XI-му номеру. Дружинину скажи, чтоб он прислал мне свой адресс; я ему, по обещанию, отправлю из Парижа небольшую вещь14. Кланяюсь ему и всем петербургским друзьям, Языкову, Гончарову и т. д., и т. д.
   Кстати, если "Король Лир"15 появится в декабрьской книжке, то,; я думаю, не худо бы "Нахлебника" отложить до января.
   Прощай, будь здоров. Из Парижа напишу тебе тотчас и адресс вышлю. Прошу тебя выслать за "Фауста" деньги poste restante.

Твой

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Жму руку Чернышевскому. Продолжаются его статьи о гоголевском периоде?16
  

533. ПОЛИНЕ ТУРГЕНЕВОЙ

11 (23) октября 1856. Куртавнель

  

Jeudi,

23 octobre 56.

Courtavenel.

   Chère Paulinette,
   Je pars d'ici dimanche et ne serai à Paris qu'à 10 heures du soir; je te verrai lundi -- et te ferai sortir jeudi, si tu es sage. Mme Viardot quitte Courtavenel lundi г. A bientôt, merci pour ta gentille lettre, je suis très content que tu travailles bien et je t'embrasse de tout mon cœur.

Ton père

J. Tourguêneff.

  
   P. S. N'oublie pas de demander à Mme Harang si elle peut donner une chambre chez elle, comme l'hiver dernier, à Mlle Dêsirêe dès dimanche et prie-la de le faire savoir ici {От букв P. S. до слов savoir ici в подлиннике зачеркнуто.}.
   Ce n'est pas nêcessaire.
  

534. Д. Я. и Е. Я. КОЛБАСИНЫМ

19 (31) октября 1856. Париж

  

Париж.

19/31-го октября 1856.

Добрые друзья мои,

   Я получил ваши два письма и отвечаю1. Во-первых, благодарю вас, любезный Е<лисей> Я<ковлевич>, за все ваши литературные известия; они мне были очень приятны, и я рассчитываю на продолжение ваших ежемесячных отчетов. Без них я здесь точно в мешке; ни один родной звук не доходит.-- Некрасов в Риме2; я от него получил письмо; ему, кажется, хорошо. Пишите в Рим, poste restante. -- Насчет помещения Гетева "Фауста" с моей безделушкой в одной книге -- я совершенно вашего мнения -- и писал Панаеву, что этот колосс раздавит моего червяка3. Жалко мне очень Щербину -- неужели ему никак помочь нельзя?4 Августовский и сентябрьский No-а "Современника" я получил от Брандуса (сообщите это Панаеву да напомните о высылке денег за "Фауста"). Я только успел прочесть статью Чернышевского, да очерки Берга5, да статью Лайбова о "Собеседнике".-- Кто этот Лайбов?6 Статья весьма недурная.-- От статьи Чер<нышевско>го я пришел в умиление -- пожмите ему от меня за нее руку, Черн<ышевски>й, без всякого сомнения, лучший наш критик и более всех понимает, что именно нужно; вернувшись в Россию, я постараюсь сблизиться с ним более, чем до сих пор.-- Напишите мне, какое будет в публике мнение о моем "Фаусте"г -- и напишите без лицеприятия и обиняков.
   Теперь перехожу к дедушке7.
   Я Искандеру написал о его просьбе -- и как только получу ответ, тотчас дам знать в Петербург. Это первое; Я, разумеется, Искандеру представил дело в самом хорошем виде и надеюсь на его согласие8.-- Устав Марсельского банка мною заказан и вышлется через Брандуса. Благодарите его за доставленные сведения. Мне очень досадно, что он всё еще перебивается, как рыба об лед. Что же г-н Каменский со своими обещаниями?9. И Анненков не едет и не везет денег10. Когда этот толстый человек приедет, непременно заставьте его написать мне письмо.
   Я до сих пор не принялся еще за работу, потому что не нашел квартеры, нанял было одну, да она оказалась холодна, и я ее бросил, потеряв 150 франков. -- Пишите мне пока poste restante; как только поселюсь окончательно, дам вам знать. Здоровье мое недурно.
   Будьте здоровы, я скоро напишу вам ответ Иск<анде>ра. Жму вам обоим руки и кланяюсь всем знакомым, Анне Захаровне, Дарий.

Ваш

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Не забудьте выслать мне 9 экземпляров моих повестей через Брандуса. Я не франкирую моих писем, чтобы они вернее доходили -- это вы вычитайте из моих денег, когда вы их получите от А<нненко>ва. Распечатываю письмо для сообщения просьбы очень важной, а именно: здешний первый кабинет для чтения, Галиньяни, желает иметь Русскую газету. Я, разумеется, рекомендовал им "С. П.бургские ведомости".-- Теперь вот что вы должны сделать; пойти от моего имени к Краевскому и сказать, что Галиньяни желает получать "С. П.бургские ведомости" с 1-го ноября до 1-го мая, т. е. на 6 месяцев. Нужные деньги для этого вы ему вручите, взявши от Анненкова, а адресс Галиньяни следующий:
   Au cabinet de lecture de A. W. Galignani, rue de Rivoli. Paris.
   A с Галиньяни деньги получу я. Это меня очень интересует, потому что я буду читать этот журнал.
  

535. В. П. БОТКИНУ

25 октября (6 ноября) 1856. Париж

  
   Париж. 6-го ноября нов. ст. 1856. 25-го октября ст. ст. Милый Боткин, Твое письмо1 меня душевно обрадовало -- и я потому только не сейчас ответил тебе, что мне хотелось, переехавши в Париж, выслать тебе мой адресс. Но тут случились неприятности: первую квартеру, которую я нанял, я принужден был бросить, до того она оказалась холодна. Теперь я поселился Rue de Rivoli, No 206 -- кажется, не дурно. Кроме этой маленькой неприятности, со мной случилась другая, большая, вероятно для того, чтобы до-= казать мне на деле, что полного счастья быть не может: вообрази, старая моя болезнь, невралгия в пузыре, после 6-летнего молчанья, вернулась на 4-й день моего переезда в Париж! Хотя она не очень сильна и хотя доктор уверяет меня, что это скоро пройдет -- что эти невралгии имеют привычку просыпаться, когда человек попадает в тот воздух, где он их схватил,-- однако, признаюсь, это сильно меня сконфузило -- воспоминания о том, как я мучился, мало представляют утешительного. Однако я все-таки останусь здесь -- что бы ни случилось.-- Благодарю тебя за участие, которое ты принимаешь в моей жизни; -- действительно, я очень был счастлив всё это время -- может быть, потому что "цветы последние милей роскошных первенцев полей"2. Теперь, если проклятая болезнь моя мне не помешает -- я уже составил себе программу, как проводить время; утром работать (у меня уже совсем сложен в голове план романа, и я набросал первые сцены.3) -- а вечером быть у друзей, выходить и т. д.-- "Современник" я получаю через Брандуса; по моему настоянию, Галиньяни, выпишет "С. П.бургские ведомости" -- друзья меня тоже не забудут -- и я не буду отрезан от России4.-- Спасибо тебе за все сообщенные известия; многое меня порадовало -- и всё приходящее из России мне дорого. Не знаю, потому ли, что я за границей, но мне очень понравилась августовский и сентябрьский No-а "Современника". Чернышевского я бы, пожалуй, побранил за его нецеремонное обращение с живыми людьми, которых он, не спросись, вытаскивает за ворот из их частной жизни au grand jour de la publicitê, как говорят французы 5; но дорогое имя Б<елинского> меня подкупает -- и я с сердечным умилением читал иные страницы6. Кто такое г-н Лайбов, автор статьи о "Собеседнике"?7 Вообще многое меня в "Современнике)" порадовало -- иное даже и не зависящее от редакции. Наблюдай за ним, пожалуйста -- Чернышевскому нужен ментор, а Панаеву (entre nous soit dit) нянька8; я никого не вижу и не знаю, кто бы мог так отлично исполнить эту роль, как ты. Il faut que tu aies la haute main sur tout cela -- я во Франции привыкаю говорить по-басурмански.
   Я получил из России письма -- мне говорят, что мой "Фауст" нравится (они имели глупость напечатать его с переводом Гётева "Фауста")9 -- но я не буду покоен, пока я не узнаю твоего окончательного мнения. Ты заметишь, что я многое исправил по твоим советам10. Впрочем, я это не говорю для captatio benevolentiae -- я знаю, что ты во всяком случае скажешь правду. Алекс<андру> Иванычу и Огареву "Ф<ауст>" не понравился11. Я вижу здесь Делаво (который тебе кланяется), он затевает издать новый перевод моих "Записок"12. К удивлению моему, мое имя известно во Франции -- и мне предлагают разные издания моих переводов и т. п. Я был у Mr de Mars, rêdacteur en chef de la "Revue des 2 Mondes" -- и был очень любезно принят. Вообще, я могу, если захочу, перезнакомиться здесь со всеми литераторами -- и я намерен это сделать в течение зимы. Теперь я пока не установился13.
   Вчера я обедал у Мельгунова. Он живет здесь с своей quasi-женой, в очень милом антресоле, который он сам меблировал. Это -- хотя скучный, но милейший и добрейший человек. Зачем он только так пространно говорит! Он (и Делаво) тебе кланяются. Делаво такой Русофил, что вообразить нельзя. Россия для него верх совершенства -- я его не разочаровываю. Что ни говори -- а мне все-таки моя Русь дороже всего на свете -- особенно за границей я это чувствую.
   Получил я письмо от Некрасова из Рима14. Он начинает поскучивать -- и с нетерпеньем поджидает Фета, который поехал к нему и теперь уже давно должен быть там.
   Как отлично мы проводили время в Куртавнеле! Каждый день казался подарком -- какая-то естественная, вовсе не от нас зависящая разнообразность проходила по жизни. Мы играли отрывки из комедий и трагедий (NB. Моя дочка была очень мила в расиновской "Ифигении"15. Я плох во всех ролях до крайности, но это нисколько не вредило наслаждению) -- переиграли все симфонии и сонаты Бетховена (всем сонатам даны были, сообща, имена) -- потом вот еще что мы делали: я рисовал пять или шесть профилей, какие только мне приходили -- не скажу в голову -- в перо; и каждый писал под каждым профилем, что он о нем думал. Выходили вещи презабавные -- и Mme Viardot, разумеется, была всегда умнее, тоньше и вернее всех.-- Я сохранил все эти очерки -- и некоторыми из них (т. е. некоторыми характеристиками) воспользуюсь для будущих повестей16. Словом, нам было хорошо -- как форелям в светлом ручье, когда солнце ударяет по нем и проникает в волну. Видал ты их тогда? Им очень тогда хорошо бывает -- я в этом уверен.
   Ах, если бы не вернулась моя проклятая невралгия!!! Не забывай меня, пожалуйста, и пиши, как только вздумается. Мне всегда очень весело получить от тебя письмо. Рассказывай мне про литературу, про общественную -- и про свою жизнь.-- Передай мой поклон Островскому, Писемскому и Григорьеву. Меня самого очень интересует повесть Островекого -- а что его "Минин"?17 Неужели Писемский так захандрил, что даже роман свой не кончил? 18 Григорьев не приютился ни в каком журнале?19 -- Я давным-давно написал Толстому -- и не получил от него ответа. Говорят, он был опасно болен20.
   Прощай, милый друг -- будь здоров и пиши. Обнимаю тебя и остаюсь

твой

Ив. Тургенев.

  

536. А. И. ГЕРЦЕНУ

29 октября (10 ноября) 1856. Париж

  

Париж.

10-го ноября 1856.

Милейший Александр Иваныч,

   Прежде всего благодарю тебя за твою охотничью услугу. "Англин"1 человек честный и вручит тебе настоящее ружье -- а я тотчас вышлю тебе деньги, как только они прибудут из моего "прекрасного далека", как выражался Гоголь2.
   Также низко тебе кланяюсь за Колбасина, хотя известие о том, что ты уже другому дал позволение печатать твои вещи -- его, вероятно, огорчит. Впрочем, если ты П<исаревскому> не дал письменного дозволения, то я не думаю, чтобы он мог что-нибудь сделать -- потому что, кроме того, что у тебя есть наследники, ценсура может спросить: а по какому праву ты печатаешь Искандера? И потому я все-таки прошу тебя выслать это позволение, поставивши вместо одного имени Колбасина -- имена его и П<исаревско>го. Я ему тогда перешлю эту бумажку -- и он, снесшись с П<исаревским>, будет в состоянии хлопотать3.
   Я хохотал до упаду от имени: Ипподром Сухозанет -- и вовсе не вижу причины, почему тебе не поставить букв: И. Т.4 Разве они не могут обозначать: Илиогабал Тизенгаузен? Сделай одолжение, не стесняйся -- а я с большим нетерпеньем ожидаю этого письма. Я и в России не скрывал, что знаю и люблю тебя, тем более могу я теперь смело сознаться в этом пред кем бы то ни было.
   Я вчера обедал с Пинто5 у Мельгунова; мне он очень понравился -- но что за борода в виде каскада! Шутки в сторону, он мне кажется тонкой, изящной и чистой натурой. A propos d'Italiens, поклонись от меня милейшему Саффи6, qui a fait ma conquête.
   Кланяюсь также всем твоим -- Огареву, его жене и твоим детям. Что поэмы Огарева -- будут ли напечатаны и где именно?7
   Это, однако, нехорошо, что ты принужден был прибегнуть к огню... и, вероятно -- корпии; что же касается до моей невралгии, то желал бы я очень, чтобы твое предсказание сбылось -- а то я порядком потрушиваю.
   На днях я надеюсь получить издание моих повестей и рассказов в трех томах -- и тотчас перешлю тебе один экземпляр. Прочитай все это à loisir -- и скажи мне свое мнение обо всем. Огарева прошу о том же; ваше мнение мне дорого -- и я ему верю8.
   Ну прощай, друг. Целую твои ясные очи. Если буду жив и здрав, увижу тебя в Лондоне, если не в феврале, то уже непременно в апреле -- ибо я, перед возвращением в Россию, хочу провести часть сезона в Лондоне9. Еще раз спасибо и будь здоров.

Твой

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Если ты по предложению моему пришлешь мне autorisation на бумажке10, то кстати скажи о ружье -- выдал ли тебе его Ленг; во всяком случае отвечай поскорей хоть одним словом п.
  

537. И. И. ПАНАЕВУ

29 октября (10 ноября) 1856. Париж

  

Париж.

10-го ноября н. с. 1856.

Милый Панаев,

   Я получил высланные тобою 800 фр. и благодарю. Также получил я через Брандуса авг<устовский> и сентябрьский) No-а "Современника" -- и, хотя не всё успел прочесть (у меня их приятели утащили -- я на днях получу их обратно),-- однако самое любопытное просмотрел и скажу, что я обоими No-ами доволен. Статья Чернышевского меня искренно порадовала1; только я нахожу, что он несколько нецеремонно обходится с живыми людьми, рассматривая их частную жизнь с исторической точки зрения -- иные, пожалуй, рассердятся, а иные стРусят и закричат. Сознаюсь, что при выбранном им предмете трудно было совершенно избегнуть это неудобство, но все-таки считаю своею обязанностью это заметить2. А статья прекрасна, и иные страницы меня истинно тронули. Очерки Берга очень милы3, статья Лайбова весьма дельна (кто этот Лайбов?)4.-- Благодарю тебя за твое хорошее мнение о моей деятельности и любви к "Совр<еменник>у"; могу тебя уверить, что я -- как говорится про добрых пристяжных -- постромки не отпущу ни на минуту, только вы с своей стороны тяните дружно. Я теперь окончательно поселился -- Rue de Rivoli, No 206,-- ты мне вперед poste restante уже не пиши. Я уже принялся за работу; одно меня несколько огорчает: проклятый мой пузырь, который 6 лет молчал, опять разболелся, должно быть, под влиянием здешнего климата (я эту невралгию здесь схватил), боюсь я, как бы он не помешал мне работать. Но авось, бог милостив, это угомонится! Очень радуюсь я успеху моего "Фауста", радуюсь за себя и за "С<овременник>"5. Надо надеяться, что подписка на будущий год будет удовлетворительна.
   Ну, прощай пока, будь здоров. Я принялся за "Нахлебника" и постараюсь в самом скором времени его выслать, а там статью о Гамлете6, там повесть7. Лишь бы здоровье не изменило!
   Поклонись от меня всем добрым приятелям: Языкову и др. Жму тебе руку и остаюсь

душевно тебе преданный

Ив. Тургенев.

  

538. А. В. ДРУЖИНИНУ

30 октября (11 ноября) 1856. Париж

  

Париж.

11-го ноября 1856.

   Вчера получил я Ваше письмо1, милейший Александр Васильевич -- а сегодня отвечаю. Прежде всего спасибо за память; всё Русское мне теперь вдвойне дорого -- а привет от добрых друзей, подобных Вам -- настоящий подарок. Я имел известие об Вас от Колбасина2, которому поручил передать Вам мой поклон; теперь же очень рад узнать от Вас самих, что Вы здоровы и поселились в Петербурге. Что касается до меня -- то я не более десяти дней как переехал в Париж -- долго не мог найти порядочной квартиры -- и был, как говорится, en l'air; теперь наконец нанял себе комнатку в Rue de Rivoli, No 206 -- и собираюсь приняться за работу серьезно -- потому что в деревне я вел жизнь самую праздную. К великому горю моему, одно меня сокрушает: глупый мой пузырь -- после шестилетнего молчания, вдруг опять разболелся; говорят, невралгии имеют свойство просыпаться в том воздухе, где они привились человеку; и хотя доктор обнадеживает меня, говоря, что это долго продолжаться не может -- однако я смущен. Впрочем, что будет, то будет!
   Радуюсь охоте, с которой Вы принимаетесь за "Б<иблиотеку> для чт<ения>", и уверен, что под Вашей редакцией журнал пойдет славно. Предвижу также, что не во всем буду соглашаться с Вами; но что за беда! У Истины, слава богу, не одна сторона; она тоже не клином сошлась. Зато знаю, что многое самое задушевное и дорогое для меня Вы выскажете так, что мне останется только кланяться и благодарить, подобно тому, как я Вам кланялся за статью о Пушкине3. Это очень хорошо, что материалов у Вас много4; непременно хочу, чтобы и моя лепта к Вам попала. Мою статью Вы получите еще в нынешнем году -- даю Вам честное слово -- если только буду жив; напечатать ее Вы можете когда угодно, поговорив с "Современником"5. Я очень рад, что мой рассказ "Фауст" -- Вам понравился6, это для меня ручательство; я верю в Ваш вкус. Вы говорите, что я не мог остановиться на Ж. Занд; разумеется, я не мог остановиться на ней -- так же как, напр., на Шиллере; но вот какая разница между нами; для Вас всё это направление -- заблуждение, которое следует искоренить; для меня оно -- неполная Истина, которая всегда найдет (и должна найти) последователей в том возрасте человеческой жизни, когда полная Истина еще недоступна. Вы думаете, что пора уже возводить стены здания; я полагаю, что еще предстоит рыть фундамент7. То же самое могу я сказать о статьях Чернышевского. Я досадую на него за его сухость и черствый вкус -- а также и за его нецеремонное обращение с живыми людьми (как напр, в сентябрьской книжке "Совр<еменник>а")8; но "мертвечины" я в нем не нахожу -- напротив: я чувствую в нем струю живую, хотя и не ту, которую Вы желали бы встретить в критике. Он плохо понимает поэзию; знаете ли, это еще не великая беда; критик не делает поэтов и не убивает их; но он понимает -- как это выразить? -- потребности действительной современной жизни -- и в нем это не есть проявление расстройства печени, как говорил некогда милейший Григорович -- а самый корень всего его существования. Впрочем, довольно об этом; я почитаю Ч<ернышевско>го полезным; время покажет, был ли я прав. Притом в "противовесие" ему -- будете Вы и Ваш журнал; оттого-то я ему заранее радуюсь; Вы помните, что я, поклонник и малейший последователь Гоголя, толковал Вам когда-то о необходимости возвращения пушкинского элемента, в противовесие гоголевскому. Стремление к беспристрастию и к Истине всецелой есть одно из немногих добрых качеств, за которые я благодарен природе, давшей мне их.
   Спасибо за подробности, сообщенные о литераторах -- между прочим, о Григоровиче9. Неужели он зиму опять проведет в деревне? Когда будете писать ему, поклонитесь ему от меня дружески.
   Я получаю здесь "Современник" из музыкальной конторы Брандуса; с нетерпеньем ожидаю "Лира"10. Чудесная Ваша мысль -- переводить "Кориолана". То-то придется он Вам по вкусу -- о Вы, милейший из консерваторов!11 Нельзя ли Вам распорядиться, чтобы я с октябрьской (или даже с сентябрьской) книжки получал здесь "Б<иблиотеку> для ч<тения>" тем же путем, каким я получаю "С<овременник>"? Я бы охотно платил издержки пересылки и очень был бы Вам благодарен. Пожалуйста, если можно, сделайте это.
   Однако пора кончить.-- Будьте здоровы -- жму Вам руку крепко. Передайте мое искреннее почтение Вашей Матушке, поклонитесь Майковым и прочим приятелям. До следующего письма.

Ваш

Ив. Тургенев.

  
   Пишите мне теперь: Rue de Rivoli, No 206.
  

539. С. Т. АКСАКОВУ

1 (13) ноября 1856. Париж

  

Париж,

1-го/13-го ноября 1856.

   Любезный и почтенный Сергей Тимофеевич, до сих пор я всё странствовал -- или, говоря точнее, до сих пор я не свил себе хотя временного гнезда -- но теперь я поселился на квартере, rue de Rivoli, No 206, и взялся за перо, от которого рука отвыкла было.-- Я часто думал об Вас и о Ваших -- а теперь одно из первых моих желаний -- дать Вам о себе весть и услыхать от Вас, как Вы можете и что делаете хорошего. Я даже не знаю наверное, где Вы -- в Абрамцеве или в Москве -- и пишу -- наудачу -- в редакцию "Русской беседы". Здесь я -- пока -- отрезан от живого сообщения с Россией; письма-то я получаю, хотя немного -- но журналов (кроме 2 нумеров "Современника") -- не вижу; впрочем, я надеюсь помаленьку всё это Достать; здесь есть один князь Трубецкой, который всё получает и с которым я надеюсь познакомиться; сверх того, здешний священник1 получает "Русскую беседу". Хочется мне очень перечесть во 2-м No "Р<усской> б<еседы>" те главы из Ваших воспоминаний, которые я слышал в нынешнем году, весной, в Москве2. Книга Ваша произвела впечатление даже за границей; -- скоро появится подробный отчет о ней в "Revue des 2 Mondes"3.-- Что касается до меня, то пребывание во Франции произвело на меня обычное свое действие: всё, что я вижу и слышу -- как-то теcнее и ближе прижимает меня к России, всё родное становится мне вдвойне дорого -- и если б не особенные, от меня уж точно не зависящие обстоятельства -- я бы теперь же вернулся домой. Во всяком случае, если я буду жив и здоров -- я в мае месяце у себя в деревне.-- Я охотился здесь осенью; но дичи было весьма мало (кроме зайцев); куропатки переводятся -- и скоро даже эта последняя однообразная французская охота прекратится. Впрочем, я убил одного фазана. Я заказал себе великолепнейшее ружье у первого мастера в Лондоне, Ленга, и весной вывезу оттуда двух отличных собак. Кролика я никак не мог убить ни одного; ужасно трудно стрелять их на перемычках; как мыши шмыгают они через узкие дорожки, оставляемые во Франции в лесах,-- и выстрел всегда приходится позади.
   Я написал в Петербург, чтобы доставили Вам один экземпляр моих собранных "Повестей и рассказов" анненковского издания4. В них, я это знаю, слишком много слабого, недоделанного -- недоделанного отчасти от лени, а отчасти -- что греха таить! -- от бессилия; но Вы пропускайте или дополняйте мысленно -- плохое -- и взгляните снисходительно на остальное Я один из писателей междуцарствия -- эпохи между Гоголем и будущим главою; мы все разрабатывали в ширину и вразбивку то, что великий талант сжал бы в одно крепкое целое, добытое им из глубины; что же делать! Так нас и судите.
   Напишите мне, пожалуйста, хотя два слова о себе и о всех Ваших. Что И<ван> С<ергеевич> вернулся из Крыма -- и как его здоровье?5 Что делает К<онстантин> С<ергеевич>? Как идет "Беседа" в отношении финансовом -- т. е. много ли у ней подписчиков?6 -- Что делается в Москве? Мы здесь чуяли веяние новой жизни, начавшейся на родине7 -- и радовались душевно; скажите слово и о ней. -- Передайте мой поклон Самарину и Хомякову8.
   Хочу я познакомиться с здешними литераторами, хотя ни к одному не чувствую симпатии и ничего не ожидаю для себя от этого знакомства; но оно любопытно -- и, может быть, поучительно. Состояние умов во Франции, сколько я могу судить, довольно странное и совсем не такое, каким его почитают у нас. Этого в письме -- и особенно в немногих словах -- не передашь. Постараюсь глядеть на всё без предубежденья и пристрастья -- и буду также стараться много видеть.
   Прощайте; любезнейший Сергей Тимофеевич, желаю Вам от души всего хорошего на свете. Кланяюсь Вашей супруге и всем Вашим, крепко жму Вашу руку и остаюсь навсегда

душевно Вам преданный

Ив. Тургенев.

  

540. Д. Я. КОЛБАСИНУ

2 (14) ноября 1856. Париж

  

Париж.

2/14 ноября 1856.

   Я всё ждал положительного ответа1, милый Д<митрий> Я<ковлевич>, и оттого медлил писать Вам; но вчера я получил октябрьскую книжку "Соврем<енник>а" и нашел такие кровожадные опечатки, что спешу Вам написать о них, хоть я боюсь, что уже невозможно будет поправить их в издании моих "Повестей". В таком случае прибавьте особую страничку, а именно 2:

Стран.

Строк:

Вместо:

Читай:

   102
   18 (сверху)
   не даром же она жена
   не даром же она жила.
   107
   14 (снизу)
   а вот это грубо
   а вот это глубоко.
   117
   7 (снизу)
   много мечтал о
   много мечтая О.
  
  
   счастье
   счастье.
   119
   6 (сверху)
   чувствительные
   чувственные.
   121
   10 (снизу)
   много
   многое.
   126
   17 (снизу)
   крикнул
   кликнул.
   127
   7 (сверху)
   тошно
   томно.
   Сознайтесь, что от иных из этих опечаток волосы должны встать дыбом и не опускаться в течение 36-ти часов. Ради бога, примите Ваши меры.
   Теперь о Вашем деле:
   1) Желаемые Вами издания в Париже не нашлись, я приказал их выписать из Марселя -- и вот уже в третий раз мы пишем туда и понукаем тамошних корреспондентов -- ответа пока еще нет; как только явятся книги -- я Вам их тотчас перешлю через Брандуса3.
   2) Искандеру я сообщил о Вашем желании; но Вас предупредил некто штабс-капитан Писаревский, издатель физики; он, будучи в Лондоне, выпросил у Искандера {Было: Герцена} словесное позволение издать его вещи. Это, однако, не помещало Ис<канде>ру написать мне, что не для чего было спрашивать позволения; он разрешает кому угодно печатать его вещи4. Я на это ему отвечал5, что без письменного свидетельства и цензура может затрудниться, и родственники могут оказать претензию -- а потому просил его прислать мне бумагу, в которой он объяснил бы, что разрешает Писаревскому и Вам хлопотать об издании его сочинений и печатать их; но до сих пор ответа я не получил; как только он прибудет, я сообщу Вам его немедленно6.
   Приношу искреннюю благодарность милому Елисею Яковлевичу за его 2-ое большое письмо7, за 1-ое я уже благодарил. Оно очень интересно, а для меня, здесь -- истинная пища душевная. Радуюсь успеху "Фауста"8, я таки за него побаивался, несмотря на похвалы Некрасова.-- Стихи Майкова9, сообщенные мне Е<лисеем> Я<ковлевичем>, действительно мне понравились, как он предчувствовал. Словом -- я теперь обеспечен -- или, как говаривал мой известный камердинер Иван10 -- "Я обюспючюн" -- и благодарю богов.
   Скажите Анненкову, что я твердо был уверен (его аккуратность меня избаловала) получить от него ответ из Петербурга на мое письмо, посланное через Вас (ведь оно дошло до него?), и что я очень недоволен его молчанием11 -- а все-таки люблю его и лобзаю в толстый лоб. Лоб у него, точно, толстый -- но умный.
   Повторяю свою просьбу о высылке мне в самоскорейшем времени 3 экземпляров моей книги, как только она выйдет12. Остальные девять (я себе спросил у Анненкова 12) прошу выслать или передать от моего имени следующим лицам:
   1) Гончарову. 2) Сергею Тимофеевичу Аксакову. 3) Дяде Н<иколаю> Н<иколаевичу>. 4) Ольге Александровне Тургеневой (через Анненкова). 5) Вам обоим. 6) Анне Захаровне. 7) Дарий (при сем можете поцеловать ее). 8) Графине Марии Николаевне Толстой. 9) Миницкому.
   Кстати, я более шести недель тому назад написал длинное письмо графине Толстой, со вложением письма к ее брату -- и до сих пор никакого ответа не получил13. Узнайте, пожалуйста, через Толстяка-Самоеда14, дошли ли эти письма до них -- и почему они не отвечали? -- Также сообщите мне, что Вы знаете о дяде? Я уже более двух месяцев не получаю от него ни письма, ни денег, которые мне стали нужны до зарезу15.
   Ну, прощайте пока.-- Я Вам очень скоро напишу, как только придут ответы. Будьте оба здоровы, крепко жму вам руки и остаюсь навсегда

преданный Вам

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Продолжаю не франкировать письма, вы мне их ставьте на счет. Получили ли Вы деньги с Анненкова и заплатили ли Краевскому? Да, кстати, Панаев и не думал мне присылать выписку из "О<течественных> з<аписок>", где говорится о коалиции16; пусть Е<лисей> Я<ковлевич> примет за правило: такие слова считать как бы непроизнесенными.-- Хотелось бы мне посмотреть эту вырезку.
  

541. Д. Я. КОЛБАСИНУ

7 (19) ноября 1856. Париж

  

Париж.

7/19 ноября 1856.

   Из Марселя всё нет присылки1, любезный Колбасин, но так как я сегодня получил письменное позволение Искандера, то решаюсь переслать Вам его тотчас. Желаю, чтоб Вы извлекли из него пользу2.
   Сверх того, прошу Вас о следующем (забытом мною в последнем письме):
   1.) Выслать мне вместе с экземпляром моих повестей "Отрочество" и "Детство" Толстого, его "Военные рассказы" и "Стихотворения" Некрасова -- и тотчас написать мне, когда Вы всё это вышлете?3
   2.) Устроили ли Вы дело о "С. П.бургских ведомостях" Для Галиньяни и что это стоило?4
   3.) Что, ничего не слыхать о "Записках охотника"?5
   4.) Отчего Анненков мне не пишет?
   Наконец 5.) (Самое важное). Напишите от моего имени дяде, что вот уже 2 месяца, как я ни строчки от него не получаю и сижу без денег. Я начинаю думать, не затерялось ли его письмо? Пусть он Вам напишет об этом и напишет мне rue Rivoli, No 206.-- Также узнайте от толстяка Толстого6 -- получил ли он мое письмо, в котором было письмо для Льва Николаевича. Я, кажется, уже писал Вам об этом, но повторить -- не беда7.
   Пожалуйста, исполните мои прошения. (NB -- Заплатили ли Вы Краевскому?)8 Я Вас бомбардирую письмами.-- Будьте здоровы и веселы, жму Вам крепко руку -- Вам и родственнику -- и остаюсь

любящий Вас

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Прошу также <выпол>нить просьбы, озна<ченные> в предыдущих пись<мах>, и отвечать по н<им> {Бумага повреждена.}.
  

542. М. Н. ЛОНГИНОВУ

7 (19) ноября 1856. Париж

  

Париж.

19/7 ноября 1856.

   Ну, душа моя, Михаил Николаевич, порадовал ты меня своим письмом!1 Я как нарочно всё это время ни от кого строки не получал -- и вдруг твой четкий, круглый, восхитительный почерк! Спасибо тебе, что не забыл своего обещанья -- и, в доказательство моей благодарности, отвечаю тебе тотчас.
   Скажу тебе о себе, что я поселился на постоянную квартеру -- Rue de Rivoli, "Ns 206 -- и всем был бы доволен, если б не проклятый мой пузырь, которого чёрт дернул опять разболеться! Это сильно меня огорчает и, вероятно, несколько охладит мое рвение к работе. Однако постараюсь не поддаться.
   Хотя большинство моих приятелей хвалит мою последнюю повесть, однако ты не один ее порицаешь -- Александр Иванович и Огарев разделяют твое мнение2. Поразмыслив хорошенько дело, я согласен с тобою -- не потому, что я всегда охотнее соглашаюсь с теми, кто меня порицает -- а потому, что я чувствую справедливость слов твоих. И "Фауст" неудачно выбран -- и напрасно хватил я фантастического элемента. Видно, мне было написано на роду заплатить ему дань. Теперь мы с ним квиты. Я задумал теперь очень большую повесть3 -- надеюсь, что она выйдет порядочною. Сперва напишу маленький рассказ для Дружинина4.-- Кстати, я прочел его программу5. Мне она понравилась -- и я думаю, что журнал его пойдет хорошо -- хотя и не заменит "Современника" в глазах молодого поколенья. "Б<иблиотека> для ч<тения>" будет слишком холодна, бесстрастна -- и Русского в ней будет мало. Но журнал выйдет дельный, почтенный и полезный -- и надо постараться дать ему ход6.
   Я никогда не сомневался в огромном успехе стихотворений Некрасова. Радуюсь, что мои предсказания сбылись; радуюсь также тому, что эта книга прошла без больших повреждений7. Что ни толкуй его противники -- а популярнее его нет теперь у нас писателя -- и поделом.-- Он теперь в Риме с А<вдотьей> Я<ковлевной> и с Фетом; я от него получил несколько писем. Скучает немного -- но в здоровье очень поправился. Это главное.
   Тебе, вероятно, известно, что мои "Повести и рассказы"8, изданные Анненковым (за исключением "Записок охотника"), должны выйти на днях -- или даже, вероятно, уже теперь вышли. Пожалуйста, перечти их -- и сообщи мне с полнейшей откровенностью и собственное твое мнение, и мнение публики на их счет. Ты меня этим крайне обяжешь. Голос критики нигде так не благотворен, как если сам находишься в отдалении от родины9.
   Также прошу тебя сообщить мне: какое место в глазах публики занимает "Русская беседа" -- сравнительно с "Русским вестником" -- и что поделывает Русское воззрение? Тебе не нужно будет пускаться в подробности: два слова, метко сказанных -- ты на это мастер -- достаточны10.
   Сердечно сочувствую твоему счастью и радуюсь ему11. Как мне ни хорошо душевно, признаюсь, вне родного круга, вне постоянных, правильных отношений нет прочного счастья. А тут еще болезнь примешалась, которая, по словам докторов, тоже происходит от влияния парижского климата.-- Я, может быть, вернусь в Россию скорее, чем предполагал12.
   Я еще не осмотрелся здесь как следует -- и пока не делаю новых знакомств. Но я намерен сойтись с здешними литераторами. Русских здесь, кажется, очень много -- но интересных мало между ними; я видаю здесь одну твою приятельницу, княгиню Вяземскую (урожденную Новосильцеву), которая велит тебе кланяться.
   Ну прощай, милый толстяк; пиши мне Rue de Rivoli, No 206. Я ни одного твоего письма не оставлю без ответа.-- Я дней десять тому назад писал Боткину -- получил ли он мое письмо?13 Да, кстати, вот тебе еще одно поручение. Узнай (ты ведь всех знаешь), где находится графиня Ламберт (урожденная Канкрина), и напиши мне: в Петербурге ли она или где? Не забудь этого14.
   Еще раз тебя обнимаю, кланяюсь твоей жене и остаюсь навсегда

душевно тебя любящий

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Не франкируй своих писем; они так вернее доходят; я свое тоже не франкирую.
  

543. А. Н. ОСТРОВСКОМУ

7 (19) ноября 1856. Париж

  

Париж.

7/19 ноября 1856.

   Любезнейший Александр Николаевич, много думал я о Вас всё это время и не однажды пересылал Вам поклоны через общих наших знакомых. Искренно огорчило меня несчастное происшествие, случившееся с Вами1, я сам в молодости ломал свои члены и знаю, как это гадко. Надеюсь, что Вы теперь уже окончательно выздоровели и ходите. Боткин писал мне, что видел Вас; также сообщил мне, что Вы пишете повесть; с нетерпением ожидаю ее появления в "Совр<еменник>е"2 (я получаю его здесь), а что Ваш "Минин"?3 Эту вещь Вы непременно должны сделать -- кроме Вас ее сделать некому -- и надо, чтобы она у Вас вышла капитальною вещью. Здесь, на чужой земле, мне всё Русское еще более близко стало и дорого; -- а ни в одном из наших писателей Русский дух не веет с такой силой, не играет так, как в Вас. Подарите нас всех и меня в особенности "Мининым"; -- а мы Вам поклонимся все в пояс.
   Что мне сказать Вам о себе? Я не более двух недель как поселился в Париже; всю осень я прожил в деревне, в 60 верстах отсюда, охотился, бездействовал и очень приятно проводил время.-- Теперь я намерен приняться за работу; также хочется мне посмотреть поближе на здешнюю жизнь и на здешнюю литературу. Оно, пожалуй, и не весело, да поучительно. Всё здесь измельчало и изломалось. Простоты и ясности и не ищи; всё здесь хитро и столь же бедно, нищенски бедно, сколь хитро.-- Я непременно в мае месяце вернусь в Россию4; не приедете ли Вы, хотя в будущем году, погостить ко мне в деревню?
   Слышу я, что Писемский в Москве хандрит. Отчего он хандрит? Вы, кажется, имеете на него влияние -- встряхните его. Что его роман?5 Поклонитесь ему от меня -- и попросите его от моего имени написать мне письмо; мы как-то с ним переписывались. Я ему отвечу тотчас; вообще я исправный корреспондент. Поклонитесь от меня также Григорьеву. Так вышло -- к крайней моей досаде, что не удалось мне увидать его в нынешнем году в Москве. Я знаю, мы бы спорили с ним до упаду, но я чувствую, что мы бы очень тесно сошлись. Меня влечет к нему; он напоминает мне покойного Белинского6. Это сравнение, может быть, ему не понравится; но оно так,-- и для меня всё, что напоминает Белинского, мило. Что прикажете делать! Я остаюсь верен своим привязанностям.
   Описали ли Вы (и Писемский тоже) свою поездку -- и где явится это описание? Вероятно, в "Морском сборнике"7. Мне его перешлют.
   Если вздумается Вам написать мне (за что я Вам буду очень благодарен) -- скажите слова два о литературных движениях в Москве. "Русскую беседу" мне здесь обещают; "Русский вестник", говорят, тоже у кого-то есть. Но всё это, пока, одни буки -- а Вы мне скажите Ваше слово. Сообщите мне, где Потехин и что он делает? Адресс мой: Rue de Rivoli, No 206.-- Paris.
   Что делает Садовский? Передайте ему мой поклон.
   Был я здесь в театрах. В течение последних 6 лет не появилось ни одного нового замечательного таланта -- а старье всё поизносилось и поизбилось. Два-три новых молодых играют просто; -- и только: -- похвала, как видите, не слишком большая. -- Бурдин был здесь и приставал ко мне; -- хорош был гусь прежде -- воображаю, что он будет из себя выламывать, вернувшись.-- Фет был в Париже и уехал к Некрасову в Рим8; это человек-душа -- милейший поэт, врет иногда так мило, что расцеловать его хочется. Скучал здесь ужасно и вздыхал беспрестанно. Авось в Италии ему легче будет.
   Прощайте, любезный А<лександр> Н<иколаевич>. Будьте здоровы, не ломайте себе вперед ни ног, ни рук -- и пишите. Пишите комедии, драмы, повести -- и хоть одно письмо ко мне. Жму Вам дружески руку и остаюсь

душевно Вас любящий

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Пришлите мне свой адресс.
  

544. И. А. ГОНЧАРОВУ

11 (23) ноября 1856. Париж

  
   ...А что делает Ваша литературная деятельность, не хочу и думать, чтобы Вы положили свое золотое перо на полку, я готов Вам сказать, Как Мирабо Сиэсу: le silence de M-r Gontscharoff est une calamitê publique!1 Я убежден, что, несмотря на многочисленность ценсорских занятий, Вы найдете возможным заниматься Вашим делом, и некоторые слова Ваши, сказанные мне перед отъездом, подают мне повод думать, что не все надежды пропали. Я буду приставать к Вам с восклицаниями: ""Обломова"! и 2-ой (художественный) роман!"2, пока Вы кончите их, хотя .бы из желания отделаться от меня,-- право, Вы увидите.
   Шутки в сторону, прошу Вас убедительно сообщить мне, в каком положении находятся эти 2 романа: горячее участие, которое я в них принимаю, дает мне некоторое право предложить Вам этот нескромный вопрос.
   Я намерен познакомиться с здешними литераторами и постараться поближе вникнуть во французскую жизнь.
   ...Мне кажется, что, жалуясь на себя, Вы нарочно преувеличивали, желая самого себя раздразнить и подшпорить (это чувство мне самому знакомо), но в Вашем письме такая неподдельная серьезность и искренность, что у меня и руки опустились. Неужели же, подумал я, мы в самом деле должны отказаться от Гончарова-писателя? Неужели же этот прелестный роман, очерк которого, набросанный им в один зимний вечер в Петербурге (в доме Степанова), наполнил таким веселым умилением меня и Дудышкина (Вы не забыли этого вечера?), неужели этот роман, уже почти готовый, уже просившийся на свет, должен исчезнуть навсегда?..
  

545. Л. Н. ТОЛСТОМУ

16 (28) ноября 1856. Париж

  

Париж.

28/16 ноября 1856.

   Любезнейший Толстой, письмо Ваше от 15-го октября ползло ко мне целый месяц -- я его получил только вчера1. Я подумал хорошенько о том, что Вы мне пишете -- и мне кажется, что Вы не неправы. Я, точно, не могу быть совершенно истинен с Вами, потому что не могу быть совершенно откровенен; мне кажется: мы познакомились неловко и в неладную минуту -- и когда мы увидимся опять, дело пойдет гораздо глаже и легче. Я чувствую, что люблю Вас как человека (об авторе и говорить нечего); но многое меня в Вас коробит; -- и я нашел под конец удобнее держаться от Вас подальше. При свидании попытаемся опять пойти руку об руку -- авось удастся лучше; а в отдалении (хотя это звучит довольно странно) -- сердце мое к Вам лежит как к брату -- и я даже чувствую нежность к Вам. Одним словом -- я Вас люблю -- это несомненно, авось из этого со временем выйдет всё хорошее.
   Я слышал о Вашей болезни -- и огорчался2; а теперь прошу Вас выкинуть воспоминание о ней из головы. Ведь Вы тоже мнительны -- и, пожалуй, думаете о чахотке; но, ей-богу, у Вас ее нет. Очень мне жаль Вашей сестры; кому бы быть здоровой, как не ей,-- то есть, я хочу сказать -- если кто заслуживает быть здоровой, так это она; а вместо этого -- она всё мучится. Хорошо бы, если московское лечение помогло ей3. Что Вы не выпишете Вашего брата? Что ему за охота сидеть на Кавказе? Или он хочет сделаться великим воином?4 Меня дядя мой известил, что вы все уже выехали в Москву5; и потому я это письмо адрессую в Москву, на имя Боткина.
   Французская фраза мне так же противна, как Вам -- и никогда Париж не казался мне столь прозаически-плоским. Довольно не идет ему; я видел его в другие мгновенья -- и он мне тогда больше нравился6. Меня удерживает здесь старинная, неразрывная связь с одним семейством7 -- и моя дочка, которая мне очень нравится: милая и умная девушка. Если б не это, я бы давно уехал в Рим, к Некрасову. Я от него получил два письма из Рима -- он скучает слегка,-- да оно и понятно -- всё, что в Риме есть великого, только окружает его; он не живет с ним; -- а редкими мгновеньями невольного сочувствия и удивления долго пробавляться нельзя. Впрочем, ему все-таки легче, чем в Петербурге -- и здоровье его поправляется8. Фет теперь в Риме с ним... Да, батюшка, был он в Париже, но более несчастного, потерянного существа Вы вообразить себе не можете. Он скучал так, что, хоть кричать, никого не видал, кроме своего слуги француза. Приехал было ко мне (т. е. к Mr Виардо) в деревню -- и оставил (это между нами) впечатление неприятное. Офицер, endimanchê, с кольцами на пальцах и Анненской лентой в петлице, рассказывает ломаным французским языком тупейшие анекдоты -- юмор исчез совершенно, глаза круглые, рот круглый, бессмысленное изумление на лице -- хоть брось! В моей комнате я с ним спорил до того, что стон стоял во всем доме от диких звуков славянской речи; словом -- нехорошо было. Впрочем, он написал несколько грациозных стихотворений и подробные путевые записки, где много детского,-- но также много умных и дельных слов -- и какая-то трогательно-простодушная искренность впечатлений 9. Он -- точно, душка, как Вы его называете.
   Теперь о статьях Чернышевского. Мне в них не нравится их бесцеремонный и сухой тон, выражение черствой души; но я радуюсь возможности их появления, радуюсь воспоминаниям о Б<елинском> -- выпискам из его статей, радуюсь тому, что наконец произносится с уважением это имя10. Впрочем, Вы этой моей радости сочувствовать не можете. Анненков пишет мне, что на меня это потому действует, что я за границей -- а что у них это, мол, теперь дело отсталое; им уже теперь не того нужно11. Может быть; -- ему на месте виднее; а мне все-таки приятно.
   Вы окончили 1-ую часть "Юности" -- это славно. Как мне обидно, что я не могу услыхать ее! Если Вы не свихнетесь с дороги (и, кажется, нет причин предполагать это) -- Вы очень далеко уйдете. Желаю Вам здоровья, деятельности -- и свободы, свободы духовной.
   Что касается до моего "Фауста",-- не думаю, чтоб он Вам очень понравился. Мои вещи могли Вам нравиться -- и, может быть, имели некоторое влияние на Вас -- только до тех пор, пока Вы сами сделались самостоятельны. Теперь Вам меня изучать нечего, Вы видите только разность манеры, видите промахи и недомолвки: Вам остается изучать человека, свое сердце -- и действительно великих писателей. А я писатель переходного времени -- и гожусь только для людей, находящихся в переходном состоянии.
   Ну, прощайте и будьте здоровы. Напишите мне -- мой адресс теперь Rue de Rivoli, No 206. Благодарю Вашу сестру за два приписанных слова; кланяюсь ей и ее мужу. Спасибо Вареньке, что она меня не забывает. Я было хотел поговорить с Вами о здешних литераторах,-- но до другого разу. Крепко жму Вам руку.

Ваш Ив. Тургенев.

  
   Р. S. Я не франкирую письма: и Вы так же поступайте.
  

546. А. И. ГЕРЦЕНУ

24 ноября (6 декабря) 1856. Париж

  

Париж.

6-го декабря 1856.

   Вчера я послал тебе через Ротшильда 500 франков, милый Герцен -- и прошу, чтобы ты подождал уплату остальных до нового года. Ты обратись к Ротш<ильду> с запросом о 500 фр<анках>, высланных тебе из Парижа Тургеневым -- и сейчас их получишь.
   Я получил "Амнистию" и другие брошюры1. Письменно говорить об этом затруднительно -- откладываю всё это до зимнего свидания, которое становится всё более вероятным2. Ограничиваюсь теперь изъявлением моего сочувствия. Н<иколай> А<лександрович> М<ельгунов>, которого я вижу часто -- не дает мне покоя насчет двух букв, долженствующих стать во главе твоего письма; он уверяет, что это опасно, я убежден, что это пустяки, и только желал бы, чтобы в самом письме не было упомянуто 6 подробностях и случайностях нашего свидания3.
   Я давным-давно отправил к Колбасину твое разрешение вместе с "оным", но до сих пор еще ответа от него не получал4. Во всяком случае повторяю тебе его и мое спасибо; я думаю, что это славная была бы штука -- если б позволили хотя один твой роман.
   Из России я имею известие о громадном и неслыханном успехе "Стихотворений" Некрасова5. 1400 экземпляров разлетелись в 2 недели; этого не бывало со времен Пушкина. От него я давно не имею писем; кажется, он хандрит и скучает в Риме6. Он и в России скучал -- но не так едко; плохо умному человеку, уже несколько отжившему -- но нисколько не образованному, хотя и развитому -- плохо ему в чужой земле, среди незнакомых и неизвестных явлений! Он чует смутно их значение, и тем больше разбирает его досада и горечь -- не бессилия, а невозвратно потерянного времени!
   Мне здесь хорошо -- и было бы еще лучше, если б не подлый мой пузырь! Очень он мне мешает жить -- особенно работать почти невозможно. Зато я читаю пропасть. Проглотил Суетония, Саллюстия (который мне крайне не понравился), Тацита и частью Тита Ливия. Ты спросишь -- что за латиномания на меня напала?7 Не знаю; может быть, она навеяна современностью.
   Но вот что прочти непременно: "The Confessions of an Opium-eater". Прочти и скажи мне -- такое же ли впечатление произведет эта книжечка на тебя, как на меня8. Я ее прочел два раза сряду -- à la lettre.
   Прощай; целую тебя в лоб, а Огарева в бороду, жену его в руку -- а детей твоих в ясные очи. Будьте все здоровы и веселы и не забывайте

любящего Вас

Ив. Тургенева.

  

547. В. П. БОТКИНУ

25 ноября (7 декабря) 1856. Париж

  

Париж.

7-го декабря/25-го ноября 1856.

   Милейший и любезнейший Боткин, письмо твое мною получено и прочтено с великим умилением1. Речи твои золотые, и я слушаю их, как некий пустынножитель слушал пение райской птицы. Всё сказанное тобою насчет моего писания чрезвычайно дельно и умно -- всё принятое сведению и к надлежащему исполнению2. В теперешнее безначальное время только в тебе да еще, пожалуй, в Анненкове живет критическая сила;-- в тебе она иногда шалит под влиянием каприза, в нем она затемняется беспомощной путаницей выраженья и степным лукавством; но от обоих вас слышал я душеспасительные слова--и плакаться я на себя готов, что не довольно принимал их к сердцу; что делать! человек есть дрянь в некотором роде -- а я, грешный, и подавно; а потому не уставайте меня наставлять на путь истины -- а я буду стараться, чтобы хлопоты ваши не пропадали даром. Мне кажется, главный недостаток наших писателей и преимущественно мой -- состоит в том, что мы мало соприкасаемся с действительной жизнью, то есть с живыми людьми; мы слишком много читаем и отвлеченно мыслим; мы не специалисты, а потому у нас ничего не выходит специально. Мерк говорит весьма справедливо: Ailes (у древних) war local, für den Moment -- und dadurch ward's ewig. Wir schreiben in's weite Blaue, fur allê Menschen und für die Hebe Nachwelt und eben dadurch für Niemand.
   Если кто-нибудь из нас и обращает внимание auf das Locale -- то тотчас старается придать ему всеобщее, то есть им придуманное всеобщее значение -- и из этого выходит чепуха.
   Я упомянул о Мерке. Я теперь много занимаюсь им и намерен познакомить с ним Русскую публику. Это был величайший критик, которого можно сравнить разве с одним Лессингом.-- Те, которые знают о нем (а таких очень мало) -- думают, что Гёте с него списал Мефистофеля -- и только. Отчасти это справедливо -- и быть оригиналом такого типа уже очень почетно -- но в Мерке было более чем одно ироническое отрицание. Я достал наконец его "Избранные сочинения". Это небольшая книга в 350 стр. (с его биографией) -- и нашел в ней множество превосходных вещей. Может ли, например, что-нибудь быть лучше следующего изречения: "Dein Bestreben,-- сказал он однажды Гёте,-- deine unablenkbare Richtung ist: dem Wirklichen eine poetische Gestalt zu geben; die Andern suchen das sogenannte Poetische, das Imaginative zu verwirklichen -- und das giebt nichts wie dummes Zeug".
   Если ты можешь достать эту книгу -- вот ее заглавие: Johann Heinrich Merck. Ein Denkmal, herausgegeben von Dr. Adolf Stahr, Oldenburg. (Schulze'sche Buchhandlung). 1§40 -- прочти ее -- обещаю тебе большое наслаждение.
   Также прочел я в последнее время -- "The Confessions of an English Opium-eater" -- удивительная штука! Я ничего подобного не встречал3.
   Вообще, я ужасно много прочел в последнее время; пузырь мой мешает мне писать, нарушая спокойствие и ясность духа. Я не чувствую себя свободным -- точно мне свечку под подошвой держат, ровно настолько, чтобы не зажигалась кожа. Впрочем, с некоторых пор мне лучше -- я начал принимать хинин -- и авось судьба надо мною смилостивится и избавит меня от этой напасти. В противном случае горе моей литературной деятельности! А прочел я Суетония, Саллюстия (которого возненавидел за изысканность слога), Тацита -- и начал Тита Ливия; я нахожу этих писателей, особенно первых -- весьма современными.
   Делаво перекатал моего "Фауста" -- и тиснул его в декабрьской книжке "Revue des 2 Mondes"4, издатель (де-Марс) приходил меня благодарить и уверял, что эта вещь имеет большой успех; а мне, ей-богу, всё равно, нравлюсь ли я французам или нет, тем более что M-me Виардо этот "Фауст" -- не понравился.
   Достолюбезнейший Полонский известил меня5, между прочим, что Толстой в Петербурге -- а я ему писал на твое имя в Москву6. Доставь ему это письмо -- и так как ты наверное прочел "Юность" -- скажи мне твое мнение, которое я жажду узнать7. Твои слова о Толстом меня порадовали8 -- а успех Некрасова -- дело знаменательное. Публике это нужно -- и потому она за это и хватается9.-- Пожалуйста, поживи в Петербурге подолее -- и обрати всё свое внимание на "Современник"; боюсь я, как бы он не расшатался. Также напиши мне со всей правдивостью, какого рода мнение слагается в публике о моих "Повестях"; я их еще не получал здесь, хотя, говорят, они давно отправлены10.
   Я здесь почти не вижусь с французами -- хожу к двум, трем Русским, к Мельгунову между прочим. Вот чудак! -- но милый чудак. А это, однако, скверно, что у тебя такое проявилось; под влиянием этого известия я приобрел себе capotis en caougutta perfectionnêe -- хотя мне это нисколько не нужно.
   Ну прощай -- дружески жму тебе руку и остаюсь

преданный тебе

Ив. Тургенев.

  

548. Н. А. МЕЛЬГУНОВУ

Ноябрь 1856. Париж

  
   Я говорил с моими приятелями, любезнейший Мельгунов; они мне обещали 1000 фр., но не ранее половины будущей недели. Придется потерпеть до того времени. Я могу, впрочем, на их слово рассчитывать наверное.
   Пока, Вы знаете, 250 фр. у меня к Вашим услугам.-- Если Вы прочли "Фауста", пришлите мне "Совр<еменник>". До свидания.

Весь Ваш

Ив. Тургенев.

   Пятница, 10 1/2 ч. утра.
  

549. Н. А. МЕЛЬГУНОВУ

Ноябрь 1856. Париж

  
   Я оттого не показывался, что моя глупая болезнь разыгралась и сильно меня кусала. Однако я сегодня у Вас побываю. На почте до сих пор мне так же флегматически отвечают: pas de lettres -- а No "Современника", где "Фауст", находится у Делаво1. Музыку Вашу показывал Mme В<иардо> -- и она ее хвалила -- особенно: "Еще томлюсь тоской желаний"2.
   До свидания.

Душевно Вам преданный Ив. Тургенев.

  

550. КЛАРЕ ТУРГЕНЕВОЙ

Ноябрь 1856 (?). Париж

  

Madame,

   A mon grand regret je ne puis accepter votre aimable invitation pour mardi, ayant dêjà promis d'aller dîner en ville ce jour-là; mais j'aurai le plaisir de vous voir demain soir -- avant d'aller chez Mme Beecher Stowe, puisque vous avez l'obligeance de me proposer de faire cette excursion ensemble.
   Recevez, Madame, l'expression de mes sentiments les plus distinguês.

Votre tout dêvouê J. Tourguêneff.

   Dimanche,
  

551. ПИСЬМО К РЕДАКТОРУ <"МОСКОВСКИХ ВЕДОМОСТЕЙ">

4(16) декабря 1856. Париж

  

Париж, 4/16 декабря <1856>.

   М. г.
   Я на днях получил No "Московских ведомостей", в котором помещено объявление об издании "Русского вестника" в будущем году, вместе с замечанием насчет моих отношений к этому журналу. Как ни неприятно мне занимать публику подробностями дела, лично до меня касающегося, я не могу не отвечать на это замечание и надеюсь, что Вы не откажетесь поместить мой ответ в Вашей газете.
   Вот в чем дело. Прошлой осенью я, не назначая, впрочем, определенного срока, обещал г-ну издателю "Русского вестника" повесть под названием "Призраки", за которую я принялся в то же время, но которую и до сих пор кончить не успел. В начале нынешнего года я заключил с гг. издателями "Современника" условие, в силу которого я обязался помещать свои произведения исключительно в их журнале, причем, однако, я выговорил себе право исполнить прежние свои обещания, а именно в отношении к "Русскому вестнику". Следовательно, вся моя вина состоит в том, что я до сих пор не окончил этой повести. Но г-н Катков, несмотря на то, что, по его словам, он питает ко мне уважение, почел себя вправе намекнуть, что эту самую повесть я поместил под именем "Фауст" в No X "Современника", тогда как тем из наших общих знакомых, которым я сообщаю планы моих произведений, хорошо известно, что между этими двумя повестями нет никакого сходства. Я нахожу, что подобный поступок со стороны г-на Каткова разрешает меня совершенно от обязанности исполнить мое слово,-- и это я делаю тем охотнее, что непоявление моей повести на листах его журнала, вероятно, никем замечено не будет. Г-н Катков напрасно старается меня успокоить. Я слишком хорошо знаю сам, что содействие мое в одном журнале ни значительно способствовать его распространению, ни повредить другому решительно не может. Заслуженный успех "Русского вестника" -- лучшее тому доказательство. Примите и пр.

Иван Тургенев.

552. М. Н. ЛОНГИНОВУ

4 (16) декабря 1856. Париж

  

Париж.

4/16 декабря 1856 г.

   Из письма твоего, милый Лонгинов, вижу я, что ты еще не получил моего письма, посланного тебе недели три тому назад1. Очень тебе благодарен, что ты не забываешь меня -- и также приношу тебе великое спасибо за присылку отрывка из "М<осковских> ведомостей"2. Теперь у меня до тебя следующая просьба: ты кормил до усов, корми до бороды. А именно: помести, пожалуйста, прилагаемое письмо к редактору "М<осковских> в<едомостей>" в "Московс<ких> ведомостях"3. Ты увидишь, что оно написано в самом умеренном тоне -- но я не мог оставить намека Каткова (на то, что "Фауст" -- переодетые "Призраки") без ответа. Напечатавши, пришли мне экземпляр (т. е. отрывок "Ведомостей") в письме. Я не думаю, чтоб могли встретиться затруднения -- но я сильно надеюсь на твою дружбу. Постарайся это сделать поскорее.
   Мне некогда писать тебе длинное письмо -- не могу, однако, мимоходом не побранить Панаева за известную тебе глупость4.-- Некрасову, вероятно, придется возвратиться в Петербург скорее, чем он думал. Я от него на днях получил письмо из Рима5. Он очень много работал в последнее время. Фет тоже там.
   Не забывай меня -- и исполни мою просьбу.-- Здоровье мое порядочно -- пузырь всё не хочет угомониться.
   Прощай -- обнимаю тебя.

Твой Ив. Тургенев.

  

553. А. И. ГЕРЦЕНУ

5 (17) декабря 1856. Париж

  

Париж.

5/17 декабря 1856.

   Милый Герцен -- мне непременно хочется прочесть: "Барнум и Горас" -- а потому сделай одолжение, пришли его к той даме, которую ты называешь Марьей Касп<аровной> и которую я не знаю1. Сообщи мне ее адресс -- и предупреди ее о том, что я явлюсь к ней.
   Стихи Огарева получены и прочтены2. Они мне нравятся по-прежнему -- хотя лучше слышать их от него, чем самому читать. Его тихий и меланхолический голос придает им особенную прелесть -- а когда сам читаешь, много замечаешь небрежностей и не довольно сжатых мест. При этих листах находились страницы три твоих "Воспоминаний", которые мне чрезвычайно понравились3. Решительно оказывается, что собственно твое призвание -- писать такого роду хроники. Это в своем роде стоит Аксакова4. Я уже, кажется, сказал, что в моих глазах вы представляете два электрических полюса одной и той же жизни -- а из вашего соединения происходит для читателя гальваническая цепь удовольствия и поучения. Это, однако, уже что-то востоком пахнет.
   Поггенполь -- интригант, Русский немец, который уверяет, что ненавидит немцев и "чюфствует союзу" (собственные его слова) с Русским мужиком5. Он и ко мне забегал, да и ко всем. Бог его знает, какими способами он приобрел "Le Nord" -- и теперь, так как ветер, кажется, в России переменился -- то и он хочет не отстать и т. д. Порядочному человеку с этакими молодчиками знаться не, для чего.
   А ветер не так-то еще переменился, как полагали. На днях "Современник" получил сильнейший нагоняй и Бекетова от него отставили за перепечатание трех стихотворений Некрасова из его книжки6, которую Мусин-Пушкин в своей попечительской агонии пропустил не без задней мысли7. Надобно сознаться, что в этом деле Панаев поступил как мальчишка. А стихотворения "Щуки в опере"8 (я хохотал донельзя над этим именем) имеют успех громадный, по согласному показанию всех моих корреспондентов9.
   Очень любопытно узнать, что скажут английские журналы о вчерашней ноте (по поводу швейцарских дел) -- в "Монитёре"?10 Вот куда пошло... Посмотрим.
   Я получил два экземпляра моих "Повестей" -- и пошлю один тебе. Прочти на досуге и сообщи свое мнение11.
   Прощай. Будь здоров и весел. Обнимаю тебя, и твоих, и Огарева. Жене его кланяюсь.

Твой Ив. Тургенев.

  

554. А. В. ДРУЖИНИНУ

5 (17) декабря 1856. Париж

  

Париж.

5/17 декабря 1856.

   Отвечаю на Ваше письмо, о милейший из консерваторов!1 Прежде всего должен сообщить Вам, что сильно подвинул рассказ, назначаемый мною в "Библ<иотеку> для чт<ения>" -- и которому заглавие будет: "Поездка в Полесье" -- неизданный отрывок из "Записок охотника". В нем будет около трех листов печатных. Как только я его кончу, немедленно перепишу и отправлю -- и пусть Анненков бьет себя по лядвиям и распространяет недоверие к моей деятельности -- а статья будет выслана! Со всех сторон доходят до меня слухи о великолепном перерождении "Б<иблиотеки> для чт<ения>" -- и я рукоплещу и радуюсь.-- Пожалуйста, поддержите бедного Писемского и давайте ему работу. Я получил от него письмо, которое меня растрогало (я уже отвечал ему)2; Он сообщает мне, что намерен изо всех сил для Вас работать -- а такой сотрудник драгоценен. С нетерпеньем жду присылки "Б<иблиотеки> для чт<ения>" через Брандуса3 -- и со всею искренностью напишу Вам впечатление, которое произведет на меня статья о Белинском4.
   M. H. Лонгинов сообщил мне выходку против меня "Русского вестника" -- в объявлении об издании в 1857 году (в "Московских ведом<остях>")5.
   Эта выходка (между нами будь сказано) меня почти что порадовала -- несмотря на ее более нежели бесцеремонный тон. Теперь я считаю себя освобожденным от обязанности дать им статью -- и уже послал об этом деле в "Московские) ведом<ост>и" письмо, написанное, впрочем, в самом умеренном тоне6. Дрязги эти смешны немножко -- и неприятно занимать публику своей особой -- да делать нечего.
   A propos de выходки -- хороша выходка Панаева!7 Признаюсь -- это меня очень раздосадовало. Этакий неисправимый свистун! Результатом этой штуки может быть -- возвращение Некрасова в Петербург. Я получил письмо от него из Рима -- он, кажется, шибко начал работать...8 Не знаю, на что он решится теперь.
   Вы пишете, что придется наконец мне взяться за редакцию журнала9. Не знаю, что предстоит мне в будущем -- но столько предстоит затруднений и внутренних и внешних! Осужден я на цыганскую жизнь -- и не свить мне, видно, гнезда нигде и никогда! А не свивши постоянного гнезда, за журнал приниматься невозможно.
   Этим "баловать" нельзя, за это надо взяться честно и твердо. А впрочем, кто знает, что принесет завтрашний день?
   Я начинаю понемногу знакомиться с разными здешними лицами. Отыскал двух-трех хороших людей, одну очень милую и умную женщину10; -- пока довольно -- а то время всё в клочки разлетится. Познакомиться легко со всеми -- к удивлению моему, меня здесь довольно знают -- да что толку? Кстати, Вы такой охотник до литературих; я был представлен г-же Бичер-Стоу11; добрая, простая -- и представьте! застенчивая американка; с ней две дочки рыжие, в красных бурнусах, с свирепыми кринолинами -- престранные фигуры.
   Фет, Вы знаете, в Риме с Некрасовым. Вот одно его маленькое стихотворение, присланное мне:
  
   Тускнеют угли. В полумраке
   Прозрачный вьется огонек;
   Так плещет на багровом маке
   Крылом лазурным мотылек.
  
   Видений пестрых вереница
   Влечет, усталый теша взгляд,
   И неразгаданные лица
   Из пепла серого глядят.
  
   Встают ласкательно и дружно
   Былое счастье и печаль...
   И лжет душа, что ей не нужно
   Того, что так глубоко жаль12.
  
   Вы, говорят, очень сошлись с Толстым -- и он стал очень мил и ясен. Очень этому радуюсь. Когда это молодое вино перебродит, выйдет напиток, достойный богов. Что его "Юность", присланная Вам на суд? Я ему писал два раза, второй раз в Москву, на имя Васеньки13.
   Часто думаю о всех вас и о наших сходках. Что ни говори, на чужбине точно вывихнутый. Никому не нужен и тебе никто не нужен. Надо приезжать сюда молодым, когда еще собираешься только жить -- или уже старым -- когда покончил жизнь.
   Кушелев мне кажется дурачком -- я его всё вижу играющим у себя на вечере -- на цитре -- дуэт с каким-то итальянским голодным холуем; но он богат -- и потому мажет быть полезен; Уваров страшно честолюбив -- но он уже выбрал себе специальность учено-археолого-нумизматическую; а Алексей Толстой прекраснейший и благороднейший малый; денег у него нет лишних -- но он может быть полезен своим влиянием. Правда ли, что он произведен в флигель-адъютанты?
   Ж. Занд не в Париже; но если б я даже ее встретил -- я бы ничего не сказал ей о падении ее (без сомненья) плохой пьесы14; я, как почтительный сын Ноя, прикрываю, отвернув глаза, наготу моего родителя15. Коли Вы консерватор, не будьте же нетерпимы. Поклонитесь всем знакомым и генералу Ковалевскому. Дружески жму Вам руку и остаюсь Ваш

Ив. Тургенев.

  

555. Л. Н. ТОЛСТОМУ

8 (20) декабря 1856. Париж

  

Париж,

8/20 декабря 1856.

   Милый Толстой, вчера мой добрый гений провел меня мимо почты -- и я вздумал зайти справиться, нет ли мне писем poste restante,-- хотя по моему расчету все мои друзья уже давно должны знать мой парижский адресс -- и нашел Ваше письмо, где Вы мне говорите о моем "Фаусте"1. Вы легко поймете, как мне было весело его читать. Ваше сочувствие меня искренно и глубоко обрадовало. Да и кроме того, ото всего письма веяло чем-то кротким и ясным, какой-то дружелюбной тишиной. Мне остается протянуть Вам руку через "овраг", который уже давно превратился в едва заметную щель, да и о ней упоминать не будем -- она этого не стоит.
   Боюсь я говорить Вам об одном упомянутом Вами обстоятельстве: это вещи нежные -- от слова завянуть могут, пока не созреют,-- а созреют,-- так их, пожалуй, и молотом не раздробишь. Дай бог, чтобы всё устроилось благополучно и правильно -- а Вам это может принести ту душевную оседлость, в которой Вы нуждаетесь -- или нуждались, когда я Вас знал2. Вы, я вижу, теперь очень сошлись с Дружининым -- и находитесь под его влиянием. Дело хорошее -- только, смотрите, не объешьтесь и его. Когда я был Ваших лет, на меня действовали только энтузиастические натуры; но Вы другой человек, чем я -- да, может быть, и время теперь настало другое. С нетерпеньем ожидаю присылки "Б<иблиотеки> дли чтения" -- мне хочется прочесть статью о Б<елинском> -- хотя, вероятно, она меня порадует мало3. А что "Современник" в плохих руках -- это несомненно. Панаев начал было писать мне часто, уверял, что не будет действовать "легкомысленно" -- и подчеркивал это слово; а теперь присмирел и молчит, как дитя, которое, сидя за столом, наклало в штаны. Я обо всем написал подробно Некрасову в Рим -- и весьма может статься, что это заставит его вернуться ранее, чем он предполагал4. Напишите мне, в котором именно No "Совр<еменник>а" появится Ваша "Юность", да кстати сообщите мне Ваше окончательное впечатление о "Лире", которого Вы, вероятно, прочли, хотя бы для-ради Дружинина5. Очень меня утешает Ваше намерение работать, как Вы говорите, "стиснув зубы". Дело это полезное,-- а я здесь, грешный, между нами сказать, ничего не делаю. Только надеюсь кончить в скором времени рассказ для Др<ужинин>а6, для "коалиции" (которая действительно не представляет ничего "величественного") -- ничего7. Болезнь моя (увы! уже не гастрит, с которым ладить легко,-- а прозаически-несомненная боль в пузыре) -- порядком мне мешает, да и, кроме того, я в этом чужом воздухе -- разлагаюсь, как мерзлая рыба при оттепели. Я уже слишком стар, чтобы не иметь гнезда, чтобы не сидеть дома. Весной я непременно вернусь в Россию, хотя вместе с отъездом отсюда -- я должен буду проститься с последней мечтой о так называемом счастье -- или, говоря яснее -- с мечтой о веселости, происходящей от чувства удовлетворения в жизненном устройстве. Это "яснее" вышло очень длинно и, может быть, не совсем ясно,-- но оно так. Что ж тут прикажете делать!
   Вы мне не пишете о Вашей сестре. Говорят,-- она в Москве -- и очень больна. Пожалуйста, известите меня в подробности об ее положении. Меня ее нездоровье огорчает. Если есть на свете женщина, которая заслуживает быть счастливой -- так это она; -- а на такие-то натуры судьба и налегает. Пришлите мне ее адресс в Москве; я хочу написать ей.
   Я познакомился здесь со многими Русскими и французами; но симпатических натур нашел весьма мало. Есть одна княжна Мещерская -- совершенная гетевская Гретхен -- прелесть -- да, к сожалению, по-Русски не понимает ни слова8. Она родилась и воспитывалась здесь. Не она виновата в этом безобразии,-- но все-таки это неприятно. Не может быть, чтобы не было внутреннего, пока еще тайного противуречия между ее кровью, и породой -- и ее языком и мыслями -- и это противуречие, со временем, либо сгладится в пошлость, либо разовьется в страдание. А мила она так, что и описать нельзя.
   Вы видаете Анненкова теперь? Помните, как он Вам не нравился? А теперь Вы, я надеюсь, убедились, что он человек и умный и хороший. Чем больше Вы его будете знать, тем он станет Вам дороже, поверьте мне.
   Ну, прощайте, милый Л<ев> Н<иколаевич> -- да пишите мне почаще,-- а я остаюсь

душевно Вас любящий

Ив. Тургенев.

  

На конверте:

Russie.

St. Pêtersbourg.

Mr le comte Lêon Tolstoï.

Его сиятельству

графу Льву Николаевичу

Толстому.

  

В С. Петербурге,

в конторе редакции журнала "Современник",

  

556. А. И. ГЕРЦЕНУ

9 (21) декабря 1856. Париж

  

Париж.

9/21 декабря 1856.

   Милый Герцен, спасибо тебе за знакомство с Капшеровым и Грибовским1 -- они оба, кажется, очень хорошие ребята. Кашперова (который вчера уже уехал) я сводил к г-же Виардо -- и он играл ей и пел свою музыку. Он остался доволен ей и ее советами -- хотя больших похвал от нее не слышал2. Что касается собственно до меня, то я думаю, что у него талант есть -- но господь ведает, выйдет ли из этого что-нибудь.
   Я забыл тебе написать в последнем моем письме, что с великой радостью уступаю тебе Иакова Ростовцева3.
   Я совсем забыл, что Марья Кас<паровна> -- собственно -- г-жа Рейхель, которую я очень хорошо знаю. Мы третьего дня к ней ходили втроем -- но Рейхеля не застав ли, а посидели с ней. Пришли ей, пожалуйста, "Ораса и Б<арнума>" -- а она мне передаст4.
   Скажи Огареву, чтобы он мне присылал мне {Так в подлиннике.} свою поэму, что я ему возвращу ее в исправности и с посильными заметками5. Да, главное, скажи ему следующее: я с некоторого времени лечу свой пузырь у здешнего доктора -- Jozan de St Andrê -- и очень доволен им. Я ему говорил о сужении канала у Огарева; он мне сказал, что нет такого сужения, которого нельзя было бы вылечить постепенным расширением посредством bougies,-- и что он с своей стороны против операции. Хотя уже Огарев, кажется, совсем теперь решился на это дело, но я почел нужным сообщить тебе слова, сказанные мне доктором.
   Я получил твою брошюру; введение мне кажется вполне справедливым6.
   Кашперов отнял у меня экземпляр моих "Повестей и рассказов" -- но дал мне слово выслать тебе их из Берлина.
   Прощай, покамест. Будь здоров и весел, а я остаюсь

любящий тебя

Ив. Тургенев.

  

557. Е. Я. КОЛБАСИНУ

14 (26) декабря 1856. Париж

  

Париж.

14/26 декабря 1856.

   Любезнейший Елисей Яковлевич, мне приходится отвечать на два письма, на Ваше и на Вашего брата1.-- Прежде всего благодарю Вас за то, что даже на одре болезни Вы меня не забыли2. Это с Вашей стороны очень похвально -- но плохо то, что Вы в Ваши, уже не совсем юношеские годы всё еще охотитесь за змеями -- и даже ловите их3. Плюньте, пожалуйста, на всё это отродье; ну их к черту! Право, без них человеку вдвое легче, и приятнее, и свободнее.
   Ну теперь опять по пунктам.
   1) Панаев должно быть так струхнул4, что даже позабыл отправить ко мне XI No "Современника)". Пожалуйста, распорядитесь, чтобы он по крайней мере с XII-м был мне выслан. Это ни на что не похоже. Да поместил ли обер-свистун опечатки "Фауста" в декабрьском No-е?5 Если нет -- непременно заставьте его поместить их в январском.
   2) Стихотворения Некрасова, 2 книжечки Толстого, 2 No-а "Биб<лиотеки> для чт<ения>" получены в исправности. Толстой издан очень мило, а Некрасов очень гадко.
   3) Я просил Вашего брата и повторяю Вам мою просьбу: все критики, которые только появятся на мои "Повести и рассказы", присылать мне в оригиналах, т. е. в вырезках, или в списках, сделанных на мой счет. Очень я об этом прошу.
   4) Для успокоения Вашей совести за отчеты ежемесячные полагается вперед не 15, а 10 р. сер.-- на отчеты я продолжаю настаивать6. Деньги имеете получить с Вашего брата, который мне писал, что у него моих денег 170 руб. сереб.
   5) Я отвечал письмом к редактору "Моск<овских> вед<омостей>" -- на выходку "Русского вестника". В этом письме, крайне умеренном, как Вы увидите, я только объявляю, что почитаю себя освобожденным от обязанности поставить повесть.-- Напишите мне, как только это письмо появится -- и пусть Панаев его перепечатает в янв<арском> "Современнике"7.
   6) Сообщите мне известие о ходе подписки на "Совр<еменник>". Также попросите Вашего брата ответить мне на другие запросы, мною сделанные.
   7) Пузырь мой (как бы не сглазить!) поправляется -- и я принялся наконец за работу.
   Тур пошел в ход и в дело -- очень я этому рад8. Поклонитесь ему от меня -- я надеюсь, что вы хотя изредка с ним видитесь.-- Очень и очень огорчило меня то, что Вы говорите о здоровье графини. Бедная женщина!9 Зачем же непременно смерть?? Эх, тяжело всё это!
   XI-й No "Б<иблиотеки> для ч<тения>" хорошо составлен; но я больше (даже в дружининском смысле) ожидал от статьи о Белинском10. От нее веет холодом и тусклым беспристрастием. Этакими искусно спеченными пирогами с "нетом" -- никого не накормишь.-- А Некрасова стихотворения, собранные в один фокус,-- жгутся11.
   Ну, прощайте пока, милый мой Е<лисей> Я<ковлевич>. Не шалите, пожалуйста, будьте здоровы и веселы и помните

любящего Вас

Ив. Тургенева.

  
   P. S. А как идет моя книга? Анненков зашиб копейку -- но не останется ли Базунище в накладе?
  

558. И. И. ПАНАЕВУ

16 (28) декабря 1856. Париж

  

Париж.

16/28 декабря 1856.

Любезный Панаев,

   Я получил твое письмо сегодня1 и сегодня же отвечаю. Глупая моя болезнь действительно помешала мне работать, и я не в состоянии окончить мою большую повесть2 ко 2-му No-у "Совр<еменника>" будущего года. Предчувствуя эту беду, я уже отложил ее в сторону и принялся за "Гамлета и Д<он>-Кихота", которого окончу непременно на днях -- и тотчас вышлю. Сверх того, я постараюсь написать хотя небольшой рассказ3, мысль которого уже совершенно готова в моей голове. Но за это я не столько ручаюсь, а насчет "Г<амлета> и Д<он>-К<ихота>" ты можешь быть совершенно покоен: он будет у тебя в начале января -- в этом я даю тебе честное слово4.
   Я получил "Б<иблиотеку> для ч<тения>" Дружинина и 2 книжки Толстого5; но XI-го No-а "Современника" при них не было. Надеюсь, что его мне вышлют (если уже не выслали) с XII-м, т. е. декабрьским.
   Помещены ли опечатки в "Фаусте" ?6
   Я послал через Лонгинова редактору "Моск<овских> ведомостей" письмо в ответ на выходку Каткова. Оно написано в совершенно умеренном тоне. Я ограничиваюсь только тем, что объявляю себя свободным от обязанности дать им повесть. Теперь я эти "Призраки" непременно окончу -- и помещу их в "Современнике)", хотя бы для того, чтобы доказать г-ну Каткову, что "Призраки" -- не "Фауст"7. Прошу тебя, когда появится это письмо в "Моск<овских> вед<омостях>", перепечатать его в "Современнике" (в "Журнальных заметках") без особенных комментариев8.
   Радуюсь появлению "Юности" и умиротворению самого Толстого -- это очень хорошо9. Но плохо то, что другие участники бездействуют. Я уверяю тебя, что если бы не эта мерзость, которая свалилась на меня, как снег на голову, я бы вез, как лошадь; но, к счастью, дела, кажется, теперь поправляются -- и я постараюсь вознаградить потерянное время.
   Неприятность, случившаяся с "Современником", огорчила меня10; дай бог, чтоб Лажечников11 оказался путным ценсором и не черкал бы.
   Я также готовлю статью о современном состоянии Французской литературы 12, которую я изучаю на месте. Я уже познакомился со многими литераторами, особенно молодыми; отрадного пока мало13. Что будет дальше?
   Прощай и будь здоров. Повторяю тебе, насчет 2-го No-а не беспокойся. Поклонись всем добрым приятелям, а я остаюсь

преданный тебе

Ив. Тургенев.

  

559. Л. Н. ТОЛСТОМУ

16, 23 декабря 1856 (28 декабря, 4 января 1857). Париж

  

Париж.

16/28 декабря 1856.

   Получил я, любезный Толстой, Ваше письмо1, в котором Вы пеняете мне, что я Вам не отвечаю; но Вы уже с тех пор, вероятно, получили мои два письма2 -- и убедились, что я у Вас не в долгу.
   Из Ваших слов я почти готов заключить, что Вы раскаиваетесь в заключении союза3. Если бы, вместо Некрасова, союзник наш был Дружинин -- Вы, я думаю, не стали бы раскаиваться. Неудобства, замеченные Вами, поражают и меня; -- но отступать теперь было бы и нечестно и неловко -- даже смешно. Больше всех Вам не по нутру Чернышевский; но тут Вы немного преувеличиваете. Положим, Вам его "фетишизм"4 противен -- и Вы негодуете на него за выкапывание старины, которую, по-Вашему, не следовало бы трогать; но вспомните, дело идет об имени человека, который всю жизнь был -- не скажу мучеником (Вы громких слов не любите), но тружеником, работником спекулятора, который его руками загребал деньги и часто себе приписывал его заслуги5. (Я сам был не раз этому свидетелем); вспомните, что бедный Б<елинский> всю жизнь свою не знал не только счастья или покоя -- но даже самых обыкновенных удовлетворений и удобств; что в него за высказывание тех самых мыслей, которые стали теперь общими местами, со всех сторон бросали грязью, камнями, эпиграммами, доносами; что он смертью избег судьбы, может быть, очень горькой -- и неужели Вы после всего этого -- находите, что две-три статьи в пользу его написанные, может быть, несколько {Было: слишком} дифирамбически -- уже слишком великая награда, что этого уже сносить нельзя -- что это -- "тухлые яйца"? Чтобы понять мои чувства насчет этих статей -- я назначаю Вам свидание через 10 лет6;--посмотрю я тогда, весело ли Вам будет, если Вам запретят сказать слово любви о друге Вашей молодости, о человеке, который и радовался, и страдал, и жил в силу своих убеждений... Да только вряд найдется ли в Вашем воспоминанье такой человек.
   Прочел я со вниманием статью Дружинина в ноябрьском No "Б<иблиотеки> для ч<тения>"7 -- я знаю, вы все от нее в восторге -- но я откровенно признаюсь, я ожидал гораздо большего. Умно написано и, пожалуй, справедливо, -- но холодно и -- в сущности -- бесполезно. Например: Д<ружинин>, между прочим, говорит, что если бы тогдашняя критика не была так беспощадно резка в отношении к Марлинскому, он бы мог поправиться -- и не пропал бы8. Что за детское -- или, пожалуй, старческое воззрение! Как будто дело шло о том, чтобы уцелел талант Марлинского! Дело шло о ниспровержении целого направления, ложного и пустого, дело шло об разрушении авторитета, мнимой силы и величавости. Пока этот авторитет признавался -- нельзя было ожидать правильного и здравого развития нашей словесности -- и благодаря той статье Б<елинского> о Марлинском -- да еще двум-трем таким же -- о Бенедиктове и др.-- мы пошли вперед. Коли бить быка, так обухом -- а Вы бы хотели ударить его палкой да еще гуляровой водой9 примочить, чтобы не больно было. Но, может быть, Вы находите, что мы вовсе вперед не пошли -- и что это всё одна страсть к общим выводам--и сильным словам. Вас это сердит; но я еще не теряю надежды увидать Вас разочарованным насчет элегантной и джентельменской воздержности, которая, пожалуй, очень у места в "Revue des 2 Mondes" или в "Revue Britannique" -- но к нам не пристало, как говорится, ни к коже, ни к роже. Кстати, знаете ли Вы, что я целовал имя Марлинского на обертке журнала -- плакал, обнявшись с Грановским, над книжкою стихов Бенедиктова10 -- и пришел в ужасное негодование, услыхав о дерзости Белинского, поднявшего на них руку? Вы, стало быть, видите, что сказанное им тогда казалось новизною неслыханною. Вы всего этого не застали -- будучи 10-ю годами моложе нас; Вас уже встретил Гоголь, а Марлинского и tutti quanti на свете в помине уже не было -- потому Вы и не судья заслугам Б<елинско>го.
   Впрочем, довольно об этом. Ваш рассказ в "Б<иблиотеке> для ч<тения>" я получу -- а потому не присылайте его -- но статью в "О<течественных> з<аписках>", пожалуйста, пришлите11. Мне это очень нужно -- я желаю следить за каждым Вашим шагом.
   Не забудьте написать мне о здоровье Вашей сестры, я очень часто о ней думаю. Радуюсь Вашему намеренью выйти в отставку12. Играйте на здоровье на моем пианино. Я выезжаю отсюда в апреле и в июне непременно буду в России13. Пузырь мой всё еще беспокоит меня -- но меньше.
   Прощайте, до следующего письма. Это вышло как-то очень полемично. Впрочем, оно окончено 4-го янв. нов. ст. Поздравляю Вас с Новым Русским годом14.

Ваш

Ив. Тургенев.

  

560. Я. П. ПОЛОНСКОМУ

24 декабря 1856 (5 января 1857). Париж

  

Париж.

5-го января н. с. 1857.

   Помните ли Вы, любезнейший Полонский, Вы мне говаривали, что желали бы написать стихотворение, которое совершенно бы меня удовлетворило? Вы можете теперь быть довольны: я от Ваших "Наяд" пришел в восторг. Это вещь великолепная. Но так как бы я желал видеть ее напечатанной 1, то позвольте мне предложить следующие изменения.
   Вместо:
   "Современные песни отчизны моей"... 2 -- скажите: народные песни (etc, Вы понимаете, что я не предлагаю Вам поставить именно это слово; я говорю о смысле). Эдак оно выйдет и ценсурнее -- и вместе с тем величавее. Прометей выйдет не какой-нибудь современный поэт -- а сам народ.
   Поэтому следующие два стиха:
  
   "Там молчали каменья...
   . . . . . . . . . . . .святые права" --
  
   надо изменить. Они сверх того прозаичны3.
   Потом вместо: "Бедные дщери морей"4 -- поставьте "Нимфы" -- и на конце прибавьте в двух словах следующую мысль: я не Титан -- но Вы слышали точно песни Титана, который, как Прометей, прикован к скале, и его коршун грызет...5
   Тогда, по-моему, стихотворение выйдет истинно прекрасно. Я знаю, что Вы человек не щепетильный -- и потому так смело предлагаю Вам эти изменения. Но, повторяю, стихотворение чудное. В случае нужды, последнюю мысль можно будет для ценсуры откинуть.
   Второе стихотворение, присланное Вами, очень хорошо по своей правде -- а третье слабо6.
   Пожалуйста, не унывайте и кончайте Вашу поэму7. Не удастся -- делать нечего, а удастся -- браво! Что так сидеть сиднем? Пока в себе сомневаешься да против себя воюешь -- можно сделать хоть небольшое дело -- да дело. Одну я знаю помеху: болезнь. И потому мне очень было прискорбно узнать, что Вы всё болеете. Не знаю, мнительны ли Вы или нет -- но думаю, что с Вашим здоровьем еще жить можно. Работайте-ка и порадуйте меня другим стихотворением вроде "Наяд".
   Спасибо Вам за все сообщенные известия. В нынешнем году друзья меня не забывают, и вести с родины не переводятся. Если будете писать к Шельгуновой, поклонитесь ей от меня. Я храню в памяти ее толстенькую и миленькую фигурку с умным личиком и добрыми глазами8.
   С Некрасовым я переписываюсь. Он доволен своим пребыванием в Риме и, кажется, работает9.
   Я удивился и обрадовался, узнавши, что Клюшников еще жив. Пожалуйста, напишите мне его адресс -- не забудьте. Я его знавал хорошо; он даже в детстве преподавал мне Русскую историю10.
   Вы хорошо делаете, что рисуете -- но смотрите, не покидайте своей, законной Музы {В подлиннике ошибочно: Музой}. А с той -- как бишь звали Музу рисования -- побаловать можно11.
   Прощайте, милый П<олонский>. Пришлите мне перемены в "Наядах"12, если найдете мои предложения благоразумными -- да напечатайте это стихотворение непременно в "Современнике"13; об этом я Вас прошу. Дружески жму Вам руку и остаюсь

душевно Вам преданный

Ив. Тургенев.

  

561. M. H. ТОЛСТОЙ

25 декабря 1856 (6 января 1857). Париж

  

Париж,

6-го янв. н. с. 1857.

   Ну как Вы обрадовали меня своим письмом, любезная графиня!1 До меня дошли слухи, что Вы очень больны2 -- и, хотя я из записки Вашего мужа3 и из Вашего почерка вижу, что Вы не совсем здоровы -- всё же дело не так худо, как я думал. Поправляйтесь, пожалуйста, для того, чтобы приятнее провести лето; я непременно в конце мая вернусь в Спасское3 -- выпишем Ваших двух братьев, Льва и Николая -- и посмотрите, как мы заживем. Очень меня радует то, что Вам понравился "Фауст", и то, что Вы говорите о двойном человеке во мне -- весьма справедливо,-- только Вы, может быть, не знаете причины этой двойственности. Я буду с Вами тоже откровенен. Видите ли, мне было горько стареться, не изведав полного счастья -- и не свив себе покойного гнезда. Душа во мне была еще молода и рвалась и тосковала; а ум, охлажденный опытом, изредка поддаваясь ее порывам, вымещал на ней свою слабость горечью и иронией; но когда душа в свою очередь у него спрашивала, что же он сделал, устроил ли он жизнь правильно и благоразумно -- он принужден был умолкнуть, повесив нос -- и тогда оба -- и ум и душа -- принимались хандрить взапуски. Всё это теперь изменилось... Когда Вы меня знали, я еще мечтал о счастье, не хотел расстаться с надеждой; теперь я окончательно махнул на всё это рукой. Всё затихло, неровности исчезли -- внутренние упреки умолкли -- к чему вздувать пепел? Огня все-таки не добудешь. Отчего всё это сделалось -- долго рассказывать -- притом годы взяли свое. Когда Вы меня увидите, Вы удивитесь моей êgalitê d'humeur. Какая там под ней горечь застыла -- к чему до этого докапываться -- ни в одном человеке не нужно докапываться до дна. "Фауст" был написан на переломе, на повороте жизни -- вся душа вспыхнула последним огнем воспоминаний, надежд, молодости... Это не повторится. Но Вы напрасно говорите о моем счастье: в чужой руке калач бел, чужая судьба завидна. Довольно об этом. Повторяю, постараемся съехаться нынешним летом -- и заживем веселыми и добрыми старичками. Я довольно часто переписываюсь с Вашим братом Львом5. Мне кажется, в нем происходит перемена к лучшему. Дай бог ему успокоиться и смягчиться -- из него выйдет великий (без преувеличения) писатель и отличный человек. Он теперь находится в теснейшей связи с Дружининым; я бы желал для него другого товарища -- но ведь с Вашим братом ладить мудрено. Пока его не вырвет (извините грубость сравненья) от какого-нибудь блюда, он не перестанет есть и хвалить -- и будет продолжать хвалить, хотя уже будет чувствовать боль под ложечкой Дружинин очень хороший человек, со всем тем -- но не для Вашего брата6. Впрочем, зерно тем и отличается от шелухи: то перемелется -- мука выйдет -- а из шелухи только и выйдет что пыль. Пусть его мелется!
   А что другой Ваш брат, милейший и неоцененный Николай Николаевич? Неужели всё на Кавказе? Хочет ли он там остаться навсегда? Как я бы был рад его увидеть!7
   Очень сочувствую я Вашему беспомощному и больному положению. Если б Вы могли писать, я бы советовал Вам бросать на бумагу все мысли, которые приходят Вам в голову и проходят. Нечего делать -- потерпите -- красные дни вернутся -- и Вы поправитесь. 130 ударов в минуту не должны Вас пугать -- это и со мной случалось. Когда это происходит не от воспаления, это не опасно.
   Поклонитесь от меня Вашему мужу. Не подпишется ли он на "Библиотеку для чтения", так как в программе объявлена повесть: "Академический переулок" Е. Я. Колбасина, автора: "Хи Ха Хо"?8 Кстати, получили ли Вы назначенный Вам экземпляр моих "Повестей и рассказов"?9
   Прощайте, милая графиня -- выздоравливайте, пожалуйста. Крепко жму руку Вашему мужу -- а Вашу, с Вашего позволения, целую.

Искренно Вам преданный

Ив. Тургенев.

  

562. С. Т. АКСАКОВУ

27 декабря 1856 (8 января 1857). Париж

  

Париж.

8-го янв. нов. ст. 1857.

   Любезный и почтенный Сергей Тимофеевич, давно я получил Ваше письмо и давно собираюсь ответить -- и не то, чтобы времени не было, но не приходило того расположения духа, в котором хочется беседовать с отсутствующими друзьями. Впрочем, не "вихорь" парижской жизни тому причиной: я здесь живу только что не отшельником -- да притом Париж с своим треском и блеском может вскружить голову юноше -- или, пожалуй, старику; а я еще не старик -- хотя уже бог знает как давно перестал быть юношей. Я с тех пор, как писал Вам, познакомился со многими здешними литераторами -- не с старыми славами, бывшими коноводами -- от них, как от козла, ни шерсти, ни молока -- а с молодыми, передовыми. Я должен сознаться, что всё это крайне мелко, прозаично, пусто и бесталанно. Какая-то безжизненная суетливость, вычурность или плоскость бессилия, крайнее непонимание всего не французского, отсутствие всякой веры, всякого убеждения, даже художнического убеждения -- вот что встречается Вам, куда ни оглянитесь Лучшие из них это чувствуют сами -- и только охают и кряхтят. Критики нет; --дрянное потакание всему и всем; каждый сидит на своем коньке, на своей манере и кадит другому, чтобы и ему кадили -- вот и всё. Один стихотворец вообразит, что нужно "проводить" реализм -- и с усилием, с натянутой простотой воспевает "Пар" и "Машины"1 -- другой кричит, что должно возвратиться к Зевсу, Эросу и Палладе2 -- воспевает их, с удовольствием помещая греческие имена в свои французские стишки; и в обоих капли нет поэзии. Сквозь этот мелкий гвалт и шум пробиваются, как голоса устарелых певцов, дребезжащие звуки Гюго3, хилое хныканье Ламартина4, болтовня зарапортовавшейся Санд5; Бальзак воздвигается идолом6, и новая школа реалистов ползает в прахе перед ним, рабски благоговея перед Случайностью, которую величают Действительностью и Правдой; а общий уровень нравственности понижается с каждым днем -- и жажда золота томит всех и каждого -- вот Вам Франция! Если я живу здесь, то вовсе не для нее и не для Парижа -- а в силу обстоятельств, не зависящих от моей воли. Но весна придет -- и я полечу на Родину -- где еще жизнь молода и богата надеждами. О, с какой радостью увижу я наши полустепные места! А в мае я буду у Вас в Абрамцеве, непременно.
   Очень меня огорчает известие о болезни Вашей дочери и о собственном Вашем расстройстве7. Дай бог, чтобы всё это поправилось и пришло в обычную колею! -- Статью о ваших "Хрониках" написал некто Делаво, здешний литератор, хорошо знакомый с Русским языком; я ему помог и кое-что истолковал. Статья должна скоро явиться в "Revue des 2 Mondes"8.-- Ваша мысль написать историю ребенка для детей -- прекрасна -- и я уверен, что Вы исполните ее как нельзя лучше, с тою эпической ясностью и простотой, которая составляет Вашу особенность между всею пишущей братьей9. "Русский вестник", в котором находится отрывок Вашей "Хроники"10, обещан мне кн. Трубецким (приятелем Константина Сергеевича)11. Я его вижу довольно часто -- он очень милый и добрый человек -- и вас всех весьма любит. Он получает также "Русскую беседу", но 4-я часть еще здесь не получена!12
   Поклонитесь от меня всему Вашему семейству, супруге Вашей и К<онстантину> С<ергеевичу> и И<вану> С<ергеевичу> в особенности. Пусть мне К<онстантин> С<ергеевич> напишет письмо -- я ему отвечу немедленно -- а весною как мы будем спорить! Я очень люблю спорить с ним, потому что, несмотря на наш крик и жар, дружелюбная улыбка не сходит у нас с души и чувствуется в каждом слове. А с иным во всем соглашаешься и спорить не о чем -- а между им и тобой -- целый овраг.
   Я здесь вижу Васильчикова, брата генерала В<асильчикова>, у которого И<ван> С<ергеевич>. Сколько я могу судить, из следствия ничего особенного не вышло...13
   Ну прощайте, любезный и почтенный С<ергей> Т<имофеевич>. Будьте здоровы -- и дай Вам бог время и охоту писать.-- Я что-то не могу ничего делать -- точно рука вывихнута. Авось справлюсь.
   До свидания весной.

Весь Ваш

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Как мне жаль обоих Киреевских14 -- передать Вам не могу.
  

563. А. И. ГЕРЦЕНУ

27 декабря 1856 (8 января 1857). Париж

  

Париж.

8-го генваря 1857.

   Милый Герцен, дня три тому назад я послал Огареву мои замечания на его поэму1 -- а теперь хочу написать тебе два слова. Присылай, пожалуйста, твои "Записки" -- и будь уверен, что услышишь от меня искреннее мое мнение2. "Барнума и Ораса" я на днях прочел в одном No-е "С. П.бургских ведомостей" -- и только пожалел, что коротко: очень умная и тонкая вещица3. О печатании перевода твоей книжки идут переговоры; но твоя репутация такая грозная и здешние книгопродавцы такие <-->, что надежды мало; даже Паньер (т. е. его фирма) отказался4.-- А Жозана напрасно ты бранишь5; я только по его милости свет увидал; он раз меня пожег, потом вставляет bougies, велит мыться холодной водой и принимать хинин.-- Я познакомился со многими здешними литераторами -- бываю у г-жи д'Агу6; должен сознаться, что до сих пор ни одного молодого, симпатического существа не встретил; ужасно всё мелко и пусто. Доставь мне возможность познакомиться с Мишле7 -- мне это очень будет приятно. С октября месяца я получаю "Библиотеку для чтения", поступившую в заведывание Дружинина; он намерен придать ей консервативно-английский характер -- и уже написал одну статью о Белинском, в которой бросает на него взгляд свыше; но статья вышла тупая -- точно птица без клёва; этим ни одной крепколобой головы не продолбишь8. Да и откуда взяться консерваторству на Руси? Не подойти же к гнилому плетню и сказать ему: ты не плетень, а каменная стена, к которой я намерен пристроивать!
   Грибовского я вижу довольно часто -- он, кажется, хороший малый. А Мельгунов, вообрази (только это между нами), дал накануне Нового года rêveillon, который стал ему, наверно, франков триста. Гости были Пинто, Грибовский, я, два офицера в мундирах -- совершенные жеребцы, вот из тех, что ходят в омнибусах -- да несколько отставных лореток. Мельгунов, с свойственною ему флегматической важностью, отвел меня в сторону и держал следующую речь: "Здесь Вы можете видеть то, что называется в Париже -- demi-monde9; но, предупреждаю Вас, не судите о нем по этому образчику; ибо здесь находящиеся лоретки или стары, или некрасивы". Я с изумлением смотрел на его лоб с надвинутой ермолкой и думал: "Да из чего же ты тратишься в таком случае?".
   Этот человек -- чудак первого сорта, vom reinsten Wasser -- а премилый со всем тем.
   Ты меня поздравил с европейским Новым годом -- а я тебя с Русским.
   Кстати, на днях я тебе вышлю остальные 500 фр<анко>в.
   Ну прощай пока, будь здоров. Обнимаю тебя и всех твоих и остаюсь

любящий тебя

Ив. Тургенев.

  

1857

  

564. ПИСЬМО К РЕДАКТОРУ <"МОСКОВСКИХ ВЕДОМОСТЕЙ">

1(13) января 1857. Париж

  

Париж,

1/13 января 1857 г.

   М. г.
   Получая снова от меня письмо, в котором идет речь о моей повести, обещанной "Русскому вестнику" и т. д., Вы, вероятно, подумаете, что игра не стоит свеч1. Это мнение разделит с Вами публика, разделяю и я. Но делать нечего; надобно очистить этот вопрос. Ограничусь двумя словами.
   Я готов сознаться, что в первом письме моем из Парижа мне бы следовало к словам: не назначая определенного срока, прибавить слово: обязательного; я действительно надеялся доставить мою повесть г-ну Каткову в начале прошлого года; но в деле сочинительства одной доброй воли мало, и повесть моя осталась неконченной. Это не мешает мне объявить, что всю ответственность за эту неисправность (если только стоит употреблять такие громкие слова по поводу такого маловажного дела) я принимаю на себя.
   Что же касается до выговоренного мною (при заключении условия с "Современником") права исполнить обещание, данное "Русскому вестнику", то г-ну Каткову стоит обратиться к редактору "Современника", у которого хранится оригинал нашего условия, чтобы убедиться в совершенной справедливости моих слов. Сожалею, что этот запрос г-ну Панаеву не был сделан г-м Катковым раньше; это бы избавило и его и меня от нового сомнения и намека.
   В надежде, что этим объяснением прекратится возникшее недоразумение, прошу Вас принять, м. г., уверение в совершенном уважении и преданности, с которыми остаюсь и пр.

Иван Тургенев.

  

565. M. H. ЛОНГИНОВУ

1(13) января 1857. Париж

  

Париж.

1-го/13-го янв. 1857.

   Я только что собирался отвечать на твои два письма" милый друг Лонгинов -- на большое и на маленькое с вырезкой из "М<осковских> вед<омостей>" (сиречь с моим письмом)1,-- как уже летит от тебя третье -- с ответом Каткова2. Не знаю, как благодарить тебя за твое участие, аккуратность и готовность услужить. Просто, ты милейший человек, и я лобызаю тебя в чело и в ланиты. Из прилагаемого письма к редактору "М<осковских> в<едомостей>" (которое прошу поместить тотчас по получении)3 -- ты увидишь, в чем дело. Вся эта тревога из вздорной повести мне кажется очень смешною и нелепою -- и чем ее скорее прекратить, тем лучше. Кажется, на мой ответ возражения нельзя ожидать4. Да и что возражать? Вину я беру на себя, а что выговор права дать повесть "Р<усском>у в<естник>у" был expressêment сделан -- это факт, в котором Катков может убедиться, как только ему вздумается. Стало быть, об этом больше толковать нечего и не стоит. А все-таки я тебе в ножки кланяюсь.
   С истинным удовольствием прочел я твое большое письмо {Далее зачеркнуто: Кроме интересных сведений}. Оно очень интересно и мило -- и что меня особенно порадовало -- оно дышит спокойствием удовлетворения и счастья. Видно, что жизнь твоя течет гладко и плавно -- и остается воскликнуть: "Похвальный лист тебе! Ведешь себя исправно!"5.-- От рифмованных каламбуров С<оболевско>го я смеялся сильно6 -- и ребус угадал (благо он не труден) -- и жму любезному 1 1/2-цкому крепко руку7.-- Про себя я не могу сказать ничего дурного, да и ничего хорошего. Веду цыганскую жизнь (в 38 лет -- поздненько!) -- делаю мало (однако на днях отправляю Дружинину статейку)8 -- и стараюсь уловить хоть некоторые стороны парижской жизни. Пузырь всё болит -- вот что скверно. Черт знает, что за глупая штука!
   А. И. Г.9, узнав, что Некрасов в Риме, написал мне, что это ему кажется чем-то вроде "щуки в опере". Я очень хохотал этому вздору: посмейся и ты10.
   Спешу отправить это письмо -- и потому прекращаю его на этом пункте. Это ты не считай ответом -- ответ за мной! Кстати, что это у тебя за таинственные гиероглифы на печати? Прощай, мой милый, и 1000 раз спасибо. "За всё, за всё тебя благодарю я..."11. Кланяюсь твоей жене.

Твой Ив. Т.

  

566. П. В. АННЕНКОВУ

3 (15) января 1857. Париж

  

Париж.

3/15 янв. 1857.

   Идеалист с широким пузом,
   Ростбифа неуклонный жрец,
   Помещик, милый Русским музам,
   Бог опечаток -- наконец!1
  
   Что же Вы не отвечаете мне на мое давным-давно отправленное письмо?2 Разве друзья так поступают? Я бы и не написал к Вам, сохраняя гордую позу обиженного достоинства, если б не получил прилагаемого стихотворения от Некрасова, который непременно требует, чтобы я послал его Вам, для доставления во 2-й No "Современника"3. Исполняю его волю (он в Риме, больной, как его не потешить -- кстати, А. И. Г. мне пишет, что для него "Некрасов в Риме" -- все равно что "щука в опере")4. Стихотворение это -- отрывок из большой поэмы, которую он теперь пишет.
   Отрывок этот, как Вы увидите -- безвреден.
   Начал писать -- так уж надо кое-что присовокупить. Во-первых, доложу Вам, что я здесь решительно ничего не делаю--да и не могу (однако маленький рассказ для Дружинина кончил5, в пику Вам -- и на днях пошлю). Если это бездействие будет продолжаться, сотрудничество мое в знаменитом "Союзе"6 не будет стоить здорового ветра, пущенного крепким и усердным животом после могущественного обеда в Английском клубе. Кстати, мне Лонгинов успел уже прислать ответ Каткова на мой ответ в "Моск<овских> вед<омостях>". Я послал маленькое письмо, в котором всю вину беру на себя7. Эта возня и хлопоты из-за такого вздора мне кажется слишком нелепой; надо прекратить ее à tout prix. Стало быть, делать нечего, что пишут целые столбцы -- о чем же? Об инфузории, о повести (и прескверной повести, entre nous soit dit). Я было думал преблагополучно сжечь ее, а теперь, пожалуй, придется ее напечатать8.
   Получаю я письма от Толстого, которые меня радуют9. Малый, очевидно, умнеет и добреет. Полюбил Вас -- это я ему всегда предсказывал. Вы эгоист -- но в то же время идеалист -- вот отчего Вас нельзя не любить
   Вы от меня ждете парижских новостей - не правда ли? Но я не расположен говорить о них -- в сущности потому, что лень делать rêsumê, a распространяться еще неприятнее, да и кроме того -- много новых сделано мною знакомств но симпатического нового лица не попалось до сих пор. Один мне только человек понравился, Греви, бывший главою умеренных республиканцев в законодательном собрании. Голова не широкая - как у французов - но ясная как день - и здравого смысла (не в дюжинном смысле) много. Вижу я также одного дьявольски умного жидка, Оппенгейма (бывшего члена du gouvernement provisoire в Бадене в 49 году) - познакомился с двумя-тремя Русскими: с Вашим приятелем, Грибовским -- да еще с князем Орловым (раненым), который мне чрезвычайно понравился. Сколько я могу судить, честная и добрая душа. Он вовсе не так обезображен, как мне говорили, здесь еще есть князь Мещерский, безногий (брат известной Вам княжны С<офии> Ивановны", у него дочь -- прелестнейшее существо, воплощенная Гретхен. К сожалению, она по-Русски не говорит ни полслова. В какой восторг приходят здешние барыни от "Детства" Толстого -- этого описать нельзя! Надобно будет перевести эту вещь чрез посредство унылого Делаво10. Вы его знаете?
   Напишите мне слова два об Ольге Александровне. Да кстати, проездом через Москву познакомьтесь непременно с сестрой Толстого. А что биография Станкевича -- когда выйдет?11 Огарев в последнее время написал кучу поэм; его несет четырехстопным ямбом12. Попадаются весьма хорошие вещи, но сыворотки все-таки ужасно много. Двадцать, тридцать стихов сряду чистейшей воды с крупицей задушевного сахара... Эдак нельзя. Но над иным улыбаешься невольно -- у него какой-то презабавный юмор; вдруг из среды ноющих и хныкающих звуков à la Bellini13 -- высунется вздернутый нос à la Odry...14 Однако, как я выражаюсь: нос из звуков... В какое негодование пришел бы мой учитель российского языка Дмитрий Никитыч Дубенский, называвший Пушкина "змеей, одаренной соловьиным пеньем"15.
   Я что-то завираюсь. Прощайте, толстый человек -- да напишите же мне. Скажите мне, как встретила критика мои 3 книжки16. Да заставьте "Современник" заплатить Вам порто этого письма. Вольно ж было Некрасову посылать свою штуку через Вас.
   Addio, caro Annenkovini!
   Non manjiar tutta teliatini!

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Кстати! Узнайте, пожалуйста, непременно, находится ли графиня Ламберт в Петербурге -- и пришлите мне ее адресс. Кажется: на Фурштадтской, в собств<енном> доме. Но наверное не знаю.
  

567. Л. Н. ТОЛСТОМУ

3 (15) января 1857. Париж

  

Париж.

3/15-го января 1857.

Милый Толстой,

   Не знаю, много ли радуют Вас мои письма, но Ваши меня утешают1. В Вас, очевидно, происходит перемена -- весьма хорошая. (Извините меня, что я Вас как будто по головке глажу: я <на> целых десять лет старше Вас -- да и вообще чувствую, что становлюсь дядькой и болтуном). Вы утихаете, светлеете и -- главное -- Вы становитесь свободны, свободны от собственных воззрений и предубеждений. Глядеть налево так же приятно, как направо ничего клином не сошлось -- везде "перспективы" (это слово Боткин у меня украл) -- стоит только глаза раскрыть. Дай бог, чтобы Ваш кругозор с каждым днем расширялся! Системами дорожат только те, которым вся правда в руки не дается, которые хотят ее за хвост поймать; система -- точно хвост правды, но правда как ящерица: оставит хвост в руке -- а сама убежит: она знает, что у ней в скором времени другой вырастет. Это сравнение несколько смело -- но дело в том, что Ваши письма меня утешают. Это несомненно.
   Я получил от Вашей сестры очень милое и довольно длинное письмо2. Оно меня очень обрадовало; я искренно к ней привязан -- и известие о ее болезни меня сильно опечалило. Ей тоже понравился мой "Ф<ауст>". Странная судьба этой вещи! Иным она совсем не по вкусу -- между прочим и к крайнему моему сожалению -- и г-же Виардо. Кстати, что за нелепые слухи распространяются у вас! Муж ее здоров как нельзя лучше, и я столь же далек от свадьбы -- сколь, напр.,-- Вы. Но я люблю ее больше, чем когда-либо, и больше, чем кого-нибудь на свете. Это верно3.
   Ваше "Детство и отрочество" -- производит фурор между здешними Русскими дамами; присланный мне экземпляр4 читается нарасхват -- и уже я должен был обещать некоторым, что непременно Вас познакомлю с ними -- требуют от меня Ваших автографов -- словом -- Вы в моде -- пуще кринолина. Сообщаю Вам это, потому, что ни говори -- есть там где-то в сердце пупырушек, который такие похвалы (да и всякие) приятно щекочут. И пусть щекочут -- на здоровье!
   Из писем, полученных мною из Петербурга, я могу заключить, что у вас довольно сильно зашевелилась литературная -- да и всякая другая жизнь. Иногда меня разбирает досада, почему я не нахожусь в это время со всеми вами -- и даже кажется ("человек самолюбив!"), что я мог бы быть полезен. Но выехать отсюда раньше апреля я и думать не могу -- и потому отлагаю все подобные мечты до будущей зимы. А будущей зимой Вас, пожалуй, не будет. Вы мне пишете, что даже нынешнюю зиму в Петербурге не доживете. Что у Вас за мысль ехать на Кавказ? Скорее брата Вашего надобно оттуда вытащить.
   Не забудьте мне прислать всё Ваше, что явится не в "Соврем<енник>е".
   Знакомство Ваше с Шекспиром -- или говоря правильнее -- приближение Ваше к нему -- меня радует5. Он -- как Природа; иногда ведь какую она имеет мерзкую физиономию (вспомните хоть какой-нибудь наш степной октябрьский, слезливый, слизистый день) -- но даже и тогда в ней есть необходимость, правда -- и (приготовьтесь: у Вас волоса встанут дыбом) -- целесообразность.-- Познакомьтесь-ка также с "Гамлетом", с "Юлием Цезарем", с "Кориоланом", с "Генрихом IV", с "Макбетом" и "Отелло". Не позволяйте внешним несообразностям отталкивать Вас; проникните в середину, в сердцевину творения -- и удивитесь гармонии и глубокой истине этого великого духа. Вижу отсюда, как Вы улыбаетесь, читая эти строки; но подумайте, что, может быть, Т<ургенев> и прав. Чем черт не шутит!
   Я не говорю Вам о здешних моих знакомствах; встретил я только одну милую девушку -- и та Русская6; одного очень умного человека -- и тот жид7. Французики мне не по сердцу; они, может быть, отличные солдаты и администраторы -- но у всех у них в голове только один переулочек, по которому шныряют всё те же, раз навсегда принятые мысли. Всё не ихнее им кажется дико -- и глупо. "Ah! le lecteur Franèais ne saurait admettre cela!" Сказавши эти слова, француз даже не может представить себе, что Вы что-нибудь возразите. Бог с ними!
   Ну прощайте, милый Толстой. Разрастайтесь в ширину, как Вы до сих пор в глубину росли -- а мы со временем будем сидеть под Вашей тенью -- да похваливать ее красоту и прохладу.

Ваш Ив. Тургенев.

  

568. А. И. ГЕРЦЕНУ

4 (16) января 1857. Париж

  

Париж. 16 янв. 1857.

Милый Герцен,

   Третьего дня получил я твои "Записки" и тотчас прочел их1. Впечатление было сильное и хорошее: в этих главах чрезвычайно много поэзии и юности, лицо твоей жены (всем нам -- действительно -- мало известной) -- привлекательно и живо; отрывки из ее писем дают понятие о замечательной натуре2. Последняя глава мне очень понравилась -- и возбудит негодованье только тех людей, которых одно твое имя сердит3. С моей стороны я сделаю только два возражения: первое: осторожно ли ты поступил, описывая К<етчера> (которого, разумеется, все узнают) -- его тоску по революции и т. д. и т. д.?4 Второе: в этом последнем отрывке слог твой уже чересчур небрежен; галлицизмы самые вопиющие попадаются на каждом шагу; хоть бы Огареву просматривать твои корректуры. Например, можно ли сказать:
   (Стр. 84) "иной мир, иначе симпатичный, нежели тот!..".
   Что такое (на стр. 87) -- "есть организации, которым никогда не нужна... опора, указка, которые всего лучше идут там, где нет решетки?".
   Или (на стр. 127) -- "Ну оно как не приятно, а я из этого не решился прежде, нежели было нужно, оставить умирающую женщину" и т. д.5
   Это тем более неприятно, что вообще язык твой легок, быстр, светел и имеет свою физиономию. Я бы взялся в полчаса стереть все эти маленькие пятна, причину которых следует искать в долгом твоем пребывании за границей. Но -- повторяю -- "Записки" -- отличные и читаются с удовольствием, иногда с умилением. Несколько вводных лиц прекрасно очерчены (как напр. архиерей Парфений)6.
   No "Библиотеки"7 отправится к тебе на днях; теперь он у Мельгунова, у которого я возьму его завтра или послезавтра. Не я послал тебе Некрасова8, должно быть, он сам распорядился -- или, может быть, какой-нибудь из твоих тайных приверженцев вспомнил о тебе. A propos de приверженцы -- ты никогда не угадаешь, от кого я не далее как вчера слышал великие похвалы тебе... От князя Орлова (раненного под Силистрией) -- сына известного Орлова. Он не только всё прочел, что ты написал, но даже (ceci entre nous) с месяц тому назад отвез все твои произведения к в. к. Михаилу Николаевичу. Он мне чрезвычайно понравился; несчастье его отрезвило -- да и вообще -- натура в нем высказывается хорошая. Вот поневоле воскликнешь: Où la vertu va-t-elle se nicher!9 Он всю зиму пробудет здесь; мы, я надеюсь, будем видеться.
   Ты ведь, я думаю, знаком с Оппенгеймом?10 Я его вижу часто: он очень умен и оригинален.
   А к д'Агу я езжу с точки зрения естествонаблюдателя. Какие там попадаются "букашки и таракашки"! u Прощай, обнимаю тебя и остаюсь

твой

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Коленопреклоненно умоляю тебя: не употребляй слово: безразличный! Особенно в одном месте оно меня точно по щеке ударило12.
  

569. В. Н. КАШПЕРОВУ

5 (17) января 1857. Париж

  

Париж.

5/17 января 1857.

Любезнейший Владимир Николаевич {Так в подлиннике, ошибочно, вместо: Никитич},

   Несколько дней тому назад получил я Ваше письмо1 -- а в скором времени и музыку2, которую я вчера отвез на суд г-же Виардо. Она ее похвалила, прибавив, однако ж, что все-таки советует Вам обратить внимание на мелодию; мысли Ваши ей кажутся не довольно развиты и слишком "dêclamatoires". Передаю Вам ее мнение, не ручаясь, впрочем, за ее непогрешительность.
   Дрезден на Вас произвел сильное впечатление; этого надобно было ожидать. Рафаелевская Мадонна не дается с первого раза, особенно таким сангвиническим, живым натурам, какова Ваша. Вообще мне кажется (сколько я могу судить о Вас по нескольким часам, вместе проведенным)3 -- что Вам необходимо сосредоточиться; -- Вы склонны к "рассыпному" строю. Без сосредоточенности можно сильно чувствовать, понимать, но творить -- трудно. Дерево сосредоточивается в течение целой зимы, чтобы весной покрыться листьями и цветами. Совет Пушкина "Поэту" в его "Сонете" -- применяется к каждому художнику4. Извините мой педантизм: я, как уже человек поломанный, говорю Вам по опыту.
   Мне очень приятно, что мои рассказы Вам нравятся5; но не забудьте их со временем переслать в Лондон6.
   Грибовского я вижу изредка; я его познакомил с Мельгуновым7 -- и хочу познакомить еще с двумя, тремя Русскими.
   Поклонитесь от меня Глинке8; он, вероятно, меня не помнит -- но я очень хорошо его помню. Он бывал у нас, когда мы жили вместе с братом -- которого он, кажется, любил9. Скажите ему, что я ему желаю здоровья и всего хорошего на свете. Г-жа Виардо, которая, как Вы знаете, большая его поклонница, также ему кланяется. Что, его опера ставится на театре?10
   А Вам я желаю работать, работать и еще работать. Не дайте своему таланту ни заснуть, ни рассыпаться на мелочи, ни, говоря орловским словом, зачичкаться -- т. е. до времени высохнуть. Пусть почиет над Вами благословение Аполлона, бога лиры,-- а впрочем, наслаждайтесь жизнью. Очень скоро уходит она, злодейка -- и никак невозможно вернуть ее -- так уже судьба нас устроила.

Дружески жму Вам руку

и остаюсь

душевно Вам преданный

Ив. Тургенев.

  

570. П. В. АННЕНКОВУ

6 (18) января 1857. Париж

  

Париж.

6(18) января 1857.

   Милый Анненков, третьего дня я послал к Вам письмо с стихами Некрасова1, а вчера получил Ваше письмо2 -- благодарю за него, но на этот раз на него не отвечаю. У меня есть дело важности неотлагательной. Вот оно в чем: в декабрьском No "Совр<еменник>а" прочел я, что готовится 5-й выпуск альманаха "Для легкого чтения" -- где объявлен мой "Помещик"3. Распоряжаться так нецеремонно чужим добром -- я нахожу весьма неуместным -- но это бы еще ничего -- а в "Помещике" есть мерзкая строфа (по поводу Аксакова)4, единственное мое литературное пятно -- и если эта строфа напечатается -- я принужден буду публично протестовать против этого присвоения чужой собственности. Ради бога, обратитесь тотчас к Панаеву, к Давыдову5, словом, к тому лицу, от которого зависит печатание "Для л<егкого> чтения" -- и с этим письмом в руке потребуйте немедленного исключения (а если уже напечатан этот лист) -- перепечатания. Я не помню начала этой дурацкой строфы -- но вот как она кончается:
  
   От шапки -- мурмолки своей
   Ждет избавленья, возрожденья --
   Ест редьку, западных людей
   Бранит -- и пишет донесенья6.
  
   Повторяю, что если эта строфа будет напечатана, я почту своей обязанностью протестовать формально против поступка г-д Давыдова etc. Вы сами легко поймете как это для меня важно, и не потеряете ни одной минуты. Весь "Помещик" -- дрянь, и я никогда не согласился бы его перепечатать -- ну уж бог с ними!
   Я нисколько не прочь от печатания "Нахлебника" -- и кое-что даже переделал и сократил. Поправки эти я немедленно вышлю Панаеву -- они еще ко 2-му номеру поспеют7.
   Я на Ваше имя напишу письмо гр. Ламберт. Вы ей его доставьте. Мои письма к ней не доходили.
   Повторяю, это не письмо, а крик отчаяния, вызванный наглостью г-д издателей8.
   На днях напишу Вам. Пока прощайте, обнимаю Вас.

Ваш

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Мне самому полемика по поводу глупых "Призраков" кажется детски пошлой -- и я написал коротенький ответ Каткову, в котором всю вину беру на себя9.
  

571. И. И. ПАНАЕВУ

12 (24) января 1857. Париж

  

Париж.

12/24 января 1857.

   Письмо мое огорчит тебя, милый Панаев -- я это знаю наперед: фунт конфет ты проиграл1 -- и ко 2-му No-у "С<овременника>" я ничего прислать не могу2. Единственным, хотя горьким утешением служит мне то, что в моей неисправности не я виноват, а моя болезнь. Я знаю, вы все не верите ни в мои недуги, ни в мою любовь к охоте, к сожалению, болезнь моя слишком действительна. Пузырь у меня заболел, как только я попал в Париж, а в последнее время у меня открылась <- - -> {Выпущены подробности медицинского характера.} болезнь чрезвычайно гадкая и упорная, от которой я уже принужден был подвергнуться операции и т. д. и т. д. Болезнь эта имеет свойство ужасно действовать на нервы и на нравственное состояние души -- и я теперь столь же способен писать, сколь способен петь или плясать на канате.-- Единственную недостающую страницу в рассказе, назначенном Дружинину3, осилить не могу -- только жду, чтобы отпустило меня, и брошу проклятый Париж. Могу только предложить следующее: попробуйте напечатать "Нахлебника" -- мне Анненков пишет, что теперь его, пожалуй, позволят4. Если его пропустят (списки достать, я думаю {Далее зачеркнуто: очень} легко) -- то поручаю Толстому держать корректуру -- в случае надобности сделать поправки и сокращения. Попроси его от моего имени об этом -- а я на его письмо отвечу, как только почувствую себя в духе: очень оно меня обрадовало5. Да, кстати, я писал Анненкову, чтобы непременно выкинули из "Помещика" (которого, я вижу, хотят перепечатывать в "Для легкого чтения") строфу об Аксакове (она кончается так: "Западных людей бранит и пишет донесенья") -- а то я принужден буду печатно протестовать против распоряжения моей собственностью. Пожалуйста, сообщи это Давыдову и, в случае нужды, потребуй перепечатки6. Если б мой рассказ для "Б<иблиотеки> для ч<тения>" пришел вовремя и если бы Др<ужинин> согласился -- то можно бы его напечатать, а я Др<ужинин>у доставил бы другой. Но всё это гадательно7.
   Да, что делать: l'homme dispose {Так в подлиннике, вместо propose <предполагает>.} et le пузырь dispose8. Делаво тоже глазами хлопает и статью о французской литературе не Написал -- я уже думаю обратиться к Lêon de Wailly. Словом -- всё идет, как через пень-колоду.
   Если мне полегчит, я к 3-му No-у что-нибудь сделаю -- но ничего решительно обещать не могу.
   Но письмо так неутешительно, что лучше поскорей его кончить. Прощай и не брани меня -- я бы давно это тебе написал, но я до последней минуты всё надеялся.

Твой

Ив. Тургенев.

   На конверте:

Russie

St. Pêtersbourg

Mr Jean Panaïeff.

В контору редакции журнала "Современник". В С. Петербурге.

Для доставления И. И. Панаеву.

  
  

572. А. В. ДРУЖИНИНУ

13 (25) января 1857. Париж

  

Париж,

13/25 января 1857.

Милый Дружинин,

   Уже с неделю, как я собираюсь отвечать на Ваше письмо1 -- да всё не удается. Нахожусь я в препакостном настроении духа, болезнь моя приняла дурной оборот, меня опять жгут и т. д. словом -- гадко. Я довесил нос и руки опустил. Маленький рассказец для Вас совсем готов2; стоит присесть и написать последнюю страницу -- не могу! Однако переломлю себя -- кончу и отправлю. Боюсь я только за него: очень он вышел мрачен. Кабы знал я, что меня ждет в Париже -- не выехал бы из Петербурга... А Вы, как нарочно, рисуете мне соблазнительные картины Вашего совокупного житья. Вашей деятельности. Кстати, о Вашей деятельности, прочел я Вашего "Лира" -- и умилился -- но особенно меня тронула Ваша вступительная статья. Это прелесть! Должен сознаться, что если бы Вы не были консерватором, Вы бы никогда не сумели оценить так Кента, "великого верноподданного". Я прослезился (à la lettre) над ним. Все эти характеристики -- всё воззрение верно, широко, глубоко -- исполнено любви и свободы. Очень, очень Вы меня порадовали. Спасибо Вам3.
   Зато Вы не удивитесь, если я скажу Вам, что статья о Б<елинском> мне мало понравилась. Она очень умна и беспристрастна -- но холодна и -- виноват! -- несправедлива. Как же это так? -- спросите Вы: беспристрастна и несправедлива? Уж я не знаю как -- но оно так. Об этом следовало бы распространиться -- но я теперь не в силах распространяться4. Зато весь номер составлен прекрасно -- и читается и с удовольствием и с пользой. Радуюсь я хорошей подписке: да оно иначе и быть не может: "Б<иблиотека> для ч<тения>" -- пойдет у Вас блистательно -- дай бог, чтобы "Современник)" не был совсем задавлен (ce que je crains, entre nous spit dit). Почему я эту фразу написал по-французски? -- Неизвестно. Но я, по милости моего гнусного недуга, не скоро что-нибудь сделаю. Чувствую в себе пустоту выпотрошенной рыбы -- кислоту непрививного яблока -- и глупость, подобную -- невозможно сыскать сравнения.
   Анненкову теперь лафа отхлопать себе все лядвии на мой счет.
   Жду с нетерпеньем высылки XII-го и 1-го No Вашей "Библиотеки".
   Вы, вероятно, спросите меня: если мне так скверно в Париже, зачем я остаюсь здесь? На это есть причины очень важные -- но я думаю отсюда непременно через 2 месяца выехать. Куда? -- не знаю -- может быть, в Лондон. Здешний климат мне решительно вреден. Толстой мне пишет, что он собирается сюда ехать, а отсюда весной в Италию; скажите ему, чтобы он спешил, если хочет застать меня5. Впрочем, я ему сам напишу. По письмам его я вижу, что с ним совершаются самые благодатные перемены -- и я радуюсь этому, "как нянька старая"6. Я прочел его "Утро помещика"7, которое чрезвычайно понравилось мне своей искренностью и почти полной свободой воззрения; говорю: почти -- потому что в том, как он себе задачу поставил, скрывается еще (может быть, бессознательно для него самого) некоторое предубеждение. Главное нравственное впечатление этого рассказа (не говорю о художественном) состоит в том, что, пока будет существовать крепостное состояние, нет возможности сближения и понимания обеих сторон, несмотря на самую бескорыстную и честную готовность сближения -- и это впечатление хорошо и верно; но при нем бежит другое, побочное, пристяжное,-- а именно то, что вообще просвещать мужика, улучшать его быт -- ни к чему не ведет -- и это впечатление неприятно. Но мастерство языка, рассказа, характеристики великое.-- Каков, однако, бессовестный Андриас!8 Какую статеечку он об "Д<етстве>" и "О<трочестве>" тиснул!9 На какие погромы я должен готовиться, я, от которого он уже ничего ждать не может!
   Пускай! Это может быть даже очень полезно.
   Вы не можете себе представить, какое иногда во мне поднимается нетерпеливое желанье быть с Вами, в Петербурге, где у меня не болел мой мерзкий пузырь! Клянусь, что с будущей зимы -- все зимы своей жизни я провожу в Петербурге! Баста!
   Если театр состоится, скажите Писемскому, что я прошу его убедительно написать мне об этом10. До меня дошли слухи, что здоровье его поправилось, чему я радуюсь ото всей души.
   Прощайте, милейший консерватор -- будьте здоровы и веселы. Поклонитесь Вашей матушке и всем добрым приятелям.

Весь Ваш

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Рассказ11 Вы получите через 2 недели -- самый поздний срок.
  

573. ДАНИИЛУ ГАРВИЦУ

25 октября (6 ноября) 1856--26 января (7 февраля) 1857. Париж

  
   Ich habe einen Rheumatismus in Knie bekommen -- Tind muss zu Hause sitzen oder eigentlich liegen.-- Unser "Match" wird immer verschoben1 -- hiermit send ich das Buch, das Sie gewünscht haben2.

Ergebenst Ihr

J. Turgeneff.

   Mittwoch,
   Rue de Rivoli
   206.
   На конверте:
   Monsieur
   Monsieur Harrwitz.
   Au Cercle des Echecs.
  

574. Е. П. ВЯЗЕМСКОЙ

Середина января 1857. Париж

  
   Вот Вам мои книги1, любезная княгиня -- можете прочесть "Переписку", "Пасынкова", "Затишье" и "2-х приятелей", а остальное не читайте. Впрочем, теперь Вам на радости не до чтения2 -- я у Вас не был всё это время, потому что мне было скверно.

Ваш

И. Тургенев.

  

575. Е. Я. КОЛБАСИНУ

26 января (7 февраля) 1857. Париж

  

Париж.

7-го февр. н. с. 1857.

Любезнейший Колбасин,

   Я давно с нетерпеньем ожидал Вашего письма. Спасибо Вам за него. Факты, сообщаемые Вами, очень интересны.-- Статья Дудышкина обо мне представляет, вероятно, много справедливого и дельного -- но при всем моем невысоком мнении о моем таланте мне все-таки не хочется согласиться с ним, что лучше было бы мне вовсе не писать. По крайней мере, теперь узнаешь о себе всю правду до самой подноготной1.
   Я на днях переехал на другую квартиру и живу теперь Rue de l'Arcade, No 11. Сообщите этот адресс всем приятелям и знакомым. Я живу теперь с Некрасовым, который приехал сюда из Рима. Здоровье его, кажется, поправилось -- хотя он хандрит и киснет сильно. Он кое-что сделал, но слухи, до него дошедшие об участи его стихотворений, несколько приостановили его деятельностьа. Впрочем, он успокаивается понемногу.-- Фет тоже был тут, но завтра едет назад в Россию, Толстого еще нет -- да вряд ли он приедет скоро -- ведь он сперва отправился в деревню, там и застрянет3.
   Здесь много Русских, и журналы все получаются, хотя очень поздно. Но Вы этим не смущайтесь и сообщайте мне всё, что может нас здесь заинтересовать
   Работа моя совсем и окончательно приостановилась. Причиною этому -- главное болезнь моя, которая сильно меня кусает и лишает бодрости и спокойствия духа; притом другие подошли обстоятельства... Словом, мне теперь ясно -- пока я не вернусь в Россию, я, кроме небольшого рассказа для Дружинина4, ничего не сделаю. Я уже на этот счет махнул рукой.
   Я писал Панаеву об этом5 -- да еще о том чтобы ни за что не печатали в "Помещике", которого хотят сунуть в "Легкое чтение", строфы о славянофилах и об Аксакове (строфа эта кончается так: "западных людей бранит -- и пишет донесенья"). Непременно осведомитесь, исполнил ли мое требование -- и если нет (чего боже сохрани), дайте мне знать это, ни мало не медля, для того, чтобы я принял надлежащие меры. Это очень важно. Я надеюсь, что Вы обратите на мою просьбу надлежащее внимание6.
   Мне приятно узнать, что графине лучше7. Дай бог ей совсем выздороветь!
   Будьте здоровы, поклонитесь брату Вашему и всем приятелям.-- Если мы будем живы, в мае увидимся.

Ваш Ив. Тургенев.

  
   P. S. При сем прилагается письмо Некрасова к Вашему брату.
  

576. П. В. АННЕНКОВУ

28 января (9 февраля) 1857. Париж

  

Париж.

28-го янв./9-го фев. 1857.

   Несколько раз собирался я к Вам писать, любезнейший Анненков -- да, право, перо из рук вываливалось; теперь, однако, улучив минуту, свободную от хандры, пишу Вам, "Отчего Вы хандрите?" -- спросите Вы. На это один ответ: болезнь, проклятая болезнь пузыря, в которую Вы не верите, но которая, к сожаленью, слишком действительна, потому что лишает меня всякой бодрости, всякой охоты жить,-- это я говорю без преувеличивают. Жду не дождусь конца моего пребывания в Париже, климат которого мне решительно зловреден. Эта же болезнь причиною тому, что я ничего не сделал и не сделаю -- где тут работать -- или, говоря выспренним слогом, "творить" -- когда каждое утро приходит в мысли гётевский стих из "Фауста":
  
   "Nur mit Entsetzen wach' ich Morgens auf"...1
  
   Впрочем, довольно об этом; раненый зверь забивается в чащу леса, чтобы его не видели; больной человек должен лежать и не надоедать жалобами.
   Неделю тому назад приехал сюда Некрасов2, и мы теперь вместе живем -- rue de l'Arcade, No 11. Avis au lecteur -- т. e. au correspondant. Я нашел, что здоровье Некрасова поправилось -- но Вы, я надеюсь, знаете не хуже моего, как мастерски скучает и хандрит этот человек, и потому можете представить, что мы, сидя вдвоем, не устремляемся в небеса, не поем гимн радости -- и вообще о Шиллере думаем мало. Впрочем, я рад его видеть -- и так как в математике из отрицания, помноженного на отрицание, выходит положение -- то, пожалуй, и у нас выйдет что-нибудь. Фет был тоже здесь и уехал3, загнанный, как заяц борзыми собаками, скукой, самой неотступной и безжалостной, скукой бесплодного скитания по отелям, гостиницам, железным дорогам, любопытным зданиям и театрам. Он возвращается с ненавистью к Европе, которую не видел нисколько и о которой, однако, будет судить резко и смело.
   Из Петербурга пришло известие, что Толстой сюда едет -- и мы его ждем, хотя и не очень надеемся на его приезд4. Я получил от него очень милое и умное письмо5 -- видно, что он приходит в более естественное положение. Это очень приятно -- и следует всем нам помогать ему, по мере возможности, в его трудном и тугом развитии.
   Прислал мне Елисей Колбасин отрывки из статьи Дудышкина обо мне. Во многом он, вероятно, прав -- но неужели моя деятельность была бы лишнею даже во времена Карамзина?6 Немножко горько в этом согласиться -- но делать нечего. Другой Колбасин пишет, что продажа моих книжек идет плохо7; сугубо поздравляю Вас с ускоренной продажей Базунову8; у него шея толста -- авось не разорится от этого.
   Был я на днях в заседании Академии и слышал речь Гизо {в ответ Биоту)9. Речь произвела большой эффект -- и действительно была эффектна; qui a bu -- boira, и Гизо, несмотря на всю свою austêritê, видимо, был доволен случаем поговорить и порисоваться. Он назвал Наполеона "ce hêros-despote" -- и все нашли, что это было с его стороны ужасно смело; вот Вам факт, по которому Вы можете судить, до чего опустился здешний уровень.
   Здесь много Русских, которых я вижу довольно часто толки из cara patria доходят разнообразные. Мне хочется поскорей вернуться; время, проведенное мною здесь есть погибшее время. Надо в Париж приезжать или раньше или позже моих лет; да и сверх того моя болезнь мне отравляет каждую минуту, каждое впечатление.
   Письмо это невесело -- да что прикажете делать? Меня утешает мысль, что Вы, по крайней мере, по-прежнему несокрушимы, веселы, многоядны и многожизнениы: Поклонитесь друзьям и Ольге Александровне. Мне ев жаль -- что она не выходит замуж -- хоть за Дрейнтельна, например?10

Весь Ваш Ив. Тургенев.

  
   P. S. Я надеюсь, Вы распорядились насчет "Помещика" -- в легком чтении?
  

577. П. В. АННЕНКОВУ

16 (28) февраля 1857. Париж

  

Париж.

16/28 февр. 1857.

   Милый Анненков, я Вам долго не писал по следующей причине: не только весело -- даже спокойно не мог бы я писать Вам -- а хныкать не хотелось. Тоска меня гложет -- главная, почти единственная причина этой тоски -- болезнь, неожиданно возвратившаяся. К счастию, мне не долго остается быть в Париже -- и я надеюсь, что, расставшись с этим городом, я расстанусь также с своими недугами.-- С тех пор как я писал Вам, много произошло нового: Некрасов был, хандрил, не выдержал и внезапно уехал в Рим1; Толстой приехал2. Действительно он изменился во многом и к лучшему -- но скрыл и треск его внутренней возни всё еще неприятно действует на человека, нервы которого без того раздражены. Все-таки я очень рад его приезду.
   Посылаю Вам первую часть или первый день "Поездки в Полесье". Второй день переписывается и вышлется послезавтра. Я не хотел запихать всё в один пакет. А посылаю этот рассказ Вам, а не прямо Дружинину вот по какой причине: мне кажется, что я в этом рассказе слишком расстегнулся, то есть слишком даю читателю заглянуть в свои непотребные и неопрятные кишки. Если и Вам это покажется, то прошу Вас не давать этого рассказа в печать --а для оправдания моего показать его Дружинину3. Во 2-м дне я описываю лесной пожар и личность одного полешского Картуша4 -- можно будет в таком случае поместить один 2-й день, приклеив к нему начало 1-го дня, описание леса и т. д. Пожалуйста, напишите мне тотчас, как Вы решите. Собственно для меня это всё равно -- для меня моя литературная деятельность и кало чужой собаки -- всё едино; но мне бы не хотелось сделать неприятности Дружинину; довольно уже и катковской истории5.
   Прощайте, милый толстяк, "одна любовь души моей"8. Мне теперь плохо, но авось, свидевшись в России, будет лучше. Я здесь познакомился с 2-мя Вашими симбирскими знакомыми: с Грибовским и Столевским. Милейшие люди! Оба, к сожалению, уехали. Пишите мне теперь: Rue de l'Arcade, No 11.

Ваш

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Если рассказ7 поступит в "Б<иблиотеку> для ч<тения>", то взыщите с Др<ужинина>, что будут Вам стоить пакеты.
  

578. А. И. ГЕРЦЕНУ

16 (28) февраля 1857. Париж

  

Париж.

Суббота, 28/16 фев. 57.

   Мельгунов показывал мне твое письмо к нему1, милый Герцен,-- отвечаю вкратце на твои пени. Я хандрю -- потому что болен и ничего не делаю. Я вылечусь только тогда, когда брошу Париж. А брошу я его через месяц -- и покачу в Англию, в Лондон, к тебе2. Авось там я поправлюсь. А оттуда в Россию и засяду там на веки веков.
   Стиха "Войнаровского" -- я не знаю3.
   Некрасов (которого ты не любишь) был в восхищение от последнего отрывка твоих мемуаров4. Толстой тоже будет в Англии; ты его полюбишь -- я надеюсь -- и он тебя5.
   Я привезу к тебе в Лондон все имеющиеся у меня номера журналов и оставлю их тебе -- а теперь не могу никаких сообщить новостей. О побоище Шевырева ты уже, вероятно, знаешь6.
   Кланяюсь всем твоим и целую -- кого могу. Еще раз, будь здоров и до свидания в Путанее, где я заживу путанее7. Rends-toi, brave Herzillon!8

Твой

И. Тургенев.

  

579. Д. Я. КОЛБАСИНУ

16 (28) февраля 1857. Париж.

Суббота,

16/28 февр. 1857.

Париж.

   Милый Колбасин, отвечаю вкратце на Ваше коротенькое письмецо1. Во-первых, приложенное письмо Ваше мною тотчас же было отправлено Некрасову в Рим2; куда он укатил в прошлое воскресенье; во-вторых -- и не спрашивайте меня о моем здоровье: проклятый пузырь убил меня, и я жду не дождусь того дня, когда я брошу, наконец, Париж (это будет через месяц). А в-третьих, лучше бы Вы уже, злодей, и не упоминали о сплетнях, распускаемых на мой счет -- а то Вы говорите, что ходят сплетни, прибавляете даже, что очень гнусные -- и не говорите, в чем именно они состоят... Ради бога, известите меня, в чем дело, а то я буду думать, что меня обвиняют в покраже платков или в <- - ->. Пожалуйста, напишите. Я отправил слегка выправленного "Нахлебника" (с переменою заглавия) к Панаеву,-- посмотрим, пропустит ли ценсура3.-- Письмо к Подлинскому, в Константинополь, давным-давно отправлено4. Толстой здесь уже с неделю. Он гораздо лучше стал -- но всё еще чудит. Впрочем, я очень рад тому, что он приехал.-- Скажите, ради бога, отчего это я не получил ни 12-го, ни 1-го No "Библиотеки", ни 11-го, 12-го, ни 1-го No "Совр<еменник>а"? Это очень неприятно. Начали было высылать -- а там и тпру. Что делает родственник? Я жду от него обыкновенного месячного письма, скажите ему это. Непременно5,-- Помещен, наконец, "Переулочек"?6 Говорят, мои повести идут плохо: правда это? Пожалуйста, не церемоньтесь написать правду: если б Вы знали, как я равнодушен стал к литературе вообще и к моей дребедени в особенности?..7
   Посмотрел бы я на Вас, как Вы сидели с образом на свадьбе Ф<еоктист>ы!8 То-то важность разлита была на лице, а бакенбарды, бакенбарды!!
   Ждите меня в мае -- если я не околею, что было бы не худо. Будьте здоровы и верьте в искреннюю и дружескую привязанность

Вашего

Ив. Тургенева,

  
   P. S. Лобызаю "родственника" в многодумное чело.
  

580. В. П. БОТКИНУ

17 февраля (1 марта) 1857. Париж.

  

Париж.

1-го марта/17 февр. 1857.

   Милый Боткин, без преувеличения могу сказать, что десять раз принимался писать тебе -- но ни разу более полустраницы написать не мог; авось на этот раз буду счастливее.-- О себе тебе говорить не стану: обанкрутился человек -- и полно; толковать нечего. Я постоянно чувствую себя сором, который забыли вымести -- вот тебе моя Stimmung. Авось это пройдет, когда я брошу Париж. -- Ты знаешь, что Некрасов был здесь и внезапу ускакал в Рим1; Толстой здесь -- и глядит на всё, помалчивая и расширяя глаза; поумнел очень: но всё еще ему неловко с самим собою -- а потому и другим с ним не совсем покойно. Но я радуюсь, глядя на него: это, говоря по совести, единственная надежда нашей литературы.-- Что касается до меня -- то скажу тебе на ухо с просьбой не пробалтываться: кроме обещанной статьи Дружинину2, которую только потому и высылаю, что боюсь повторений катковской истории,-- ни одной моей строки никогда напечатано (да и написано) не будет до окончания века. Третьего дня я не сжег (потому что боялся впасть в подражание Гоголю), но изорвал и бросил в watercloset все мои начинания, планы и т. д. Всё это вздор. Таланта с особенной физиономией и целостностью -- у меня нет, были поэтические струнки -- да они прозвучали и отзвучали,-- повторяться не хочется -- в отставку! Это не вспышка досады, поверь мне -- это выражение или плод медленно созревших убеждений.-- Неуспех моих повестей (сообщенный мне из самых верных источников, Колбасиным и др.) ничего мне не сказал нового3. Я удаляюсь; -- как писателя с тенденциями заменит меня г. Щедрин (публике теперь нужны вещи пряные и грубые)4 -- а поэтические и полные натуры, вроде Толстого, докончат и представят ясно и полно то, на что я только намекал. Всё это довольно странно после "обязательного соглашения"5, mais je m'en lave les mains.-- Так как я порядочно владею российским языком -- то я намерен заняться переводом "Д<он->Кихота",-- если буду здоров6. Ты, вероятно, подумаешь, что это всё преувеличение -- и ты мне не поверишь. Ты увидишь, я надеюсь, что я никогда не говорил сурьезнее и искреннее.
   Благодарю за присылку статьи о Фете7; основная мысль весьма верна и дельна, и щедрой рукой рассыпаны тонкие и умные замечанья. Вот если откроется у меня к этому талант, я не прочь писать статьи в этом роде -- и, может быть, себя попробую8. Но сочинять -- баста! Ты знаешь, что я тотчас бросил стихи писать, как только убедился, что я не поэт; а по теперешнему моему убеждению -- я такой же повествователь, какой был поэт.
   Я познакомился здесь со многими людьми, между прочим с Мериме! Я вообще приятно бы мог проводить время, если б не был отравлен. Увидимся, многое расскажу -- а писать не хочется.
   Прощай, милый Б<откин>. Не знаю, где ты, в Петербурге или в Москве -- и потому пересылаю тебе это письмо через Анненкова. Будь здоров, обнимаю тебя.

Твой

Ив. Тургенев.

  

581. А. И. ГЕРЦЕНУ

21 февраля (5 марта) 1857. Париж

  

Подробное историческое описание побоища, происходившего в первопрестольном граде Москве между графом Бобринским и профессором элоквенции Шевыревым1.

  
   Бывший губернский предводитель {Далее зачеркнуто: граф} Чертков, отставленный за помещение в дружинные офицеры людей, взятых в кабаках и из-под Иверской 2,-- давал вечер членам общества любителей художества3. На этом вечере присутствовали между прочими вышеозначенные профессор и граф. Возникли споры (как это водится в Москве) о славянофильстве, о статье Аксакова о богатырях4, а наконец и о речи Роберта Пиля5, за которую упомянутый граф вздумал заступаться.-- "После этого Вы не патриот",-- заметил профессор. На эти слова граф с изумительной находчивостью и совершенным à propos возразил: "А ты, сукин сын, женат на выблядке!"6 -- "А ты сам происходишь от выблядка",-- в свою очередь заметил профессор и бац графа в рожу7. Тут уже граф не вытерпел, сшиб профессора с ног, начал его топтать и бить стулом. Гости, увидав такое зрелище и сообразив, что граф, человек большого роста и сильный, непременно убьет старого и слабого профессора,-- тотчас все прыснули вон, один хозяин не потерял присутствия духа -- и тоже убежал, но прямо к Закревскому, которому немедленно обо всем донес. Закревский, как известный делец и административная голова, тотчас нашелся: он дал знать в Петербург по телеграфу, что дерутся, мол, такой-то и такой-то -- так что прикажете сделать?8 Между тем Бобринский продолжал бить Шевырева -- и, вероятно, убил бы его окончательно, если б г-жа Черткова, оставшаяся одна на театре побоища, отчасти усилиями своих слабых рук, отчасти увещаниями и слезами, <не> успела остановись раздраженного графа, так что он сломил Шевыреву только одно ребро. Шевырева отнесли замертво -- и он до сих пор лежит в постеле. Дело на этом остановилось -- и дальнейших пока последствий нет.
   Вот тебе, милый Герцен, подробное -- и во всех своих подробностях точное описание этой знаменитой драки, от которой по всей Москве стон стоял стоном.
   Толстому я передал твой поклон; он очень ему обрадовался и велит тебе сказать, что давно желает с тобой познакомиться -- и заранее тебя любит лично, как любил твои сочинения (хотя он NB далеко не красный).
   Мы через месяц увидимся,-- а пузырь мой продолжает мучить меня.
   Прощай, пока, будь здоров. Кланяюсь всем твоим и Огареву.
   (Я предисловия к Дашковой еще не прочел, потому что у меня только отрывок. Но фраза хороша)9.

Твой

Ив. Тургенев.

   Париж.
   5-го марта 1857.
  

582. Я. П. ПОЛОНСКОМУ

17--22 февраля (1--6 марта) 1857. Париж

  

Париж.

1-го марта/17-го февраля 1857.

   Милый Яков Петрович, Вы пеняете на меня за то, что я не пишу1,-- а я именно и потому не пишу ни к Вам, ни к друзьям вообще, что ничего веселого сказать не могу, а жаловаться и вздыхать не стоит. Мне всячески скверно -- и физически, и нравственно, но в сторону это! Надеюсь, что мне лучше будет через месяц, то есть когда я выеду, из Парижа. Солон он мне пришелся -- бог с ним!
   Спасибо за доставленный адресс Клюшникова. Я им воспользуюсь -- и, сам развалина, подам голос той престарелой развалине2.
   Толстой здесь. В нем произошла перемена к лучшему, весьма значительная.
   Этот человек пойдет далеко и оставит за собою глубокий след.
   Отчего вы не прислали мне какое-нибудь Ваше стихотворение? Что-нибудь у Вас, наверное, накопилось.
   Я остаюсь здесь еще месяц -- а там еду в Лондон, а из Лондона -- домой3. Авось дома приведу себя в порядок -- а то здесь я никуда не годен стал -- и если отвечаю Вам, не имея двух мыслей в голове, то только потому, что мне хочется доказать Вам, что я Вас люблю и помню.
   Поклонитесь Шельгуновой и Михайлову, когда он вернется4 -- а сами будьте здоровы и работайте, пока можете.

Искренно Вас любящий

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Эта записка кончена 6-го марта -- писалась 5 дней!!!
  

583. В. Н. КАШПЕРОВУ

23 февраля (7 марта) 1857. Париж

  

Париж.

7-го {Далее зачеркнуто: февр.} марта 1857.

   Любезнейший Кашперов, я всё собирался написать Вам ответ на Ваше письмо1 -- как вдруг пришло горестное известие о смерти Глинки2. Хотя нельзя уже было ожидать от него многого3,-- но все-таки очень и очень жаль его, особенно когда подумаешь, как много мог этот человек сделать -- и как мало оставил после себя. И за это малое будем ему благодарны. Имя его не забудется в истории Русской музыки -- и, если суждено ей когда-нибудь развиться,-- от него поведет она свое начало.
   Останетесь ли Вы в Берлине после этой смерти? Не покажется ли Вам пусто и скучно там?4 Если бы Грибовский был еще здесь, я бы знал, что Вы намерены с собою сделать; но его, как Вам известно, Некрасов увлек в Рим5. Напишите мне о себе -- да также сообщите какие-нибудь подробности о смерти Глинки6. Я отнес присланный Вами романс к г-же Виардо, которая его похвалила7.
   Толстой (Л. Н. Т.) здесь, и я вижусь с ним ежедневно. К сожалению, я не могу похвастаться здоровьем. Пузырь мой меня мучит -- и я думаю, что пока я в Париже, я от него не отделаюсь. Я думаю выехать отсюда в начале апреля. В июне я уже буду в России.
   Когда и где мы увидимся с Вами? Это известно одному богу. Но Вы, я надеюсь, не сомневаетесь, что, где бы мы ни встретились, я с истинной радостью пожму Вам руку.-- Поклонитесь от меня Столевскому, которого я полюбил искренно. Будьте здоровы и веселы.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Мой адресс теперь: Rue de l'Arcade, No 11.-- Я написал Вам по Вашему старому берлинскому адрессу, в надежде, что Вам перешлют это письмо.
  

584. М. Н. ЛОНГИНОВУ

23 февраля (7 марта) 1857. Париж

  

Париж.

7-го марта/23-го февраля 1857.

Милый Лонгинов,

   Я в долгу у тебя за два письма (с приложениями из "Моск<овских> вед<омост>ей")1, -- но я всё это время был нездоров (проклятый мой пузырь опять разболелся) и вследствие этого хандрил, ничего не делал и не писал. Мне и теперь нехорошо -- но я утешаю себя мыслию, что я скоро покину Париж и -- болезнь меня покинет,-- что уже случалось неоднократно.
   Благодарю тебя за твою аккуратность и дружелюбие. Слава богу, глупой этой перепалке с Катковым положен предел.-- Очень нас всех заинтересовали сообщенные тобою новости2. Пожалуйста, с получения этого письма напиши мне, чем кончилось ратоборство Б<обринского> с Ш<евыревым>3 и вообще всё, что тебе покажется любопытным или поучительным. Твое письмо меня застанет еще в Париже -- но мой адресс теперь: Rue de l'Arcade, No 11.
   Некрасов был здесь, прожил три недели и ускакал опять в Рим, куда влекла его старинная привязанность4.-- Толстой здесь. Он уже две недели как приехал. Я вижусь с ним ежедневно -- и нахожу, что он изменился к лучшему во многом. Он работает прилежно -- и должно думать, что из него выйдет большой человек.
   Здесь довольно много Русских и, между прочим, кн. Орлов (сын известного Орлова) -- человек очень хороший, добрый и благонамеренный. Желательно бы было, чтобы он со временем получил влияние в России.
   Я познакомился со многими литераторами, и с Мериме, Похож на свои сочинения: холоден, тонок, изящен, с сильно развитым чувством красоты и меры и с совершенным отсутствием не только какой-нибудь веры, но даже энтузиазма.
   Сюда ждут вел<икого> князя Константина Никол<аевича> и готовят ему всевозможные празднества. Я имел случай попасть в императорскую капеллу и видел вблизи императора и его жену. Он очень некрасив, а у ней незначительная фигурка5.
   Напиши мне какие-нибудь интимные подробности о журналах. Правда ли, что "Русский вестник" забил все остальные? "Русская беседа" так ли окончательно провалилась, как пишут? Мы здесь получаем все журналы, только весьма поздно и неаккуратно.
   Я надеюсь быть в России в начале июня -- и около 15-го буду иметь удовольствие видеть твое симпатическое и вечно веселое лицо.
   Дай бог тебе всего хорошего -- поклонись от меня твоей жене и будь здоров.

Любящий тебя

Ив. Тургенев.

  

585. П. В. АННЕНКОВУ

26 февраля (10 марта) 1857, Дижон

  

Дижон.

26-го февраля/10-го марта 1857.

   Вы, я полагаю, еще не настолько забыли географию, изученную Вами в нежном возрасте, любезный Анненков, чтобы забыть, что есть на свете и даже во Франции город Дижон, бывшая столица Бургундского герцогства и т. д.1 Но почему я нахожусь в Дижоне -- это, я воображаю, для Вас должно быть совершенно непонятно, А дело очень простое: пузырь мой так меня мучил в Париже, что мне присоветовали попробовать перемену воздуха; я вот и выехал в Дижон, а Дижон я выбрал собственно потому, что Виардо дал мне рекомендательные письма к своим здешним знакомым2. Я их еще не представил -- но уже влияние воздуха ощутительно. Со дня приезда (т. е. со вчерашнего дня) пузырь мой меня не тревожит -- и меня, хотя издали, можно опять принять за человека. Я здесь намерен пробыть неделю, там опять на три недели в это место пытки, называемое Парижем,-- а там в Лондон -- и домой.
   Но вообразите себе, что я здесь не один. Со мной поехал Толстой, который обрадовался случаю уединиться, чтобы привести к окончанию начатую им большую повесть3. Несмотря на жесточайший холод, царствующий в комнате гостиницы, в которой мы остановились, холод, заставляющий нас сидеть не близ камина, но в самом камине, на самом пылу огня,-- он работает усердно, и страницы исписываются за страницами. Я радуюсь, глядя на его деятельность. Что же касается до меня, то из прилагаемого несомненного, хотя не размазанного г<- --> Вы можете усмотреть, в каком плачевном состоянии находится моя творческая фантазия. С неимоверным трудом выдавил я, давно затасканный лимон, эти последние капли из себя. Сделайте с этим "Вторым днем" что хотите. Присовокупите его к первому и напечатайте или назначьте им мирную могилу на дне ватерклозета -- это совершенно в Вашей воле; но во всяком случае передайте Дружинину, что если бы не желание исполнить свое слово и очистить его перед публикой -- я бы ни за что не дал бы себе труда переписывать такую дребедень. О денежном вознаграждении, разумеется, и помину быть не может; если он поставит Вам бутылку трехрублевого Лафиту, требовать большего было бы неприлично4.
   А мы здесь находимся в Бургундии, в самом центре бургундских виноградников! А? что скажете, почтеннейший? Если бы Вы были с нами, то-то мы нализывались. Здесь мы пьем "Nuit" в 5 фр. за бутылку, которое и за 3 целк<овых> в Петербурге не достанешь. Едим мы тоже сильно. Открылся здесь сыр по прозванию fromage des Riceys -- сами боги не едали ничего подобного! Но зато театр здесь и даваемая на оном "Étoile du Nord" -- чудо! -- посмотрели бы Вы на Русских солдат с киверами, вроде мучных совков, на казаков, на мужиков -- и как это всё поет! Такая каша выходит, что вообразить нельзя5. Точно всякий сброд, прохожие прегадкие люди. Вам в мозг <- - ->. Никак потом проветриться нельзя. Со всем тем как патриот Гаряйнов6 кричал: Ура! тамбовским дамам,-- так и я кричу: Ура! Дижону за освобождение меня от пузыря.
   Напишите мне (в Париж, rue de l'Arcade, No 11) несколько благорассудительных и благопотребных слов. Ваши умные речи живительны для меня, подобно манне; сообщите мне также петербургские новости, сжимая их, по Вашему обычаю, в несколько сочных и приятных изречений. А здесь7 последнее ощущение мое было то, что на рауте у кн. Юсупова у каждой двери два красных лакея с булавами при проходе каждого гостя ударяли дважды в пол -- что меня, между прочим, смутило своей неожиданностью.-- A propos, я познакомился с Мериме: похож на свои сочинения; и с Мармие: и этот тоже похож на свои сочинения.
   Письмо это вышло как-то чушевато (новое слово -- происходит от: чуши) -- но, я думаю, все-таки лучше прежнего, которое было мрачновато. До другого раза -- а теперь я передаю перо Толстому, желающему прибавить от себя несколько слов. Будьте здоровы и веселы, кланяйтесь друзьям, а я остаюсь душевно Вас любящий

Ив. Тургенев8.

  

586. А. В. ДРУЖИНИНУ

3 (15) марта 1857. Париж

  

Париж.

3/15 марта 1857.

Милый Дружинин,

   Я давно не отвечал Вам по той причине, что в унылом тоне писать не хотелось -- а в веселом я бы не мог. Причина этого настроения Вам известна; я об ней распространяться не стану. Она существует в полной силе -- но так как я через три недели с небольшим покидаю Париж -- то это придает мне несколько бодрости.
   Я вчера вернулся из Дижона, куда я (безо всякой, впрочем, пользы) ездил для перемены воздуха вместе с Толстым. Оттуда я отправил к Анненкову вторую половину моего рассказца: "Поездка" и т. д. Не сердитесь на меня, что я послал этот рассказ не прямо Вам, а Анненкову. Мне он показался так слаб, что я решился прибегнуть к третейскому суду. Если вы, сообща, найдете, что это печатать не стоит, то бросьте это -- и извините меня. Душевно был бы рад сделать что-нибудь порядочное -- да что ж когда ничего не выходит? Вспомните слова старой песни: "Мне не дорог твой подарок, дорога твоя любовь" -- и похвалите меня по крайней мере за желание угодить Вам1. Если Вы решитесь напечатать эти пустячки, то уже само собою разумеется, что я никакого вознаграждения не требую.
   Вчера прочел я Вашу статью обо мне во 2-м No-е "Биб<лиотеки>". Как мне ни неловко говорить о ней, потому что дело идет о собственной моей особе -- не могу скрыть, что статья показалась мне превосходной. Вы вложили перст в язву -- и я сам увидал свою физиономию как в зеркале (только чересчур снисходительном). То, что Вы говорите по поводу Колосова -- поразило меня: c'est de la divination (извините французскую фразу) -- и те же самые мысли давно смутно вертелись в моей голове2. Если я еще буду писать -- поверьте -- эта критика была для меня драгоценно полезна. Не принимайте моих слов: ежели я еще буду писать -- за фразу; право, я в таком расположении духа, что, кажется, долго не возьмусь за перо3; но все-таки душевное Вам спасибо -- и первая моя дельная вещь (если таковая окажется) заранее посвящается Вам.
   "Библиотека" не в пример самый интересный теперь журнал; но обратите внимание на опечатки: их и в Вашей статье пропасть.
   Если г-н Ахшарумов молодой человек, из него, кажется, может выйти что-то оригинальное и милое (напишите о нем 2 слова, Ваше письмо еще застанет меня здесь) -- но отрывок из Жандра Вы напрасно поместили4.
   1-й No "Биб<лиотеки>" я еще не читал; мне его обещали -- говорят, повесть Григоровича) презабавная и статья Колбасина интересна5.
   Вы знаете, что Некрасов был здесь, уехал в Рим и т.д. Я от него вчера получил письмо6 -- он уведомляет, что ему там хорошо. Я нашел после его отъезда отсюда начатое письмо к Вам, которое и прилагаю7. Он, вероятно, совсем забыл о нем. Толстой очень мил и работает8.
   Я начал статью Анненкова о Гоголе -- кажется, очень хороша9.
   До свидания, милый Д<ружинин>. Когда-то придется увидать вас всех, моих друзей. Воспоминание о вас тем для меня дороже, что оно соединяется с воспоминанием о времени, когда я был здоров.
   Обнимаю Вас.

Ваш

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Вы знаете, что мой адресс теперь: Rue de I'Arcade, No 11.
  

587. П. В. АННЕНКОВУ

4 (16) марта 1857. Париж

  

Париж.

4/16 марта 1857.

   Любезнейший Павел Васильич, не думал я писать к Вам так скоро после моего последнего письма из Дижона1 -- но, вернувшись вчера в Париж, я нашел здесь 2 й No "Б<иблиотеки> для ч<тения>" и прочел Вашу статью о Гоголе -- и не могу удержаться, чтобы не сказать Вам великое спасибо и погладить Вас по седой головке за эту столь же прелестную, сколь умную вещь2. Не говоря уже о том, что подробности о Гоголе драгоценны, то, что Вы говорите об обязанностях биографа, о целостном понимании характера и т. д.-- золотые слова,-- а описание путешествия из Венеции в Рим -- чудо, так и веет Италией, весной, молодостью, счастьем беспечности и здоровья. Лишь изредка какой-нибудь неловкий оборот или поворот Ваших милейших медвежьих лапочек на мгновенье нарушает гармонию... В одном месте слово: культ3 -- так и черкануло меня по спине -- но все-таки повторяю: прелесть! прелесть! -- и давно во мне затихшая литературная жила потрясена...
   Чрезвычайно умною и дельною показалась мне также статья Дружинина обо мне многогрешном4.
   Из Дижона вернулся я -- gros Jean comme devant -- я слишком поспешил похвалить его воздух -- болезнь опять меня подхватила -- но не буду говорить о ней. Через 3 недели я выезжаю отсюда -- неужели она не отстанет от меня?
   Из Дижона я Вам выслал 2-ую половину моего рассказа для Д<ружинина>. Получили Вы его? Первая половина выслана из Парижа около 3 недель тому назад5. Напишите мне два слова -- давно я не видел ваших pattes de mouche -- и это меня огорчает.
   Толстой в Дижоне окончил вещь, которую он читал мне. Ее надо будет несколько переделать и обчистить -- и тогда выйдет отличнейшая штука6 -- Вы увидите.
   Не забудьте написать, кто этот Ахшарумов, стихи которого помещены во 2 No "Б<иблиотеки> для ч<тения>"? Мне послышались в них какие-то новые поэтические звуки.
   Эх, умру я старым литературщиной -- видно, с чем в колыбелку, с тем и в могилку. Сочувствовать поэзии я никогда не перестану, потому что только в этом и жизнь моя -- но мне как-то странно подумать, что я когда-нибудь возьмусь за перо сам. Так это всё далеко от меня теперь, так я скучен и тяжел -- и устал, ничего не делавши.
   Да, любезнейший П<авел> В<асильевич> -- тяжелую я провел зиму, такую тяжелую, что, кажется, в мои лета уж и не след бы. Ну -- к черту хныканье!
   Мне подарила Mme Viardot бронзового медведя, который, лежа на спине, чешет себе брюхо. Мне этот медведь вдвойне дорог -- во-первых, потому что он подарен мне единственной женщиной, которую я любил и вечно любить буду,-- а во-вторых потому что он, по странной игре случая, как две капли воды похож на Вас. Вы не верите? Вот Вы посмотрите и убедитесь в справедливости моих слов.
   А когда я покажу Вам его? То есть когда мы увидимся? Где вы проводите зиму? В Петербурге или, может быть, за границей? Я буду в Петербурге. Поживемте вместе зиму -- а потом поедем на весну в Италию. Вот что я Вам предлагаю. Ваше описание Рима расшевелило во мне желание быть там7, -- может быть, я в Риме был бы здоров и работал. Я от Некрасова получил письмо оттуда. Он сообщает мне, что рвет первые весенние цветы и называет меня голубчиком, а здесь он имел вид человека, с наслаждением думающего о том, как он себе пулю в лоб влепит8.
   Сообщите мне в нескольких словах отношения публики к журналам и журналов между собою.-- Да, кстати, что же издание писем Станкевича?9 Подвигается?
   Правда ли, что Дружинин? Боткин и Григорович едут en trio в Италию?10
   Напишите мне, сколько Вы еще думаете пробыть времени в Петербурге? Сообщили ли Вы письмо мое Боткину, посланное на Ваше имя?11
   Поклонитесь всем приятелям -- напомните обо мне О<льге> А<лександровне>. Что же она не выходит замуж? Очень было бы больно и жалко, если б этой прекрасной натуре суждено было подвергнуться стародевической окиси12.
   Еще раз спасибо за "Гоголя" -- и позвольте облобызать себя в чело. Во-первых, оно почти голенькое, а во-вторых, чело Ваше действительно красиво -- чего нельзя сказать об остальных чертах Вашего лица. И между тем -- заметьте странность! -- я бы дал бог знает что, чтобы увидеть это некрасивое лицо!
   Addio, carissimo.

Любящий Вас

Ив. Тургенев.

  

588. И. Ф. МИНИЦКОМУ

6 (18) марта 1857. Париж

  

Париж.

6 (18)-го марта 1857.

Милый Миницкий,

   Давно, давно собирался я отвечать на Ваше доброе и милое письмо1,-- но я был в слишком дурном расположении духа, чтобы взяться за перо. Отчего оно было так дурно?-- спросите Вы. Увы, ко мне, вот уже скоро 5 месяцев, как вернулась моя старая болезнь в пузыре, с которой мне казалось, что я окончательно разделался; она вернулась с удвоенной силой и мучит и грызет меня неотступно. Парижский воздух мне решительно вреден. Отчего же я не бросаю Парижа? -- спросите Вы опять?,.. Были на то свои причины - -- но теперь я надеюсь через три недели покинуть его навсегда3. Эта болезнь отравила мне здешнее пребывание, лишила меня всякой возможности работать... да что и говорить!
   Ваше письмо, Ваш привет издалека порадовали меня, старика. Чем более живешь, тем более убеждаешься в том, что возбудить к себе сочувствие -- есть редкость и счастье -- и что должно этим счастьем дорожить. И потому меня трогает то, что Вы помните обо мне и любите меня -- и я говорю Вам искреннее спасибо. Для Вас и в сочинениях моих что-нибудь есть; потому что Вы читаете их с радушием и готовностью находить хорошее; а с этаким расположением во всем что-нибудь найдешь. Собственно я не обманываюсь насчет достоинства того, что я написал; есть намеки, способные расшевелить людей расположенных -- и только; но уж и то хорошо. Желаю Вам от души спокойной и тихой деятельности, семейного счастья и долгого сохранения сердечной молодости. Временная тоскливость, скука пусть не пугает Вас; знайте, что есть положения гораздо худшие -- когда не скука -- а тоска и страх пустого и бесцельного будущего гложут человека; когда старость уже стучится в дверь -- а стоишь один как перст и кругом всё мертво и голо.
   Но я не хочу печалить Вас. Авось всё перемелется и мука выйдет -- авось я даже увижу Вас в Одессе4. Вы знаете, что братья Колбасины идут в гору; один стал литератором, другой всесветным издателем -- я радуюсь за них -- они заслуживают всякой удачи5.
   Летом я надеюсь быть в деревне, а зиму проведу в Петербурге6. Если не увидимся, будем по крайней мере чаще слышать друг о друге.
   Еще раз спасибо и прощайте. Жму Вам дружески руку и остаюсь

искренно Вас любящий

Ив. Тургенев.

  

589. И. И. ПАНАЕВУ

6 (18) марта 1857. Париж

  

Париж.

6/18 марта 1857.

Милый Панаев,

   Я у тебя в долгу -- не отвечал еще на твое последнее письмо1 -- но мне было так во всех отношениях скверно, что решительно в голову ничего не шло.
   И теперь мне не лучше, но меня поддерживает мысль, что я скоро оставлю Париж... Однако недели три еще здесь прожить придется.
   Вчера получил я от Вульфа письмо2, из которого вижу, что мою комедию пропустили3. Очень этому рад -- а то бы мое сотрудничество оказалось действительным "пуффом"4.-- Работать я совершенно не в состоянии. Но напрасно ты полагаешь, что моя статья -- "Г<амлет> и Д<он->К<ихот>" -- не начата вовсе5, она, напротив, почти совсем готова, и, если бы я мог надеяться хотя на маленькую перемежку -- я бы скоро ее выслал. Обещать в моем положении ничего не могу -- но буду стараться.
   Прошу тебя с получением этого письма приказать послать мне "Чужой хлеб" по почте -- отдельными листами, на мой счет, прошу тебя не забыть этого. Мартовская книжка "Совр<еменник>а" меня уже здесь не застанет -- я распоряжусь здесь, чтобы мне ее переслали в Лондон, но комедия моя меня еще застанет, особенно если ее пошлют по почте.
   2-й No "Современника" вчера получил, жиденек он, особенно в сравнении с блестящим 2-м номером "Б<иблиотеки> для чт<ения>"6.
   Все письма, приходящие из Петербурга на имя Некрасова, я, с его разрешения, распечатываю и пересылаю немедленно в Рим.
   Толстой кончил на днях отличную 7 {Второй лист, с окончанием письма, утрачен.}
  

590. И. А. ГОНЧАРОВУ

8 (20) марта 1857. Париж

  
   ...упрекая Вас в бездействии1, я был осел, приставая к Вам, "почему Вы не пишете?". А вот как самого свернуло2 -- так даже гадко подумать о том, что когда-то сам подливал своего доморощенного масла в эту неуклюжую машину, называемую Русской литературой!!
  

591. Е. Я. КОЛБАСИНУ

8 (20) марта 1857. Париж

  

Париж

8/20 марта 1857.

Любезный Колбасин,

   Отвечаю вкратце на Ваше последнее письмо1. Благодарю за все сообщенные известия. О себе пока всё не могу сообщить ничего утешительного. Болезнь грызет меня неотступно и не дает жить. Авось, выехав из Парижа, лучше будет. Здесь я остаюсь еще до 15-го апр<еля> нов<ого> ст<иля> и еду тогда в Лондон2. Но если Вы или Ваш брат напишете мне ответ на это письмо, оно меня еще здесь застанет.
   Журналы все получаются здесь. Самый интересный из них -- "Русский вестник", потом "Библиотека", "Современник" -- плох, Не то выдохся, не то вопяет. А впрочем, мне это всё равно.-- Но если г. Щедрин имеет успех -- то, говоря его словами, писать уже не дляче. Пусть публика набивает себе брюхо этими пряностями. На здоровье!3
   Я узнал, что мою комедию "Нахлебник" пропустили под заглавием "Чужой хлеб". Я просил Панаева4, чтобы он, не дожидаясь отправления мартовского номера, послал бы по почте листы этой комедии. Так как я не очень верю его деятельности, то сделайте одолжение, напомните ему об этом или возьмите эти листы и перешлите сами. Мартовская книга меня уже здесь не застанет -- но пусть ее высылают; я скажу Дюфуру, куда мне ее переслать.
   Я сам не прочел Вашей статьи о Курганове -- но слышал похвалы ей5.
   Я здесь часто вижу Толстого, а от Некрасова получил на днях очень милое письмо из Рима6. C Толстым я все-таки не могу сблизиться окончательно: слишком мы врозь глядим.-- Некрасов мне сказывал, что он Ваше письмо получил7.
   Вульф упоминает о какой-то неприятности, случившейся с "Русским вестником"8. В чем состоит она?
   Спросите у Анненкова, получил ли он мои письма? И почему он на них не отвечает?
   Поклонитесь всем хорошим приятелям -- Тютчевым, Анне Захаровне, Дарье Ивановне.
   Будьте здоровы с братом -- это главное в жизни, остальное всё -- побрякушки.

Истинно Вас любящий

Ив. Тургенев.

  

592. П. В. АННЕНКОВУ

9 (21) марта 1857. Париж

  

Париж.

9/21 марта 1857.

   Милый Анненков, хотя в последнее время письма мои падали на Вас в виде града -- однако, получив от Вас любезную цидулку, в которой находится величественное слово: "печатанен"1 -- не могу удержаться, чтобы не поболтать с Вами, благо сегодня болезнь не так сильно грызет меня. A propos de болезнь -- я когда-то, помнится, говорил, что признак старости состоит в том, когда товарищей в генералы жалуют; а вот другой признак еще верней и потому хуже -- когда товарищи начинают скрыпеть и трескаться, как подгнивающие деревья -- у одного рак на губу сел2, у другого <- - -> течет вместо урины -- плохо! Наши внуки начинают вытеснять нас из мира3. Один Вы (я никого еще не сглазил) -- еще выситесь, как дуб среди долины ровной, на гладкой высоте...4 Но, крепкий дуб! берегитесь опасного, долбящего дятла, прозываемого кондрашкой! А живет этот дятел на кухне Английского клуба.
   Что мой "прищуренный глазок", как Вы говорите5, прочел с умилением Вашу статью о Гоголе, об этом Вы, уже получили надлежащее сведение в предыдущем моем письме6 -- и я с истинным нетерпением ожидаю статьи о Станкевиче7. А г. Щедрина я решительно читать не могу. (Здесь получены 1-й и 2-й No "Русского вестника".)8 Это грубое глумление, этот топорный юмор, этот вонючий канцелярской кислятиной язык... Нет! лучше записаться в отсталые -- если это должно царствовать. Вот Писемский -- мастер. Как рисует этот человек! Его "Старая барыня" изумила меня твердостью и верностью очертаний, П<исемский> -- профессор литературного рисунка9.
   Что же касается собственно до моих мараний, то я рад, что Дружинин принял этот несчастный продукт; другой "день" уже отправлен к Вам; а если мне будет легче в течение лета, я, пожалуй, и третий "день" из себя выпру; но, кажется, и двух за глаза довольно10. Вернется ли ко мне охота писать и вера в свое уменье -- не знаю; но теперь я чувствую себя лопнувшим, как те белые грыбы с зеленой начинкой, на которые то и дело наступаешь во время прогулки у нас в России. Слышен звук: пшшт... и остается несколько вони в воздухе -- вот и всё. "Охота на Кавказе" H. H. Толстого очень мне понравилась.
   Что бы сказать мне Вам о здешних происшествиях? Был я в одном доме, где известный колдун Юм (Hume), о котором Вы, вероятно, слышали -- должен был произвести свои чудеса; но ничего не вышло; только раз по моему требованию что-то у меня три раза простучало под подошвой правой ноги. Хорошенько я не понимаю, как это было сделано. Но Париж только и толкует, что о нем; в теченье одной недели он три раза был в Тюльерийском дворце -- и там, говорят, происходили удивительные вещи: и стол поднимался на воздух, и какие-то руки виднелись, и гармоники играли сами, и колокольчики не падали, а волнообразно опускались на пол... Мы, грешные, ничего этого не видали11.
   Знаете, какая у меня зародилась мысль? Поедемте будущей весной вместе непременно в Италию -- право, поедемте, поживши зиму в Петербурге. А теперь у меня планы вот какие: 15-го апреля я еду в Лондон, остаюсь там месяц -- там отправляюсь куда-нибудь на воды для излечения недугов -- а осенью домой. А поездку мы в Италию сделаем старыми холостыми петухами; авось в последний раз повеет на нас чувство молодости и красоты. Вы сообразите это, да не говорите: так! так! так!., не хлопайте себя по филеям -- а приготовьте лучше заранее необходимые средства.
   Нет! Несмотря на все мои старанья, сердечно сблизиться с Толстым я не могу. Он слишком иначе построен, чем я. Всё, что я люблю, он не любит -- и наоборот. Мне с ним неловко -- и ему также, вероятно, со мною. В нем нет, с одной стороны, спокойствия -- ас другой, нет кипения молодости -- и выходит -- que je ne sais pas où le prendre. Но из него выйдет человек замечательный -- и я первый буду любоваться и рукоплескать -- издали.
   Что Вы мне ничего не говорите об О<льге> А<лександровне>? Да, я Вам пошлю -- на Ваше то есть имя (на днях) -- письмо к графине Ламберт 12 -- а Вы уж сыщите ее. Она живет, кажется, на Фурштадтской, в собственном доме. Она жена флигель-адъютанта. Вы найдете ее легко. Прощайте, милый мой гиппопотамчик; бог да хранит Вас!

Любящий Вас Ив. Тургенев.

  
   P. S. Вы можете еще писать мне в Париж,-- но что за мысль так рано уезжать в деревню?
  

593. КСАВЬЕ МАРМЬЕ

12 (24) марта 1857. Париж

  

Cher Monsieur,

   Je me trouve dans un embarras imprêvu que je viens soumettre à votre bienveillante apprêciation.
   Vous n'ignorez pas que je m'êtais arrangê avec mon ami Viardot pour la traduction de quelques-unes de mes nouvelles et que même il y avait eu à ce sujet une parole donnêe et êchangêe entre Templier et Viardot. J'avais cru depuis que Viardot avait abandonnê ce projet pour d'autres travaux littêraires, mais ayant ramenê hier la conversation sur ce terrain, il m'a dêclarê qu'il n'y renonèait pas et qu'il dêsirait s'y remettre, d'autant plus qu'il avait dêjà comme vous le savez, traduit une nouvelle. J'ai du lui dire que vous aviez eu la complaisance de me iaire des offres de traduction que j'avais acceptês avec empressement, croyant que lui, Viardot, n'y pensait plus. Il se hâta de me rêpondre qa'il n'entendait nullement s'y opposer; il ajouta seulement qu'il vous priait de me faire savoir quelles nouvelles vous dêsiriez choisir dans mon recueil, pour ne pas aller sur vos brises. Je viens remplir sa demande et vous prie de me communiquer votre choix. J'ai lieu de croire que Templier publierait aussi volontiers; deux volumes de moi qu'un seul, d'autant plus que celui! de Viardot ne se composerait que de trois nouvelles au plus1.
   Je vous demande bien pardon du petit dêrangement que ceci peut vous causer et tout en attendant votre rêponse je vous prie de croire aux sentiments de haute estime et d'amitiê sincère que vous porte

votre tout dêvouê J. Tourguêneff.

   Mardi, 24 mars.
   Rue de l'Arcade, No 11.
  

594. B. H. КАШПЕРОВ

13 (25) марта 1857. Париж

  

Париж.

25-го марта 1857.

Любезнейший Кашперов,

   Спасибо, искреннее спасибо за письмо и за подробности о последних минутах Глинки1, хотя радостного в них мало, зато много поучительного. Неужели же если человек не религиозен,-- то непременно должен быть циничен? Или, умирая, один религиозный человек может оставаться человеком? Беда в том состояла, что у Глинки не было ни религии -- ни веры, т. е. никакой веры ни в Красоту, ни в Искусство, ни в Достоинство человеческое. Был у него большой талант -- но попал он в болото петербургской жизни, хватил заразы высочайшей протекции -- кстати, тут явились прирожденная лень, паразиты-приятели, вино, генияльничание, ломание -- и пошло всё к черту!2
   Эх, как подумаешь, сколько еще порядочных людей должно погибнуть и лечь навозом на почву -- чтобы эта почва, наконец удобренная, принесла обильные и благотворные плоды!
   Радуюсь, что Вы не унываете и работаете в Берлине, Дай бог Вам терпенья и здоровья!
   Желаемых Вами книг выслать Вам не могу3; их у меня; нет -- да и "Очерки" Щедрина не вышли, кажется, отдельной книжкой4.
   Мельгунов обещает выплатить хотя часть должных Грибовскому денег в конце этого месяца; боюсь я, как бы не пришлось это 1-го апреля5.
   Здоровье мое всё неудовлетворительно; пузырь мучит.-- Я остаюсь здесь до 15-го, а 15-го еду в Лондон, где остаюсь до половины мая; в конце мая я в Берлине, чтобы посоветоваться с Шёнлейном; тогда мы увидимся, если Вы еще будете в Берлине6.
   А за сим прощайте; дружески жму Вам руку -- поклонитесь от меня милейшему Столевскому.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

  

595. Е. Е. ЛАМБЕРТ

13 (25) марта 1857. Париж

  

Париж.

13/25 марта 1857.

   Недавно кто-то сказал мне, любезная графиня, будто Вы жаловались на меня за то, что я не отвечал на Ваше последнее, французское, письмо. С одной стороны, я порадовался, потому что это доказывало мне, что Вы меня не забыли; но с другой стороны, я пришел в великое недоумение, потому что я считал за Вами целых три неотвеченных письма -- из которых последнее было послано мною к Вам в Ревель, в начале августа, за два дня до моего отъезда за границу1. Вероятно, эти письма не дошли до Вас. Как бы то ни было, я решился попытаться еще раз возобновить переписку с Вами. Может быть, на этот раз Вы и ответите.
   Мне нечего говорить Вам, что я часто вспоминал о Вас, о посещениях моих и о разговорах наших в Вашей маленькой комнатке наверху, когда Вы наставляли меня уму-разуму и поясняли мне все недостатки моего воспитания; я думаю, Вы очень хорошо знаете сами, что люди, удостоенные Вашего расположения или даже простого знакомства, Вас не забывают. Но у нас в России обыкновенно думают что люди, попавшие за границу и особенно в Париж, живут в каком-то чаду, кружатся в каком-то вихре -- и что всё прошедшее, всё Русское выскакивает у них из головы, которая так и вертится от избытка удовольствий и ощущений. Не знаю, как другие -- но я провел всю эту зиму в Париже не только тихо (что совершенно согласуется с моими вкусами), но неприятно: я был постоянно болен мучительной и несносной невральгией -- и если бы не моя дочка (я, кажется, Вам сказывал, что у меня есть дочь, которая воспитывается здесь), я бы давно бросил Париж, климат которого имеет на меня самое вредное действие. Теперь мне остается пробыть здесь всего три недели; потом я еду в Лондон -- оттуда куда-нибудь на воды, а осенью возвращаюсь домой -- и зиму проживу в Петербурге. Если Вы будете тоже жить зимой в Петербурге -- я надеюсь, мы будем видеться часто (если я Вам не надоем). Мне уже теперь представляется Ваш домик на Фурштатской... (кажется, на Фурштатской?). -- Кстати, я, не помнив хорошенько Вашего адресса, вздумал послать Вам это письмо через моего хорошего приятеля П. В. Анненкова -- с которым советую Вам познакомиться: он прекраснейший человек и, я уверен, понравится Вам очень; а познакомиться Вам очень легко: напишите ему записочку (живет он в Демидовском переулке, в доме Висконти) -- и он тотчас прибежит. Я ему много говорил о Вас -- и Вы можете легко представить, как я ему говорил.
   Я не велел доставить Вам экземпляр недавно собранных моих повестей2 -- потому что знаю, что Вы этими пустячками не занимаетесь. А грешный я человек! Каюсь, желал бы я знать Ваше мнение насчет моего писания; с Вашим здравым и свободным умом, с Вашим тонким и верным вкусом Вы бы мне много сказали полезного.-- Кстати, вообразите, я так-таки до сих пор Де-Жерандо не прочел -- а вожу его с собою. Но я чувствую, что я когда-нибудь его прочту -- и прочту с пользой. Пока эта книжечка только и потому мне мила, что напоминает о Вас3.
   Однако я замечаю, что я Вам ничего не сказал о Париже, о здешней жизни, о французах и т. д. Да я и не знаю, что сказать. Я замечаю одно обстоятельство: я ни одного француза не полюбил в течение всей этой зимы, ни с одним симпатически не сблизился; оттого ли это произошло, что способность к новой привязанности во мне исчезает, оттого ли, что сами французы мне кажутся холодны, малки и плоски -- не знаю! Но чего не полюбишь, того не поймешь; а чего не понял, о том не следует толковать; оттого я Вам о французах толковать не буду.
   Пожалуйта, поклонитесь от меня Вашему мужу -- и напишите мне о нем и о Вашем сыне4,-- как он живет и чем становится? Поклонитесь также от меня г-же Веригиной. Что же касается до Вас, то позвольте мне дружески - пожать Вашу руку и пожелать Вам всех возможных благ.-- Адресс мой: Rue de l'Arcade, No 11.

Еще раз будьте здоровы и не забывайте

преданного Вам

Ив. Тургенева.

  

596. И. П. КЛЮШНИКОВУ

16 (28) марта 1857. Париж

  

Париж.

16/28 марта 1857.

   Вы, вероятно, не ожидали от меня письма, любезнейший Иван Петрович, да и я сам не ожидал, что когда-нибудь напишу Вам: слухи носились, что Вы где-то в такой глуши, что Вас и сыскать нельзя; наконец мне доставили Ваш адресс -- и я спешу напомнить Вам о Вашем старом ученике1. Много воды утекло с тех пор! Ваш ученик уже приближается к сорокалетнему возрасту -- и чего-чего не перебывало -- так что и вспоминать жутко. Что друзей умерло, что в нас самих умерло надежд, верований -- даже воспоминаний! Но Вы мне все представляетесь молодым человеком, веселым и приветливым, с пушистыми бакенбардами -- а теперь -- как Вам не поседеть, когда у меня нет ни одного не седого волоса! Мы так давно расстались, что даже нет никакой возможности рассказывать свою жизнь друг другу; скажу Вам только, что я все еще не женат и, вероятно, не женюсь никогда, что мое здоровье не совсем удовлетворительно (у меня, должно быть по наследству, что-то в пузыре неладно), что я думаю пробыть еще месяца три за границей -- а потом возвращаюсь в Россию -- и зиму буду, по обыкновению, жить в Петербурге. Если Вы еще следите за ходом Русской литературы -- то Вам мои безделки знакомы -- вот все, что я об себе сказать могу. А Вы что делали? Женились ли, имеете ли детей, занимаетесь ли хозяйством? Навсегда ли Вы поселились в Вашей деревне -- или думаете когда-нибудь заглянуть в Петербург или Москву? Дайте об себе весточку -- если Вы не решились окончательно прервать все сношения с товарищами Вашей молодости. Напишите мне не сюда -- а в Лондон, poste restante -- я попаду туда через три недели -- и проживу там месяц. Вы можете этим положить начало переписке, которая потом и в России не прекратится2.
   Да, как подумаешь, четверть столетия протекло с тех пор, как Вы ходили к нам в Москве в мундирном фраке и в картузе с длиннейшим козырьком! Тогда еще и об Гоголе не было помину, и Людовик Филипп только что воцарился -- и бедный Виссарион еще собирался писать в Москве -- и Гегель был жив и Пушкин...3 Время своей косой снесло долой всю эту "мгновенную жатву" -- и Жизнь, о которой, кажется, так недавно еще мечтал, которую всю видел впереди, уже давно окаменела -- и последний ее шум где-то там -- далеко -- назади...
   Нечего делать! Должно смириться и склонить голову. Но уцелевшие должны тем крепче держаться друг за друга. И потому я протягиваю Вам руку -- и надеюсь, что Вы не откажете мне подать свою, что Вы отзоветесь на мой призыв. С нетерпением буду ждать Вашего ответа. Поверьте, всем не молодым худо жить на свете; но еще хуже жить в одиночку4. Напишите мне слова два -- а я Вам отвечу тотчас.

Дружески жму Вам руку и остаюсь

помнящий и любящий Вас Иван Тургенев.

  
   На конверте:

Russie. Par St-Pêtersbourg. Mr Jean Kluchnikoff.

Харьковской губернии, в город Сумы,

для доставления в деревню Никифоровку,

Его высокоблагородию

Ивану Петровичу Клюшникову.

  

597. В. П. БОТКИНУ и А. В. ДРУЖИНИНУ

23 марта (4 апреля ) 1857. Париж

  

Париж.

4-го апреля н. ст. 1857.

   Любезные друзья Боткин и Дружинин. Пишу вам в Москву (по желанию, проявленному в Вашем письме, любезный Александр Васильич)1 -- вот вкратце наши планы с Толстым:
   Я остаюсь здесь до 25-го апреля -- т. е. еще три недели -- а там отправляюсь в Лондон. Толстой намерен, остаться до половины мая -- и тоже потом отправиться в Лондон. Стало быть, вам лучше всего приехать прямо в Париж -- потом с Толстым прибыть в Лондон,-- где я (и не один я) встречу вас с отверстыми объятиями2. Поживши в Лондоне с месяц -- и посмотревши на сезон (надо будет, между прочим, съездить в Манчестер, где делается в нынешнем году неслыханная выставка всех художественных сокровищ (старинных картин и т. д.), находящихся в Англии)3,-- мы можем все вместе отправиться на Рейн. Я не знаю, где мне придется лечиться. Я посоветуюсь с Шёнлейном в Берлине -- вероятно, где-нибудь в Германии -- а вы можете поехать в Швейцарию и Италию даже захватить -- а там через Вену домой. После моего лечения мы можем съехаться. Таким образом вы увидите самые любопытные вещи в самое лучшее время: Париж в майе, Англию в июне, Рейн и Баден-Баден в июле, Швейцарию в августе.-- А денег Ваших, А<лександр> В<асильевич> (4000 фр. на 4 месяца), за глаза довольно -- если только Вы не будете делать больших покупок. Приезжайте, освежитесь и оглядитесь.
   Толстой начинает приучаться к терпимости и спокойствию; перебродит это вино -- и сделается напитком, достойным богов; здоровье мое исправилось несколько, т. е. боли прошли -- но у меня открылся хронический недуг (уже давно таившийся), от которого должно непременно отделаться, а то плохо будет. Впрочем, увидимся и переговорим.
   А теперь спешу отправить это письмо. Благодарю Вас, милый А<лександр> В<асильевич>, за Ваше дружелюбное участие, обнимаю вас обоих и говорю вам: до свидания!

Ваш

Ив. Тургенев.

  

598. Н. А. МЕЛЬГУНОВУ

24 или 25 марта (5 или 6 апреля) 1857. Париж

  

Любезный Мельгунов,

   Этот Оболенский1 и Толстой2 (брат нашего Толстого) -- уже четыре дня как уехали в Италию.-- У меня денег нет; Трубецкому3 я должен 700 фр., Виардо -- 500; -- кроме их, я только знаю Толстого4 да Львовых5. Попытаюсь спросить у Львовых -- может быть и удастся хоть немного достать. Сегодня же Вас уведомлю -- или зайду сам.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

  

599. И. И. ПАНАЕВУ

26 марта (7 апреля) 1857. Париж

  

Париж.

7-го апр./26-го марта 1857.

  

Милый Панаев,

   Спасибо за письмо1 и за высылку комедии2, которую я получил. -- Теперь у меня до тебя следующая просьба: сделай одолжение, выдай немедленно Д. Колбасину следующие 240 р. сер. за "Чужой хлеб" (считая по 75 р. за лист, как сказано в условии) да недостававшие 50 за "Фауста" ("Фауста" я положил по 100 р., потому что он не попал в счет статей по контракту)3. Эти деньги мне крайне нужны -- и Колбасин мне их тотчас вышлет вместе с другими, которые у него находятся. Надеюсь на твою дружбу.
   Письмо твое было сообщено Толстому, и он велел тебе сказать, что вышлет свою повесть, как только кончит ее. Он прилежно трудится над ее переправкой,-- а вещь будет славная. Во всяком случае, должно наверное полагать, что к маю поспеет4.
   Здоровье мое несколько поправилось -- и я, пожалуй, чего доброго, кончу "Г<амлета> и Д<он->К<ихота>" до отъезда в Лондон, т. е. через три недели5.-- В Лондоне я, вероятно, если сатана не впутается, буду здоров и авось примусь за работу6. Если же не в Лондоне, то во время пребывания моего на водах в Германии (мне непременно надо полечиться) -- я что-нибудь сделаю и пришлю.
   Я рад, что твое здоровье поправляется7. Стары мы, брат, стали, круто под гору пошло.
   От Некрасова я давно не имею известий8. Прощай, брат, поправляйся. Пожалуйста, исполни мою просьбу.

Твой

Ив. Тургенев.

   На конверте:

Russie

St. Pêtersbourg

Mr Jean Panaïeff.

В С. Петербург

В контору редакции журнала "Современник"

Его высокоблагородию

Ивану Ивановичу

Панаеву.

  

600. П. В. АННЕНКОВУ

3 (15) апреля 1857. Париж

  

Париж.

15--3 апреля 1857.

   Я еще здесь, любезнейший П<авел> В<асильевич>,-- но уже один -- Толстой внезапно уехал в Женеву1 -- и уже написал мне оттуда презамечательное письмо -- где он называет Париж Содомом и Гоморрой, а себя сравнивает с камнем на дне реки, которого заносит понемногу илом и которому непременно нужно вдруг сорваться с места и поискать другую реку, где, быть может, меньше илу2. Действительно, Париж вовсе не приходится в лад его духовному строю; странный он человек, я таких не встречал и не совсем его понимаю. Смесь поэта, кальвиниста, фанатика, барича -- что-то напоминающее Руссо, но честнее Руссо -- высоконравственное и в то же время несимпатическое существо. Он сбирается долго прожить на берегу Женевского озера, но я полагаю увидеть его через месяц в Лондоне, куда я еду 1-го мая н. ст.
   О себе много говорить нечего: я переживаю -- или, может быть, доживаю нравственный и физический кризис, из которого выйду либо разбитый вдребезги, либо... обновленный! Нет, куда нам до обновленья -- а подпертый, вот как подпирается бревнами завалившийся сарай. Бывают примеры, что такие подпертые сараи стоят весьма долго и даже годятся на разные употребления. Basta cosi! Теперь позвольте Вас сперва побранить, а потом похвалить (хотя и тут не обойдется дело без брани). Брань будет происходить за то, что Вы мне расхвалили из рук вон вялую, плохую, тупую комедию Островского, где, кроме лица Юсова (и то только в 3-м акте) -- всё остальное нестерпимо грубо и мертво3. Точно замороженные свиные туши. Я, понадеясь на Вас, вздумал читать ее вслух одному Русскому (очень милому и умному) семейству...4 Мы заныли, застыли, завыли от скуки и тоски. Всё сказанное мною я готов подписать кровью -- и отныне я в будущность Островского не верю5. Второе basta!
   Хвала будет происходить за первые две статьи о Станкевиче в "Русском в<естнике>". (Третья еще не получена.)6 Вы воскресили мне его светлое лицо, Вы перенесли меня во времена моей молодости, весь смысл его жизни угадан, верно, тонко передан -- спасибо! Но зачем Вы иногда так мудрено пишете? Какая-то у Вас проявляется вдруг хитроватая кудреватость,-- точно Вы не П<авел> В<асильевич> А<нненков>, а заслуженный немецкий дипломат по части философско-эстетических дел: то вдруг вырастает У Вас под пером слово "всемерно", то порыв души становится ее же границей и т. д.7 Но, видно, каждого человека должно брать целиком, как он есть -- и я первый беру Вас с великим удовольствием, сознавая, что всё то, что Вы делаете, лучше Вас никто сделать у нас не в состоянии. Еще раз искреннее и горячее спасибо. Да издайте, ради бога, скорее эти письма8. Я уже их обещал Толстому -- который будет упиваться ими, за это я ручаюсь.
   Я сегодня получил от Некрасова письмо из Рима9; италианское письмо, знойное, пахучее -- тоскливое, усталое. Он на днях сюда будет вместе с А. Я. Панаевой10.
   Ни в одно мое пребывание в Париже не познакомился я с таким множеством людей, как в это. Перед отъездом побываю у Дюма11 -- но удовольствия мне эти знакомства не доставили -- даже любопытство не удовлетворено -- может быть, оттого, что не до наблюдений и изучений, когда самому плохо. Мериме, у которого я обедал -- совершенный Дружинин en grand, так же холоден и люби?) всякие непотребности12. Замечательного -- привлекательного лица не встретил ни одного: всё сухо, узко, гладко и коротко.
   Я обедал, батюшка, у Киселева; вот какой я стал нынче смирный. С кня<зем> Орловым вижусь ежедневно: он, кажется, очень хороший человек. Он повел меня на днях в церковь, где к изумлению моему в первый раз в жизни слышал умную и изящную проповедь здешнего священника Васильева. Театральных новостей нет: "Фиаммина", {В тексте публикации ошибочно: Фиаминта} 13 о которой так кричат -- вздор, "Question d'Argent"14 -- умная и довольно скучная болтовня. Французы потеряли способность правды в искусстве; да и искусство у них вымирает. А затем addio, пишите в Лондон.

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Передали Вы письмо мое графине Ламберт?15 И познакомились ли с ней?
  

601. Д. Я. и Е. Я. КОЛБАСИНЫМ

18 (30) апреля 1857. Париж

  

Париж,

18-го апреля 1857 г.

   Любезные друзья Дмитрий и Елисей Яковлевичи! Письмо ваше, с векселем в 133 франка1, получено вчера в исправности, за что прошу принять мою благодарность. Я еще здесь, но на отъезде; 6-го или 7-го будущего месяца я выезжаю в Лондон, где пробуду около трех недель, а оттуда поеду в Дрезден посоветываться со старинным моим приятелем, д-ром Геденусом, и что он мне прикажет, то я и исполню, т. е. буду брать воды в Германии, там, где он мне скажет. И потому, пока, я только могу сказать вам -- пишите мне в Лондон, poste restante. Письмо Ваше, Дм<итрий> Як<овлевич>, препровождено мною сегодня к Толстому2, который уже две недели с лишком как выехал отсюда, получив (как он выражается) отвращение к здешней Содоме и Гоморре. Он уехал в Женеву, где поселился на берегу озера -- и доволен, т. е. доволен пока -- пока новое место ему не прискучило. Мы ждем на днях сюда Некрасова и г-жу Панаеву. Журналы все здесь получаются князем Орловым довольно исправно -- и мы их читаем. Вообразите себе, что я вынужден сказать, в противность вашему, Анненкова и Толстого мнению, что комедия Островского "Доходное место" -- невыносимая вещь. Мне невозможно доказать справедливость слов моих на бумаге, но я с вами когда-нибудь об этом потолкую. Если я ошибаюсь, значит точно отсталый человек3.
   "Старая барыня" -- прелесть.4 Анекдот о Писемском, которого прошу облобызать за меня -- великолепен5. Жаль мне, что Вас, Ел<исей> Яковл<евич>, цензура пощипала, но все-таки прочтем статейку6. Итак, мы свидимся не раньше сентября; надобно лечиться и постараться заставить замолчать мой гадкий пузырь. Ну, прощайте ребята. Будьте здоровы и веселы, кланяйтесь всем знакомым, Тютчевым, Анне Захаровне, Дарии и проч.

Ваш Ив. Тургенев.

  

602. И. И. ПАНАЕВУ

13 (25) мая 1857. Лондон

  

Лондон.

25-го мая 1857 г.

   Я здесь со вчерашнего дня, любезный друг Иван Иванович -- думаю провести в Англии дней около 15 или 20,; а там еду в Германию на воды, на какие именно -- еще не знаю, но как только я попаду туда, извещу тебя1. В уединении водного лечения и при здоровье я надеюсь работать и хоть что-нибудь сделать для "Современника"2. Но это дело впереди -- а теперь спешу тебя известить о следующем: несколько дней тому назад я отправил на твое имя в Петербург из Парижа картину, писанную масляными красками головку... 3 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Боткина . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . {Часть листа с текстом отрезана.} оставляю себе.-- Получивши ее, ты ее раскупорь и повесь ее У себя на стене до моего прибытия. Если бы пришлось что-нибудь заплатить на таможне или другие какие-набудь издержки, ты это сделай -- а мы сочтемся4.
   Некрасова я оставил в Париже. Он лечится у Райе5 и пробудет там недели с две,-- а потом мы, я думаю, вместе поедем в Германию6.
   Итак, будь здоров -- и до свидания в сентябре. Я тебе напишу с места лечения {Окончание письма отрезано.}.
  

603. ПОЛИНЕ ВИАРДО

14 (26) мая 1857. Лондон

  

Londres.

Mardi, 26 mai 1857.

   Chère Madame Viardot, j'espère que cette lettre vous trouvera encore à Paris. Je vais vous raconter en peu de mots ce que j'ai fait depuis mon arrivêe à L. J'ai passê la journêe de dimanche chez Herz1. J'y suis retournê hier matin -- il m'a lu la continuation de ses Mêmoires2 -- c'est extrêmement intêressant et êcrit avec beaucoup de naturel et d'esprit.-- Puis, je suis allê chez Manuel3, qui m'a menê à son club, où nous avons dînê et où j'ai fait la connaissance du pianiste Halle.-- Manuel est toujours l'être impêtueux, impatient et charmant que vous connaissez, Halle est peut-être un peu trop calme et gentleman pour un artiste.-- Nous avons beaucoup causê de choses et d'autres, puis nous sommes allês chez Halle, qui nous a jouê l'adagio de la 109-me sonate de Beethoven -- (pour piano)4.-- Je ne crois pas que nous ayons jouê cette sonate l'annêe dernière à Courtavenel.-- C'est dêjà un peu "formlos" -- mais c'est plein de grandeur,; de fantaisie, d'êlans gigantesques -- de tristesse hêroïque.-- Jouez {Далее зачеркнуто: la} cet adagio, dès que vous serez à Courtavenel, et dites-moi votre opinion.-- A propos d'opinion, dites-moi aussi comment vous aurez trouvê "l'Auberge de village".-- J'ai continuê ce matin notre dernier travail et j'espère pouvoir l'envoyer dans peu de jours à Viardot5.
   Aujourd'hui, je vais chez Chorley -- nous dînons de nouveau ensemble avec Manuel et puis, nous allons à quelque thêâtre.-- J'ai oubliê de vous dire que Miiller a passe toute la journêe de dimanche chez Herzen6.-- Grand Dieu! ce qu'il a bu de bière! -- En rentrant à Londres -- il m'a entraînê dans une taverne, où il en a bu encore. Ses yeux deviennent très fixes, quand il est plein -- et il crie comme un sourd. Grande nouvelle! Il est enfin en train d'achever sa tragêdie7 -- et cette fois-ci il dêelare qu'il en est content. Je crois qu'une tragêdie -- c'est (pardon de la comparaison qui est fort improprel) -- comme un ver solitaire: cela ne sort jamais complètement -- il en reste toujours un bout.
   Je ne sais pas quel temps il fait en France -- mais ici il fait bien froid et bien vilain.-- Tout est vert et frais, mais on ne sent pas cet êpanouissement de l'êtê dans l'air -- qui est si charmant.-- Il paraît que rien ne s'êpanouit jamais en Angleterre.
   J'ai êtê hier dans un wagon avec une fort jolie Anglaise -- qui avait une robe blanche avec des dessins jaunes, un chapeau vert -- une ombrelle brune, une êcharpe bleue et noire et des gants du rose le plus tendre! -- Je vous jure que je n'ai ni changê ni ajoutê une seule couleur.
   Le fusil que Lang m'a fait est d'une beautê à se mettre à genoux devant! Et si bien en joue! -- Je lui ai dit que je dêsirais avoir un bon chien -- il m'a promis de m'en trouver un superbe. Nous verrons.
   Je vais demain, mercredi, au Derby, voir la grande course8 -- après-demain, j'entends le grand concert d'enfants à St. Paul -- je vous êcrirai vendredi9.-- Je vais à Manchester lundi prochain.
   J'attends une lettre de vous -- "Leicester Square, Sablonière Hôtel, chambre nR 71 ".
   Mille amitiês à V, à tous les amis -- Ich küsse mit Inbrunst Ihre lieben Hände.

Votre

J. Tourguêneff.

  

604. ПОЛИНЕ ТУРГЕНЕВОЙ

18 (30) мая 1857. Лондон

  

Londres.

Ce 30 mai 1857.

   Comment vas-tu, ma chère Paulinette? Bien, j'espère -- et tu travailles de même? Je compte rester ici encore une dizaine de jours et si tu veux m'êcrire un petit mot, adresse-le: "Leicester Square, Sablonière Hôtel". Mme Viardot ne m'a pas êcrit jusqu'à prêsent -- et je ne sais pas même si elle est encore à Paris -- ou si elle est dêjà partie pour Courtavenel; tu serais bien bonne de m'en informer1. J'ai vu ici Manuel, il va bien; nous avons l'intention de faire à nous trois,-- Müller, lui et moi -- une grande excursion hors de Londres demain, dimanche.-- Ma sari lê n'est pas mauvaise -- je me donne beaucoup de mouvement et j'ai vu pas mal de choses intêressantes que je te conterai pendant nos promenades à Courtavenel, s'il plaît à Dieu de nous conserver tous en vie jusque-là2.
   Adieu, chère petite, je t'embrasse bien tendremenfe et te recommande de travailler ferme et de rêflêchir.

Ton père

J. Tourguêneff.

  
   P. S. Mes compliments à Mme Harang, M. Fleming et sa femme.
  

605. P. M. МИЛНСУ

24 мая (5 июня) 1857. Лондон

  

Vendredi, 5 juin.

Leicester Square, Sablonière Hotel.

   Cher Monsieur, Il doit y avoir deux entrêes à Westminster Hall -- car de mon côtê j'ai aussi attendu jusqu'à 5 1/2 h. à la porte qui fait face à l'Abbaye1. Enfin -- il n'y a rien à faire, je regrette seulement de vous avoir inutilement dêrangê. Je passe le dimanche hors de Londres2 et ne puis par consêquent accepter votre gracieuse invitation; mais puisque vous avez eu la bontê de me promettre une entrêe à la Chambre lundi -- je vous serais bien obligê si vous vouliez me faire savoir l'heure et l'endroit où nous pourrions nous rencontrer lundi3.
   Je suis, Monsieur, avec les sentiments les plus distinguês votre tout dêvouê

J. Tourguêneff.

  

606. ПОЛИНЕ ВИАРДО

25 мая (6 июня) 1857. Лондон

  

No 4

  

Londres,

ce 6 juin 1857.

Samedi.

   Je vais continuer de vous raconter ma vie d'ici, jour par jour1, chère et bonne Madame Viardot.
   Mardi 2. J'ai êtê à l'Olympia Theatre voir un acteur du nom de Robson dans un arrangement anglais de "Laï Fille de l'Avare"2. Je ne sais si vous y avez vu Bouffê. Ce Robson m'a fait une très grande impression. Il est impossible de jouer avec plus de force; il frise parfois la car-ricature, mais il vous secoue à deux mains -- c'est à la lettre effrayant de vêritê. Les autres acteurs êtaient mêdiocres. Des poupêes en bois avec des gestes de bois et des voix idem. "La fille de l'Avare" a êtê suivie d'une farce anglaise, an extravaganza 3. C'êtait horriblement plat et Robson qui y jouait un rôle ridicule -- a wandering minstrel -- outrait tout, jusqu'à la dêmarche, d'une faèon si absurde que je suis parti sans attendre la fin. Les Anglais riaient à se tordre -- ce n'est pas beau à voir, un Anglais qui rit. Ils ont l'air' d'une machine qui se dêtraque.
   Mercredi. J'ai passê ma soirêe chez Thomas Carlyle4. Il m'a beaucoup questionnê sur l'êtat de la Russie, sur le dêfunt empereur Nicolas, qu'il s'obstinait à tenir pour un grand homme -- j'ai dû parler en anglais et je vous jure que cela n'a pas êtê facile. Enfin, je m'en suis tirê tant bien que mal. Carlyle est un homme de beaucoup d'esprit et a'originalitê, mais il vieillit et en vieillissant, il s'est enferrê dins un paradoxe; les maux de la libertê qu'il voit de près lui paraissent insupportables et il s'est mis à prôner l'obêissance, l'obêissance quand même. Il aime beaucoup ks Russes parce que, d'après son idêe, ils possèdent, au supiême degrê, le talent d'obêir et il lui a êtê dêsagrêable de m'entendre dire que ce talent n'êtait pas aussi complet qu'il se l'êtait imaginê.-- Vous m'avez enlevê une illusion, s'est-il êcriê5. Il êcrit maintenant une histoire de Frêdêric le Grand, qui a êtê son hêros dès sa jeunesse, parce qu'il savait se faire obêir. Il y a un proverbe russe qui dit: Le lait chaud m'a brûlê, je souffle sur l'eau froide. J'aurais voulu voir Carlyle dans une peau de Russe seulement pendant une semaine; il aurait changê de note. Du reste, il est très aimable et bon enfant et sa femme aussi6.
   Jeudi. Je suis allê le matin chez Mr Truemann. Je n'ai trouvê à la maison que Mlle Berthe. Nous avons causê pendant une couple d'heures. Elle a beaucoup, mais beaucoup engraissê -- dêcidêment l'air de Londres lui fait beaucoup de bien. Puis je suis allê dîner chez Mme Stanley (la veuve de l'êvêque de Norwich, protecteur de Mlle Lind). Tout le monde êtait en cravate blanche, etc. et il m'a fallu parler anglais de nouveau. Cependant, je ne me suis pas ennuyê. Après le dîner, on m'a prêsentê au cêlèbre historien Grote et à sa femme, grande et forte femme aux cheveux teints, à l'odeur de musc, au regard tombant d'aplomb. Grote est extrêmement simple et modeste, tandis que sa femme a l'air d'avoir fait l'histoire de son mari et son mari lui-même par-dessus-le-marehê. Elle dit: Nous (we) venons de recevoir un diplôme très flatteur de la Sociêtê d'Amsterdam,; etc. On dit que c'est elle qui a êcrit dans le "Times" ces terribles articles signês "an Englishman" et dirigês contre le gouvernement franèais avant 18527. On m'a prêsentê aussi à la sœur de Mac Âulay.
   Vendredi. Le matin chez Herzent qui me lit ses "Mêmoires"8. Le temps est superbe. Je dîne avec Müller et le soir nous allons à un concert où nous entendons une sonate (no loi) de Beethoven que je n'ai pas pu comprendre,; puis un concerto de Bach pour deux pianos (Rubinstein et Klindworth) -- admirable. On a jouê aussi un ottetto de Rubinstein qui ne m'a pas plu9.
   Aujourd'hui, je vais chez Mr Nightingale, mais je vous parlerai de tout cela mardi.
   Comment allez-vous? Que faites-vous dans ce cher bon Courtavenel? Le temps vous favorise. Si vous ne pouvez pas marcher, au moins faites-vous porter dans la cour10. Saluez tout le monde et toutes les choses de C de ma part. Portez-vous bien et n'oubliez pas

votre J. Tou.

  
   P. S. Ecrivez-moi, s'il vous plaît, et longuement. J'ai trois ns d'avance sur vous. Und vergessen Sie nicht..!
  

607. ПОЛИНЕ ВИАРДО

29 мая (10 июня) 1857. Лондон

  

No 5

Londres,

ce 10 juin 1857.

Mercredi.

   Theuerste Freundinn, pourquoi ne m'êcrivez-vous pas? Voici bientôt 3 semaines que j'ai quittê Paris et rien qu'une seule lettre1. Allonst avouez que cela n'est pas gentil de votre part et moi qui suis au nR 52. Pourvu que votre santê soit bonne -- je ne veux pas en douter et poursuis my diary.
   Samedi 6 juin. Parti à 3 heures, j'arrive à 6 à Embley-Park3, rêsidence de la famille Nightingale. Le parc est magnifique, des arbres prodigieux, etc. Je trouve une grande sociêtê rêunie au château (à l'exception de Miss Florence Nightingale)4, qui est à Londres). Un dîner ennuyeux, puis vers le soir on s'anime. Une dame chante d'une fort vilaine petite voix des vilaines machines anglaises; les messieurs rêpètent le refrain avec des voix de perroquet. Du reste, tous sont très aimables, en vêritê, on me prodigue les invitations, et je remercie tout le monde du mieux que je puis, en faisant des fautes de grammaire à chaque pas. Mr Nightingale est un country gentleman dans toute la force du terme. Sa femme -- une bonne petite Vieille; Miss Nightingale, l'aînêe (40 ans passês) a l'air intelligent, bon, actif et nerveux. Les visiteurs sont: 1) Sir Charles Trevilyan, haut employê au Treasury, agrêable, instruit, un peu lourd, mais en somme fort sympathique; il a conservê quelque chose de naïf; 2) sa femmet sœur du cêlèbre Macaulay, a witty woman, rieuse et bavarde; 3) sa fille -- insignifiante; 4) Mr Denman, capitaine du yacht de la Reinet figure fière et courageuse, peut-être un peu impertinent; 5) sa femmet la chanteuse en question, traits rêguliers, figure blême et bouffie; 6) le colonel Cure, le Rawdon Crawley de "Vanity Fair"6; 7) Mrs Shaw-Lefevre, Lushington, jeunes gens de "bonne" famille -- le premier paraît être un fort bon garèon. Plusieurs autres personnages peu intêressants. Je dors fort bien dans un lit immense.
   Dimanche 7. Nous faisons une excursion à Salisbury. Cathêdrale admirable, une des plus belles que j'ai vues -- une puretê de lignes admirable. Long service. Sermon encore plus long, prononcê in a whining tone par un clergyman à cheveux plats. Dîner; conversation -- on ne chante pas. C'est dimanche. Le soir, à 10 heures, family prayers dans le salon, à la lueur d'une bougie; rêunion gênêrale; les domestiques y assistent. Je m'agenouille avec les autres en tournant le visage au mur pendant que la maîtresse de la maison prononce avec ferveur une prière; sa voix d'honnête vieille femme pênêtrêe d'onction me cause de l'êmotion; je ne partage pas le sentiment religieux des Anglais,; mais il est impossible de ne pas en être frappê -- il y entre pour beaucoup du sentiment des convenances, de la respectability -- c'est possible, mais cela n'en est pas moins puissant. On croit gênêralement avoir tout dit en disant: c'est ridicule! Eh bien? parce qu'une chose est ridicule, ce n'est pas une preuve qu'elle ne soit ni utile, ni même grande6.
   Lundi 8. Retour à Londres. J'assiste à une sêance de la Chambre des Communes. L'absence complète de tout effet thêâtral, de toute mise en scène me frappe; le Speaker, à demi assoupi dans sa perruque, Lord Palmerston, le chapeau enfoncê jusqu'au nez et ne se rêveillant que pour rêpondre à quelques mots qu'on n'entend pas, ces paletots, ce sans-gêne... l'impression est pourtant grande; on sent que c'est là le cœur d'un grand empire et que c'est durable. La discussion n'a pas êtê intêressante ce jour-là, mais j'ai vu à peu près tous les lions.
   Mardi 9. J'avais l'intention d'aller à Manchester, mais j'ai remis mon excursion à vendredi. J'ai dêjeunê chez Mr Milnes où j'ai eu une longue conversation (et toujours en anglais!) avec L. Ashburton, chef de la maison des Baring; puis je suis allê à la Chambre des Lords. Mr Shaw-Lefevre, qui est le neveu du cêlèbre Speaker des Communes, m'y a introduit et j'ai assistê à la sêance, assis sur les marches du trône -- c'est-à-dire à peu près par terre. Disraeli est venu pour un moment; il a l'air bien spirituel et bien vain; des manières de premier tênor ou d'auteur à la mode. J'ai dînê avec la famille Shaw-Lefevre; une vieille dame et six jeunes filles, assez jolies et très naturelles. J'avoue que les Anglais me plaisent gênêralement; je ne m'y attendais pas. On m'a inscrit au premier club d'ici, l'Athenaeum7; je ne sais qui m'a procurê une invitation à la sociêtê gêographique ce soir. Je dîne et je passe la soirêe de demain en ville; je vous raconterai tout cela. Mais êcrivez-moi donc, je vous supplie! C'est bien mêchant de se taire ainsi. Adieu; j'embrasse tout le monde et baise vos chères et paresseuses mains.

Votre J. T,

  

608. P. M. МИЛНСУ

3 (15) июня 1857. Лондон

  

Lundi, 15 juin.

Mon cher Monsieur,

   Je n'ai reèu votre billet qu'hier soir à mon retour de Manchester 1 -- il m'a donc êtê impossible de profiter de votre aimable invitation.-- En même temps j'ai trouvê ici une lettre qui m'oblige de quitter l'Angleterre beaucoup plus tôt que je ne l'avais pensê 2; -- je ne serai plus à Londres le dimanche prochain.-- Mais je ne partirai certainement pas d'ici sans aller vous remercier de l'accueil hospitalier et amical que j'ai reèu de vous et qui me fera emporter d'Angleterre les souvenirs les plus agrêables.

Votre tout dêvouê

J. Tourguêneff.

  

609. А. А. ТРУБЕЦКОЙ

24 июня (6 июля) 1857. Зивциг

  

Sinzig,

ce 6 juillet 1857.

 []

   Le plan ci-dessus êtait indispensable, chère princesse, pour vous faire comprendre où je me trouve depuis trois jours -- Sinzig ne se trouvant sur aucune carte1. C'est un fort petit trou, où il y a une source, pareille à celle d'Ems. J'ai prêfêrê y aller pour êviter la cohue -- et en effet il n'y a pas l'ombre de cohue ici -- nous ne sommes que 80 Kurgäste -- et jamais on n'en voit plus de 10 ensemble. Rien ne m'empêche, comme vous voyez, de travailler2 -- aussi j'ai les meilleures intentions du monde. Mais c'est si peu de chose qu'une bonne intention!
   C'est mon docteur de Dresde, Hedenus, qui m'a envoyê ici -- je suis allê le consulter, après avoir reconduit Nekras-soff jusqu'à Berlin3. Il retourne en Russie, où il compte rester jusqu'à l'hiver. Sa belle l'accompagne4. C'est une corde au cou, la misère de sa vie que cette belle, qui n'est pas belle du tout et ne l'a jamais êtê. J'ai dêcouvert pendant ce voyage qu'ils se sont fait tous les deux une douce habitude, l'une de tourmenter, l'autre, de l'être; ma foi, si cela les arrange! Mithridate vivait bien de poisons5. Mais j'avoue que j'ai pris cette grosse Mme Panaïeff en horreur. Imaginez-vous qu'elle a des attaques de nerfs avec des entr'actes -- motivês par l'arrivêe d'un troisième spectateur, d'une marchande de modes, etc. Et Nekrassoff, qui pourtant a bien de l'esprit, n'y voit que du feu. Mme P êveille en moi le Russe, de faèon à contenter le prince lui-même6; chaque fois que je la vois, je me sens des vellêitês de prendre un gros bâton bien dur et de la battre là où elle a le plus de... surface à battre; et elle en a partout, et beaucoup de cette surface-là!
   Je suis allê vous voir pendant mon passage à Paris7; mais vous êtiez dêjà partie pour Bellefontaine8. Cela m'a êtê une preuve du complet rêtablissement de Mlle Catherine9 -- et je me suis rêjoui de votre dêpart -- à ce point de vue. J'irai certainement vous voir à Bellefontaine pendant l'automne. Je ne sais du reste si je mets bien l'adresse. Voici quelle est la mienne:
  
   Sinzig, bei Remagen am Rhein,
   Regierungsbezirk Coblentz.
  
   Nous sommes ici au beau milieu d'une vaste et fertile plaine entourêe de tous côtês par des montagnes. Il ne fait pas assez d'ombre -- voilà le mal.
   Mille amitiês au prince -- mais j'y pense -- n'est-il pas en Russie à l'heure qu'il est? Je salue tout votre monde, et vous baise la main; si j'êtais encore un peu plus vieux, je baiserais celle de votre fille, mais je me contente de la serrer bien amicalement.

Votre J. Tourguêneff.

   P. S. Grand rêsultat de la 2e page de ma lettre10:
   Hors des sentiers battust point de salut!11
  
   На конверте:

Frankreich.

Madame la princesse Troubetzkoï

au château de Bellefontaine

près de Fontainebleau.

  

610. П. В. АННЕНКОВУ

27 июня (9 июля) 1857. Зинциг

  

Зинциг.

7-го {Так в подлиннике.} 1 июля нов. ст. 1857.

27-го июня ст. Четверг.

   Без прилагаемого рисунка, любезнейший Анненков, Вы, вероятно, никогда бы не нашли того местечка, где я сижу уже 6-й день, и пью воды, и беру ванны для излечения от недугов. Пожалуй, Вы и Ремаген не найдете на карте, то посмотрите Андернах и знайте, что это близехонько оттуда. Мне предлагал доктор Геденус, с которым я советовался в Дрездене,-- либо Эмс {откуда до Зинцига 3 часа езды), либо Зинциг2. Я предпочел З<инциг> -- здесь почти никого нет, и я могу предаваться полнейшему уединению и, по возможности, работать (чего я уже не делал более года). Впрочем, так как Русские проникают повсюду, то и здесь отыскался Русский, впрочем очень хорошая малый, некто Никитин, офицер, покинувший свою карьеру для того, чтобы сделаться живописцем (кажется, талант у него есть). Он очень болен и едва ли выздоровеет. К нему в гости приезжали и сегодня уехали двое других Русских и тоже премилых, некто Сабуров и сестра его,-- москвичи (собственный дом в третьей Мещанской и т. д.). Мы вчера делали сообща большую прогулку по долине Ары; долина оказалась очень живописной3.

 []

   С тех пор как я не писал Вам, я был в Англии -- и, благодаря двум-трем удачным рекомендательным письмам, сделал множество приятных знакомств4, из которых упомяну только Карлейля, Теккерея, Дизраели, Маколея; -- если бы я не уехал так скоро, меня хотели представить Палмерстону, принцу Альберту (меня и так познакомили с герцогом Омгальским) -- но я репшлся отложить всё это до более удобного времени и ехать лечиться. Вы, вероятно, улыбнетесь, но скажу Вам очень сурьезно: возвращение моей болезни меня убило: я мертвый человек -- я это чувствую,-- от меня несет трупом. Пока эта змея будет грызть меня -- ничего в жизни не может меня занимать и я не гожусь ни на что. Не знаю, поможет ли мне здешняя вода -- но, как нарочно, мне стало здесь гораздо хуже -- меня уверяют, что это постоянное действие воды вначале, но я разучился верить докторам. Впрочем, довольно об этом.
   Во время моего пребывания в Англии я был в Манчестере и видел там много дивных вещей5, -- но обо всем этом, вообще о моем пребывании в Англии, расскажу Вам когда-нибудь изустно; теперь же ограничусь тем, что скажу Вам: англичане произвели на меня гораздо более выгодное впечатление, чем я ожидал -- я это говорю не потому, что я познакомился с принцами: действительно это великий народ.
   Я из Англии вместе с Некрасовым вернулся в Париж6, а оттуда проводил его и г-жу Панаеву до Берлина: он возвращается в Россию -- и, вероятно, теперь уже в Петербурге7. Он очень несчастный человек: он всё еще влюблен в эту грубую и гадкую бабу -- и она непременно его сведет сума. Здоровье его, однако, немножко поправилось, хотя он не лечился нисколько. Я постараюсь, вернувшись к октябрю в Петербург, отправить его опять на зиму в более теплый климат.
   Напишите мне, что Вы делаете и как живете в Симбирске. Хотя я сильно пришиблен и охладел почти ко всему, однако я чувствую, что привязан к Вам и с удовольствием увидел бы Ваши отрывчатые каракульки. Если Вы напишете тотчас по получении этого письма -- то Ваше письмо застанет меня еще здесь -- я остаюсь здесь 6 недель.
   Толстой находится в Швейцарии, в Canton de Vaud, à Clarens, pension Perret8. Он очень доволен своим местопребыванием, ходит по горам, работает, здоров и чувствует, по его словам, как красота вливается ему через глаза в душу, словно физическое ощущение. Дай бог ему! Ему и книги в руки. Я ему написал отсюда, не знаю, ответит ли он мне9. Боткин и Дружинин были в Италии, но где они теперь -- неизвестно10. Ковалевский в Plombières11.
   Знакомые наши, находящиеся в Лондоне, здоровы и бодры. Я их видал часто12.
   Ну прощайте -- до свидания в октябре. Вы увидите во мне другого человека, чем того, с кем расстались. Желаю Вам здоровья, жму Вам крепко руку и остаюсь

преданный Вам Ив. Тургенев.

  

611. ПОЛИНЕ ТУРГЕНЕВОЙ

27 июня (9 июля) 1857. Зинциг

  

Sinzig.

Се 9 juillet 1857.

   Si tu veux savoir où je me trouve, chère Paulinette, prends une carte de l'Allemagne, et puis trouve le Rhin; cherche sur sa rive gauche la ville de Coblence,-- un peu plus loin tu verras une autre ville qui se nomme Bonn; entre ces deux villes^; toujours par la rive gauche, il y a un petit endroit qui se nomme Remagen; eh bien, Sinzig est à une demi-lieue de Remagen,-- mais je doute fort que ta carte soit assez dêtaillêe pour qu'il s'y trouve. Enfin, si tu veux m'êcrire -- mets sur l'adresse: "Prusse Rhênane, Sinzig près de Remagen sur le Rhin". Je suis ici depuis six jours -- je bois beaucoup d'eau, je prends des bains tous les jours -- je remplis, en un mot, toutes les prescriptions du docteur pour tâcher de me guêrir et pour pouvoir quitter cet endroit dans cinq semaines et aller te chercher. Il y a fort peu de monde ici -- et par consêquent peu de distractions; -- rien ne m'empêche de travailler1.-- Du reste, nous sommes ici dans un beau pays -- au milieu d'une plaine fertile, entourêe de hautes montagnes; malheureusement, le temps n'est pas trop favorable. Cependant j'ai dêjà fait deux ou trois excursions et le temps ne sera pas toujours mauvais.
   Pour toi, je n'espère pas, je suis sûr, que tu travailles avec toute l'application dont tu es capable; songe qu'il me faut au moins des seconds prix! -- Après tous ces graves travaux et l'examen une fois fini -- nous irons nous refaire à Courtavenel, jouer la comêdie, etc., etc., etc.
   Quand tu m'êcriras, ne manque pas de me dire ce que tu auras entendu de la santê de Mme Viardot2; je lui ai êcrit une lettre d'ici3, mais je n'ai pas encore reèu de rêponse.
   Tu n'as pas besoin d'affranchir tes lettres.
   Adieu, chère petite; porte-toi bien; travaille idem; je t'embrasse de bon cœur.

Ton père

J. Tourguêneff.

  
   P. S. Salue de ma part Mme Harang et M. et Mme Flem-ming.
  

612. И. И. ПАНАЕВУ

4 (16) июля 1857. Зинциг

Зинциг.

4/16 июля 1857.

   Любезный друг,
   Некрасов, вероятно, уже давно в Петербурге и получил мое письмо, которое я послал к нему на другой день моего приезда сюда, недели две тому назад1. В случае, однако, если бы оно затерялось, то уведомляю тебя, что я нахожусь в городе Зинциге, на левом берегу Рейна, невдалеке от Бонна, и пью воды. Кажется, они мне помогают; сверх того я беру ванны. Я останусь здесь до 20-го августа -- а 20-го сентября непременно буду в Петербурге и, если не ошибаюсь, привезу с собою повесть, которую я здесь начал и, бог даст, кончу2. Странно было мне приниматься за перо после годового бездействия -- и сначала трудно было, потом пошло полегче. Я просил Некрасова выслать мне сюда 250 р. сер. или 300, если возможно, в счет будущих работ. Надеюсь, что он уже исполнил мою просьбу, если же нет, то попроси его выслать мне эти деньги тотчас, на имя какого-нибудь франкфуртского банкира. Мой адресс: Sinzig, bei Remagen am Rhein, Regirungsbezirk Coblenz.
   Уведомь меня также, получил ли ты высланную мною картину Грёза? Я просил тебя ее подержать у себя до моего прибытия3.
   Напиши мне также окончательное число подписчиков на "Совр<еменник>" в нынешнем году4.
   Кланяюсь всем знакомым, Авдотье Яковлевне и т. д. Надеюсь увидеть тебя месяца через два с небольшим -- и тогда дружно приняться за "Совр<еменник>". Пока, будь здоров и прощай.

Твой

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Жду от тебя письма.
  
   На конверте:
  

Russland

über St. Petersburg

H-n I. Panaieff

В С. Петербурге

В конторе редакции журнала "Современник"

Его высокоблагородию

Ивану Ивановичу Панаеву.

  

613. М. Н. ТОЛСТОЙ

4 (16) июля 1857. Зинцнг

  

Зинциг.

Четверг, 4/16 июня {Так в подлиннике.} 1857.

   Вот -- я уверен, Вы не думаете обо мне в эту минуту, любезная графиня,-- а я так думаю об Вас и воображаю Вас в Вашем маленьком домике на берегу Снежеда1 -- и могу Вас уверить, был бы очень счастлив, если б сам там находился, хотя в том сенном сарае, где год тому назад, собираясь за границу, я познакомился с Вашей крестной матушкой2. Не много изведал я веселого в теченье этого года -- и, кажется, окончательно состарелся,-- но что говорить об этом. Скажу Вам лучше, где я и почему я 8десь. Зинциг -- небольшой городок в 3 верстах от Рейна, невдалеке от лежащего на левом берегу Рейна городка Ре-магена, на полдороге от Кобленца к Кельну. Посмотрите это на карте, если это Вас интересует. Здесь находятся воды, подобные Эмсским -- но еще весьма мало известные; я именно оттого и выбрал их. Народу здесь чрезвычайно мало -- и у меня времени много для работы -- была бы охота. Надо Вам сказать, что я в течение года пера в руки не брал -- и не знаю, скоро примусь ли? Я уже здесь две недели и {Далее зачеркнуто: еще} останусь еще целый месяц3; так что если Вы не замедлите ответом, он меня здесь застанет. А в самом деле, напишите-ка мне. Расскажите мне, во-первых -- как Вы здоровы -- а потом -- всё, что Вам будет угодно. Сообщите мне известия о графе4 (которому я кланяюсь и дружески жму руку) -- об Ольге Петровне5, о Ваших детках и в особенности о пленительном Николае Николаиче6, который, я надеюсь, вернулся с Кавказа и живет с Вами. Скажите ему, что я его люблю от души и что его "рассказы" прелестны7. Вы, должно быть, знаете, что брат Ваш Лев живет в Швейцарии -- и, сколько слышно, живет славно: гуляет, весел, здоров, работает. Я ему написал отсюда, но до сих пор ответа не получил8. Он уехал из Парижа внезапно; ему он вдруг опротивел.
   Я Некрасова проводил до Берлина; он уже должен быть теперь в Петербурге. Он уехал с г-жею Панаевой, к которой он до сих пор привязан -- и которая мучит его самым отличным манером. Это грубое, неумное, злое, капризное, лишенное всякой женственности, но не без дюжего кокетства существо (soit dit entre nous) -- владеет им как своим крепостным человеком. И хоть бы он был ослеплен на ее счет! А то -- нет. Но ведь -- известное дело: это всё тайна -- или, говоря правильнее -- чепуха. Тут никто ничего не разберет, а кто попался -- отдувайся, да еще, чего доброго, не кряхти.
   Мои планы -- вот какие. Я пробываю здесь до половины августа -- потом еду в Париж, беру мою дочку и еду в имение г-на Виардо, где пробываю три недели или месяц -- самое большое; потом, благословись, пускаюсь в Россию -- и если не в конце сентября, то уже, наверное, во время выборов буду в Спасском и, следовательно, у Вас. Надобно будет подумать на месте о крепостном вопросе, да не только подумать, но и сделать что-нибудь. По крайней мере следует начать это дело9. А зиму я проведу в Петербурге, где мне придется взять на руки хромающий "Современник". Только не знаю, право, насколько мне удастся помочь ему10. Выдохся я -- или если еще не выдохся -- то очень туго закупорился -- что на одно и то же сбивается. Во всяком случае я Вас увижу довольно скоро -- и мысль об этом свидании доставляет мне большое удовольствие. Не извольте сомневаться в этом и знайте, что я искренно и крепко к Вам привязан и дорожу Вашим воспоминанием и Вашей дружбой.
   Мой адресс: Prusse Rhênane, Sinzig près de Remagen sur le Rhin.
   Я живу здесь в самом "Badehaus", т. е. в уединенном доме, подле источника. Перед окнами широкая долина, покрытая всякого рода хлебом, фруктовыми деревьями,-- а на небосклоне -- зубчатая линия гор, лежащих на правом берегу Рейна. Место хорошо -- да тени мало. Я вижусь здесь с одним Русским офицером, вышедшим в отставку, чтобы сделаться живописцем. У него, кажется, талант есть. Он сделал мой портрет, схожий. Зовут его Никитиным11.
   Я провел месяц в Англии, сделал множество знакомств (между прочим, я был представлен Теккерею, который мне мало понравился) -- но этого всего не перескажешь. Готовьтесь к длиннейшим рассказам в Покровском.
   Напишите же мне, пожалуйста. Целую у Вас заранее руку и остаюсь

преданный Вам

Ив. Тургенев.

  

614. А. И. ГЕРЦЕНУ

5 (17) июля 1857. Зинциг

  

Зинциг.

17 июля 1857.

   Любезнейший друг, прежде всего земный тебе поклон за высланные Делаво 250 франков, о получении которых он мне отписал: очень тебе благодарен1. За знакомство же Сабуровых тебе приходится мне быть благодарным, потому что они оба -- и брат и сестра -- принадлежат к числу самых милых Русских, с какими мне только удавалось встречаться. Они, вероятно, рассказали тебе кое-что о моем здешнем житье-бытье. С своей стороны скажу тебе, что, кажется, мне здешние воды и ванны помогают; сперва боли мои усилились было, а теперь с каждым днем становится легче -- что-то дальше будет! Народу здесь очень мало, и я этому рад; авось удастся поработать. Я уже кое-что начал2. Хожу ужасно много -- вчера ходил на гору (1400 ф. над поверхностью моря), восемь верст отсюда, взлез на самый верх, осмотрел базальтовые копи и тотчас же вернулся домой.
   Известий из России мало. Жду письма от Некрасова, которого я проводил до Берлина и который теперь, вероятно, уже давно гуляет по Невскому и дышит его кислосероватым воздухом3.-- Твой "Колокол" достиг высочайших "регионов" -- какое он там произвел впечатление, сам можешь посудить4. Я на днях надеюсь собрать кой-какие сведения. Кн. Долгоруков, поступивший на место Орлова, оказывается величайшим обскурантом; жандармы снова вмешиваются в частную жизнь, в семейственные дела и т. д.5
   На днях должен к тебе явиться Ленг (ружейник) -- с ружьем, заказанным мною для Некрасова. Оно стоит 42 фунта; заплочено мною вперед 21, да возвращенная Ленгу собака стоит 17 фунтов с половиной. Остается 3 фунта с 1/2, которые ты, по твоей старинной привычке: кормивши до усов, кормить до бороды, заплотишь за меня, я же тебе вышлю их в половине августа из Парижа вместе с 250 франками Делаво.
   Что делает Огарев -- как его здоровье? Поклонись ему, его жене и всем твоим.
   Печатай 1, 2 части "Полярной звезды" вторым изданием. Здесь только и слышно, что жалобы на невозможность достать их6.
   Прощай, брат, будь здоров. Я заеду в Лондон перед возвращением в Россию, посмотреть на тебя и кое-что переговорить7.

Твой

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Повторяю на всякий случай мой адресс: Sinzig, bei Remagen am Rhein, Regierungsbezirk Coblentz.
  

615. А. И. ГЕРЦЕНУ

10 (22) июля 1857. Зинциг

  

Зинциг.

22 июля 1857.

   Признаюсь, милый друг, твое письмо, несмотря на мою овечью натуру, рассердило меня против Некрасова1. Он обвиняет меня, что я тебе не объяснил и т. д. Да разве я входил когда-нибудь в его денежные дела и отношения! Они всегда были такого рода, что постороннему человеку нечего было туда заглядывать. Он говорит, что я тебе заплачу из денег, которые я ему должен2. Но знаешь ли, как я ему должен? Я ему продал второе издание "Записок охотника" за 1000 руб. сер.-- а он его тотчас же перепродал книгопродавцу Базунову за 2500 (я очень этому был рад, потому что я с тем и продал ему "З<аписки> охотника)", чтобы он получил с них барыш); -- 2-е издание до сих пор не разрешено ценсурой -- но он не только никогда не предлагал мне возвратить мне купленное им право, но даже теперь, уезжая в Петербург, собирался непременно выхлопотать это позволение3. Я ему сегодня же написал письмо4, в котором, ссылаясь на сказанные тобою мне слова или, лучше сказать, на переданные тобою слова Некрасова, прошу его либо выслать мне тотчас бумагу, по которой я передаю ему право на издание "З<аписок> о<хотника>" -- и тогда я готов тебе заплатить эти 1000 руб.-- или, если он хочет удержать это право за собою, не считать меня в долгуf ибо долгу я признать не могу5.
   Всё это действительно неприятно,-- и хотя ничего мне не раскрывает нового, однако имеет и будет иметь свое действие. Нет, решительно, без честности нельзя -- как без хлеба.
   Письмо твое я доставлю при первой возможности (нельзя ж переслать его по почте)6 -- но эта возможность, вероятно, раньше 4-х недель не явится, т. е. раньше отъезда Дружинина, который писал мне из Парижа и с которым мы уговорились съехаться на Рейне7. Но ручаюсь тебе, что письмо доставлено будет, и прошу тебя не печатать ничего в "Колоколе", с той же точки зрения, с которой я отговорил тебя говорить о К<онстантине> Н<иколаевиче>. Хотя Некрасов тебе вовсе не свой -- но все-таки согласись, что это значило бы: "бить по своим"8.
   Очень тебе благодарен за Делаво и Ленга; я вчера получил деньги из деревни и могу тебе выслать эти 250 фр. и 3 фунта с 1/2 завтра или послезавтра, т. е. в первую мою поездку в Бонн9.
   Здоровье мое всё неудовлетворительно; пузырь болит почти постоянно, и мне кажется, что зинцигские воды мне нисколько не помогают. Над другими они чудеса производят; сосед мой англичанин приехал сюда без ног, весь недвижимый -- а теперь по горам лазит. Кому какое счастье.
   Прощай, милый друг. Кланяюсь Огаревым и всей твоей семье, Что его болезнь? Я получил на днях от Орлова кипу журналов ("Беседу", "Вестника", "Библиотеку" и пр.). Как только прочту, пошлю тебе sous bande10. А ты пока будь здоров и не забывай

преданного тебе

Ив. Тургенева.

616. ЛУИ ВИАРДО1

12 (24) июля 1857. Зинциг

  

Sinzig

се 24 juillet 1857.

Mon cher ami,

   Je commence par vous embrasser et vous fêliciter de tout mon cœur, et puis, je vous remercie d'avoir pensê à moi2. C'est joli tout de même d'avoir un fils3 -- n'est-ce pas -- et quand on a trois filles 4 -- cela devient encore plus joli. Vous avez dû passer par des transes bien douloureuses, mais aussi maintenant vous devez être bien heureux: "des alouettes vous chantent dans le cœur", comme le dit un dicton russe. Maintenant, il faut tâcher que la mère se rêtablisse au plus vite -- pour le petit, vous verrez, il fera son chemin dans le monde.
   Recevez encore une fois, vous et tous les vôtres, mes fêlicitations les plus vives.

Jean Tourguêneff.

  

617. ПОЛИНЕ ВИАРДО

12 (24) июля 1857. Зинциг

  
   Pour Mme Viardot1.

Sinzig

ce 24 juillet 57.

   Hurrah! Ура! Lebehoch! Vivat! Evviva! Zî]Ζητω! Vive le petit Paul! Vive sa mère! Vive son père! Vive toute la famille! Bravo! Je l'avais bien dit que cela irait bien et que vous auriez un fils. Je vous fêlicite tous et vous embrasse tous ! Et maintenant je demande (dès que vous serez en êtat de le faire, bien entendu:)
   1) Une description dêtaillêe des traits, de la couleur des yeux, etc., etc. du jeune homme; si c'est possible une petite esquisse au crayon.
   2) La communication des mots les plus spirituels qu'il aura dêjà prononcês.
   3) Une petite description de la journêe du 20 juin, date rêvolutionnaire que le petit sans-culotte a choisie pour faire son entrêe dans le monde2.
   Je radote un peu, mais c'est pardonnable à mon âge et à la joie que m'a causêe la grande nouvelle.
   Le facteur a reèu de l'argent pour boire du vin du Rhin (pas de la bière, sous aucun prêtexte) à la santê du jeune Paul-Louis-Joachim; moi aussi je boirai à sa santê.
   Quand à la santê de la mère, vous verrez que dans deux ou trois jours vous ne voudrez plus rester couchêe et que si vous ne dansez pas dans une semaine, c'est que vous aurez autre chose dans la tête.
   Vous devez être contente, hein? Et vous le dêvorez des yeux, ce petit être qui, hier encore, êtait vous, et qui a dêjà maintenant une vie, un commencement de pensêe, d'individualitê à lui, à lui, ne vous en dêplaise. Je devions prophète, je lis dans la nuit de l'avenir, dans le Conversation's Lexicon de 1950:
   "Viardot (Paul, Louis, Joachim), cêlèbre... (je laisse le quoi en blanc), nê à Ccurtavenel en Brie, etc., etc., fils de la cêlèbre Pauline Garcia, etc., etc. et de l'ingênieux êcrivain et traducteur de "Don Quichotte""3.
   Je ne veux pas citer tout l'article.
   Vous m'êcrirez un petit bout de lettre, dès que cela ne vous fatiguera pas, n'est-ce pas? Et le rêveil au 21 au matin, n'est-ce pas que cela a êtê une douce chose? Et les cris du petit, y a-t-il une musique comparable à celle-là?
   Allons, allons, tout va bien. Je vous êcrirai demain ou après-demain d'une faèon plus raisonnable; pour aujourd'hui, je me remets à crier: Vivat! Hurrah! Allons, enfants de la patrie!4 Alaaf Köln! (c'est un cri de joie que l'on n'emploie qu'à Cologne, mais je trouve qu'il fait bien). Allah il Allah Rezul Mohammed Allah!!5
   Et je vous rêembrasse tous, à commencer par Mr Paul et je suis.

votre vieil ami

J. Tourguêneff.

  

618. В. П. БОТКИНУ

17 (29) июля 1857, Зинциг

  

Зинциг.

29-го июля 1857.

   Любезнейший друг В<асилий> П<етрович> -- я позволил себе распечатать твое письмо к Толстому, адресованное сюда1; ты тотчас увидишь, почему я это fделал -- и, надеюсь, оправдаешь меня.-- Надобно тебе сказать что здешние воды вместо пользы сделали мне положительный вред, и я сегодня собираюсь выехать отсюда с чем, чтобы также поехать на берег моря; Дружинин, который только вчера отсюда выехал, погостивши у меня 3 дня, сообщил мне, что и ты намерен купаться в море -- и потом я весьма желал узнать, куда ты едешь, для того, чтобы покупаться вместе; но это бы еще не заставило меня распечатать твое письмо, если б сегодня не пришло письмо от Толстого из Бадена2, в котором он уведомляет меня, что проигрался в рулетку в пух и до копейки, просит немедленно выслать 500 фр. и т. д. Он ехал сюда, по дороге завернул в Баден -- и погиб. Теперь я вот что намерен сделать -- поеду завтра в Баден3, вытащу его оттуда и постараюсь уговорить поехать со мной через Страсбург и Париж в Fecamp4 -- я думаю и ему не худо полечиться морскими ваннами.-- 500 фр. у меня лишних нету -- но франков 200 на его дорогу станет.-- Теперь я вот о чем тебя прошу: по получении этого письма напиши немедленно poste restante на мое имя в Париж, где именно ты будешь,-- я боюсь, что в Fêcamp будет скверно -- я думал было ехать в Dieppe; во всяком случае напиши мне тотчас в Париж. Я тебе напишу из Бадена в Fêcamp и в Париж poste restante, что я там застану -- и один ли я приеду или с Толстым5.
   Итак, до скорого свидания -- будь здоров, обнимаю тебя.

Твой

Ив. Тургенев.

  
   На конверте:

Frankreich.

Fecamp près de Dieppe.

Monsieur Wassili Botkine.

  

619. ЭДУАРДУ ДАНТЮ

17 (29) июля 1857. Зинциг

  

Sinzig.

Ce 29 juillet 57.

   Je m'empresse de vous renvoyer les êpreuves1, mon cher Mr Dentu -- elles ne me sont arrivêes qu'hier et je crains fort qu'elles ne parviennent à temps. Je n'ai corrigê que peu de phrases -- mais ces corrections sont assez importantes. A la page 422 -- ce n'est pas de genêts qu'il s'agit, mais bien de guêrets (je crois que c'est là le mot) -- c'est à direj de champs de blê fauchê 2; ainsi de suite...
   J'espère que vous aurez {Далее зачеркнуто: fait} en même temps envoyê ces êpreuves à Mr Delaveau -- car je ne suis pas fort pour les coquilles et autres fautes d'impression.
   Je quitte Sinzig dans quelques jours et je vais à Dieppe ou à Boulogne en passant par Paris3 ; j'aurai le plaisir de vous voir dans 6 ou 7 jours {Далее зачеркнуто: tenez}, prêparez-moi, s'il vous plaît, quelques êpreuves de plus pour ce temps-là.
   Je vous salue avec la plus parfaite considêration.

J. Tourguêneff.

   На конверте:

Frankreich

über Paris.

Monsieur Dentu,

libraire

à Paris.

Au Palais Royal. Galerie d'Orlêans.

  

620. ПОЛИНЕ ВИАРДО

17 (29) июля 1857. Зинциг

  

Sinzig,

ce 29 juillet 57.

   Chère Madame Viardot, les eaux de Sinzig me faisant plus de mal que de bien, je me suis dêcidê à aller de suite prendre les bains de mer et ne pas attendre l'expiration des 6 semaines.-- Voici donc ce que je fais : je m'en vais demain à Bade, où je me suis donnê rendez-vous avec le comte Tolstoï1 -- je m'achète un chien -- (vous voyez que je suis incorrigible!) et je vais directement par Strasbourg et Paris à Dieppe ou à Boulogne.-- Je ne m'arrêterai à Paris que le temps nêcessaire pour avoir de vos nouvelles, embrasser Paulinette et expêdier ma nouvelle bête à Courtavenel.-- Je tâcherai d'être au bord de la mer dès le 4 pour avoir mes trois semaines bien complètes.-- Je vous êcrirai de Paris si c'est à Dieppe ou à Boulogne que je prendrai les bains2.-- D'ici là, ne m'êcrivez pas.-- S'il m'arrive une lettre ici, elle me sera expêdiêe.
   Je suis sûr que vous allez tous très bien et que le cher petit nouveau venu3 pousse à vue d'œil. J'espère encore qu'il me viendra une lettre demain... Enfin, dans tous les cas, à revoir dans 4 semaines. Je vous embrasse tous -- je vous vois dêjà levêe et vous promenant dans la cour (c'est aujourd'hui le 9-me jour). Je vous baise les mains et suis

votre

J. Tourguêneff.

  

621. В. П. БОТКИНУ

23 июля (4 августа) 1857. Булонь

  

Булонь.

4-го августа 1857.

   Милейший Василий Петрович, ты, наверное, удивиться и, может быть, попеняешь на меня, когда узнаешь, что я, вместо того чтобы отправиться к тебе в Fecamp, приехал сюда брать морские ванны1. Но на это у меня была следующая причина: я непременно должен в теченье этой недели съездить в Лондон на день -- когда именно, не знаю: из Фекана это было бы затруднительно2. И потому я решился приехать пока сюда и написать тебе с тем, чтобы ты отвечал мне, остаешься ли ты в Фекане или переезжаешь куда-нибудь в другое место. Получивши твой ответ и съездивши в Лондон, я тотчас через Париж отправлюсь к тебе. Мне ужасно хочется тебя видеть и переговорить с тобою; мы уже больше года не видались -- а в наши годы -- год не год, а целых десять лет. Не знаю, получил ли ты мое письмо, отправленное к тебе из Зинцига; я в нем просил тебя написать мне в Париж, poste restante. Во время моего проезда я ходил, справлялся, но на почте ничего не было3. -- Не стану тебе рассказывать всех моих похождений -- отлагаю это до личного свидания,-- но скажу тебе о Толстом. Я тебе писал, что я был намерен увезти его из Бадена и вместе с ним к тебе приехать. Но вышло совсем другое -- я нашел его проигравшимся и с сильным <- - ->. Он сидел в Бадене, как в омуте, и совсем потерялся. Я предложил ему выехать со мною, и он согласился -- как вдруг получает он письмо из дома, в котором извещают его, что сестра его, не будучи более в состоянии жить с мужем, у которого 4 любовницы и т. д., переехала на жительство к брату Ник<олаю> Николаевичу) (тому, которого ты видел в Спасском)4. Одна любовница из ревности принесла графине письмо, в котором ее муж совещается с другою любовницею о том, что он будет делать после смерти жены и т. д. Толстой, по прочтении этого письма, решился немедленно ехать в Россию (его же и зовут туда)5. Я одобрил его намерение -- и так как у меня собственных денег не было -- то я обратился к Смирнову (мужу Александры Осиповны, которая, между нами сказать, есть стерв_о_)-- и он дал нужные деньги6. Доктор дал с своей стороны инструкции и пилюли -- и в субботу Толстой уже будет плыть из Штеттина в Питер. Он думает перевезти сестру на зиму в Москву или в Петербург.
   Я прочел небольшую его вещь, написанную в Швейцарии -- не понравилась она мне: смешение Руссо, Теккерея и краткого православного катехизиса7. Он, как Геркулес, находится на перепутье; дай бог ему пойти по хорошей дороге8.
   Больше, пока, не буду писать -- но с нетерпением буду ждать твоего ответа: пиши мне à Boulogne, Hôtel du Pavillon Impêrial -- chambre No 62. Поставь Impêrial, a то есть другой Hôtel du Pavillon.
   Кланяйся Делаво. Тебя я от души обнимаю и говорю: до скорого свидания.

Твой

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Пришли свой точный адресс и отвечай мне немедленно.
  

622. Е. Е. ЛАМБЕРТ

13 (25) июля 1857. Зинциг и 26 июля (7 августа) 1857. Булонь

  

Зинциг.

25-го/13 июля 1857.

   Я виноват перед Вами, любезнейшая графиня, но повинную голову меч не рубит -- притом же не в первый раз приходится Вам прощать мне мои проступки. Давно бы следовало мне написать Вам -- но я то разъезжал с места на место, то находился в очень дурном расположении духа -- тут уж не до писем, особенно к таким особам, в которых не желал бы поселить дурное мнение о себе. Наконец, однако, совесть стала слишком сильно угрызать меня -- и вот я пишу Вам из очень плохенького городишка на левом берегу Рейна, недалеко от Кобленца, куда я приехал, три недели тому назад, пить воды и лечиться -- и вообразите себе, оказывается, что воды здешние мне вредят, и я дурно себя чувствую -- и должен отсюда ехать, куда -- не знаю сам1. Впрочем, я Вам не стану говорить о моих недугах -- это очень невеселый предмет. Перейду к чему-нибудь другому.4
  

Булонь.

26-го июля/7-го августа.

   Письмо мое к Вам приходится продолжать уже в Булони, куда я приехал два дня тому назад для того, чтобы брать морские ванны. На этот раз я даю себе слово непременно кончить и послать Вам это письмо. Признаться, мне почти нечего сказать Вам -- именно потому, что слишком многое хотел бы сказать и рассказать Вам; отлагаю всё это до нашего свидания, которое, вероятно, произойдет в октябре, если Вы об эту пору будете в Петербурге. Да, графиня, я решился воротиться -- и воротиться надолго; довольно я скитался и вел цыганскую жизнь. А потому примите мое теперешнее письмо как выражение моей благодарности за Вашу память обо мне -- и только. Мысли бродят в голове как дым; слова не слушаются. Хотя я почти перестал чувствовать себя сочинителем, однако я весьма порадовался Вашему одобрению2 -- и не могу не сожалеть о письме, которое было мне назначено -- и которое погибло. Повторяю, обо всем этом и о многом другом мы поговорим обстоятельно в Вашем маленьком кабинете. Не дождусь я этого времени.
   Прошу поклониться от меня Вашему мужу; дружески жму Вашу руку и остаюсь

душевно Вам преданный

Ив. Тургенев.

  

623. В. П. БОТКИНУ

27 июля (8 августа) 1857. Булонь

  

Булонь.

8-го августа 1857.

   Твои два письма1 -- coup sur coup -- весьма меня обрадовали, милый друг Василий Петрович,-- и я спешу отвечать. Я бы немедленно отправился к тебе в Диепп, если бы я не затевал здесь дела, в силу которого мне в течение нынешней недели (может быть, уже в понедельник, а может быть, и не раньше субботы) -- надо будет съездить на один день в Лондон2. Из Лондона я уже сюда не вернусь -- а через Брайтон приеду прямо морем в Диепп. Таким образом, я тебя, может быть, увижу дня через три, а может быть, через неделю. Во всяком случае, долго наше свидание не замешкается.
   Ты не можешь себе представить, как я буду рад увидать тебя, Фета и т. д. (Кстати о Фете, его стихотворение, где "вслед за песнью соловьиной разносится тревога и любовь" -- прелесть.)3 -- К сожалению, сам я стал крайне плох; болезнь меня состарила двадцатью годами -- и когда я тебе растолкую, в чем она состоит, ты не удивишься моим словам. От работы я, кажется, навсегда отказался -- впрочем, что об этом толковать!
   Много мы переговорим с тобою -- о Толстом, между прочим. Я не думаю, чтоб он накуралесил дома, так как уже дело кончено и они разъехались; притом брат Николай, человек рассудительный, помешает4. Я попросил Колбасиных известить меня об его приезде5.
   Мне тоже не хочется много писать, так как я скоро тебя увижу; я тебе напишу записку в день отъезда моего в Лондон; жди меня там с первым пароходом.
   Прощай -- кланяюсь твоей сестре6, обнимаю тебя.

Твой

Ив. Тургенев.

  

624. Д. Я. и Е. Я. КОЛБАСИНЫМ

27 июля (8 августа) 1857. Булонь

  

Булонь.

27-го июля/8-го августа 1857.

   Д<митрий> Я<ковлевич> и Е<лисей> Я<ковлевич>!
   Вероятно, вы уже имели надлежащие обо мне сведения, любезные друзья мои, сперва от Некрасова, потом от Дружинина1, а потому много я о себе теперь распространяться не стану; считаю только нужным вас предуведомить (причем я рассчитываю, что вы уже вернулись из своей малороссийской поездки)2, что я нахожусь теперь в Булони, беру здесь морские ванны и пробуду здесь еще 10 дней, потом отправлюсь в имение г-жи Виардо, где останусь 6 недель, ни одним днем не более, а там перпендикулярно отправлюсь в Петербург, куда я, если бог продлит веку, прибуду в первых числах октября3. Я уже через Дружинина просил вас отыскать мне квартеру с 15-го октября, вроде степановской4, только теплую -- это главное условие; ничего, если окнами на двор или несколько высоко, но я хотел бы, чтоб она находилась не в дальнем расстоянии от Невского, цена рублей в 450. Квартера, в которой жил Некрасов, в Конюшенной, мне чрезвычайно нравилась -- вот бы такую! Пожалуйста, напишите мне в Париж, poste restante, об этой квартере, о Захаре и т. д., а также о том, приехал ли Толстой в {Далее зачеркнуто: Париж} Петербург5. Я его на днях туда отправил из Бадена -- и он, по моему расчету, должен завтра сесть на пароход в Штеттине6. Он возвращается в Россию, вследствие того, что его сестра разъехалась с своим мужем, толстым и гнусным самоедом7. Но я бы очень желал знать об его проезде через Петербург, а потому прошу вас немедленно, по получении этого письма, написать мне. Итак, до скорого свидания, будьте здоровы и благополучны.

Искренно вас любящий

Ив. Тургенев.

  
   P. S. С этой же почтой я отправляю через вас письмо к графине Ламберт8; вам легко будет узнать ее адресс: муж ее генерал свиты государя; они живут в собственном доме на Сергиевской или на Фурштатской. Передайте это письмо немедля.
  

625. А. А. ТРУБЕЦКОЙ

29 июля (10 августа) 1857, Булонь

  

Вoulogne-sur-Mer.

10 août 1857.

   Il y a bien longtemps que j'aurais dû rêpondre à votre aimable lettre, chère et bonne princesse1 -- mais... mais je ne l'ai pas fait, je me reconnais coupable et vous demande pardon. Je suis ici depuis une semaine; j'ai quittê Sinzig, dont les eaux me faisaient plus de mal que de bien et me voici prenant des bains de mer. Je ne m'attends pas à ce qu'ils me fassent beaucoup de bien -- je les prends par acquit de conscience.
   Je ne suis pas venu directement de Sinzig à Boulogne; je suis allê à Bade pour y voir Tolstoï qui, ayant perdu tout son argent à la roulette, y êtait restê comme un poisson sur le sable; je le remis à flot grâce à l'obligeance d'un ami2 -- et je le fis partir pour la Russie. A l'heure qu'il est, il doit être dêjà à Pêtersbourg. Le jour même de mon arrivêe à Bade, il avait reèu une lettre qui l'informait d'un grave êvênement survenu dans sa famille. Sa sœur3 s'est vue obligêe de quitter son mari4 et de se rêfugier chez son frère5 (pas celui que vous avez vu à Paris6, mais un autre, très excellent et très raisonnable garèon). Ce rêsultat ne m'a pas êtonnê -- il y a longtemps qu'en bonne logique il aurait dû se produire -- le mari de la sœur de T est une espèce de Henri VIII campagnard -- il lui ressemble même de figure -- il est très gros -- a des maîtresses et des enfants naturels par dizaines.
   Ce qui a fait êclater le scandale -- èa a êtê une querelie entre deux favorites, dont l'une est allêe montrer à la femme des lettres, où le mari fait toutes sortes de plans-et de promesses dans le cas de la mort de la pauvre comtesse, etc., etc. Nous parlions de chemins battus7 -- il paraît qu'il y a des casse-cous et des fondrières dans ces chemins-là, comme dans les autres. Tout ceci a dêcidê T de partir sur-le-champ; il peut être utile à sa sœur. Cette pauvre femme êtait nêe pour la vie conjugale la plus calme; le coup qui vient de la jeter hors de sa sphère naturelle lui sera doublement cruel. Au fonds je crois que c'est un bonheur pour elle -- si elle y survit; elle dêpêrissait avec son mari, mais ce choc peut la tuer" (Elle a trois enfants qui sont avec elle.) Tolstoï a promis de m'êcrire à Paris, poste restante8.
   Je compte rester ici encore une dizaine de jours; je ferai une petite excursion d'un jour à Londres -- et je serai à Paris avant le 25 de ce mois. Viardot et moi, nous comptons profiter de l'invitation du prince, et venir chasser à Bellefontaine. Il n'est pas impossible que j'aille vous voir avant de me rendre au château de Mme Viardot9.
   Vous seriez bien bonne de m'êcrire deux mots à Boulogne, Hôtel du Pavillon Impêrial nR 62. Le pce Orloff10 m'avait annoncê son intention d'aller vous faire une visite -- l'a-t-il effectuêe? Quel est le jour de l'ouverture de la chasse dans votre dêpartement?
   Il est possible que je ne reste ici qu'une semaine. Dans ce cas, je retournerai en France par Dieppe où je passerai 5 à 6 jours avec un de mes amis, Mr Botkine11. Comme je tiens fort à ce que votre lettre ne se perde pas, vous feriez bien de m'êcrire à Paris, poste restante, à moins que vous ne poussiez la complaisance jusqu'à me rêpondre immêdiatement. Mais cela serait trop de bontê, en vêritê!
   Je me rappelle au bon souvenir de tout votre monde -- et vous prie de me continuer votre amitiê. Donnez-moi des nouvelles du prince et dites mille choses affectueuses de ma part à Mlle votre fille12.

Votre tout dêvouê

J. Tourguêneff.

  

626. В. П. БОТКИНУ

4 (16) августа 1857. Булонь

  

Булонь.

16 августа 1857.

   Какое мое горе, милый друг Василий Петрович. Я не могу приехать к тебе в Диепп! Слушай причину. Здешний доктор, сообразив мой казус, предложил мне попробовать действие электричества на больное место: я согласился, потому что я дошел до той степени и безнадежности, и отчаяния, что я готов всё перепробовать, нисколько не веря ни во что; он начал меня электризировать дней 6 тому назад -- и результат до сих пор довольно замечательный. Но он требует, чтобы я проделал это лечение 2 недели -- и я согласился, отказавшись от поездки в Англию,-- а главное от поездки в Диепп и свидания с тобою там. Я остаюсь здесь до 25-го -- а 25-го я еду на 3 недели в деревню г-жи Виардо, где уж моя дочка ждет меня; и потому мне трудно будет заехать в Диепп1. Но ты, вероятно, из Диеппа поедешь на Париж; тебе стоит написать мне слово накануне au château de Courtavenel, près de Rozoy-en-Brie (Seine-et-Marne) -- и я тотчас же являюсь на свидание с тобою в Париж. Очень мне досадно, что я не увижу тебя в Диеппе; но теряю в этом собственно один я; что касается до тебя, то уверяю тебя, je ne suis plus bon ni à voir, ni à entendre; je ne suis plus que de la merde, человек, который с утра до вечера зубами скрыпит от боли и досады, а по вечерам головою в стену колотит -- не человек и не достоин человеческого общества; -- от меня несет трупом, и я сам себе опротивел до последней степени. Довольно об этом!
   Пришли мне весточку о том, как на тебя действуют воды; поклонись дружески твоей сестре и Фету, если он приехал2; а думая обо мне, думай как о мертвом, который тебя любил и всё еще любит, насколько это возможно трупу.

Твой Ив. Тургенев3.

  

627. В. П. БОТКИНУ

6 (18) августа 1857. Булонь

  

Булонь.

18-го/6 августа 1857.

   Милый друг В<асилий> П<етрович>, теплое твое письмо1 согрело меня, даром что я труп. Благодарю искренно за участие и немедленно отвечаю.
   Вот в кратких словах моя болезнь: у меня происходит мучительный нервический дом (похожий на зубную боль) <- - ->. Начинается он в 7 часов утра и продолжается иногда без перемежки до 1 часу ночи. Сверх того, так как эта невралгия выбрала скверное место, у меня сделалось расслабление <- - -> {Выпущены подробности медицинского характера.}. Особенно сокрушает меня то, что прежде болезнь моя исчезала или {Далее зачеркнуто: сильно} заметно ослабевала, как только я выезжал из Парижа; теперь же перемена места никакого облегчения не производит -- и я мучусь в Булони, как мучился в Зинциге.
   Приезжать тебе сюда было бы неблагоразумно; надо ехать через Париж, а я вследствие полученного письма2 выезжаю отсюда не 25-го, а в пятницу, 21. И потому вот что я тебе предлагаю: приезжай налегке с маленьким sac de voyage в пятницу в Париж; я буду в Париже непременно в пятницу в 10 1/2 ч. вечера.
   (Я выезжаю сегодня в 1/2 5-го.)3 Остановись в Rue de l'Arcade, No 11. Hôtel garni (это возле Мадлены) и вручи привратнику Эрнесту прилагаемую записку4; если ты приедешь раньше меня (я не знаю, когда выезжает поезд из Диеппа) -- жди меня. Мы проведем сутки вместе, наговоримся, и ты уедешь обратно, а я поеду в Куртавнель. Проезжая через Париж, дай мне знать: я опять к тебе выеду. Это самое рациональное!
   И потому обнимаю тебя заочно, говорю до свидания и остаюсь

любящий тебя

Ив. Тургенев.

  

628. Н. А. НЕКРАСОВУ

12 (24) августа 1857. Куртавнель

  

Куртавнель.

24/12-го авг. 1857.

   Я здесь со вчерашнего дня, любезный друг, а из Булони (где я купался в море) выехал дня три тому назад и провел полтора дня в Париже с Боткиным и Фетом. В Париже я нашел твои два (или три) письма и спешу тебе отвечать1.-- Прежде всего скажу тебе, что мое письмо напрасно тебя огорчило2; я никогда не думал подозревать тебя -- а приписал всё это недоразумение3 (которое, признаюсь, меня несколько взволновало) -- твоей небрежности; это же самое меня заставило написать дяде4 о высылке тебе {Далее зачеркнуто: нуж<ных>} должных мною денег; где эти проклятые счеты заведутся, рано или поздно заводятся также недоразумения; а я не хочу, чтобы они были между нами. Уверяю тебя, что эта, как ты говоришь, "история" не произвела на меня никакого действия; я так же люблю тебя, как любил прежде -- стало быть, и думать об этом больше не стоит {Далее нижняя часть листа оторвана. На обороте сохранилось зачеркнутое окончание вырванного абзаца: перед тобою неправ.} . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .5 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Перейдем к другим вопросам.
   Ты видишь, что я здесь -- т. е. что я сделал именно ту глупость, от которой ты предостерегал меня... Но поступить иначе было невозможно. Впрочем, результатом этой глупости будет, вероятно, то, что я раньше приеду в Петербург, чем предполагал. Нет, уж точно: "Этак жить нельзя". Полно сидеть на краюшке чужого гнезда. Своего нет -- ну и не надо никакого6.
   Ружье твое готово и находится у меня. Славное ружье!
   Свадьба Фета совершается 2 сентября -- и я обещал быть у него шафером. Он ужасно весел, болтлив и счастлив. Дай бог ему счастья! Он добрый, он его заслуживает. С Боткиным мы провели несколько часов в самой дружеской беседе. Он очень расклеился, вступая окончательно в старческий возраст; но бодр духом, чувствует себя в идеальном настроении и т. д. {Далее зачеркнуто: Его очень тревожил слух <...> на него за отзыв о твоей (нижняя часть листа оторвана).} . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Фет порадовал меня рассказами о тебе. По его словам, ты молодец и не унываешь. Это хорошо.-- Повесть я свою в Булони подвинул сильно7, и теперь бы мне два, три утра безболезненных -- и я примусь за переписку. Ужасно хочется сделать что-нибудь для бедного "Современника" -- а то, право, на нас все будут пальцами указывать8. Но если болезнь бросит меня по возвращении в Петербург -- вот когда я примусь работать! Ты увидишь! Боже мой, как мне хочется поскорее в Россию! Довольно, довольно, полно!
   До скорого свидания, милый друг. Повторяю тебе -- не сомневайся во мне, как я в тебе не сомневаюсь. Ну, а иногда друг на друга посетовать можно -- с кем это не случается. Кланяюсь всем друзьям-приятелям -- а тебя обнимаю.

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Адресс мой: au château de Courtavenel, près de Rozoy-en-Brie -- Seine-et-Marne. Подтверди братьям Кол-басиным то, что я просил Дружинина передать им -- а именно, что я непременно желаю иметь квартиру с 15-го октября -- т_е_п_л_у_ю9.
  

629. А. А. ТРУБЕЦКОЙ1

12 (24) августа 1857. Куртавнель

  
   ... demande en même temps s'il pouvait venir en redingote -- (son habit êtant restê à Paris) -- j'ai cru pouvoir lui dire que sa redingote ne vous effaroucherait pas.-- Nous voici donc attendant un mot de vous; -- seulement, nous ne pourrions pas venir le 1, le 2 ou le 3 septembre -- car Feth (le poète) se marie le 2 à Paris et je suis son garèon de noce2.
   Voici mon adresse: au château de Courtavenel, près de Rozoy-en-Brie, Seine-et-Marne.
   Je dis mille choses à tous les vôtres et vous prie de croire à mon entier dêvousment.

J. Tourguêneff.

  

630. Л. H. ТОЛСТОМУ

14 (26) августа 1857. Куртавнель

  

Куртавнель.

26-го августа 1857.

   Я получил Ваше письмо из Дрездена, любезный Толстой, и от Фета, недавно приехавшего в Париж, узнал, что Вы проехали через Петербург и, вероятно, уже давно находитесь в деревне1. Я очень был бы Вам благодарен, если б Вы написали мне слова два о том, как Вы нашли Вашу сестру, как живете теперь, как ее здоровье и Ваше, как Вы свиделись с Николаем Николаевичем и т. д.-- Я нахожусь пока в деревне у г-на Виардо, на днях еду в Париж для того, чтобы быть шафером на свадьбе Фета -- а недели через три или четыре (никак не более) --возвращаюсь в Россию.-- Фет сияет счастьем -- дай бог ему продолжать так, как начал -- и мне кажется, что у него есть шансы -- его невеста, кажется, добра и, по крайней мере, не будет его мучить2.-- С Боткиным я провел целый день в Париже; нашел его очень постаревшим, но исполненным тишины, идеализма и кротости. Он очень Вас любит и интересуется всем, Что касается до Вас идо Вашего семейства. Я убежден, что Ваши мечтания о хорошем житье вместе с сестрой и братьями сбылись и сбываются; Вы знаете мое мнение о теперешнем положении Марии Николаевны -- я уверен, что она отдохнет и успокоится. Скажите ей, что я часто думаю о ней и что, если бы желания могли осуществляться, она была бы совершенно счастлива. Спросите ее, получила ли она мое письмо, посланное из Зинцига3.
   Если Вы не замедлите ответом, то Ваше письмо меня застанет еще здесь. Впрочем, адресуйте лучше в Париж, poste restante. Если Вы почувствуете себя в ударе, опишите мне Ваше житье.
   Здоровье мое так себе... впрочем, что говорить обо мне?
   Поклонитесь от меня М<арье> Н<иколаевне>, Вашим братьям, особенно милейшему Н<иколаю> Н<иколаевичу>.
   Видели ли Вы "Современников"4 в Петербурге?
   До свидания в октябре.

Ваш

Ив. Тургенев.

  

631. ЛУИ ВИАРДО

15 (27) августа 1857. Бельфонтен

  

Le 27 août 57, jeudi.

Bellefontaine1.

Mon cher ami,

   Je suis arrivê ici à 11 V2 h., après une très facile traversêe, et j'ai trouvê le prince arrivê de Russie de la veille2. Il compte faire l'ouverture de la chasse le 4 septembre et il nous engage dès le 3 pour trois ou quatre jours. Il paraît qu'il y a immensêment de gibier (j'ai parlê à son garde): perdrix, lièvres, lapins, faisans, chevreuils. Il faudra, d'après ce qu'il dit, dêtruire 3 à 400 lièvres,-- les voisins se plaignant beaucoup; le reste à l'avenant. On m'a prêparê deux chiens, que je vais essayer, et j'espère en acheter un. Voici donc comment s'arrangera l'affaire: je reviendrai à Courtavenel le 29 ou le 30; et le 3, nous partirons ensemble. On arrive à Melun à 10 h. et le chemin de fer repart à 10 h 1/2. C'est très commode.
   Mille choses à tout le monde et à revoir.

J. Tourguêneff.

  

632. M. H. ТОЛСТОЙ

Середина августа ст. ст. 1857. Куртавиель

  
   Милая графиня, я недавно (не более десяти дней тому назад) получил письмо Ваше, писанное 25-го июля. Прежде всего благодарю Вас за то, что Вы, в тогдашнем Вашем положении, вздумали -- или нет -- подумали написать мне. Вы недаром полагаетесь на мою дружбу; действительно -- я останусь Вашим другом, пока буду жив. -- Вы уже теперь, вероятно, давно свиделись с Вашим братом Львом1; он Вам всё рассказал и сообщил; признаюсь, я не без зависти думаю о Вашем житье-бытье вместе -- и милый Николай Николаич мне так и видится с своей трубкой, шахматами, неизменным хладнокровием и ласковым взглядом. Надеюсь провести несколько дней в Вашем кружке в Москве зимой. Меня особенно порадовала в Вашем письме спокойная твердость, с которою Вы взглянули на Ваше положение и на Ваше будущее. Это положение довольно затруднительно -- но оно не ложно -- это главное. Детки Ваши славные -- с ними Вам больших хлопот не будет. Главное затруднение -- будет ли прошедшее чисто и навсегда отрублено? Надобно постараться определить эти отношения теперь же -- и раз навсегда. В этом случае я опять-таки больше всего надеюсь на Ник<олая> Ник<олаевича> -- Лев Ник<олаевич> -- поэт; он за всё берется слишком быстро и живо -- и выдержки в нем до сих пор не было. Также надобно позаботиться хорошенько о Вашем здоровье.
   Жизнь на берегу Снежеди2 с ее смеющейся (извините выражение) пошлостью и глухонемыми скорбями не могла не разрушать Вас понемногу; всё это надобно сбросить -- навсегда.
   Я надеюсь увидеть Вас скоро -- а именно за несколько дней до Тульских выборов, на которых я непременно буду присутствовать. Если я застану Л<ьва> Н<иколаевича> в Петербурге, то я увезу его с собою.
   О себе больше говорить не буду; до сих пор мне было худо -- но, может быть, еще не всё для меня кончено, хотя я всё это время {Окончание письма утрачено.}
  

633. В. П. БОТКИНУ

21 августа (2 сентября) 1857. Куртавнель

  

Куртавнель.

2-го сентября 1857.

   Любезный друг Боткин и прочие добрые друзья!1 Прежде всего всем вам привет и пожелания всего хорошего.-- Не могу еще назначить с точностью дня, когда я отсюда выеду в Париж -- но долго это не продолжится -- никак не позже будущей недели в четверг. Однако, так как тебе деньги могут понадобиться, высылаю тебе теперь же une traite от Виардо на его банкира в 300 франков с моею благодарностью.-- Всех я вас обнимаю и кланяюсь; а Гончарову повторяю -- что его "Обломов" вещь отличная -- но требует необходимых сокращений, тем более что этот ряд диалогов и без того несколько может утомить2.-- Остальные переговоры и т. д. до личного свиданья.

Ваш

Ив. Тургенев.

  

634. ЭДУАРДУ ДАНТЮ

29 августа (10 сентября) 1857. Париж

  

Monsieur,

   J'avais tlit hier à votre commis que je Tiendrai à Paris demain à 10 h. dn matin -- mais je crains que cela ne me soit impossible. J'ai êcrit en consêquence à Delaveau qu'il vienne chez moi le dimanche et nous nous rendrons chez vous. Vous n'y serez pas, mais tous pouvez laisser vos instructions à votre commis, auquel je remettrai les 600 fr, que je tous dois. Il m'a promis de tenir les dernières êpreuves prêtes. Nous en ferons la rêvision sêance tenante -- et le livre pourra paraître dès que vous le jugerez convenable.1 Agrêez l'assurance de mes sentiments distinguês.

J. Tourguênerr.

   Paris.
   Ce 10 sept., vendredi.
  

635. В. П. БОТКИНУ

8 (20) сентября 1857. Куртавнель

  

Куртавнель.

20-го сентяб. 1857.

Воскресение.

   Вообрази себе, милый друг, что эта ничтожная ранка в ноге до сих пор не дает мне ходить! Я попал в мускул и проколол его -- он и разболелся. Доктор уверяет, что дня через 3, 4 я буду совсем здоров -- но до сих пор я сижу на диване, и о поездке в Париж и думать нечего. Это очень досадно: во-1-х, я Иванова не увижу1, а во-2-х и в главных -- я с тобой, пожалуй, не прощусь2. Мне это ужасно неприятно -- но делать нечего.
   Я от Некрасова получил письмо из Петербурга3. Он, кажется, бодр, ездит на охоту и т. д. Если ты не уедешь до середы, то я еще не теряю надежды увидать тебя.-- Напиши мне два слова перед отъездом. Во всяком случае, обнимаю тебя и желаю всяких благ.

Твой

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Видел ты Тургеневых4 и получил свои 100 фр.? Передай им мое горестное положение.
  

636. Н. А. НЕКРАСОВУ

9 (21) сентября 1857. Куртавнель

  

Куртавнель.

9/21-го сентября 1857.

   Милый Некрасов, пишу тебе два слова в ответ на твое коротенькое письмо1. Я очень рад, что, по-видимому, ты здоров, бодр и на охоту ходишь. Через месяц назначаю тебе свидание у тебя на квартире и наперед заказываю индейку с рисом, которую сам разрезывать буду.-- Ты, вероятно, часто видишь Колбасиных: узнай, приискали ли они мне квартиру -- такую, какую бы мне хотелось. Я уже писал дяде2, чтобы он к 5-му октябрю выслал Колбасиным для меня 1000 руб. сереб. Ты видишь, что если я не умру, я непременно буду в Петербурге через месяц.
   С тех пор, как я тебе писал, ничего не произошло замечательного. О свадьбе Фета я тебе уже, кажется, писал3; притом он сегодня уже должен быть в Петербурге.-- Гончаров прочел нам с Боткиным своего оконченного "Обло-. мова"; есть длинноты, но вещь капитальная -- и весьма было бы хорошо, если б можно было приобрести ее дли "Современника" -- тем более что его сделка с "Русским вестником" расклеилась4. Он уехал в Дрезден -- и мы, может быть, вместе вернемся через Варшаву; если же ой приедет раньше меня, не упускай его из виду; а я уж запустил несколько слов; -- всё дело будет в деньгах.
   Надеюсь привезти мою повесть оконченною5; здоровье мое поправилось, т. е., говоря точнее, болезнь временно притихла.
   Лишь бы выкарабкаться на берег, а там еще, быть может, ноги послужат. Поцелуй за меня Анненкова -- и скажи ему, что я непременно рассчитываю на его пребывание нынешней зимой в Петербурге. О. А. Тургенева здесь -- т. е. в Париже. Я ее видел мельком. Я видел также Орлова, который велит тебе кланяться. Вообрази, он много стихов твоих знает наизусть.
   Итак, до свиданья -- будь здоров, это главное -- авось мы еще не утонем.

Твой

Ив. Тургенев.

  

637. В. Я. и Д. Я. КОЛБАСИНЫМ, Н. А. НЕКРАСОВУ и П. В. АННЕНКОВУ

16 (28) сентября 1857. Куртавнель

  

Куртавнель.

28/16-го сентября 1857.

   Любезные и добрые мои петербургские друзья!
   Письмо мое вас удивит, я это знаю -- но делать нечего. Знайте же: вместо того чтобы возвратиться в Россию -- я с Боткиным еду в Рим, где провожу зиму -- и только на весну вернусь на родину. Причины, побудившие меня к такой внезапной перемене моих намерений, следующие: 1) Соблазнительная мысль провести зиму в Италии, а именно в Риме, прежде чем стукнуло мне 40 лет и я превратился в гриб1. 2) Надежда, почти несомненная, хорошенько поработать. В Риме нельзя не работать -- и часто работа бывает удачна. 3) Боязнь возвратиться в Петербург прямо к зиме. 4) Наконец, представившийся случай сделать это путешествие вдвоем с Боткиным2. А потому не сердитесь на меня и не забывайте, что мне будет там хорошо, коли бог даст.-- Ты, милый Некрасов, также не сердись. Если, как я надеюсь, я буду работать в Риме, то это для "Современника" будет полезнее моего присутствия -- и я оттуда буду высылать тебе всё, что сделано, начиная с повести (заглавие ей "Ася"),-- которую ты напечатаешь до нового года, за это ручаюсь тебе3.
   Ты сам знаешь Рим, и знаешь, что если там не работать, то уже нигде работать невозможно. Уверяю тебя, я жажду Уединения и работы. Вышло совсем напротив того, что мы Думали: ты в Петербурге, а я в Риме. Но, ей-богу, я этого пять дней тому назад и во сне не видал4. Обращаюсь к Вам теперь, милый Колбасин: -- оказывается, что квартера не нужна; но так как Вы, вероятно, уже наняли квартеру, то либо уступите задаток, либо постарайтесь сдать ее. Денег Вы должны были получить от дяди 1000 руб. сереб. Вы из этих денег возьмите, что будет нужно, но самое по возможности большее количество вышлите мне в Рим, poste restante. Также прошу непременно распорядиться высылкою туда "Современника" и "Русского вестника", начиная с сентября нынешнего года. Нужные на это деньги возьмите из этих 1000; но постарайтесь выслать мне сколь возможно больше. Я отсюда выезжаю 15-го окт. нов. ст. и, вероятно, через месяц уже буду совсем установлен в Риме. Как только я приеду туда, я Вам вышлю свой адресс. Но повторяю убедительную свою просьбу насчет журналов.
   Обращаюсь к Вам теперь, Annenkovius venerabilis! И обращаюсь с предложением странным, но естественным; приезжайте к нам в Рим! Как мы заживем! -- О. А. Тургенева, которую я видел в Париже, мне сказала, что Вы без того собирались в Рим -- вот случай! Это предложение исполнено эгоизма и не понравится петербургским Вашим друзьям -- но уж так люди устроены.
   Припадаю к стопам Писемского, Гончарова и всех других друзей, которых я так желал бы видеть и которых не увижу зимой. Пусть они простят меня великодушно!5
   Я пишу также дяде. Что касается до Степана, то его можно оставить в покое6. А Захара я прошу подождать меня до весны, на том же положении; я непременно желаю не расставаться с ним,-- скажите ему, что он потерпел год, может потерпеть еще полгода7.
   Перед отъездом из Парижа напишу вам еще -- а теперь желаю вам обоим всяких возможных благ.
   Не пеняйте и вы на меня. Обнимаю вас всех, жду писем, денег и журналов и остаюсь

ваш

Ив. Тургенев.

  

638. Н. А. НЕКРАСОВУ

20 сентября (2 октября) 1857, Куртавнель

  

Куртавнель.

20-го сентября/2-го октября 1857.

Милый Некрасов.

   Несколько дней тому назад я написал Колбасиным письмо, в котором было несколько строк на твое имя1. Ты уже узнал из него перемену моих намерений и поездку мою с Боткиным в Рим, где я проведу зиму. Тебя это, может быть, удивило, может быть, даже немного рассердило2; но уверяю тебя, что этак будет лучше. Кроме того что я в Риме буду иметь то уединение, которое теперь мне необходимо (и которое было бы мне невозможно в Петербурге, куда я попал бы, словно в омут) -- я только там надеюсь поработать и сделать что-нибудь порядочное. Если я действительно что-нибудь сделаю, то в Риме я могу быть полезнее "Современнику", чем в Петербурге. Я повторяю тебе почти то же, что я писал тебе в письме к Колбасиным, но я хотел бы, чтобы ты проникся этой мыслью и убедился бы в ее справедливости3.-- Я выезжаю отсюда через 10 дней с Боткиным -- из Рима напишу тебе тотчас.--Я просил Колбасиных о высылке мне "Современника" и "Русс<кого> вестника"; позаботься также об этом с своей стороны.
   За сим прощай, обнимаю тебя, кланяюсь всем друзьям и остаюсь

твой

Ив. Тургенев.

  

639. В. П. БОТКИНУ

21 сентября (3 октября) 1857. Куртавнель

  

Куртавнель.

3-го октября 1857.

   Милейший Василий Петрович, отвечаю тебе несколько слов на твое письмо1. Прежде всего, будь уверен, что, кроме смерти, в которой господь бог волен, ничего не может помешать исполнению моего намерения2.-- Объявляю также тебе, что я готов ночевать в Лионе, ибо сам уже не нахожусь в тех годах, чтобы скакать сломя голову -- и очень рад буду иметь общую квартеру и общий стол, с отдельными комнатами для работы. И потому пиши Иванову и сам сбирайся; а мне не для чего быть в Париже (где у меня всегда пузырь болит) раньше 12-го; в 3 дня я всё сделаю, что нужно -- да и делать почти нечего. Впрочем, я буду в Париже на будущей неделе в четверг (т. е. 8 числа) и переговорю с тобой. А потому -- до свиданья -- vale et me ama.

Твой

Ив. Тургенев.

  

640. П. В. АННЕНКОВУ

23 сентября (5 октября) 1857. Куртавнель

  

Куртавнель. 5 октяб. (23 сент.) 1857.

   Милый А<нненков>. На днях я получил письмо от Некрасова с приложением циркуляра на издание альманаха для семейства Белинского, но так как я недавно писал ему, то я предпочитаю поговорить с вами. Прежде всего -- скажите Некрасову, что я обещаю ему две статьи -- повесть или рассказ и воспоминания о Б<елинско>м. Я глазам не верю -- неужели позволили наконец альманах с именем Белинского на заглавном листе и с отзывами о нем!1 Как бы то ни было -- я с восторгом впрягаюсь в эту карету и буду везти из всех сил.
   Что же касается до моего внезапного путешествия в Рим, то, поразмыслив хорошенько дело, вы, я надеюсь, убедитесь сами, что для меня после всех моих треволнений и мук душевных, после ужасной зимы в Париже -- тихая, исполненная спокойной работы зима в Риме, среди этой величественной и умиряющей обстановки, просто душеспасительна. В Петербурге мне было бы хорошо со всеми вами, друзья мои -- но о работе нечего было бы думать; а мне теперь, после такого долгого бездействия, предстоит либо бросить мою литературу совсем и окончательно, либо попытаться: нельзя ли еще раз возродиться духом? Я сперва изумился предложению (В. П. Боткина), потом ухватился за него с жадностью, а теперь я и во сне каждую ночь вижу себя в Риме. Скажу без обиняков: для совершенного моего удовлетворения нужно было бы ваше присутствие в Риме; мне кажется, тогда ничего не оставалось бы желать... Вы, сколько я помню, собирались ехать в Рим; что бы вам именно теперь исполнить это намерение? Право, подумайте-ка об этом. Славно бы мы пожили вместе! Если вы не приедете, я буду часто писать вам и Некрасову. Я надеюсь, что болезнь моя не схватит опять меня за шиворот; в таком случае я, разумеется, буду молчать, но я надеюсь, что она не придет снова. Прощайте, друг мой П<авел> В<асильевич>. Пришлите мне 7-й том Пушкина2 в Рим. Обнимаю вас!
  

641. ПОЛИНЕ ТУРГЕНЕВОЙ

29 сентября (11 октября) 1857. Куртавнель

  

Courtavenel,

dimanche 11 octobre.

   Ma chère Paulinette, je ne m'en vais d'ici que mardi1 -- ainsi ne m'attends pas demain. Mardi à midi je viendrai te voir et nous arrangerons pour passer la journêe de mercredi ensemble.
   Je t'embrasse,

Ton père

J. Tourguêneff.

  

642. С. П. ГАЛАХОВОЙ

3 (15) октября 1857. Париж

  
   Пишу Вам эти немногие строки для того только, чтобы извиниться в том, что я не простился с Вами -- все эти дни собирался быть у Вас и разные поездки и т. д. мне мешали. Надеюсь, что я буду счастливее в Петербурге -- и что мы будем часто видеться зимою1.-- Кланяюсь Вашему мужу, всему Вашему семейству и крепко жму Вам руку -- прошу не поминать лихом.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

   Четверг.
   P. S. Завтра в 7 часов уезжаю я в Рим.
  

643. В. П. БОТКИНУ

4 (16) октября 1857. Париж

  

Милый Боткин!

   Кормил до усов, корми до бороды. Будь так добр, согласись остаться до завтра. Новая явилась причина, которую я тебе сообщу. Я предлагаю тебе взамен сегодня после завтрака в Cafê du Helder (куда я приду в 1/2 12-го) отправиться вместе в Лувр1; мы с тобой никогда там вместе не были.-- Завтра едем непременно. Очень тебе буду обязан, если ты согласишься.

Твой

Ив. Тургенев.

   На обороте:

Monsieur Wassily Botkine.

Rue du Helder, No 16,

Hôtel du Brêsil.

  

644. ЛУИ ВИАРДО

4 (16) октября 1857. Париж

  

Paris.

Се 16 octobre 57.

Mon cher ami,

   Notre voyage est retardê d'un jour, c'est demain que nous partons1. J'ai vu Templier2, je lui ai parlê de notre traduction3. Il dit qu'il ne pourrait pas la faire paraître avant celle deMarmier, qui sera un peu retardêe par l'envoi des êpreuves à Rome4.
   Il y a dans le "Journal des Dêbats" un grand article de M. Ratisbonne sur Manin, très bien fait5.
   Voici les quelques lignes que je vous propose d'ajouter â la fin des "Grands Bois"6:
   "-- Allons donc, Yêgor", s'êcria Kondrat, qui, pendant ce temps, s'êtait installê sur le {Далее зачеркнуто: siège de} devant de la têlêga, "viens t'asseoir à côtê de moi, A quoi rêves-tu? Est-ce à ta vache?"
   "-- A, sa vache!",- rêpêtais-je en levant les yeux sur le grave et placide visage d'Yêgor. Il semblait rêver en effet et regardait au loin dans la campagne qui commenèait à s'assombrir dêjà.
   "-- Oui", continua Kondrat, "il a perdu sa dernière vache cette nuit. Il n'a pas de chance, il faut l'avouer".
   "Yêgor s'assit sans mot dire dans la têlêga, et nous partîmes... Il savait ne pas se plaindre, lui".
   Quant aux "3 Rencontres", je vais tâcher de vous l'envoyer de Rome. Mais le volume est dêjà assez rempli comme cela, et vous pouvez le considêrer comme terminê, dès à prêsent7.
   Mille amitiês à tout Courtavenel. Je vous serre cordialement la main {Далее зачеркнуто: et vous}.

Votre tout dêvouê

J. Tourguêneff.

  
   P. S.-- Si vous mettez le "Rossignol", effacez la phrase: "Dieu qui lui a donnê la voix, lui a ôtê l'esprit"8.
  

645. ПОЛИНЕ ВИАРДО

9 (21) октября 1857. Ницца

  

Nice.

Mercredi 21 octobre 57.

   Chère Madame Viardot, mon compagnon de voyage et moij nous avons mis hier soir le pied sur la terre d'Italie1. Elle ne nous a reèus qu'en rechignant, car il fait un temps dêtestable depuis deux jours, il pleut, il vente, il fait froid. Nous avons quittê Paris samedi et nous avons couchê trois fois en route : à Lyon, à Marseille et à Draguignan. (N. B. Que Marseille est donc insipide!!) Le pays entre Draguignan et Nice est charmant -- on traverse une partie des Alpes Maritimes, des points de vue dêlicieux s'offrent à chaque pas. Puis il est toujours si agrêable, je dirais presque si êmouvant de sentir qu'on approche de l'Italie... Une seule chose nous manquait, hêlas! ... la jeunesse... Mais "tu piaules trop tard"2. Nice, autant qu'on peut en juger à travers le voile de la pluie, est une jolie ville; pourtant, les maisons y sont trop grandes. (N. B. Ce matin, j'en ai vu s'êcrouler une qu'on êtait en train de bâtir; heureusement, personne n'a êtê blessê.) Le contraste des proportions gigantesques de ces maisons et du vide des rues leur donne un air ennuyê et avide à la fois; on voit qu'elles attendent, bouche bêante,les voyageurs. Mais la vêgêtation est splendide. Des palmiers, des orangers, des magnolias, puis toutes sortes d'arbres exotiques et êtranges paraissant parfaitement à leur aise et at home... Je ne parle plus des oliviers ênormes, des pins à parasol, etc., etc. Demain nous repartrons pour Gênes, il y a encore fort peu de monde ici, et puis il me tarde de me trouver à Rome, dans mon coin devant ma table à travail.
   Je m'imagine que vous devez être encore à Courtavenel, et cependant je vous adresse cette lettre rue de Douai, car avant qu'elle arrive, je crois que vous serez dêjà à Paris. J'ai passê toute une journêe avec Pauline -- nous sommes allês aux Italiens ensemble. Elle a un très bon cœur, la fillette, et je pense souvent à elle avec beaucoup d'affection.
   Vous ne m'avez pas envoyê votre romance3! Enfin, j'espère que vous aurez la bontê de me l'envoyer à Rome. Je serais si heureux de trouver à mon arrivêe une lettre de vous à la poste restante.
   Ecrivez-moi si vous avez l'intention de rester à Paris jusqu'au Nouvel An. Le roi de Prusse allant mieux, il est probable que vous ferez le voyage de Berlin4.
   Je vous êcrirai de Florence. Je verrai demain la cêlèbre "Corniche"5, malheureusement, la pluie n'a pas du tout l'air de vouloir cesser. Enfin, je vous dirai ce que j'aurai vu.
   Garibaldi se prêsente à Nice pour la deputation6; si j'êtais Italien, il aurait ma voix, bien sûr. J'ai toujours eu beaucoup de sympathie pour lui.
   Adieu, theuerste Freundinn; soyez heureuse et bien portante. Mille choses à Viardot et à tous les vôtres. Je vous embrasse tendrement les mains et suis

votre

J. Tourguêneff.

  

646. ПОЛИНЕ ВИАРДО

15 (27) октября 1857. Генуя

  

Gênes,

le 27 octobre 57.

Mardi.

   Je vous êcris deux mots d'ici, chère Madame Viardot -- une heure avant de m'embarquer pour Livourne et Cività Vecchia.-- Il y a quatre jours que nous1 sommes ici -- c'est trois jours de plus qu'il ne faudrait rester à Gênes -- une malle oubliêe par le conducteur à mi-chemin nous a retardês -- puis, le bateau à vapeur a manquê -- enfin, nous partons aujourd'hui, et si Dios quiere, après-demain soir, nous serons à Rome2.-- Nous avons eu du bonheur avec la Corniche, il a fait un temps radieux.-- La Corniche est une vraie merveille -- surtout la première moitiê -- on est suspendu entre le ciel et la mer -- on roule à travers toutes sortes de parfums, de magnificences -- c'est magique -- vous sentez la beautê vous entrer à grands flots sereins par les yeux dans l'âme -- on est tout inondê, tout submergê de beautê. Et puis imaginez-vous que nous avons vu pendant les deux jours de notre voyage sur la Corniche plus d'admirables visages de femme que dans des annêes entières partout ailleurs.-- Quel sang gênêreux et quelle variêtê de types! -- Une simple servante qui est venue nu-pieds reconduire un vieux bonhomme dans les environs de Savone nous a frappês comme êtant la crêature la plus ravissante que nous ayons jamais vue.--
   Gênes est une très belle ville -- mais les femmes y sont (quoique les Guides disent le contraire) repoussantes.-- Tous les Gênois ont la tête grosse, les jambes de travers, les traits lourds et une tendance au goître -- rien que cela! -- Il y a de fort beaux palais et des rues immondes -- (à propos, j'ai trouvê l'original du Ribera de Viardot3 dans lô palais Balbi; un portrait de Van Dyk -- le marquis de Brignoles sur un grand cheval gris4 -- est "un portento"), La description de Gênes dans la "Daniella" de Mme Sand5 est très fidèle.-- Ne lisez pas -- si vous avez Г intention de lire "Daniella" -- le 2d volume; c'est si mauvais que cela en devient triste; mais il y a de belles choses dans le 1-er volume, quoique le caractère de Daniella soit impossible ; mais j'ai dêjà remarquê plus d'une fois que ce qui choque le moins les Franèais dans une œuvre d'art c'est l'absence de vêritê.
   Je suis allê trois fois au thêâtre.-- J'ai vu au "Carlo Felice" la "Linda" (avec le joli petit duo favori)6 -- et "L'Elisire"7. Une Mme Poggi remplissait les rôles de primadonna; elle a une voix de deux sous -- mais elle chante agrêablement et a du charme; les autres êtaient des cani. -- Le public êtait froid; mais il ne l'êtait malheuresement pas le troisième soir au thêâtre Apollo! On y donnait un opêra bouffe d'un maestro de Giosa (Don Checco)8.-- Vous dire jusqu'à quel point c'êtait "wretched" -- est impossible.-- Du Verdi de la plus ignoble espèce9, un fortissimo perpêtuel, des hurlements unisono -- et de la part du public des applaudissements forcenês! -- Quelle dêgoûtante bêtise! Le rôle de D Checco (une espèce de pauvre diable toujours transi et affamê) -- êtait rempli par un jeune garèon du nom de Ciampi, qui ne manque pas de talent -- mais qui va se tuer au mêtier qu'il fait.-- Cette brutalitê dans la dêcadence fait mal à voir -- et pourtant, c'est la patrie de Rossini!
   J'espère -- (l'homme est ainsi fait!) trouver une lettre de vous à Rome -- quel bonheur cela serait! -- Je vous êcrirai dès le lendemain de notre arrivêe.-- Il y a eu de grandes inondations dans le Piêmont10 -- et nous avons vu pas mal de ponts renversês.-- J'ai traversê une rivière sur le dos d'un homme, qui a manquê me jeter à l'eau.--
   Adieu, theuerste Freundinn. Mille choses à Viardot et à tout votre monde. Embrassez Pauline de ma part et permettez-moi de vous baiser tendrement les mains.

Votre J. Tourguêneff.

  

647. A. A. ИВАНОВУ

18 (30) октября 1857. Рим

  

Любезный Александр Андреевич,

   Мы с Боткиным приехали сегодня в Рим, ходили в Вашу студию1, не застали Вас и очень желали бы Ваc видеть -- приходите сегодня вечером в Hôtel d'Europe, piazza di Spagna No комнаты 36. Вы бы очень нас обязали -- мы никуда не выходим. До свидания.

Ваш

Ив. Тургенев.

   Пятница.
  

648. ПОЛИНЕ ТУРГЕНЕВОЙ

21 октября (2 ноября) 1857. Рим

  

Rome.

Се 2 novembre 1857.

Chère Paulinette,

   Il y a trois jours que je suis arrivê ici après un voyage fort peu fatigant et très agrêable1 -- je suis descendu à l'Hôtel d' Angleterre, mais tu ferais mieux de m'êcrire poste restante à Rome (Italie). Il fait très beau temps et l'on ne dirait pas qu'on est dêjà en novembre. Les arbres ont encore à peu près toutes leurs feuilles. Je te prie de m'êcrire aussitôt que tu auras reèu ma lettre et de me donner des nouvelles de Mme Viardot et de toute sa famille. J'espêrais, à mon arrivêe ici, trouver une lettre d'elle-- mais il paraît que les absents ont tort2. Parle-moi de ta santê, de tes occupations -- enfin dis-moi tout ce qui te passera par la tête, en ayant soin d'êcrire lisiblement. Les journaux disent que Mlle Artôt est engagêe pour l'Opêra -- est-ce vrai?3 Salue-la de ma partj si tu la vois. Comment va la santê de M. Scheffer? Mme Viardot va-t-elle à Londres?4 Sur toutes ces questions rêponds-moi avec prolixitê -- et vite. J'êcris aujourd'hui même à Mme Viardot. Adieu, ma chère fillette -- travaille bien.-- Je t'aime beaucoup et t'embrasse de même.

Ton père

J. T.

  

649. П. В. АННЕНКОВУ

31 октября (12 ноября) 1857. Рим

  

Рим, 31 октяб. (12 нояб.) 1857.

   Милый А<нненков>, ваше письмо меня очень обрадовало1, и я надеюсь, что переписка наша оживится снова. Нам с вами надобно непременно, хотя изредка, писать друг к другу. Вот уже скоро две недели, как я в Риме; погода стоит чудесная; но болезнь моя опять принялась грызть меня. Это очень меня огорчает, потому что, если бы не эта мерзость, я бы работал. Я это чувствую, и даже, несмотря на болезнь, уже кое-что сделал. Не буду говорить вам о Риме -- мало сказать не стоит, много -- невозможно. Я знакомлюсь с ним помаленьку -- спешить не для чего, ходил на вашу квартиру в Via Felice; но уже всё изменилось с тех пор, и хозяин другой -- расспрашивать было некого. Постараюсь исполнить ваше желание и напишу для Корша письмо, то есть -- два или три письма, не знаю, будет ли интересно2, "Современник" имеет право на меня сердиться; но, право же, я не виноват. Говорят, Некрасов опять стал играть.,. Вы воображаете, что мне "со всех сторон" пишут!3 Никто мне не пишет. А потому давайте мне сведений как можно больше.
   Познакомился я здесь с живописцем Ивановым и видел его картину4. По глубине мысли, по силе выражения, по правде и честной строгости исполнения вещь первоклассная. Недаром он положил в нее 25 лет своей жизни. Но есть и недостатки. Колорит вообще сух и резок, нет единства, нет воздуха на первом плане (пейзаж в отдалении удивительный), всё как-то пестро и желто. Со всем тем я уверен, что картина произведет большое впечатление (будут фанатики, хотя немногие), и главное: должно надеяться, что она подаст знак к противодействию Брюлловскому марлинизму5. С другой стороны, византийская школа князя Гагарина...6 Художеству еще худо на Руси. Остальные здешние Русские артисты -- плохи. Сорокин кричит, что Рафаэль дрянь и "всё" дрянь, а сам чепуху пишет; знаем мы эту поганую рассейскую замашку7. Невежество их всех губит. Иванов -- тот, напротив, замечательный человек; оригинальный, умный, правдивый и мыслящий, но мне сдается, что он немножко тронулся: 25-летнее одиночество взяло свое. Не забуду я (но это непременно между нами), как он, во время поездки в Альбано, вдруг начал уверять Боткина и меня -- весь побледневши и с принужденным хохотом -- что его отравливают медленным ядом, что он часто не ест и т. д.8 Мы очень часто с ним видимся; он, кажется, расположен к нам.
   Вы меня хвалите за мое намерение прожить зиму в Риме. Я сам чувствую, что эта мысль была недурная -- но как мне тяжело и горько бывает, этого я вам передать не могу. Работа может одна спасти меня, но если она не дастся, худо будет! Прошутил я жизнь -- а теперь локтя не укусишь. Но довольно об этом. Все-таки мне здесь лучше, чем в Париже или в Петербурге.
   Не знаю, писал ли я вам, что в Париже встретил Ольгу Александровну9. Она не совсем здорова и зиму будет жить в Ницце. Здесь из Русских пока никого нет: ждут Черкасских10.
   Боже вас сохрани не прислать мне 7-го тома Пушкина, переписку Станкевича и ваше письмо о Гоголе11. Справьтесь у Некрасова и Колбасиных, как сюда пересылались книги -- и так и поступайте.
   Со вчерашнего дня стал дуть tramontano -- а то такая теплынь стояла, что сказать нельзя. Третьего дня мы с Боткиным провели удивительный день в villa Pamfili. Природа здешняя очаровательно величава -- и нежна, и женственна в то же время. Я влюблен в вечно зеленые дубы, зончатые пинии и отдаленные, бледно-голубые горы. Увы! я могу только сочувствовать красоте жизни -- жить самому мне уже нельзя. Темный покров упал на меня и обвил меня; не стряхнуть мне его с плеч долой. Стараюсь, однако, не пускать эту копоть в то, что я делаю; а то кому оно будет нужно? Да и самому мне оно будет противно.
   Боткин здоров; я с ним ежедневно вижусь, но я не живу с ним. В его характере есть какая-то старческая раздражительность -- эпикуреец в нем то и дело пищит и киснет; очень уж он заразился художеством12.
   Напишите мне всё, что узнаете, услышите о Толстом и его сестре13. Я не думаю, чтобы вам понравилось его последнее произведение, но у него есть другие, хорошие вещи14. Он вас очень любит.
   Познакомились ли вы с графиней Ламберт? Она того желала, и я вам советую. Я опять напишу ей письмо через ваше посредничество. На этот раз пойдите к ней.
   Ну вот -- переписка благополучно возобновлена; смотрите же, чтобы она не прекратилась. Поклонитесь всем друзьям, а вам я крепко жму руку. Читали ли вы "Историю Рима" Момзена?15. Я ею здесь упиваюсь.

Весь ваш И. Т.

  
   P. S. Напишите мне досконально: Базунов не пострадал от моих повестей?16 Если нет, мое самолюбие было бы несколько успокоено.
  

650. Е. Е. ЛАМБЕРТ

3 (15) ноября 1857. Рим

  

Рим.

3/15-го ноября 1857.

Любезнейшая графиня,

   Я считаю еще себя в долгу у Вас за Ваше большое и милое письмо, полученное мною в апреле месяце; потому что я не могу никак признать маленькую мою записку и Вам за серьезный ответ1. Я тогда располагал вернуться к зиме в Россию -- и потому, надеясь скоро свидеться с Вами, не считал нужным распространяться на бумаге; но вместо Петербурга я попал в Рим и раньше мая месяца в Россию не приеду. Отчасти это сделалось случайно: один мой хороший приятель2 отправлялся в Рим и пригласил меня с собою; но была также и причина, почему я так скоро согласился. В последнее время я, вследствие различных обстоятельств, ничего не делал и не мог делать3; я почувствовал желание приняться за работу -- а в Петербурге это было бы невозможно; меня бы там окружили приятели, которых бы я увидал с истинной радостью, но которые помешали бы мне (да я сам бы себе помешал) уединиться; а без уединения нет работы. Рим именно такой город, где легче всего быть одному; а захочешь оглянуться -- не пустые рассеянья ожидают тебя -- а великие следы великой жизни, которые не подавляют тебя чувством твоей ничтожности перед ними, как бы следовало ожидать -- а, напротив, поднимают тебя и дают душе настроение несколько печальное, но высокое и бодрое. Если я и в Риме ничего не сделаю,-- останется только рукой махнуть.
   В человеческой жизни есть мгновенья перелома, мгновенья, в которых прошедшее умирает и зарождается нечто новое; горе тому, кто не умеет их чувствовать,-- и либо упорно придерживается мертвого прошедшего, либо до времени хочет вызывать к жизни то, что еще не созрело. Часто я погрешал то нетерпением, то упрямством; хотелось бы мне теперь быть поумнее. Мне скоро сорок лет; не только первая и вторая, третья молодость прошла -- и пора мне сделаться если не дельным человеком, то по крайней мере человеком, знающим, куда он идет и чего хочет достигнуть. Я ничем не могу быть, как только литератором -- но я до сих пор был больше дилетантом. Этого вперед не будет4.
   Пока я наслаждаюсь Римом и его прекрасными окрестностями. Погода стоит чудесная; почти не веришь глазам, встречая в ноябре месяце только что распускающиеся розы. Но не столько поражают меня эти необыкновенности, как вообще весь характер здешней природы. Такая ясная, кроткая и возвышенная красота разлита всюду!
   Русских здесь немного -- по крайней мере я знаком с немногими5. Да и бог с ними! Из 50 заграничных Русских -- лучше не знакомиться с 49-ю. Всех их втайне съедает скука, та особенная, заграничная скука Русская, о которой я когда-нибудь напишу статейку6. Из здешних художников самый замечательный Иванов -- и в его картине (которую он мне показал под секретом) -- есть первоклассные красоты.
   А что делается у нас в России? Здесь ходят разные противоречащие слухи7. Если б не литература, я бы давно вернулся в Россию; теперь каждому надобно быть на своем гнезде. В мае месяце я надеюсь прибыть в деревню -- и не выеду оттуда, пока не устрою моих отношений к крестьянам. Будущей зимой, если бог даст, я буду землевладельцем, но уже не помещиком и не барином8.
   Это письмо отнесет Вам Анненков. Познакомьтесь с ним; Вы его полюбите. Он прекрасный, умный и милый человек9.
   Напишите мне несколько слов (по-французски, разумеется) о Вас самих; о Вашем муже и Вашем сыне. Всё ли Вы живете на Фурштатской, и что делает Ваша приятельница Mme Vêriguine? Очень бы я был Вам благодарен, если б Вы мне сказали слово о том, где вдова Еврейнова и что делает ее необыкновенная дочь Лидия?
   Прощайте; желаю Вам всех возможных благ и крепко жму Вашу руку. Мой адресс -- Rome, poste restante. Это вернее всего.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

   Р. S. Пришлите мне Ваш верный адресс.
  

651. А. А. ФЕТУ

7 (19) ноября 1857. Рим

  

Рим.

7/19-го ноября 1857.

   От Боткина получал я постоянные известия об Вас1, любезнейший Афанасий Афанасьевич -- и вот, наконец, пришло от Вас письмецо ко мне, за которое сердечное Вам спасибо. Я очень рад слухам о Вашем счастье2 -- и хотя искренно сожалею о потере всех парижских дорогих покупок3, однако при отсутствии большего несчастья -- это еще с рук сойти может. Взгляните на этот пожар как на перстень Поликратов, брошенный в дар завистливым богам4.-- А потрохи не дождались меня!5 Что делать! Частью виновато в этом красноречие В<асилия> П<етровича>6,-- а частью мне самому не хотелось вернуться в Россию после годовой отлучки -- с пустыми руками. Я надеялся, что, расставшись с Парижем, я расстанусь с мсею болезнью-; я рассчитывал на здешний климат... Но увы! j'ai comptê sans mon hôte... Болезнь поймала меня и здесь -- и так больно кусается, что я, пожалуй, не вытерплю и уеду из Рима, как уже уехал из Парижа и других мест. Плохо мне -- да что говорить об этом.
   Спасибо за известие о Толстом и его {Далее зачеркнуто: жене} сестре7. Скажите им, что очень они не худо бы сделали, если б написали мне.
   Что Вам сказать о Риме? Вы здесь были -- и сами знаете, какое он впечатление производит на нашего брата, северяка8. Если б не гнусная моя болезнь, не выехал бы отсюда, право.-- Стихотворение Ваше "Аполлон" -- мне не очень нравится. Слишком старательно, мелко-подробно и общего впечатления не передает9. Ему так же далеко до стихотворения "Милосская Венера"10, как самому Аполлону (я говорю о статуе) -- до Луврской богини11. Но пишите, пишите стихотворений как можно больше: у Вас из 10 всегда одно превосходно -- а это --" огромный процент. А бог даст, в будущем году издадим еще книжечку.
   Поклонитесь от меня Аксаковым, в особенности же Сергею Тимофеевичу. Я его адресса не знаю, но я напишу ему на Ваше имя12. Скажите Толстому, чтоб он выслал мне свой адресс (и сестрин); Разве он намерен поселиться в Москве? Познакомились ли Вы с его братом Николаем?
   Сообщенные подробности о Писемском и Островском -- не слишком отрадны. Но что прикажете делать? У всякого человека своя манера блох ловить. Боюсь я, что при этаком поведение Писемский себя ухлопает; Островский -- тот здоров. Эти два весьма замечательных и чрезвычайно талантливых Русских человека не брали себя в руки, не ломали себя; а Русскому человеку это совершенно необходимо. Талант их от этого, может быть, уцелел -- да ведь он с другой стороны затрещать может13.
   Вы пишете, что Григорьева нет в Москве -- а не пишете -- где же он? Может быть, он где-нибудь здесь, поблизости -- и его можно было бы увидеть, если не залучить14. Несмотря на мое калечество -- я кое-как принялся за работу; но трудно и вяло подвигается она. Я разорен весь, вот как в детстве, бывало, мы разоряли муравейник. Где его справить!
   Прощайте, будьте здоровы Вы, по крайней мере. Дружески жму Вам руку и остаюсь

преданный Вам

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Кланяюсь Вашей жене и благодарю за память. Поклонитесь также Вашей сестре. Боткин здоров и весел.
  

652. Н. А. НЕКРАСОВУ

22 ноября (4 декабря) 1857. Рим

  

Рим.

22-го ноября/4-го декабря 1857.

  

Любезный Некрасов,

   Спешу тебя уведомить, что я на днях кончил, наконец, повесть для "Современника" листа в 3 1/2 или даже 4 печатных,-- а чтобы ты не сомневался в истине моих слов, прилагаю свидетельство Боткина, которому я ее прочел1. Остается сделать несколько поправок и переписать. Я уже принялся за то и за другое -- и надеюсь, что она вышлется мною отсюда дней через 10, т. е. в начале нашего декабря. Следовательно, она поспеет к январской книжке2. Желаю, чтобы она вам понравилась.
   Досюда доходят о тебе благоприятные слухи. Ты, говорят, здоров и весел. Желал бы услышать подтверждение этого от тебя самого3. Напиши мне сюда, poste restante.-- Болезнь моя сильно меня кусала, так что я даже собирался отсюда выехать, но в последнее время полегчило. Я каждый день вижусь с Боткиным, разъезжаю с ним и т. д. Рим мне очень нравится.-- Я просил Панаева выслать мне из долженствующих прийтись мне денег 600 фр. Ггаману в Париж; исполнил ли он мою просьбу? -- Я вижу из объявления, что хотите в "Для легкого чтения" поместить "Помещика" -- я согласен, но с непременным условием: опустить строфу о славянофилах. Ради бога, прими свои меры,-- если ты не хочешь меня огорчить сильно4. Жду высылки "Современника" -- сюда, если это только возможно. Хотелось бы увидеть "очима своима" -- будут ли в нем приведены в исполнение те усовершенствования, о которых мы толковали.
   Извини краткость этой записки: время мое всё уходит на переписывание "Аси"; повесть зовут: "Ася". В другой раз напишу подробнее. Кланяюсь всем друзьям.

Твой

Ив. Тургенев.

  
   Сим свидетельствую, что Тургенев действительно прочел мне оконченную повесть: "Асю" {Приписка от имени В. П. Боткина написана Тургеневым.}.

В. Боткин {Подпись -- автограф В. П. Боткина.}.

  
   На обороте:
  
   Я вижу, что "Провинциалку" напечатали в "Д<ля> л<егкого> ч<тения>". Помнится, она появилась в "От<ечественных> зап<исках>" с миллионом опечаток -- надеюсь, что их выправили5. Другие мои комедии (как-то "Месяц в деревне" и т. д.) прошу тебя не печатать, ибо я хочу их издать отдельно, предварительно поправивши и переделавши6.
  

653. ПОЛИНЕ ТУРГЕНЕВОЙ

22 ноября (4 декабря) 1857. Рим

  

Rome.

Се 4 dêcembre 1857.

Chère petite,

   Je te remercie de penser à moi de temps en temps. Tes deux lettres m'ont fait bien du plaisir -- elles m'en auraient fait davantage si l'êcriture {Далее зачеркнуто: êtait} avait êtê plus lisible et l'orthographe moins dêsordonnêe. Tu connais mon vieux refrain: rêflexion et attention! Ne te hâte pas tant dans tout ce que tu fais -- tu as du temps devant toi.
   La princesse Troubetzkoï va bientôt revenir à Paris, elle pourrait te faire chercher un dimanche: tu diras de ma part à Mme Harang que je l'autorise à te confier à la personne que cette dame enverra. Cela pourra t'amuser un peu, pendant l'absence de Mme Viardot1. Seulement je te recommande de ne pas faire la sauvage. Quel est ce conseil que tu voulais me demander dans ta première lettre? Il ne faut pas de ces rêticences avec moi.
   Soigne bien ton piano et ton anglais -- si tu veux me faire bien du plaisir.
   Écris-moi si tu as besoin de quelque chose.
   Salue Mme Harang de ma part -- je t'embrasse sur les deux joues.

Ton père

J. Tourguêneff.

  
   P. S. Mon frère2 a êtê à Paris -- mais il est dêjà revenu en Russie.
  

654. Л. H. ТОЛСТОМУ

25 ноября (7 декабря) 1857. Рим

  

Рим.

28-го {Так в подлиннике.} ноября/7-го декабря 1857.

   Милый Толстой, четвертого дня принес мне Боткин Ваше письмо; -- говорю Вам спасибо и отвечаю1. (Кстати, большого Вашего письма в Fêcamp я не получал -- я в Фекане вовсе не был; впрочем, я написал туда, чтобы мне его выслали, если оно не затерялось)2 Причина приезда моего в Рим -- вместо возвращения в Россию -- очень проста, хотя, в сущности, причина эта имеет три корня, а может быть, и четыре. 1) Я побоялся возвратиться в Россию на зиму; 2) Мне хотелось приехать с пустыми руками, а в Риме я надеялся поработать и не обманулся; 3) Мысль увидать Италию вместе с Боткиным мне понравилась; 4) Весною, возвращаясь в Россию -- я еще раз увижу близких мне людей3. Кажется, всё здесь мне было бы очень и очень хорошо, если б проклятая болезнь не принялась опять грызть меня; боюсь я, она отсюда меня выживет.-- Разъезжая с Боткиным по окрестностям, по развалинам, под этим "благосклонным" небом, мы беспрестанно вспоминаем о Вас. Нам было бы хорошо от Вашего присутствия -- а Вам, я думаю, Рим и понравился бы и принес много пользы. Вы бы, наверное, здесь славно работали; даже я стряхнул здесь свою лень и написал повесть, которая на днях отправляется в Петербург. Я ее прочел Боткину: он дал мне дельные советы, которыми я воспользовался4.
   Как-то Вы поживаете в Москве? С Вашей сестрой жить очень легко -- но Вы не умеете жить легко5. Вы хотите во всем полноту и ясность -- и хотите всё это тотчас. Вы беспрестанно щупаете пульс своим отношениям с людьми и собственным ощущениям: всё это мешает гладкому и легкому течению дня. Мне сдается, что Вам в Москве будет скучно, и Вы будете вдруг метаться из стороны в сторону; а Вамбы теперь надобно спокойно и вкусно работать. Я не хочу верить, чтобы нынешнее юридическое направление литературы Вас сбило с толку; я на днях прочел щедринского "Жениха"6 -- и представить не могу, чтобы можно было придавать какое-либо значение таким грубым штукам; оно, может быть, полезно, но позволить этому хотя на волос возыметь влияния на собственную деятельность -- непростительно; идите своей дорогой и пишите -- только, разумеется, не Люцернскую морально-политическую проповедь7 -- Боткин мне очень хвалил начало Вашего Кавказского романа8. Вы пишете, что очень довольны, что не послушались моего совета -- не сделались только литератором9. Не спорю, может быть, Вы и правы, только я, грешный человек, как ни ломаю себе голову, никак не могу придумать, что же Вы такое, если не литератор: офицер? помещик? философ? основатель нового религиозного учения? чиновник? делец? Пожалуйста, выведите меня из затруднения и скажите, какое из этих предположений справедливо.
   Я шучу -- а в самом деле, мне бы ужасно хотелось, чтобы Вы поплыли, наконец, на полных паРусах. С каким бы удовольствием сидел я бы теперь между Вашей сестрой и Вами и спорил бы с Вами до упаду, но весело и дружелюбно, между тем как брат Ваш Николай тут же бы присутствовал и вмешивал бы изредка в наши речи свое умное слово! Пожалуйста, поклонитесь ему от меня и известите, не пишет ли он чего-нибудь: в его записках были восхитительно поэтические страницы10.-- Видаете Вы Аксаковых и как Вы с ними? Я на днях напишу Сергею Тимофеевичу; мне хочется возобновить переписку с ним.
   До меня уже не впервые доходят слухи,: что дядя мой не так управляет моим именьем, как бы следовало. Что ж мне было делать? Сам я не умел с этим {Далее зачеркнуто: сделать} сладить -- сделал всё, что мог, т. е. назначил себе небольшую сумму на годовой прожиток, 3600 руб. сер. Зато я решился посвятить весь будущий год на окончательную разделку с крестьянами; хоть всё им отдам -- а перестану быть "барином". На это я совершенно твердо решился -- и из деревни не выеду, пока всего не кончу.
   Боткин здесь стал молодцом. Нога не болит, дух бодр и свеж. Из остальных Русских один художник Иванов человек замечательный и умный; другие наши художники -- дурачки, зараженные брюлловщиной11,-- и бездарные, то есть не то что бездарные, все они с средствами -- да ничего из этих средств сделать не умеют. Живут с девками, бранят Рафаэля -- и только. Русского художества еще нет.
   Погода стоит удивительная. Розы цветут -- да меня это мало радует... Я убеждаюсь, что здешний климат мне не по шерсти. А жаль будет выехать.
   Напишите мне в Рим, poste restante.-- Поклонитесь всем московским приятелям (это будет нетрудно -- их у меня очень немного) -- пожмите руку Вашей сестры. Я не франкирую письма, чтобы оно верней дошло -- и Вы не франкируйте.
   Будьте здоровы и работайте.

Любящий Вас

Ив. Тургенев.

   P. S. Пришлите Ваш адресс.
  

655. Д. Я. и Е. Я. КОЛБАСИНЫМ

28 ноября (10 декабря) 1857. Рим

  

Рим.

28-го ноября/10-го декабря 1857.

   Пишу к вам с сокрушенным сердцем, друзья мои. Представьте мое положение: мне Рим чрезвычайно нравится, мне здесь во всех отношениях отлично -- а я не могу здесь остаться: болезнь, проклятая болезнь с совершенным остервенением напала на меня -- и по решению доктора здешний климат мне вреден! Приходится опять взяться за страннический посох: я становлюсь чем-то вроде Вечного жида1. С горечью на сердце покидаю милый Рим и еду в противную Вену, где, говорят, есть знаменитый доктор по болезням вроде моей. Как это мне тяжело -- и описать нельзя, но что толковать об этом... Я выезжаю отсюда через 4 недели; стало быть, прошу вас писать в Вену, poste restante. A писать прошу вас о следующих пунктах:
   1) Дошло до сведения моего, что дядя управляет скверно и разоряет мужиков. Соберите справки и отвечайте мне откровенно и положительно; это мне очень нужно -- и я надеюсь на вашу дружбу2.
   2) Завтра отправляется в редакцию "Современника" конченная мною здесь повесть "Ася". Я пишу Панаеву3, что я непременно желаю, чтоб, до напечатания, ее прочел Анненков4. А потому, так как Панаев может подумать, что я чепуху горожу, и Анненкову не даст знать о моей просьбе,-- прошу вас, тотчас по получении этого письма, сходить к Анненкову -- и предуведомить его об этом. Если он скажет, что печатать можно,-- я благословляю; если он встретит затруднения, пусть он тотчас мне напишет, в чем именно они состоят: я постараюсь их устранить, т. е. исправить что нужно и т. д.
   3) Напишите, разделались ли вы с квартерой и выслал ли дядя вольную Степана и как вы с ним устроились!
   4) Напишите также о вашем обоюдном здоровье, о семействе Тютчевых, об Анне Захаровне, о Дарии и проч. и проч. Коснитесь литературных вопросов: мы здесь как во тьме бродим, ничего не знаем и не слышим.
   Я вам еще раз напишу перед самым выездом из Рима; надеюсь, что, приехавши в Вену, найду ваше письмо. Дружески вас обнимаю и остаюсь

любящий вас

Ив. Тургенев.

  

656. П. В. АННЕНКОВУ

1 (13) декабря 1857. Рим

  

Рим.

1(13) декабря 1857.

   Любезнейший П<авел> В<асильевич>. Ваше умное, как день, письмо1 получено мною вчера -- я спешу отвечать вам; чтобы не сбиться и всё сказать, что следует и на своем месте, разобью мое письмо на пункты: 1) Литература. Вероятно, вы по получении этого письма уже будете знать, что я нарушил мое молчание, т. е. написал небольшую повесть, которая вчера отправлена в "Современник"2. Я и Панаева, и Колбасина просил о том, чтобы до напечатания повесть эта была прочтена вами и напечаталась не иначе как с вашего одобрения3. Не стану вам говорить о ней -- лучше я послушаю, что вы о ней скажете. В ней решительно нет ничего общего с современной пряной литературой -- а потому она, пожалуй, покажется fade. Повесть эту я окончил здесь. Я чувствую, что я здесь мог бы работать... (см. ниже пункт: Жалобы на судьбу). Кончивши эту работу, я сел за письмо Коршу, которое оказывается затруднительнее, чем я предполагал. Впрочем, непременно одолею все затруднения -- и дней через 5 или 6 надеюсь выслать это письмо на ваше имя2. 2) Жалобы на судьбу. Если здоровье вообще нужно человеку, то в особенности оно нужно ему тогда, когда он подходит к 40 годам, т. е. во время самой сильной его деятельности. Под старость болезнь дело обычное, в пору молодости -- интересное. Как же мне не пенять на судьбу, наградившую меня таким мерзким недугом, что по милости его я превращаюсь в Вечного жида. Вы из одного слова поймете мое горе: после 2-х месячной борьбы я с сокрушенным сердцем принужден оставить милый Рим и ехать черт знает куда -- в поганую Вену советоваться с Зигмундом. Здешний климат развил мою невралгию до невероятности, и доктор меня сам отсюда прогоняет. Ну, скажите -- не горько это? Не гадко? Я всячески оттягиваю и откладываю день отъезда -- но больше- месяца от нынешнего числа я не проживу здесь. Ведь надобно же, чтобы ко мне; привязалась такая небывалая болезнь. Поверьте -- никакие ретроспективные соображения тут не утешат. Однако, если вы будете отвечать мне тотчас (а это было бы очень мило с вашей стороны, потому что мне хочется поскорее узнать ваше мнение о моей повести) -- пишите еще пока в Рим. 3) Рим. Рим --- прелесть и прелесть. Зная, что я скоро расстанусь с ним, я еще более полюбил его. Ни в каком городе вы не имеете этого постоянного чувства, что Великое, Прекрасное, Значительное -- близко, под рукою, постоянно окружает вас и что, следовательно, вам во всякое время возможно войти в святилище. Оттого здесь и работается вкуснее, и уединение не тяготит. И потом этот дивный воздух и свет! Прибавьте к этому, что нынешний год феноменальный: каждый день совершается какой-то светлый праздник на небе и на земле; каждое утро, как только я просыпаюсь, голубое сияние улыбается мне в окна. Мы много разъезжаем с Боткиным. Вчера" например, забрались мы в Villa Madama -- полуразрушенное и заброшенное строение, выведенное по рисункам Рафаэля. Что за прелесть эта вилла -- описать невозможно: удивительный вид на Рим, и vestibule такой изящный, богатый4 сияющий весь бессмертной рафаэлевской прелестью, что хочется на коленки стать. Через несколько лет всё рухнет -- иные стены едва держатся -- но под этим небом самое запустение носит печать изящества и грации; здесь понимаешь смысл стиха: "Печаль моя светла"5. Одинокий, звучно журчавший фонтан чуть не до слез меня тронул. Душа возвышается от таких созерцаний -- и чище, и нежнее звучат в ней художественные струны.
   Кстати, я здесь имел страшные "при" с Русскими художниками. Представьте, все они (почти без исключения -- я, разумеется, не говорю об Иванове) как за язык повешенные, бессмысленно лепечут одно имя: Брюллов, а всех остальных живописцев, начиная с Рафаэля, не обинуясь, называют дураками. Здесь есть какой-то Железнов6 (я его не видал), который всему этому злу корень и матка. Я объявил им наконец, что художество у нас начнется только тогда, когда Брюллов будет убит, как был убит Марлинский: delenda est Carthago, delendus Brulovius7. Брюллов -- этот фразер без всякого идеала в душе, этот барабан, этот холодный и крикливый ритор -- стал идолом, знаменем наших живописцев! Надобно и то сказать, таланта в них собственно ни в ком нет. Они хорошие рисовальщики, т. е. знают грамматику -- и больше ничего. В одном только из них, Худякове, есть что-то живое, но он, к сожалению, необразован (он из дворовых людей); а умен и не раб -- не ленивый и самонадеянный раб духом, как другие, хотя и он молится Брюллову.
   Удивили вы меня известием о лесных затеях Толстого!8 Вот человек! с отличными ногами непременно хочет ходить на голове. Он недавно писал Боткину письмо, в котором говорит: "Я очень рад, что не послушался Тургенева, не сделался только литератором". В ответ на это я у него спрашивал -- что же он такое: офицер, помещик и т. д.? 9 Оказывается, что он лесовод. Боюсь я только, как бы он этими прыжками не вывихнул хребта своему таланту; в его швейцарской повести10 уже заметна сильная кривизна. Очень бы это было жаль, но я все-таки еще крепко надеюсь на его здоровую природу. Rêsumê: a) напишите мне тотчас мнение об "Асе" сюда; b) высылайте сюда же Пушкина, Гоголя непременно11; с) я вам через неделю пошлю письмо Коршу; d) любите меня, как я вас люблю, Боткин благодарит и кланяется вам. И. Т.
  

657. ЛУИ ВИАРДО

2 (14) декабря 1857. Рим

  

Rome,

се 14 dêcembre 57.

Mon cher ami,

   J'ai une prière à vous adresser. Voici de quoi il s'agit. Je viens de recevoir une lettre de Mr Templier1, il paraît que quelques expressions de la prêface de Mr Delaveau l'ont blessê2. Ayez la complaisance de lui dire quand vous le verrez que je n'y suis absolument pour rien, que cette prêface ne m'a êtê communiquêe que la veille de mon dêpart, et que je suis allê aussitôt chez Mr Dentu (l'êditeur) -- pour le prier de faire ôter tout ce qui pouvait être dêsagrêable à Mr Charrière ou à la maison Hachette3; Mr Dentu m'a promis de faire droit à ma demande -- mais il paraît qu'il n'a pas tenu sa promesse.-- Il me serait pênible de penser que Mr Templier, dont je n'ai jamais eu qu'à me louer, me crût capable d'un manque de procêdês à son êgard.
   Il ne paraît pas fort êdifiê de la traduction; vous savez ce qui en est; ce n'est qu'après m'être embarquê dans cette affaire, que je me suis aperèu de l'insuffisance littêraire de Delaveau4. Enfin, la chose est faite, il ne faut plus y penser; mais comme je voudrais prouver à Mr Templier combien je tiens à cœur de conserver les bonnes relations qui existent entre nous, dites-lui que je lui rêitère l'offre de revoir la traduction Charrière et que je vais m'en occuper, en l'autorisant (dans le cas, fort improbable, il est vrai, d'une 3me êdition) -- de faire parvenir ce fait à la connaissance de ses lecteurs.
   Ecrivez-moi, s'il vous plaît, un mot de rêponse; dites-mol en même temps si vous avez reèu ma lettre avec le boa de 300 francs. Donnez-moi des nouvelles de Mme Viardot-
   Mille amitiês à tout le monde et une poignêe de maia bien affectueuse à vous.

J. Tourguêneff.

  

658. Д. Я. и Е. Я. КОЛБАСИНЫМ

7 (19) декабря 1857. Рим

  

Рим

7/19-го декабря 57.

Любезные друзья,

   Вчера получил 3 No "Совр<еменник>а" и "Сборник"1, благодарю усердно и прошу продолжения -- т. е. "Русского вестника" и анненковских книг2.
   На днях я писал вам письмо и послал в "Современник" повесть3; в этом письме я говорил о скором отъезде в Вену. Между тем мое здоровье под влиянием нового лекарства -- йода, как будто поправилось -- и я, может быть, еще останусь здесь -- во всяком случае, я раньше 6 недель не выеду; и потому пишите мне сюда и посылайте книги сюда до нового распоряжения с моей стороны.
   Не из "Академического ли переулочка" выбежали "2 зайчика"? Прочтем, непременно, прочтем4.
   Напишите-ка свое мнение о моей повести, если вы услышите ее до напечатания.
   Сижу теперь над письмом Коршу5. С непривычки трудно.
   В Риме мне хорошо -- и если болезнь поукротится,-- даже очень хорошо будет.
   Всем добрым знакомым поклоны: Анне Зах<аровн>е, Тютчевым, Дарии; пусть она не обижается моим сравнением: что делать! Ее воображение поразило мое... не физически, не физически, спешу прибавить. Даже сердце забилось от испуга при этой мысли.
   Обнимаю вас обоих и желаю всем здоровья и хорошеньких женщин.

Ваш

И. Тургенев,

  

659. А. И. ГЕРЦЕНУ

10 (22) декабря 1857. Рим

  

Рим.

22-го дек. 1857.

   Прежде этого письма прочти прилагаемое дело, которое посылаю тебе для скорейшего помещения его в "Колоколе"1. Оно составлено по документам и получено мною из самовернейшего источника. Прибавь к тому, что ты прочтешь -- еще следующее: Кочубей, между прочим, представил пулю, будто бы выпавшую из раны -- а пуля оказалась в теле Зальцмана; он в теченье 6-месячной проволочки переделал все свои комнаты и кабинет, так что введенный З<альцман> не мог узнать ничего из местности; между тем как всякий порядочный человек сам бы первый должен был хлопотать о возможнейшей гласности и ясности. За всё это полтавское дворянство избрало его своим губернским предводителем и на коронации он получил Анненскую звезду, настаивая на том, что он ее хочет не для себя, а для дворянства2. Читая это дело, невольно вспоминаешь слова Городничего в "Ревизоре": "Вы ей не верьте; не я ее высек -- она сама себя высекла"3. Эти слова можно бы поставить эпиграфом предисловия4, которое ты, я надеюсь, напишешь -- только не бранись слишком: это гнусное дело само за себя говорит.
   Ты увидишь, что я вычеркнул несколько ненужных и ослабляющих общее действие украшений -- в слоге -- и я думаю -- самое заглавие не худо бы переменить. Имя благодетельного генерал-адъютанта я должен был обещаться вычеркнуть5. Тотчас по получении этого письма дай мне знать о том. Напиши только одно слово, что документ у тебя в руках6.
   И такого рода дела -- не исключения у нас,-- напротив -- они составляют правило, обычную норму нашей юриспруденции; всякий знакомый с Русскими порядками это скажет! А граф Панин недавно выхлопотал согласие на запрещение всяких печатных толков о гласности7 -- а по новейшим известиям реакция в полном ходу и торжестве! Жаль России и жаль царя.
   Прощай, будь здоров; держи {Далее зачеркнуто: всё это} имя своего корреспондента в тайне -- а в "Колоколе" напечатай как можно скорее. Кланяюсь всем друзьям.

Твой

И. Т.

   Мой адрес: Rome, hôtel d'Angleterre, No 57,
  

660. Б. Е. ЛАМБЕРТ

22 декабря 1857 (3 января 1858). Рим

  

Рим.

22-го декабря 57./3-го января 58.

   Я только что собирался отвечать на Ваше письмо, любезнейшая графиня -- как вдруг был обрадован присылкой другого Вашего письма, писанного более году тому назад1. Спасибо Вам за мысль прислать мне его, я с истинным умилением прочел все золотые слова, которыми оно наполнено, и почувствовал, что многие из них далеко и надолго залегли мне в душу.-- Размышляя а моей прошедшей жизни, я не могу, несмотря на многие темные пятна в ней,-- не признать себя счастливым; я, бог ведает за какие заслуги -- пользовался расположением двух, трех прекрасных женских душ; и поверьте, не последним счастьем моей жизни считаю я расположение Ваше ко мне. Мне приятно думать, что и Вы убеждены в этом и что Вы сами знаете, как дороги и близки Вы мне стали! Я должен Вам сказать одну мою странность: я целовал руку только у тех женщин, которых я глубоко уважал и любил. Это Вам, разумеется, всё равно,-- но, читая Ваши письма, я у Вас мысленно целовал руку -- и когда увижу Вас, я попрошу у Вас позволения поцеловать ее на деле" Я чувствую Ваше участие в моей судьбе и в моей будущности -- и я горжусь, и счастлив, и тронут этим участьем. Человек, к сожалению, так устроен, что даже ясное понимание того, что он делает или намерен делать -- не мешает ему беспрестанно делать самые непростительные ошибки; ему надобно непременно разбить себе голову об стену, хоть он очень хорошо и прежде знал, что стена каменная и тверже его головы. Я знал перед моей поездкой за границей, перед этой поездкой, которая так была для меня несчастлива -- что мне было бы лучше оставаться дома... и я все-таки поехал. Дело в том, что судьба нас всегда наказывает и так, и немножко не так, как мы ожидали, и это "немножко" нам служит настоящим уроком.-- Отдохнув в Риме, я вернусь в Россию сильно потрясенный и побитый, но надеюсь, по крайней мере, что на этот раз урок не пропадет даром. На бумаге всё это трудно изложить, но я предчувствую, что когда-нибудь, нынешней зимой, у нас будет с Вами большой разговор, в котором я Вам многое выскажу и расскажу. Вы, я наперед уверен, будете мне, как говорится, читать мораль; но из Ваших уст мораль эта слушается с удовольствием и пользой, потому что в ней чувствуется живая и, при всей строгости правил, свободная душа.
   Я, кажется, просил Вас сказать мне свое мнение о моей небольшой повести под заглавием "Ася", которая, вероятно, будет помещена в 1-м No "Современника"; если бы издатели отложили ее до другого номера -- скажите Анненкову (я надеюсь, что Вы наконец с ним познакомились), чтобы он взял ее у них и прочел бы ее Вам в рукописи2.-- Я теперь занят другою, большою повестью, главное лицо которой -- девушка, существо религиозное; я был приведен к этому лицу наблюдениями над Русской жизнью; не скрываю себе трудности моей задачи, но не могу отклонить ее от себя. Эту повесть я надеюсь прочесть Вам зимой. Я читаю дурно и неохотно -- но Вам прочту с Удовольствием, потому что... по двум причинам: во-первых, потому что я очень к Вам привязался; а во-вторых -- потому что Вы мне можете сказать очень много дельного и полезного3.
   Я здесь в Риме всё это время много и часто думаю о России. Что в ней делается теперь; двинется ли этот Левиафан (подобно английскому) -- и войдет ли в волны или застрянет на полпути? До сих пор слухи приходят все довольно благоприятные; но затруднений бездна -- а охоты, в сущности, мало4. Ленив и неповоротлив Русский человек -- и не привык ни самостоятельно мыслить, ни последовательно действовать. Но нужда -- великое слово! -- поднимет и этого медведя из берлоги. Не дождусь я мая... в мае я вернусь к себе в деревню.
   А между тем мне здесь хорошо. Вы никогда здесь не были? Что за удивительный город! Вчера я более часа бродил по развалинам Дворца Цезарей -- и проникся весь каким-то эпическим чувством; эта бессмертная красота кругом, и ничтожность всего земного, и в самой ничтожности величие -- что-то глубоко гРустное, и примиряющее, и поднимающее душу... Этого словами передать нельзя, но, раз ощутив, забыть, смешать с другим чувством нельзя. Впечатления эти музыкальны и лучше всего могли бы передаться музыкой5.
   Напишите мне слова два, или гораздо более двух -- о Вас самих, о Вашем семействе, Вашем сыне. Помните, Вы были отчего недовольны мною, когда я с Вами встретился с Вами {Так в подлиннике.} в Летнем саду; что это такое было?
   Поклонитесь от меня Вашему мужу и Mme Vêriguine; она Вас любит, следовательно, и я ее люблю. Будьте здоровы и не забывайте меня -- а я все-таки на прощанье целую Вашу милую руку и остаюсь

преданный Вам

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Письмо это кончено накануне нашего Нового года, с которым душевно Вас поздравляю.
  

661. А. И. ГЕРЦЕНУ

26 декабря 1857 (7 января 1858). Рим

  

Рим.

7-го января 58.

   Любезный Г<ерцен>, отвечаю на твое исполненное каламбуров и дружелюбия письмо1. Спасибо за присылку отрывков из "Колокола" -- но я уже вчера получил вес! No2 от одного из твоих пламеннейших поклонников (ими их легион). Вперед, пожалуйста, присылай мне "Колокол" sous bande -- и "Полярную" idem -- и книгу о Корфе3 -- idem. Это -- самый скорый и верный способ доставления. 6 No "Коло<кола>" -- хорош -- но, по-моему, немного сбивается на "Charivari"; -- а между тем "К<олокол>" и "Шаривари" -- большая разница4. Я знаю, что не во всякий No можно написать такую статью, каково твое письмо к государю5; но "игривость" -- не нужна, особенно теперь, когда в России готовятся весьма серьезные вещи6. 2 рескрипта и 3-й о том же Игнатьеву произвели в нашем дворянстве тревогу неслыханную7; под наружной готовностью скрывается самое тупое упорство -- и страх и скаредная скупость; но уже теперь назад пойти нельзя -- le vin est tirê -- il faut le boire8. Жаль также, что ты напечатал известие о победе -- пребывании Беринга9 в то время, как его заменили Ахматовым10. Этот господин совсем в другом роде: сладкий, учтивый, богомольный -- и засекающий на следствиях крестьян, не возвышая голоса и не снимая перчаток. Он метил при Н<иколае> П<авловиче> в обер-прокуроры Святейшего синода; теперь попал в обер-полицеймейстеры -- должности весьма, впрочем, однородные. Кстати, я надеюсь, что ты "Зальцмана" поместишь в "Колоколе" -- а не в "П<олярной> з<везде>". В "Колоколе" оно будет в 1000 раз действительнее11. Кстати еще -- вот тебе анекдот, который, однако, ты не разглашай. Актеров в Москве вздумали прижать, отнять у них их собственные деньги; они решились отправить от себя депутатом старика Щепкина искать правды у Гедеонова (молока от козла)12. Тот, разумеется, и слышать не хочет; "тогда",-- говорит Щ<епкин>,-- "придется пожаловаться министру".-- Не смейте! -- "В таком случае",-- возразил Щ<епкин>,-- "остается пожаловаться -- "Колоколу"".-- Гедеонов вспыхнул -- и кончил тем, что деньги возвратил актерам. Вот, брат, какие штуки выкидывает твой "Колокол"!
   Мне очень весело, что моя статейка вам обоим понравилась13; а писал я ее mit schwerem Herzen. Дальнейше рекомендую себя вашей снисходительности.
   Боткин, с которым я вижусь каждый день, совершенно симпатизирует твоей деятельности и велит тебе сказать, что, по его мнению, ты и твои издания -- составляют эпоху в жизни России.
   Очень мне приятно было услышать о том, что здоровье О<гарева>, после такой жуткой операции, совсем поправилось; я ему на днях напишу.-- Мой пузырь всё меня беспокоит; посмотрю, не подействуют ли на него твои каламбуры.
   Ты пишешь, что рекомендуешь Иванову книгу, -- а какая именно -- осталось у тебя в чернильнице14.
   Не брани, пожалуйста, Александра Николаевича15 -- а то его и без того жестоко бранят в Петербурге все реаки16 -- за что же его эдак с двух сторон тузить -- эдак он, пожалуй, и дух потеряет.
   Ну прощай, будь здоров и присылай sous bande всё, что у тебя готово.-- А Контерфей мой продается совершенно без моего ведома. Бог знает кем и какой17. Я сам еще не дошел до того, чтобы думать, что мое лицо можег быть интересно au gros du public.

Твой

И. Тургенев.

  

662. ПОЛИНЕ ТУРГЕНЕВОЙ

26 декабря 1857 (7 января 1858). Рим

  

Rome.

Се 7 janvier 1858.

   Chère Paulinette, je suis très content de savoir que tu t'amuse? et je suis très reconnaissant à la famille Troubetz-koï pour toutes leurs bontês envers toi.-- J'espère que tou% ces amusements ne vont pas trop te distraire -- et qu'unfij fois les vacances passêes., tu vas te remettre avec une nouvelle ardeur au travail.
   Tu me demandes la permission d'aller assister au mariage d'une de tes amies de pension -- puis au bal; je ne crois pas que quelque chose doive s'y opposer, pourtant je ne pui| pas juger d'ici si cela est convenable --ettun'asqu'àenparlef; à M. Viardot1; si Mme Harang et lui n'y trouvent rien à redire -- je t'envoie d'ici la permission pleine et entière.
   Ma santê va passablement, mieux qu'à Paris, en tout cas. Il fait très beau temps à Rome, je me promène beaucoup et je travaille pas mal. Le temps s'êcoule vite; si Dieu me prête vie, j'espère te revoir avant trois mois.
   Tu as eu tort de ne pas me donner des nouvelles de Mme Viardot -- car jusqu'à prêsent je n'ai pas reèu une seule lettre d'elle. Elle a probablement trop à faire à Varsovie 1 pour avoir le temps d'êcrire des lettres ailleurs que pour Paris.
   J'êcris aujourd'hui même à la famille T3; cependant si tu les voyais, tu ferais bien de leur dire milMj choses aimables de ma part.
   Adieu, chère fillette; travaille bien et rêflêchis; je t'embrasse tendrement.

Ton père

J. Tourguêneff.

  
   P. S. Ma chère enfant, je te prie de signer dorênavant p. Tourguêneff et de dire à Mme Harang qu'on mette ce nom Partout où il est question de toi4.
  

663. A. A. ФЕТУ

28 декабря 1857 (9 января 1858). Рим

  

Рим.

28 декабря 1857./9-го генваря 1858.

   Вы преисправный и прелюбезный корреспондент, милейший мой А<фанасий> А<фанасьевич>, и Ваши письма доставляют мне всегда живейшее удовольствие1; во-первых, я вижу из них, что Вы расположены ко мне -- и это меня очень радует; а во-вторых -- от них веет таким спокойным светлым счастьем, что "вчуже пронимает аппетит"2; -- и это меня еще больше радует. Дай бог Вам продолжать так же, как Вы начали! Если б я был поэт -- я бы сравнил Ваше счастье с цветком -- но с каким? Держу пари, что не отгадаете -- с цветом ржи. Вспомните цветущий колос на склоне холма, в сияющий летний день -- и Вы останетесь довольны моим сравнением.
   Вы говорите, что часто мечтаете о нашем общем житье в деревне в нынешнем году... Я мечтаю о нем даже здесь, среди величавых развалин, в длинных мраморных залах Ватикана. Недаром же судьба поселила нас всех -- Вас, Толстого, меня в таком недальнем расстоянии друг от Друга!
   Если боги нам не позавидуют -- мы проведем прелестное лето. У нас здесь стоит погода (мы в этом отношении были очень счастливы) -- очень похожая на ту погоду, какая бывает3 в России в конце апреля -- и это еще более разжигает и волнует меня {Далее зачеркнуто: у нас}. Я знаю, что в России ждут нас не одни веселые ощущения: придется много хлопотать и трудиться4; но все-таки авось мы огласим те поля "невольной песней -- невольной и последней может быть"5.
   Перевод Ваш из Беранже очень мил6. Бороться с ним довольно трудно; благословляю Вас на борьбу гораздо труднейшую -- а именно с Шекспиром. В какой-нибудь хороший летний вечер -- Вы прочтете нам на моем балконе "Антония и Клеопатру"7.
   Я рад, что Вам мое "Полесье" понравилось -- хоть я писал его урывками, через силу -- und mit schwerem Herzen8.-- Я послал "Современнику" повесть, которую Вы, может быть, прочтете до получения этого письма; напишите свое мнение о ней -- но постарайтесь взглянуть на меня посуровее9.
   Здоровье мое несколько лучше с некоторых пор -- но всё еще неудовлетворительно и {Далее зачеркнуто: отравляет} омрачает много светлых, мгновений. Я еще потому с радостью думаю о России, что мне кажется, что я там буду здоров. Но полно об этом невеселом предмете.
   Я остаюсь в Риме еще недель шесть, может быть, даже 2 месяца10. Боткин неоцененный товарищ -- и мы с ниц изучаем этот бесконечный и неисчерпаемый Рим, который, кажется, не дался Вам -- потому что Вы его брать не захотели. Здесь есть высочайшие вещи, которые открываешь совершенно как мореплаватель открывает неизвестные острова.
   Мы написали Григорьеву во Флоренцию, но ответа еще не получали11.
   До свиданья в наших березовых рощах! Поклонитесь от меня Вашей милой жене и всем добрым друзьям. Крепко жму Вам руку и остаюсь

любящий Вас

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Поклон Толстому и его сестре; я жду от них ответа на мои письма; но они, кажется, ленятся.
  

1858

  

664. И. И. ПАНАЕВУ

1 (13) января 1858. Рим

  

Рим.

1/13-го янв. 1858.

Милый Панаев,

   Месяц тому назад, когда я посылал вам мою повесть1, мне было так плохо, что я никак не надеялся остаться в Риме и сказал тебе, чтобы ты отвечал мне в Вену -- poste restante; но с тех пор мое здоровье немного поправилось -- и я остаюсь здесь до конца зимы. А потому, если ты до сих пор еще не отвечал мне, покорно прошу тебя ответить мне немедленно на следующие пункты:
   1) Получили ли вы мою повесть, и напечатали ли ее или отложили до другого номера? Если напечатали, пожалуйста, пришли мне ее, как говорится, sous bande, или лучше просто письмом.
   2) Выслали ли 600 фр. Гюману в Париж?
   3) Выслали ли сюда анненковские книги, декабрьский "Современник" и "Русский вестник"?2
   4) Сколько мне приходилось по окончательному расчету и за "Асю" -- денег?3
   Надеюсь, что ты будешь так добр -- и ответишь мне аккуратно по всем этим пунктам.-- Пиши мне poste restante, сюда. Очень я буду тебе обязан, если ты не замедлишь ответом.
   Я теперь принялся за большую повесть, которую надеюсь привести с собой в Россию в мае месяце, вместе с нескончаемым "Гамлетом и Д<он->К<ихотом>"4.
   Будь здоров, обнимаю тебя и остаюсь

преданный тебе

Ив. Тургенев.

  

665. <РЕДАКТОРУ "LE NORD">

17 (29) января 1858. Рим

  

Rome,

29 janvier <1858>.

Monsieur le directeur,

   Plus le crêdit d'un journal est grand et mêritê, plus il doit tenir à êcarter tout ce quij dans ses correspondances, peut induire le public en erreur sur l'êtat vêritable des esprits, dans un pays surtout qui, comme la Russie, est peu connu de la masse des lecteurs. Vous me permettrez donc, Monsieur, tant dans l'intêrêt de la vêritê que dans celui, j'ose le dire, de votre propre journal, de rectifier quelques insinuations malveillantes à l'êgard du parti soi-disant slave, qui se sont glissêes dans la correspondance de Moscou insêrêe dans le No du "Nord" du 22 janveir. Etranger à ce parti, et par mes idêes et par ma carrière littêraire, je ne saurais pourtant admettre, avec votre correspondant, que c'est par un esprit d'opposition aux rêcentes et nobles aspirations du gouvernement que les personnes qui reprêsentent le parti slave se sont abstenues d'assister au banquet donnê à Moscou le 9 janvier, en honneur de l'êmancipation du travail, proclamêe par l'Empereur. Personne n'ignore en Russie, que dans cette importante question, le gouvernement marche d'accord avec la pensêe du pays entier. Aucune fraction littêraire ou politique ne saurait ni ne voudrait lui refuser son concours, quelque mince qu'en puisse être l'importance. Les Slaves ne sont jamais restês êtrangers au mouvement qui se prêpare: bien plus, ils y ont contribuê et continuent encore à le faire dans la mesure de leurs moyens; et certainement personne en Russie ne voudrait leur contester ce mêrite. Pourquoi donc leur prêter aux yeux de l'êtranger des idêes autres que les leurs? Et pourquoi affecter devant l'Europe une dêsunion qui, heureusement, n'existe pas dans la rêalitê?
   Les preuves d'êquitê que vous avez toujours donnêes à l'êgard de notre pays, le soin que vous mettez à faire conJ naître à l'Europe l'entière vêritê sur la Russie, me sont* des garants, Monsieur, que vous accueillerez dans vos colonnes une rêclamation dictêe uniquement par l'amour, de la justice et êtrangère à tout esprit ou toute prêoccupation de coterie. Veuillez en recevoir mes remercîments d'avance et agrêer, etc.

J. Tourguêneff.

  

666. Л. H. ТОЛСТОМУ

17 (29) января 1858. Рим

  

Рим.

17/29-го янв. 1858.

   Спасибо за Ваше письмо, милый Толстой1. Вы совершенно правы, предполагая, что известия из России заставят меня вернуться; но я думаю, раньше мая месяца приезжать в деревню не для чего. Зато, приехавши, я уже не выеду оттуда, пока не приведу дел моих в некоторую ясность.-- Не стану Вам говорить, как сильно всё это на меня действует -- этого на бумаге высказать нельзя. Давно ожиданное сбывается -- и я счастлив, что дожил до этого времени2.
   Вот мой план: я выезжаю отсюда через три недели, еду на несколько дней в Неаполь, возвращаюсь сюда к концу февраля -- остаюсь здесь еще дней пять или шесть (если б Вы вздумали написать мне, Ваше письмо меня бы еще здесь застало) -- потом через Флоренцию, Венецию и Женеву еду в Париж и Лондон,-- на всё это путешествие назначается 6 недель -- так что в апреле или мае я, если буду жив и здоров, уже в России3. В Петербурге и Москве я пробуду недолго; мне хочется поскорей в деревню.
   Не буду говорить Вам о том вопросе, который Вам, вероятно, уже уши прожужжал; но уверяю Вас, он занимает нас здесь чуть ли не больше, чем всех вас, находящихся на месте; каждое известие принимается с жадностью, толкам и спорам нет конца. Я также написал мемориал4, послал его (это между нами; дело идет об основании журнала, исключительно посвященного разработке крестьянского вопроса); словом, все мы завертелись, как белка в колесе. Я послал письмо к нашему предводителю...5 но обо всем этом мы будем еще иметь время толковать, живя, как я надеюсь, невдали друг от друга и часто посещая друг друга в течение лета. А странное будет это лето!
   Лучше поговорю с Вами о Вас самих: Вы были бы правы, если б, предлагая Вам быть только литератором -- я ограничил значение литератора одним лирическим щебетаньем; но в наше время не до птиц, распевающих на ветке. Я хотел только сказать, что всякому человеку следует, не переставая быть человеком, быть специалистом; специализм исключает дилетантизм (извините все эти "измы"),-- а дилетантом быть -- значит быть бессильным. До сих пор в том, что Вы делали -- всё еще виден дилетант, необычайно даровитый, но дилетант; мне бы хотелось видеть Вас за станком, с засученными рукавами и с рабочим фартуком6. Мне странно, однако, почему Некрасов забраковал "Музыканта"7;-- что в нем ему не понравилось, сам ли музыкант, возящееся ли с собою лицо? Боткин заметил, что в лице самого музыканта недостает той привлекательной прелести, которая неразлучна с художественной силой в человеке; может быть, он прав; и для того, чтобы читатель почувствовал часть очарованья, производимого музыкантом своими звуками -- нужно было автору не ограничиться одним высказыванием этого очарования. Тот же Боткин сообщил мне о Вашем намерении затеять с Фетом журнал, посвященный исключительно художеству -- не в pendant ли Вашему исключительно военному журналу?8 Подождите затевать это дело до нашего возвращения; потолковавши хорошенько, может быть, мы и смастерим что-нибудь -- ибо я понимаю, какие побуждения лежат в основании такого прожекта9.-- Желаю Вам найти, что Вы ищете в московском обществе; что же касается до Вашего семейного кружка, то в нем должно быть хорошо -- и очень хорошо; поверьте в этом человеку, которому сбоку видней.-- Я здесь познакомился с Ростовцевым, Ник<олаем> Яковлевичем; он Вас помнит и любит -- и сам он прекраснейший человек.
   Следует теперь сказать Вам что-нибудь о себе -- хотя, признаться, предмет этот даже для меня мало интересен, Здесь мне было лучше, чем где бы то ни было за границей; но мне совсем не следовало выезжать за границу. Я здесь кое-что сделал; что из этого вышло, Вы можете судить сами; Вы, вероятно, уже прочли повесть, помещенную в "Современнике". Если вздумается, напишите мне Ваше мнение; Вы знаете, что я им очень дорожу10.
   Кстати, получили ли Вы что-нибудь по пресловутому обязательному соглашению? То есть произошло ли деление дивидендов -- или, по причине глубокой и скорбной бедности "Современника", -- всё это было отложено до следующего раза?11 -- Видаетесь ли Вы с "Русским вестником" и с "Атенеем"?12
   Здесь я часто говорю об Вас с Черкасским -- и с двумя Бакуниными (одного Вы знавали в Севастополе)13. У Бакуниных очень темно в голове.
   До свидания; будьте здоровы.-- Поклонитесь Фету и его жене. Аксаковым я на днях написал14.-- Поклонитесь Вашей сестре и брату Н<иколаю> Н<колаевичу>.

Ваш

Ив. Тургенев.

   На конверте:

Russie. Moscou.

Mr le comte Lêon Tolstoï.

В Москве.

На Пятницкой, в доме Варгина.

Его сиятельству

графу Льву Николаевичу

Толстому.

  

667. H. A. НЕКРАСОВУ

18 (30) января 1858. Рим

  

Рим.

18/30-го янв. 1858.

   Наконец подал ты голос, любезный Некрасов1 -- и хотя о тебе доходили слухи хорошие -- однако всё же лучше было прочесть своими глазами, что твое здоровье исправляется. Остальные вести о тебе, о твоей деятельности и т. д. менее приятны -- но мне кажется, если тело твое окончательно укрепится -- душа воспрянет, особливо под влиянием времени, в котором мы живем, и ответственности, которая поневоле падает на каждого2.-- Я вижу, что, несмотря на твою апатию, ты хлопочешь о "Современнике"; это необходимо нужно -- а приехавши в Россию, я хорошенько потолкую с тобой о том, что следует предпринять3. А приеду я в Россию в самом начале мая, не дожидаясь навигацию. Одна смерть моя может помешать этому.
   Я очень рад, что "Ася" тебе понравилась; желаю, чтобы и публике она пришлась по вкусу, хотя время теперь, кажется, вовсе не туда глядит4.-- Я занят теперь большою повестью5, которую приготовлю к сентябрю -- план ее известен Боткину и весьма им одобрен. А до возвращения вышлю-таки "Гамлета", который уже давным-давно родился и просится на свет божий6.
   Позволь мне слегка попенять тебе и Панаеву: зачем вы не выслали мне "Асю" в куверте на мой счет? И отчего получивши здесь на poste restante ноябрьский No "Современника", декабрьский так и не явился? Также просил я Панаева написать мне, были ли высланы по моей просьбе 600 фр. в Париж портному Гюману -- и он мне ничего не дал знать. Высылать сюда теперь книги уже поздно; но письма меня застанут.-- Вот мой план.
   1) Из Рима выезжаю я 7/19 февраля в Неаполь.
   2) Возвращаюсь в Рим 28/16-го февраля и остаюсь в нем до 1/13-го марта.
   3) С 1/13-го марта по 1/13-е апреля скитаюсь по Флоренции, Венеции, Милану, Женеве и доезжаю до Парижа.
   4) В Париже остаюсь 15 дней и еду прямиком в Россию7.
   Стало быть, в Рим мне писать еще можно, а потом надобно будет адресовать письма в Париж, poste restante. Прочтя слово: Париж, ты, пожалуй, подумаешь: "врет он, там и останется".-- На это скажу тебе одно; одной особы тогда в Париже не будет8 -- и я заеду туда только; для свидания с дочкой и, кстати, для присутствования на свадьбе кн. Орлова, у которого я шафером -- т. е. у его невесты, Трубецкой.
   В мае месяце я дней десять проведу в Петербурге -- куда вернусь на зиму, как только приведу в некоторую ясность мои дела по имению.
   Очень было бы хорошо, если бы "З<аписки> о<хотника>" были, наконец, позволены, только я не могу согласиться на какие-нибудь изменения или пропуски9. Что же касается до "Помещика", то я надеюсь, что ты велел выкинуть строфу о "славянофилах" -- а то это бы меня весьма огорчило10.
   Прощай, будь здоров, поклонись всем добрым приятелям и, если не поленишься,-- напиши мне еще сюда и вышли "Асю" в куверте.

Твой

Ив. Тургенев.

  

668. П. В. АННЕНКОВУ

19 (31) января 1858. Рим

  

Рим.

19(31) января 1858.

   Я виноват перед вами, как нельзя более -- не отвечал на ваше письмо от 21-го декабря1 и не переписал совсем конченные два письма (No 2 и 3) для Корша. С нынешнего дня засел я за эту работу, и через 4 или 5 дней она отправятся к вам2. Мысль, что первое письмо вам понравилось, меня ободряет и развязывает руки3. Я не хочу только откладывать ответ мой на ваше письмо от 8-гв января4. Причины моего замедления были двоякие: некоторые рассеяния и довольно серьезная и для меня не совсем привычная работа, о которой я поговорю с вами лично и которая касается вопроса, занимающего теперь всю Россию5. Очень вам благодарен за доставленные сведения и проч. В ваших письмах наш брат, живущий в отдалении, щупает пульс своей страны и общества.
   Отзыв ваш об "Асе" меня очень радует6. Я написал эту маленькую вещь -- только что спасшись на берег -- пока сушил "ризу влажную мою"7,-- а потому я бы вовсе не удивился, если б моя первая -- после долгого перерыва -- работа не удалась. Оказывается, что она вышла изрядная -- и я искренно этому радуюсь.
   Рассеяния, о которых я упомянул выше, состоят во множестве новых знакомств. Из них упомяну великую княгиню Елену Павловну, с которой я уже имел несколько длинных разговоров. Она женщина умная, очень любопытствующая и умеющая расспрашивать и -- не стеснять; на конце каждого ее слова сидит как бы штопор -- и она всё пробки из вас таскает: оно лестно, но под конец немного утомительно8. Сошелся я очень близко с кн. Черкасским (Владимиром) и его женой; очень они милые, живые люди. Видаю часто князя Д. Оболенского, г-жу Смирнову... иногда Бакуниных, также Ростовцева, сына Иакова. Трудно выразить, что это за милый, симпатический, честный и откровенный человек. Из художников, после Иванова, самый приятный Сорокин, как человек; таланта у него, к сожалению, нет. Изо всех здешних художников талант есть только у одного Худякова, но сам он... необразован, завистлив и надут. Молодой живописец Никитин сделал мой акварельный портрет; все находят его чрезвычайно схожим9.
   Известия об обеде в Москве и т. д. радуют и в то же время несколько пугают. Я не думаю, чтобы теперь такое время, когда нужно шуметь. Вы прочтете в "Nord" небольшое письмо, написанное мною в ответ на статью, помещенную об этом обеде; там была несправедливая выходка против славянофилов -- как будто они не желают освобождения крестьян, между тем как они-то больше всех и хлопотали о нем. Я в этом письме заступаюсь за них с этой только точки зрения. Я это сделал в угоду Черкасскому, письмо которого не было бы принято. Впрочем, и мое, пожалуй, не примут10.
   Пушкина (т. е. издания) еще нет здесь11. Гг. "Современники" также не выслали свой декабрьский номер. О свадьбе Ол<ьги> Алекс<андровны> ничего не слыхал12. Она в Ницце, и здоровье ее хорошо. Жаль мне очень бедного Дружинина. Боткин только на днях получил письмо от него (оно провалялось месяца два на почте) и тотчас отвечал ему. Наружность Дружинина мне весьма не понравилась уже в Зинциге. Знаете ли -- мне почему-то кажется, что у него должен быть diabète sucrê (моча с сахаром) -- весьма быстро изнуряющая и опасная болезнь. Нельзя ли шепнуть об этом Шипулинскому? "Иногда и слепая свинья набредет на желудь", гласит немецкая пословица -- и, может быть, моя мысль -- справедлива13.
   Погода у нас здесь стоит чрезвычайно ясная и холодная. Говорят, в Венеции выпал сильный снег и лагуны замерзли. Боятся, как бы в карнавал не пошли дожди" Здоровье мое если не хорошо, то, по крайней мере, удовлетворительно. Мучений нет, а уж от malais'a я и не надеюсь отделаться.
   Ждите двух больших пакетов через несколько дней. Да непременно вышлите сюда "Атеней". Если увидите Д. Колбасина, напомните ему, что я жду от него ответа на некоторые мои запросы14. Пишите мне пока в Рим -- poste restante. Я отсюда окончательно выезжаю только 1 (13) марта. Жму вам дружески руку и остаюсь И. Т.
   P. S. Поклонитесь от меня кн. Вязем<ской>15, да сходите, наконец, к графине Ламб<ерт> и попросите ее написать мне свое мнение об "Асе" -- нужды нет, выгодное или невыгодное16.
  

669. ПОЛИНЕ ТУРГЕНЕВОЙ

19 (31) января 1858. Рим

  

Се 31 janvier 1858.

Rome.

   J'ai reèu tes deux lettres, ma chère Paulinette; tu es bien gentille de m'êcrire souvent1 -- mais bon Dieu! quel griffonnage! Tu deviens presque illisible. Voyons, soigne; donc un peu ton êcriture.
   Je te demande pardon d'avoir oubliê de mettre la bonne! adresse et de t'avoir fait donner un savon. Quant à la grave question de la robe, je ne demande pas mieux que de t'en faire faire une; mais puisque à la rêception de cette lettre Mme Viardot se trouvera à Paris2 -- c'est elle que je charge de dêcider la couleur etc. et d'y mettre le prix. Je puis bien aller jusqu'à cent francs -- enfin c'est elle qui dêcidera.; Tu seras bien contente de la revoir, n'est-ce pas? Je vais; te charger d'une commission qui te sera agrêable; en la remerciant embrasse-lui les deux mains bien fort, à moa| intention.
   Je vois avec plaisir que la famille T3 af de l'affection pour toi; j'espère que de ton côtê tu aimesj beaucoup toutes ces personnes.
   Quant à la vellêitê de coquetterie que tu sens en toi -- il ne faut pas s'en consoler en se disant que tout le monde est ainsi; il faut lutter là contre, car tu auras beau faire -- il t'en restera toujours assez; tandis que si tu te laisses aller à la dêrive, tu n'en auras que trop.
   Tu ne me parles pas de ton piano, j'espère que tu ne le nêgliges pas.
   Raconte-moi cette noce et le bal auxquels tu vas assister. Donne-moi des nouvelles de M. Viardot -- j'espère que la maladie n'est pas grave.
   Tu diras à la psse Catherine4 que je lui êcrirai une lettre l'un de ces jours. Je compte être à Paris vers le 10 du mois d'avril, peut-être même y serai-je pour les fêtes de Pâques -- mais pas avant.
   En attendant, je t'embrasse sur les deux joues et te prie de penser à moi et de travailler ferme.

Ton père

J. Tourguêneff.

  

670. ПОЛИНЕ ВИАРДО

20 января (1 февраля) 1858. Рим

  

Rome,

le 1-er fêvrier 1858.

   Chère et bonne Madame Viardot, je viens de recevoir votre lettre de Berlin1 et, tout en vous remerciant d'avoir pensê à moi, je me mets à vous êcrire une rêpoose que j'adresse, d'après votre indication, à Paris. J'espère qu'une fois rentrêe dans votre nid, vous aurez trouvê Viardot complètement guêri de son lumbago, qui paraît l'avoir fait beaucoup souffrir. La maison de la rue de Douai avec tout ce qu'elle renferme vous sera doublement chère après une absence de deux mois, toute pleine d'êmotions, de succès et de triomphes que cette absence ait êtê2. Jouissez de votre home et reposez-vous sur vos nouveaux lauriers, et moi, je vais, puisque vous le voulez bien, vous raconter un peu ma vie.
   Il faut avouer qu'elle a êtê pas mal dissipêe, cette vie, dans ces derniers temps. J'ai peu travaillê, mais j'ai vu beaucoup de choses et surtout beaucoup de monde, russe, anglais, etc. Cependant, j'ai trouvê le temps d'êcrire un assez long mêmoire (ceci entre nous) sur la nêcessitê de fonder en Russie un organe spêcial, une revue hebdomadaire, exclusivement destinê à traiter toutes les questions qui se rattachent à la question de l'êmancipation des paysans3. La grande majoritê de la noblesse a peur des intentions du gouvernement et se prêpare à faire de l'opposition; le seul moyen de la calmer, tout en lui expliquant les difficultês de la situation, serait d'avoir recours à la publicitê la plus êtendue; mais c'est un moyen auquel toutes les vieilles traditions de notre bureaucratie rêpugnent et je doute fort que mon mêmoire, qui sera pourtant lu en haut lieu, y fasse quelque chose. Enfin, il faut toujours essayer, il en adviendra ce qui pourra.
   Je crois vous avoir êcrit que j'ai êtê prêsentê à la Gde Duchesse Hêlène. J'ai dêjà eu plus d'une longue conversation avec elle. Causer avec une princesse ressemble fort à un examen qu'on subit; pourtant, il faut avouer qu'elle sait mettre son interlocuteur à son aise4. Il y a dans sa suite une dlle Stubbe, qui prêtend avoir reèu plusieurs leèons de vous et qui vous vênère et vous adore, ce qui est fort naturel; elle a la voix un peu rude et peu maniable, mais elle a de l'intelligence musicale et beaucoup d'ardeur5. Elle chante quelques-unes des choses que je vous ai entendu chanter (le "Lascia ch'io pianga"6 entr'autres) -- vous pouvez vous imaginer que cela me fait beaucoup de plaisir et un peu de peine en même temps.
   Je suis si content que vous soyez contente de nos frères slaves de Varsovie! Quant au prince W.?7, que je ne connais pas, mais dont je connais les frères, il appartient à une famille très remarquable par les sentiments chevaleresques, par la loyautê de caractère qui la distinguent. Et puis, comme vous le dites fort bien, c'est un Russe, et tous les Russes sont vos sujets.
   Retournons à ma vie. Aucune matrone romaine ne m'a servi de modèle et je suis comme Antêe8, je ne puis quitter le sol natal sans perdre le peu de forces que je puis avoir. Il paraît que la nouvelle que j'ai envoyêe d'ici au "Contemporain" a eu du succès9 et je suis en train d'entamer un assez grand roman dont je crois vous avoir racontê le plan un soir à Paris10. Ce plan a subi depuis de grandes modifications. A propos, vous savez que je tiens beaucoup à savoir votre opinion sur toutes les choses que vous lisez de moi. Surmontez l'ennui qu'elles peuvent vous causer et ayez la bontê de me dire votre opinion. Bitte, bitte!
   Dites-moi ce que vous pensez de la musique de Gounod sur "Le Mêdecin malgrê lui"11. Qu'est-ce que c'est que "Le Fils Naturel" de Dumas12?
   Je ne vais pas à l'Opêra ici. On donne toujours du Verdi, et puis les deux troupes sont mauvaises. J'ai vu Sal-vini une seule fois dans une insupportable tragêdie d'Al-fieri13, ce forcenê à froid. Il remplissait le rôle d'Oreste, ou plutôt celui d'un idiot ridicule, qui ne pense qu'à boire le sang d'Egisthe. Salvini est très beau de figure, il a du talent, mais il exagère à l'italienne et il fait la roue. Il m'a rappelê Karatiguine.
   J'ai entendu de la bonne musique sacrêe à St. Paul ou plutôt la musique (d'un maestro moderne, un Mr Capocci14) n'êtait pas très bonne, mais l'exêcution a êtê superbe. Il y a dans la Chapelle Papale de très belles voix de basse et un cêlèbre soprano, du nom de Moustapha, qui chante très bien, mais j'avoue que le timbre de ces voix-là me donne la chair de poule.
   Voyons, theuere Freundinn, ne faites plus la paresseuse. Ecrivez-moi de très petites lettres, si vous voulez; mais êcrivez-moi. Je reste à Rome jusqu'au 19 fêvrier, puis je vais à Naples pour une huitaine de jours et je rentre à Rome pour la quitter dêfinitivement le 10 mars. Vers le 10 avril je serai à Paris, mais vous serez dêjà probablement à Londres15.
   Paulinette me prie de lui faire faire une robe. Je ne demande pas mieux, mais dêcidez vous-même ce qu'il faut lui faire et quel prix il faut y mettre. En voilà une qui sera contente de vous voir! Quand elle vous baisera la main droite, pensez que je vous baise la main gauche. Embrassez de ma part les enfants. Mille amitiês à Viardot, à Mme Garcia et à tous les amis. Portez-vous bien et n'oubliez pas Den Ihrigen bis in den Tod.

J. T.

  

671. E. A. ЧЕРКАССКОЙ

Январь ст. ст. 1858. Рим

  
   С большим удовольствием явлюсь к Вам в субботу, любезная княгиня.-- Василию Петровичу1 я передал Ваше поручение -- и он также будет.
   До свидания.

Душевно преданный Вам

Ив. Тургенев.

   На обороте:

Ее сиятельству

княгине Екатерине Алексеевне

Черкасской.

  

672. В. А. ЧЕРКАССКОМУ

6 или 13 (18 или 25) февраля 1858. Неаполь

  
   Я нашел для Вас отличную квартеру с видом на Везувий и т. д.-- в Hôtel de Russie (почти напротив нас) -- но не решился взять, потому что не знал Ваших намерений, В случае если у Вас нет ничего решенного -- ступайте прямо в Hôtel de Russie и спросите No 38. Он стоит 5 пиастров в день. Мы стоим в Hôtel di Roma -- но он весь битком набит.
   До свидания.

Ваш

Ив. Тургенев.

   Четверг.
  

673. ЛУИ ВИАРДО

24 февраля (8 марта), 3 (15) марта 1858. Рим

  

Rome,

се 8 mars 1858.

   Mon cher ami, je viens de Naples où j'ai passê une quinzaine de jours assez agrêablement1 -- et j'ai trouvê ici une quantitê de lettres (principalement de Russie), qui m'attendaient. -- Après y avoir mûrement rêflêchi, je me suis dêcidê à ne pas manquer à la promesse que j'avais faite à Orloff2 -- et de venir à Paris pour assister à son mariage, ce qui me donnera l'occasion de voir Paulinette; mais je ne pourrai pas me rendre à Paris avant le commencement du mois de mai; car voici mon itinêraire: je pars d'ici dans 5 à 6 jours -- et je mets un mois pour arriver par Florence, Milan et Venise à Vienne -- où je reste deux ou trois semaines à consulter le docteur Siegmund pour ma chienne de maladie, qui ne veut pas me quitter; vous voyez que cela me mène au commencement du mois de mai3.-- Vous serez probablement en Angleterre à cette êpoque4.-- Si vous (ou Mme Viardot) vouliez m'ecrire, je vous prierais d'adresser vos lettres à Vienne, poste restante.-- Il paraît que les succès de Mme V en Allemagne ont êtê très grands et très rêels -- tant mieux! {Далее фраза зачеркнута.}5
  
   Le 15 mars.
  
   Je pars aujourd'hui même pour Florence, cher ami; je vous envoie une traite de 1000 francs (ci-inclus), dont 600 pour Paulinette; je vous prie de remettre les autres 400 au prince Orloff, pour qu'il les restitue au dr Riedel, à qui je les dois.-- Ayez la complaisance de me faire savoir à Vienne la rêception de cette lettre6.-- Je ne sais si je vous ai priê de remercier Templier de ma part pour les exemplaires de la traduction Marinier7, qu'il m'a envoyês; il serait bien aimable de m'envoyer un exemplaire de notre traduction à Vienne8.-- Mme V doit être de retour à Paris à l'heure qu'il est9; dites-lui bien des choses de ma part. J'espère que votre santê va bien -- j'embrasse tous les enfants et vous serre cordialement la main.

Votre

J. Tourguêneff.

  

674. Д. Я. и Е. Я. КОЛБАСИНЫМ

26 февраля (10 марта) 1858. Рим

  

Рим.

24-го {Так в подлиннике.} фев./10-го марта 1858.

   Милые друзья мои, я на днях вернулся из Неаполя, где провел две недели с Боткиным -- и через 4 дня выезжаю из Рима1. Я еду через Флоренцию, Милан, Венецию и Триест в Вену, где пробуду дней десять (от 15-го до 25-го апреля нового стиля) для совещания с известным доктором Зигмундом. Из Вены я, может быть, прямо поеду через Варшаву в Петербург; а может быть, я заверну в Париж, и тогда приеду в Петербург с первым пароходом. Поэтому прошу вас письма посылать в Вену, poste restante. Следуют некоторые поручения:
   1) Скажите Анненкову, что я свинья (так-таки и скажите), до сих пор не послал ему продолжения писем Корту; причиной этому была гнусная лень, хандра и в то же время рассеяния; но теперь я буду один (я расстаюсь с Боткиным) и исполню мое обещание. Все 10 писем будут доставлены в Россию до моего возвращения, за это я ручаюсь2. С другой стороны, попеняйте ему: зачем он не послал 7-го тома Пушкина и др<угих> книг прежним порядком, т. е. адрессуя их poste restante -- я бы их давным-давно получил, а то он их адрессовал в посольство, и до сих пор о них ни слуху ни духу. Также и 1-й No "Современника" не показал носа -- и я не знаю, как напечатана "Ася", что, впрочем, беда небольшая -- ибо, по сведениям, она блистательно и с треском провалилась, несмотря на ваши благодушные отзывы. И господь с ней!3
   2) Сообщите мой адрес в Вене и другим друзьям; а ид Вены я вам напишу, еду ли я прямо в Петербург или с изгибом.
   3) От Панаева или Некрасова ничего положительного узнать нельзя; но узнайте, пожалуйста, стороною, получил ли кто-нибудь из пресловутых "обязанных" пресловутый дивиденд -- или до сих пор всё только наводятся справки, и дайте мне знать4.
   Прочел я Ваших "2-х зайчиков"5; штучка несколько неправдоподобная и форсированная, но с зацепом и забавная. Я уверен, что многие ее прочли с удовольствием.-- Чего же более?
   Здоровье мое всё нехорошо; видно так уж придется маячиться до вожделенного момента околенья. В мае (в начале или конце) увидимся, и уже тогда -- шалишь! ни ногой из России, А до тех пор обнимаю вас обоих в остаюсь

любящий вас

Ив. Тургенев.

  

675. А. А. ФЕТУ

26 февраля (10 марта) 1858. Рим

  

Рим.

24-го {Так в подлиннике.} фев./10-го марта 1858.

Милый Фет.

   Я виноват перед Вами! не тотчас отвечал на Ваше первое письмо1. Причиной тому была поездка в Неаполь, где мы с Боткиным провели около двух недель весьма приятно, несмотря на неудовлетворительную погоду и на отсутствие зелени, придававшее всем великолепнейшим видам какую-то унылую и сухую мертвенность. Неаполь надо видеть летом! Но на нет суда нет -- мы и тем были довольны. Помпеи произвело большое впечатление -- а также Голубой грот и поездка туда.
   Теперь я накануне отъезда из Рима; отправляюсь, не спеша, через Флоренцию, Милан и Венецию в Вену, где я проведу недели две (от 10 до 25-го апреля) для совещания с докторами. Из Вены я еще не знаю наверное, поеду ли я прямо в Петербург -- или не заеду ли сперва в Париж для того, чтобы, по обещанью, быть шафером на свадьбе кн<язя> Орлова2. Видно, быть шафером мне уже на роду написано3. Во всяком случае, задержать это меня долго не может -- и я либо в начале, либо в конце мая, если только буду жив и здоров, буду в Спасском -- и тогда-то, богу изволящу4, начнется та жизнь, о которой мы так часто толковали и мечтали... если крестьянский вопрос не помешает.
   Не Вы одни осудили "Асю"; слухи о ней доходят неблагоприятные: не вытанцовалась голубушка. Что делать; досадно; но не плакать же. В другой раз, может быть, лучше посчастливится5.
   Присланные Вами стихи очень лестны и очень милы. Один лишь стих: "И верно чуя, что просторней" -- не лезет в горло. Зимой, при издании Ваших новых стихотворений, большая будет перепашка6. Дай Вам бог удачи и терпенья при "Антоние и Клеопатре"7!
   Здоровье Ваше не совсем хорошо; это скверно, и я, богом убитый человек, Вам. сочувствую; авось весна и деревня приведут всё в порядок. Но все-таки Вам не должно и думать жаловаться: с такой женой, какова Ваша, это грех.
   Кстати, правда ли, что Толстой женится на дочери Тютчева8? Если это правда, я душевно за него радуюсь. Только я сомневаюсь в истине этого слуха: Вы совсем другое о нем пишете. Я и перед ним виноват, т. е. я в долгу у него за его последнее письмо9. Поклонитесь ему от меня и скажите, что мы беспрестанно вспоминаем о нем с Боткиным. Уведомьте меня (poste restante в Вену) -- правда ли, что он женится, и работает ли он, и что делает его сестра? Я ему напишу из Флоренции длинное письмо -- между прочим, я отвечу ему на его запрос в письме к Боткину об одном отрывке -- он знает, о чем идёт речь10. Письмо это только на днях дошло до боткинских рук.
   Подписка, говорят, на все журналы идет отличная; но мы, грешные, здесь ничего не позволяем {Так в подлиннике, по-видимому ошибочно, вместо: получаем}, по милости г-д редакторов. Ох уж эти друзья!
   Ну прощайте; будьте веселы и благополучны. Кланяйтесь Аксаковым, Толстому -- а у Вашей жены я ручки целую.

Ваш

Ив. Тургенев.

  

676. ТОМАСУ КАРЛЕЙЛЮ

28 февраля (12 марта) 1858. Рим

  
   Мonsieur,
   Il est probable que vous avez oubliê la visite que j'eus l'honneur de vous faire l'annêe passêe1; mais je me permets de me rappeler à votre souvenir pour avoir en même temps le plaisir de vous recommander Mr Botkine, littêrateur fort distinguê, qui a êtê le premier à faire connaître au public russe vos ouvrages, dont il a traduit quelques fragments avec le plus grand talent 2. Il dêsire beaucoup faire votre connaissance.-- J'ose croire que vous le recevrez avec votre bienveillance ordinaire. -- Je vous prie de prêsenter mes compliments empressês à Mme Carlyle -- et de croire aux sentiments d'estime et d'admiration

de votre tout dêvouê

J. Tourguêneff.

   Rome.
   Ce 12 mars 1858,
  

677. МАНУЭЛЮ ГАРСИА

28 февраля (12 марта) 1858. Рим

  

Querido amigo,

   Je vous recommande1 aussi chaudement que je puis un de mes meilleurs amis, Mr Botkine, qui, entr'autres bonnes choses, a êcrit un excellent livre sur l'Espagne2 et se connaît fort en musique3. Toutes ces raisons (sans parler de notre amitiê que je mets en première ligne) doivent militer puissamment en sa faveur, ce qui fait que je compte beaucoup sur la rêception que vous lui ferez. D'ailleurs c'est un très bon enfant, ce qui ne gâte jamais rien. Sur ce, je vous embrasse, vous souhaite mille prospêritês et me dis votre

J. Tourguêneff.

   Rome.
   Ce 12 mars 1858.
  

678. РИЧАРДУ M. МИЛНСУ (?)

28 февраля (12 марта) 1858. Рим

  

Monsieur,

   Permettez-moi de vous recommander le porteur de la prêsente, Mr Botkine, un de nos meilleurs littêrateurs et critiques, qui se rend en Angleterre pour y passer deux-mois1. La bienveillante affabilitê de la rêception que vous m'avez faite m'en fait espêrer une pareille pour Mr Botkine qui la mêrite à tous êgards2. Je profite de cette occasion pour vous rêitêrer l'expression des sentiments de haute estime, avec lesquels je suis, Monsieur,

votre tout dêvouê

J. Tourguêneff.

   Rome.
   Ce 12 mars 1858.
  

679. ДЖОНУ ДЖ. ШОУ-ЛЕФЕВРУ (?)

28 февраля (12 марта) 1858. Рим

  

Monsieur,

   Un des souvenirs les plus agrêables que j'ai emportês d'Angleterre1 -- a êtê le temps que j'ai passê avec vous et votre aimable famille2. Permettez que je procure le même plaisir à un de mes amis intimes, à Mr Botkine, littêrateur russe très distinguê, qui se rend en Angleterre. Si vous continuez à vous intêresser à la langue russe, il pourra vous donner beaucoup de renseignements importants3.
   Je ne sais quand je pourrai venir en Angleterre4 -- mais je vous prie de croire que de près comme de loin, je vous ai vouê ainsi qu'à toute votre famille et à votre fils -- une vêritable et sincère amitiê. Acceptez-en l'expression ainsi que l'assurance de la plus grande estime

de votre tout dêvouê

J. Tourguêneff.

   Rome.
   Ce 12 mars 1858.
  

680. H. A. НЕКРАСОВУ

1 (13) марта 1858. Рим

  

Рим.

1/13-го марта 1858.

Любезный Некрасов,

   Давно мы с тобой не переписывались; -- но я не хочу выехать из Рима, не дав о себе вести. Притом мне нужно тебя просить кое о чем. -- Завтра меня уже здесь не будет -- и я через Флоренцию, Венецию и Триест еду в Вену, куда прибуду через месяц и пробуду там 2 недели Для совещания с врачами. Из Вены я еще не знаю: прямо ли я поеду через Варшаву в Петербург -- или заеду сперва в Париж. Во всяком случае в начале или в конце мая -- в России1. Прошу тебя вследствие этого немедленно по получении сего письма выслать мне в Вену -- poste restante -- следующие мне деньги за "Асю" и за прошлогодний дивиденд, за вычетом денег, посланных в Париж Гюманну2. Я буду в большом затруднении, если ты этого не сделаешь. Что же касается до обязательства на нынешний год, то мне кажется, едва ли вам, издателям "Современника", не будет выгоднее нарушить это условие? Из некоторых твоих выражений я вправе заключить, что ты этого желаешь -- и я, по крайней мере с своей стороны, затруднений делать не буду и на всё соглашусь3. Об этом мы, впрочем, потолкуем в Петербурге. Но высылку денег и расчета в Вену убедительно прошу не откладывать; уже и так, несмотря на уверения Панаева, я в Риме не получал ничего, ни последних No-в "Современника", ни других книг, хотя ничего не могло быть легче пересылки их (чему доказательством служат 2 No-а "Совр<еменник>а", полученные в ноябре за небольшую сумму); я рассчитываю на эти деньги в Вене.
   Радуюсь очень успеху и отличной подписке на "Современник", желаю ему деятельности и удачи4.-- NB. Прошу также выслать мне в Вену вырезанный экземпляр "Аси" в виде письма5.
   Здоровье мое всё не хорошо; римский климат оказался мне вредным. Боткин процветает.
   До свидания, через 2 месяца с небольшим. Кланяюсь всем приятелям и надеюсь на твою дружбу.

Твой

Ив. Тургенев.

  

681. ПОЛИНЕ ТУРГЕНЕВОЙ

3 (15) марта 1858. Рим

  

Chère Paulinette,

   Voici deux pendants d'oreilles et une broche en corail de Naples que je t'envoie, j'espère qu'ils te feront plaisir. Je t'êcrirai dans 3 ou 4 jours de Florence1, maintenant, je me contente de t'embrasser. A revoir.

Ton père

J. Tourguêneff.

   Rome.
   ce 15 mars 1858.
  

682. ПОЛИНЕ ТУРГЕНЕВОЙ

6 (18) марта 1858. Флоренция

  

Florence,

ce 18 mars 1858.

   Depuis que je t'ai êcrit, chère Paulinette1, j'ai êtê à Naples, et, comme tu le vois, j'ai quittê Rome. Il y à longtemps que j'aurais dû t'êcrire -- mais enfin le mal est fait -- et j'espère que tu ne m'en voudras pas. Je t'annonce mon arrivêe à Paris dans 6 -- mettons 5 semaines -- et pour te faire prendre un peu patience, je t'envoie par monsieur russe de ma connaissance qui doit quitter aujourd'J hui Rome pour se rendre directement à Paris -- une paire de boucles d'oreilles et une broche en corail de Naples2. En même temps, je te prie aussitôt que tu auras reèu ma lettre -- de m'êcrire immêdiatement à Venise (poste restante) -- 1) si Mme Viardot est de retour à Paris; 2) comment elle se porte et que fait Viardot. 3) ce que tu fais toi-même, ce que fait la famille Troubetzkoï, etc., etc. N'oublie pas de me faire savoir l'êpoque à laquelle Mme Viardot compte aller en Angleterre3. En un mot, raconte-moi tout ce que tu sais -- et fais-le immêdiatement, si tu veux que ta lettre me trouve à Venise4.
   J'espère que ta santê est bonne et que tu travailles bien; en attendant que je t'embrasse pour de bon, je t'embrasse par êcrit. Mille amitiês à la famille Troubetzkoï.-- Que fait Didie, Louise et les autres enfants?

Ton père

J. Tourguêneff.

  

683. В. П. БОТКИНУ

3--13 (15--25) марта 1858. Флоренция

  

Любезный Боткин,

   Очень жалко, что не дождался тебя. Оставляю тебе адресс Григорьева: Borgo SS. Apostoli, primo piano No 1169 -- appartements meublês chez Santi Falossi. Советую тебе познакомиться через него с г-шею Ольхиной; прекрасная женщина. Я еду в Геную, а оттуда в Милан и т. д. Флоренция -- прелесть; обрати внимание, между прочим, на картину, приписываемую Рафаелю -- в Palazzo Pitti, No 245, в зале "Воспитания Юпитера"; это модель его Мадонн вообще и Дрезденской в особенности1.
   Будь здоров и до свидания в России.

Твой

И. Тургенев.

   P. S. Купи себе guide Murray для Флоренции2.
   На обороте:
   Al S-re Basilio Botkin.
  

684. E. А. ЧЕРКАССКОЙ

13 (25) марта 1858. Пиза

  

Пиза.

25-го марта 1858,

10 часов вечера.

Здравствуйте, любезнейшая княгиня!

   Как Вы поживаете без Вашего мужа1 -- и -- осмеливаюсь прибавить -- без нас с Боткиным? Чай, плохо. А я так вот жил хорошо: насладился Флоренцией досыта? всё было прекрасно: она сама, погода -- здоровье не совсем было удовлетворительно; зато я здесь познакомился-с одной барыней, родственницей Ростовцева -- такая прелесть, что и сказать нельзя. Вы спросите его о ней2.
   Как время-то летит! Давно ли я сидел в Вашей столовой в Via Gregoriana и пожирал свежую ветчину,-- а теперь уже всё -- и Рим, и Вы, и все эти друзья3, эти дни -- всё уже унеслось и покрылось дымкой... Еще несколько дней -- какое дней, несколько мгновений -- и вся жизнь улетит! -- Право, мне иногда кажется -- я уже теперь чувствую ту пыль, которая будет лежать на моей могиле.
   Но в сторону гРустные мысли! Тем более, что по уверениям мистика Гильденштуббе -- весьма легко вести, переписку с жителями того света и даже получать от них письма. Княгиня Воронцова4, которую я здесь видел -- дала мне его книгу "Ecriture directe des Esprits", к которой приложены facsimile -- Цезаря, Цицерона, апостола Павла и др., писанные без помощи карандаша или пера.-- После этого, смерть есть не что иное, как неудачный каламбур.
   Кстати о неудачах: Вы можете мне не писать об "Асе"; я знаю (через Боткина), что она Вам не понравилась; дли чего же Вам давать себе труд -- позлащать мне пилюлю? Я уж и думать о ней позабыл; авось в другой раз удастся лучше5.
   А что делает фрейлейн Штуббе? В сущности она ни что иное, как весьма прозаическая немка, которой смерть хочется пожуировать; но Вы скажите ей, что я о ней вспоминаю со вздохом. Пусть она считает меня в числе своих обожателей.
   Милейшим Ольсуфьевым поклонитесь от меня. А не менее милейший Ваш брат Александр получил мой фотограф?6 -- Боже! Как я глуп -- ведь я только сейчас вспомнил, что другой Ваш брат, Петр, с Вами. Пожалуйста, пожмите ему крепко руку от меня. Жалко очень, что я его дождаться не мог.-- Авось мы все увидимся летом7.
   Напишите мне словцо в Вену -- poste restante.-- Что делает знаменитая чернильница? -- J'avoue que je trouvl ce cadeau aussi touchant que ridicule; но это между нами.-- Что деется с картиной Иванова?8
   Я намерен сегодня же написать Ростовцеву9; a потому Вы ему не кланяйтесь -- а другим напомните обо мне. Впрочем, кто бишь эти другие? Ну всё равно -- скажите от меня чувствительное слово даже Ховриным; на бумаге -- ce n'est pas compromettant.
   До свиданья -- вероятно -- у Вас в деревне.-- А ведь странные могут случиться вещи в Русских деревнях в 1858-м и следующих годах!10
   Будьте здоровы и веселы; целую Ваши руки и остаюсь

любящий Вас искренно

Ив. Тургенев.

  

685. Н. А. ОРЛОВУ

18 (30) марта 1858. Милан

  

Милан.

30-го/18 марта 1858.

   Я очень виноват перед Вами, любезнейший князь -- не отвечал на два Ваших письма. Извинением может мне служить то обстоятельство, что вот уже три недели, как я скитаюсь по Италии, был в Сиенне, Флоренции, Пизе, Лукке, Генуе, теперь наконец в Милане, а через час еду в Венецию, где пробыв дней 5 или 6, отправлюсь в Вену для советования с докторами -- а оттуда к Вам на свадьбу в Париж -- и в Россию. Поэтому прошу Вас дать мне знать в Вену, poste restante, около какого времени мне нужно быть в Париже, т. е. около какого дня будет Ваша свадьба1. Мне писала княжна в мае; mais c'est un peu vague. Очень бы Вы меня одолжили.
   Надеюсь, что все Ваши здоровы. Имеете ли Вы известия от Вашей матушки, от кн. Трубецкого? Дайте знать об них. Вручил ли Вам Виардо 400 фр., которые я должен был возвратить Риделю2? Радуюсь тому, что моя последняя повестушка Вам понравилась, другие ее осуждают3. Буду ждать от Вас письма в Вене. Поклонитесь от меня княгине и княжне. Крепко жму Вашу руку и остаюсь

преданный Вам

Ив. Тургенев.

  

686. П. В. АННЕНКОВУ

26 марта (7 апреля) 1858. Вена

  

Вена. 7 апреля 1858.

   Милый А<нненков>. Сегодня в 5 час. вечера я приехал сюда, получил ваше письмо в 7-м и отвечаю в 81. Нечего говорить, как я рад нашему скорому свиданию -- всё это само собою разумеется -- приступаю к делу.
   Не стану вам повторять моей плачевной истории: вы знаете, что вот уже скоро 1 1/2 года, как бес в меня вселился в виде болезни пузыря и грызет меня день и ночь. В. Италии в течение зимы мне не было облегчения, я не лечился, потому что махнул рукой; однако я теперь хочу попытаться в последний раз, а именно хочу прибегнуть к совету здешнего врача -- специалиста по этой части -- Зигмунда (для этого я приехал в Вену) и, по крайней мере, месяц лечиться, то есть дать время этому доктору узнать, наконец, что у меня такое, и не ограничиться, советом ехать на воды или чем-нибудь в этом роде. Вы видите, что мне теперь из Вены выехать невозможно. Я не видал еще Зигмунда -- я увижу его завтра и тотчас напишу вам, что он мне скажет, но я знаю наперед, что он потребует моего пребывания здесь... Остается вам приехать сюда2; разница всего несколько часов, положим, даже целые сутки, но я надеюсь, что вы пожертвуете ими для меня. Я так был бы рад свидеться с вами! Вы видите, что я прикован здесь; мне уже наскучило попусту советоваться с знаменитостями; я хочу, я должен лечиться -- или уже примириться с мыслью, что жизнь моя отравлена Батюшка П<авел> В<асильевич>!.. Приезжайте! A отсюда ступайте в Лондон -- я сам вслед за вами поеду. (Я должен 15 мая присутствовать в качестве шафера на свадьбе Орлова) 3 -- и в начале мая на несколько дней буду в Лондоне, куда приедет и Боткин. Одним словом -- я вас жду здесь. Вы должны приехать. Это невозможно, чтоб вы не приехали; умоляю вас приехать. Остановился я в гостинице Matshakerhof Seiler-Gasse, No 33. Я жду вас... Боже, что мы переговорим. Завтра от меня еще будет письмо. Весь ваш Ив. Т.
  

687. Д. Я. и Е. Я. КОЛБАСИНЫМ

27 марта (8 апреля) 1858. Вена

  

Вена.

8-го апр. 1858.

Милые друзья мои,

   Сейчас прибыл сюда и получил ваши письма1; -- благодарю и отвечаю.-- Если б не моя болезнь да не глупое обещание быть шафером на свадьбе Орлова2, сейчас бы поскакал в Россию, где, по всему видно, мое присутствие необходимо. Хотя мне трудно поверить всем слухам, сообщенным вами о дяде, но один факт огласки того векселя (который я ему действительно дал на случай моей смерти меня, признаюсь, очень смущает3.-- Во всяком случае знайте, что я непременно, если только буду жив, в конце мая в Петербурге; это самый поздний срок; и прошу вас, особенно, Дмитрий Яковлевич, дождитесь меня. Весьма вероятно, что я вторично обращусь к Вам с просьбой помочь мне; во всяком случае, воздух Спасского Вас поправит. Я два раза писал дяде о Степане и никаких 200 руб. сер. не требовал; я ему еще раз напишу; но если б до моего приезда дело не сделалось, пусть Степан потерпит; теперь дела все разрешатся -- и его вместе с другими4. Я намерен пробыть в Вене недели три; хочется не только посоветоваться с хорошим доктором, но полечиться у него, потому что моя змея грызет меня по-прежнему. Но душа моя, все мысли мои в России; мне противно это нерешительное, переходное состояние.
   Я от Некрасова получил письмо и деньги. Коалиция рухнула -- и прелестно!..5 Насмешила в свое время публику -- и то добре.
   Скажите Толстому, что я у него в долгу письмом и напишу ему на днях; надеюсь, что отъезд его за границу -- пуф, как слух о его свадьбе; я всё собираюсь пожить хорошенько вместе с ним в деревне. Мы и Вас туда потащим, автор "Зайцев"6!
   Пишите мне сюда, poste restante; подавайте пародию Апухтина7. Скажите Захару, чтобы он не сомневался в моем приезде8.
   Кланяйтесь всем знакомым -- Тютчевым, Дарии, Анне Захаровне, и ждите меня.

Ваш

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Я от Анненкова получил письмо из Берлина и жду его сюда.
  

688. Н. А. НЕКРАСОВУ

27 марта (8 апреля) 1858. Вена

  

Вена.

8-го апреля нов. ст.

1858.

   Сегодня к обеду приехал я сюда, любезный друг Некрасов -- сегодня же получил твое письмо1, вложенные деньги (2500 фр.) и экземпляр "Аси" -- и спешу известить тебя об этом и благодарить.-- Хоть ты пишешь, что при экземпляре "Аси" находился циркуляр к участникам, однако такого не оказалось2; но всё равно -- ты из моего письма мог видеть, что я заранее на всё согласен, ибо, как ты это справедливо говоришь, всё это я делал не для себя -- а для тебя и "Совр<еменника>". Очень рад, что дела его идут хорошо, и надеюсь привезти весной штуку, которая выйдет очень порядочна или из рук вон плоха (это мы увидим с тобой вдвоем)3. Не думай, чтобы Анненков, от которого я тоже получил письмо сегодня из Берлина -- меня удержал бы за границей; если б не обещание мое быть шафером у кн. Орлова на его свадьбе, которая будет 15-го/3-го мая, я бы отсюда прямо проехал в России где мои хозяйственные дела требуют моего присутствия. Во всяком случае, если я буду жив, я в конце мая в Петербурге; никакие силы меня не удержат здесь долее...
  
                       "Полно, перестань;
   Ты заплатил безумству дань"4.
  
   Мне жалко, что о себе ты даешь известия плохие5; скверные наши годы, скверное наше положение (во многом, как ты знаешь, сходное)6; но должно крепиться не для достижения каких-нибудь целей, а просто чтоб не лопнуть.-- Ну, однако, в сторону философию; еще раз спасибо, дождись меня, а там мы еще постреляем у тебя бекасов. -- Кланяюсь всем друзьям и обнимаю тебя.

Твой

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Я в Вене проживу недели три по крайней мер хочется хорошенько посоветоваться с Зигмундом и Опольцером (2 медицинских туза).
  

689. Л. Н. ТОЛСТОМУ

27 марта (8 апреля) 1858. Вена

  

Вена.

8-го апреля нов. ст.

1858.

Любезный Толстой.

   Давно я не писал Вам -- я у Вас в долгу,-- но часто думал о Вас и вот теперь, приехавши в Вену, беру перо и хочу немножко поболтать с Вами. Я полагаю, Вы знаете, что я скоро возвращаюсь в Россию, во всяком случае не позже конца мая. Где-то мы увидимся с Вами? Досюда дошли слухи, будто Вы собираетесь за границу, но мне, при сильном желании видеть Вас летом -- т. е. не просто видеть -- а видаться с Вами -- часто -- не хочется верить этим слухам, Говорили же в Риме, что Вы женитесь! -- Не зная наверное, где Вы, посылаю Вам это письмо через Колбасина.
   Что Вам сказать о себе? -- Мое здоровье всё так же дурно -- и я нахожусь в Вене для консультации с известным здешним доктором. Много мне повредила моя болезнь -- лучшие дни были ею отравлены,-- а все-таки я вынес великое впечатление из Италии, которую в этот раз больше узнал, чем прежде. Я доволен зимою, прожитою в Риме. Несколько хороших семян запало в душу,-- взойдут ли они -- это господь знает. Я знаю, Вы недовольны моей последней повестью1; и не Вы одни, многие из моих хороших приятелей ее не хвалят; я убежден, что все вы правы; -- а между тем я писал ее очень горячо, чуть не со слезами -- стало быть, никто не может знать, что такое он делает. Если б мне сказали, что "Ася" вышла отличная вещь -- я бы удивился -- зная, в каком душевном расстройстве я находился, когда я писал ее -- но я бы поверил; а теперь я верю и даже как будто вижу, что она неудачна и плоха.-- Как ни вертись, если нет большого, здравого таланта, всякий раз выходит лотерея.
   Итак, наше "обязательное соглашение" рухнуло!2 Этого следовало ожидать.-- Я очень доволен этим оборотом дела. Словно на волю отпустили, хотя на что она, эта воля? -- Некрасов, говорят, отказал Вам поместить "Погибшего"3; теперь, слышно, Вы его переделали; а другие Ваши работы подвигаются?
   Известите меня, что делает Дружинин? Говорили, что он очень плох. Потом прошел слух, что ему стало лучше. Напишите слова два о нем, о Писемском; Анненкова я надеюсь сам скоро увидать; я получил от него письмо из Берлина -- и зову его сюда.
   Боткин показал мне Ваше письмо, где Вы с таким жаром говорите о намеренье основать чисто художественный журнал в Москве4. Политическая возня Вам противна; точно, дело грязное, пыльное, пошлое; -- да ведь и на улицах грязь и пыль -- а без городов нельзя же. Кстати о Боткине: я провел с ним целую зиму; он умнейший человек, весь отстоялся и просветлел, как отличное вино,-- но его старческое, всестороннее обращение к наслаждению -- подчас бывает неприятно. У него точно несколько ртов, кроме телесного: эстетический, философский и т. д.-- и он всеми ими чавкает. Но он бесценный товарищ и советчик.
   Эх, любезный Толстой, если б Вы знали, как мне тяжело и гРустно! Берите пример с меня: не дайте проскользнуть жизни между пальцев -- и сохрани Вас бог испытать следующего рода ощущение: жизнь прошла -- и в то же самое время Вы чувствуете, что она не начиналась -- и впереди у Вас неопределенность молодости со всей бесплодной пустотой старости.-- Как Вам поступить, чтобы не попасть в такую беду -- не знаю; да, может быть, Вам вовсе и не суждено попасть в эту беду. Примите по крайней мере мое искреннее желание правильного счастья и правильной жизни. Это Вам желает человек глубоко -- и заслуженно -- несчастный.
   Известите меня, что делает Ваша сестра и брат Ваш Николай? Где они проведут лето? Дружески кланяюсь им обоим. Аксаковым я писал еще из Рима5.-- До свидания, будьте здоровы и веселы.

Ваш

Ив. Тургенев.

  

690. ПОЛИНЕ ТУРГЕНЕВОЙ

27 марта (8 апреля) 1858. Вена

  

Vienne,

се 8 avril 1858.

Chère Paulinette,

   Je suis ici depuis hier et je me hâte de t'annoncer mai arrivêe. J'ai trouvê tes deux lettres qui m'attendaient 1 la poste restante. Je commence par te tranquilliser sur môs retour à Paris; il a êtê retardê -- mais sois bien sûre que je ne m'en irai pas clandestinement en Russie sans te dire adieu et t'embrasser; il ne faut pas que tu te fasses de matt vais sang làdessus. Je serai à Paris vers la fin de ce mol ou dans les premiers jours de mai -- tu peux compter ïaj dessus. Ton affection pour moi me fait bien du plaisiji seulement l'inquiêtude d'esprit dans laquelle tu te trouvai a rêagi sur ton orthographe, qui est devenue encore pljg extraordinaire. -- Voyons, Paulinette est-ce une si difficffl chose? -- Par le temps qui court, une jeune fille de 16 ffil qui êcrit: "si cela t'arrivais, cela me ferai", etc. est un êtl exceptionnel. J'entends dire que tu travailles bien depqj quelque temps et qu'on est content de toi; j'en suis fol heureux -- mais je te conjure de concentrer un peu ton attention; prends l'habitude de rêflêchir, mon enfant; c'êl bien indispensable dans la vie. Insister tant sur l'orthographe a l'air d'une petitesse; mais outre qu'on a parfaitemejj le droit de juger de l'êducation de quelqu'un par la maniai d'êcrire -- on a bien raison de supposer que si l'attention fait dêfaut dans les petites choses -- elle doit être encore bien plus faible dans les grandes. En un mot -- faire des fautes d'orthographe -- est malpropre; c'est comme si tu te mouchais avec tes doigts. En voilà assez -- et je t'embrasse pour que tu ne boudes pas.
   J'espère que mon petit cadeau t'a êtê remis1. Tu as eu bien raison de te consoler de n'être pas allêe au bal; crois-moi -- tu ne perdras rien pour attendre un peu.
   Travaille bien maintenant; soigne ton piano -- ferme; nous nous amuserons plus tard. Je resterai ici trois semaines2; êcris-moi à Vienne en Autriche -- poste restante.
   Salue de ma part Mme Harang; si tu vois Mlle Artôt, rappelle-moi à son souvenir. Mille bonnes choses aux familles Troubetzkoï et Viardot. Je t'embrasse de tout mon cœur.

Ton père

J. Tourguêneff.

  
   P. S. Sois tranquille à l'endroit du chapelet, j'en apporte un, aussi bêni que possible.
   2 P. S. Je rouvre cette lettre pour te donner une nouvelle qui te sera agrêable-- j'en suis sûr: je serai à Paris le 18, c'est-à-dire dimanche prochain. A bientôt donc, je t'embrasse sur tes grosses joues.
  

691. П. В. АННЕНКОВУ

28 марта (9 апреля) 1858. Вена

  

Вена. Пятница, 9-го апреля 1858.

   Любезный А<нненков>. Сейчас от Зигмунда. Осмотревши меня весьма подробно и сзади, и спереди,-- он объявил мне, что у меня какая-то железа распухла и левый с....... {Так в тексте публикации.} канал (извините все эти подробности) -- поражен; что если я не займусь серьезно этой болезней -- худо будет; что я должен в нынешнем же году провести 6 недель в Карлсбаде и 6 недель в Крейцнахе, а здесь должен остаться еще дней 5, в течение которых должен каждое утро к нему ездить, и он будет учить меня ставить себе "bougies". Это, кажется, я на первого доктора наткнулся, который серьезно мною занялся, но какая милая перспектива... Приходится начинать старческий период жизни, т. е. заниматься возможным предупреждением или замедлением окончательного разрушения. Что делать... А скоро всё выгорело!
   Но теперь, что предпринять? Ясно, что вам сюда незачем ехать; боюсь только, как бы вы уже не выехали из Берлина. Обдумавши свое положение, я решаюсь на следующее.
   Отложить свое возвращение в Россию до конца августа. На лечение употребить 3 месяца -- от половины мая до половины августа. Съездить теперь в Париж и Лондон, так как раньше половины мая -- лечение водами невозможно. Всё это мне как кол в горло, но необходимость -- не своя сестра1. А потому, если мое письмо еще застанет вас в Берлине (оно вас застанет, потому что я сейчас посылаю к вам телеграмму)2 -- то знайте, что я во вторник выезжаю отсюда и в среду утром буду в Дрездене, в Hôtel de Saxe, куда и вы приезжайте; мы там сговоримся, что нам делать и как ехать. Может быть, я даже в понедельник выеду, но во всяком случае в среду утром я в Дрездене3. И потому до свидания. Ваш И. Т.
  

692. ПОЛИНЕ ТУРГЕНЕВОЙ

4 (16) апреля 1858. Лейпциг

  

Leipzig.

Се 16 avril 1858.

Ma chère Paulinette,

   Je suis ici depuis hier et je comptais partir aujourd'hui pour remplir la promesse que je t'avais faite de passer la journêe de dimanche avec toi; mais j'ai trouvê ici Mme Viardot1 -- le dêsir de l'entendre chanter au thêâtre m'a retenu -- et je n'arriverai à Paris que mardi2. J'espère que tu ne m'en voudras pas trop et que Mme Harang te permettra de passer la journêe de mardi avec moi3. Ainsi -- un peu de patience -- et à revoir dans trois jours. Je t'embrasse bien tendrement.

Ton père

J. Tourguêneff.

  

693. Д. Я. КОЛБАСИНУ

8 (20) апреля 1858. Париж

  

Париж.

8/20-го апреля 1858.

   Любезный друг Дмитрий Яковлевич.-- Я писал Вам из Вены1, прежде чем посоветовался с доктором Зигмундом; между тем эта консультация несколько изменила мои намерения. Этот проклятый шустер щупал меня спереди и сзади, решил, что мне необходимо, в нынешнем же году, взять курс вод в Карлсбаде и Крейцнахе, прежде чем ехать в Россию. Это откладывает мое возвращение на 2 месяца, т. е. вместо мая я вернусь в июле. Но да не торжествует Захар!2 Я все-таки вернусь, и в доказательство я написал дяде, чтоб мне денег более не присылали, ибо с тем, что я получил от "Современника", у меня денег на 3 месяца довольно.-- Но теперь прошу выслушать внимательно следующее мое предложение:
   Известия из Спасского меня смущают, и я чувствую, что присутствие человека дельного там необходимо. Предлагаю Вам следующее: С получения этого письма поезжайте в Спасское (оно же и для Вашего здоровья будет отлично),-- а что Вы будете там делать,-- Вы можете заключить из следующего отрывка моего письма к дяде:
   "Так как разрешение крестьянского вопроса тебе кажется весьма трудным и почти невозможным, а между тем я желаю, чтобы все приготовительные работы для этого дела были сделаны, то я предложил Димитрию Колбасину (и надеюсь, что он примет мое предложение) -- приехать в Спасское и, в ожидании моего приезда, вместе с тобою подготовить все нужные описи, реестры, планы, словом, заменить меня в этом деле; а когда я прибуду, тогда ми сообща примемся за разрешение этой трудной задачи, которую, однако, разрешить, так или сяк, необходимо. И потому прошу тебя принять его как следует и показывать ему всё, что он потребует"3.
   Теперь Вы понимаете, чего я от Вас желаю. Это поручение имеет некоторые не совсем приятнее стороны, но, во-первых, я надеюсь на Вашу дружбу, а во-вторых, зная Ваш обдуманный и спокойный нрав, я уверен, что Вы поведете дело отлично и с первого раза сумеете поставить себя. Вы мне будете также очень полезны в Спасском, в случае каких-нибудь действительно необычайных мер со стороны дяди. Прошу Вас убедительно не отказать мне. Я вознагражу Вас, как только Вы сами пожелаете; а приехавши в Петербург, притащу с собой и родственника4. Напишите мне тотчас, в Лондон, poste restante, согласны ли Вы на мое предложение5. Что же касается до моих инструкций,-- в деле устройства крестьян,-- то вот они, в двух словах: я готов на все жертвы.
   Посылаю Вам письмо к Белинской6, которое прошу тотчас переслать к ней: адресс узнаете от Некрасова.
   Обнимаю Вас и родственника; я дня через два еду в Лондон, где найду Анненкова, Боткина и проч. и проч.7

Ваш

Ив. Тургенев.

  

694. ПОЛИНЕ ТУРГЕНЕВОЙ

15 (27) апреля 1858. Париж.

  
   Mon frère Nicolas est ici, ma chère Paulinette -- et il ira te voir. Je ne l'ai vu que la veille de mon dêpart pouf Londres, c'est-à-dire hier. Reèois -- le gentiment; travaille bien et attends-moi bientôt1.
   Prêsente mes compliments à Mme Harang. Je t'êcrirai dès que je serai à Londres.

Ton père

J. Tourguêneff.

   Paris.
   Ce 27 avril 1858.
  

695. ПОЛИНЕ ТУРГЕНЕВОЙ

26 апреля (8 мая) 1858, Лондон.

  

Londres.

Ce 8 mai 1858.

Chère Paulinette,

   Je te remercie de ta lettre et te demande pardon de ne t'avoir pas êcrit; j'ai êtê très affairê depuis mon arrivêe à Londres1. Ma santê va assez bien. Je t'embrasse sur tes deux joues pour le jour de ta naissance2; j'êcris à Viardot3 qu'il te donne 25 francs que tu peux jeter par la fenêtre si tu le veux; emploie-les à rêgaler tes amies -- enfin tu en disposeras comme il te plaira. Si V n'êtait pas à Paris -- tu prieras Mme Harang d'avoir la bontê de t'avancer cette petite somme et de me la mettre sur ma note. Je m'êtonne que mon frère ne soit pas encore venu te voir; dans tous les cas -- tu le verras lundi -- car il doit t'apporter ce jour-là la broche et les boucles d'oreilles en mosaïque. Je viens de lui êcrire là-dessus4.
   A revoir bientôt -- porte-toi bien, travaille et pense à moi.

Ton père

J. Tourguêneff.

  
   P. S. Mon adresse est Holies Street, et non pas Nolles Street.
  

696. В. П. БОТКИНУ

28 или 29 апреля (10 или 11 мая) 1858. Лондон

  

Лондон.

   Любезный друг, спешу отвечать на твое письмо, сегодня мною полученное.
   Я живу в так называемом "furnished appartement", которых пропасть в Лондоне. Они очень удобны, ты имеешь услужение, белье, завтрак -- и платишь 50 фр. в неделю. В отелях либо скверно, либо страшно дорого, а в furnished appartement ты как дома.-- Вот что я тебе предлагаю. Так как свадьба Орлова 21-го1, и я 19-го должен быть в Париже -- то приезжай сюда 16-го или 17-го, прямо ко мне2. Если моя квартера тебе понравится -- ты можешь остаться на ней после меня; если нет -- мы сыщем вдвоем другую. А я очень доволен услужением и всем.-- Приехав в Лондон, вели кабману3 вести тебя -- 11, Holies Street, Cavendish Square; а чтобы я знал, извести меня накануне о твоем отъезде.-- Постель и пр. будет тебе готова.
   Анненков здесь; старого приятеля вижу часто4.
   Отвечай мне, si cet arrangement te convient -- и до свидания.

Твой

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Если ты вздумаешь остановиться в гостинице -- то ступай в Hôtel d'Europe, Leicest Square, там живет Анненков1 но гораздо лучше приезжай прямо ко мне.
  

697. В. П. БОТКИНУ

13 (25) мая 1858. Париж

  

Париж.

25-го мая 1858.

Милый Боткин,

   Был у банкира; он не берется такую малую сумму перевести на твое имя; а посылать 10 фунтов в простом письме страшно; подожду случая -- а не то решусь уж так послать. Я приехал сюда благополучно, присутствовал на свадьбе Орлова, в субботу обедал у посланника1, где все были Русские, кроме одного: Геккерена, убийцы Пушкина... admirez le tact de Kisseleff2. Вечер просидел у Ольги Александровны, которая показалась мне очень мила; теперь вожусь с моей дочкой.-- Я остановился в Hôtel Taitbout, Rue Taitbout -- и остаюсь здесь до будущего понедельника, а там прямо в Россию. Будь здоров.

Весь твой

Ив. Тургенев.

  

698. H. И. ТУРГЕНЕВУ

13 (25) мая 1858. Париж

  

25-го мая.

Вторник.

   Искренно благодарю Вас, почтеннейший Николай Иванович, и Вашу супругу за Ваше ласковое предложение явлюсь к обеду в четверг вместе с моей дочкой.

Душевно Вам преданный

Ив. Тургенев.

  

699. МОРИЦУ ГАРТМАНУ

10--15 (22--27) мая 1858. Париж

  

Mein lieber Freund,

   Ich kann nicht nach Cöln gehen1; vielleicht sehen wif uns noch heute Abend bei der Fürstin2.-- Dann könnten wir etwas verabreden.

Ihr I. Turgeneff.

  

700. A. И. ГЕРЦЕНУ

18 (30) мая 1858. Париж

  

Париж.

30-го мая 1858.

   Милый друг, не сердись на меня за мое молчание; я должен был собрать точные справки насчет известного тебе дела. Вот что оказалось:
   Источник затруднений не в здешнем посольстве, не в интригах Франка; они произошли от некоторых северных немецких правительств, которые обратились к здешней полиции с указанием на мнимую опасность твоих изданий. Следствием этого распоряжения было предписание книгопродавцам вообще -- не продавать твоих изданий; в течение 14 дней они и не продавали1; но теперь они снова разрешены, т. е. снова на это смотрят сквозь пальцы -- и я сам видел "Колокол" и т. д. у Франка и в Rue de Rivoli; только некоторые No-а "Колокола" (как-то 8-й и 12-й)2 да "Письма из Италии"3 запрещены окончательно. Все это, мне сообщено под тайной и с просьбой не давать огласки; а потому я прошу и тебя не говорить об этом, тем более, что дело -- пока -- опять попало в колею надлежащую. Иностранные книгопродавцы в Париже находятся совершенно в руках полиции; одно слово -- и их отсюда выгонят. Но вот что, по несчастью, кажется, выскочило из колеи: это наши домашние дела. Реакция наконец подняла голову4. Титов заменен каким-то дураком Гриммом, Кавелин удален, Щербатов вышел в отставку; на днях Ковалевский собрал всех редакторов и держал им очень гРустную речь: "Я, говорит, стар -- и с препятствиями не могу бороться; меня только выгонят -- а вам, господа, хуже может быть; умоляю вас быть крайне осторожными". Вслед за этой речью он поехал в Москву -- налагать на всё запрещены. Следовало ожидать эти revirements, но преувеличенно бояться их не следует; что они ни делай, камень покатился под гору -- и удержать его нельзя. Впрочем, я еще надеюсь на Александра Николаевича, хотя, к сожаленью, он, вероятно, окружен еще хуже, чем мы предполагали5.
   Кланяюсь всем друзьям, тебя обнимаю. Я еду в середу в Россию, напишу тебе из Берлина. Addio. Трудные мне предстоят штуки в любезном отечестве6.

Твой

И. Тургенев.

  

701. В. П. БОТКИНУ

21 мая (2 июня) 1858. Париж

Париж.

2-го июня 1858.

Милый друг,

   Ждал я, ждал случая переслать тебе твои 10 фунтов; случая не представлялось; пересылаю тебе их наудачу в простом письме; авось не вскроют. Но извести меня тотчас о прибытии этих денег1; я остаюсь здесь еще до вторника. Также прошу тебя, нимало не медля, переслать мне тетрадь, забытую мною (где черновая "Аси") на моей квартере; там план статьи: "Гамлет и Дон-Кихот", который мне будет необходим2. Пожалуйста, не мешкай этим ни минуты, чтобы эта тетрадь могла бы еще меня застать здесь. Миллер может тебе помочь в этом случае. Надеюсь на твою дружбу. Мой адресс тебе известен: Rue Taitbout, Hôtel Taitbout. Желаю тебе всего хорошего и обнимаю тебя.

Твой

Ив. Тургенев.

  

702. Д. Я. КОЛБАСИНУ

21 мая (2 июня) 1858. Париж

  

Париж.

21-го мая/2-го июня 1858.

Любезнейший Колбасин,

   Сим извещаю Вас, что ровно через десять дней, а именно в субботу, 31-го мая (12-го июня), я сажусь в Штеттине на пароход, и если не утону, я через 2 недели в Петербурге, где я останусь 2 или 3 дня. Остановлюсь я в гостинице, против Михайловского дворца1 и, разумеется, тотчас дам Вам знать. Прилагаемое письмецо прошу Вас немедленно переслать к дяде2.
   Итак, до скорого свидания, на этот раз, кажется, уже наверное могу сказать. Ждите меня.

Ваш

Ив. Тургенев.

703. Е. Я. КОЛБАСИНУ

24 мая (5 июня) 1858, Париж

  

Париж.

5-го июня/24-го мая 1858.

Суббота.

   Вы едете за границу, юный Колбасин, Вы сегодня выезжаете из Петербурга,-- а я во вторник выезжаю отсюда для того, чтобы возвратиться в Петербург! Я буду н Берлине в четверг вечером и остановлюсь в гостиница "Stadt Petersburg", Unter den Linden; если не в четвери вечером, то уже наверное в пятницу утром я буду там, потому что в субботу я должен быть в Штеттине и садиться на пароход. -- Итак, до свидания -- до кратчайшего свидания в Берлине!1
   Как это Вы, однако, решились ехать, не зная языков! -- Впрочем, все советы возможные Вы от меня получите. -- Будьте здоровы и осведомляйтесь обо мне в "Stadt Petersburg".

Ваш. Ив. Тургенев.

  

704. Е. Я. КОЛБАСИНУ

31 мая (12 июня) 1858. Берлин

  

Любезный Колбасин!

   Вот Вам письмо к Делаво и к Тургеневым1. Непременно будьте у Тургеневых. Они Вам понравятся, и пребывание Ваше в Дрездене выиграет 100 процентов.-- Обнимаю Вас дружески и желаю всего возможного счастья.

Ваш

Ив. Тургенев.

   Берлин.
   31 мая ст. ст. 1858.
   На обороте:
   Колбасину.
   Herrn Е. Kolbassin.
  

705. А. М. ТУРГЕНЕВУ, О. А. ТУРГЕНЕВОЙ, H. M. ЕРОПКИНОЙ

31 мая (12 июня) 1858. Берлин

  

Любезнейший Александр Михайлович,

Любезнейшая Ольга Александровна

и Любезнейшая Надежда Михайловна!

   Рекомендую Вам хорошего и доброго моего приятеля Е. Я. Колбасина, статьи которого Вам, вероятно, известны1. Он на несколько дней остановился в Дрездене. Примите его как бы Вы меня приняли, что в сущности несправедливо, потому что он в 100 000 раз лучше меня.
   Я Вам буду благодарен, и Вы не будете на меня сетовать за это знакомство.
   До свиданья.

Ваш

Ив. Тургенев.

   На обороте:
   Тургеневым. Mr Alexandre Tourguêneff
   à Dresden, Waisenhausstrasse, No 5. 6.
  

706. А. А. ФЕТУ

16--21 июня (28 июня--3 июля) 1858. Спасское

  

Любезнейший Фет,

   Я приехал сюда в пятницу вечером -- в субботу отправился на выборы в Орел и вернулся в понедельник; сегодня хотел ехать к Вам1, да с 2-х часов ночи сделался со мной припадок мучительный, который повторяется у меня раз ежегодно -- и продолжается иногда сутки. Пишу к Вам с жестокой болью в груди -- и потому приезжайте; ко мне, так как Магомет к горе идти не может. Буду ждать Вас в 4 часа к обеду. Кланяюсь Вашей жене. До свидания.

Ваш И. Тургенев.

  

707. ПОЛИНЕ ВИАРДО

25 июня (7 июля) 1858. Спасское чб

  

Spasskoïê,

le 7 juillet/25 juin 1858.

   Theuerste Freundinn, je reviens à Spasskoïê après une absence de quatre jours et je trouve votre lettre qui m'annonce la triste nouvelle1! Je n'osais pas vous parler de mes pressentiments; je m'efforèais de me persuader à moi-même que tout pouvait encore bien finir,-- et voilà qu'il n'est plus! Je le regrette beaucoup pour lui-même; je regrette tout ce qu'il a emportê avec lui; je ressens profondêment la cruelle douleur que cette perte vous a causêe, et le vide que vous ne remplirez que bien difficilement. Il vous aimait bien! Viardot et Louise doivent être bien tristes aussi tous les deux. Quand la mort frappe dans nos rangs, les amis qui restent doivent se resserrêe encore plus êtroitement; ce n'est pas une consolation que, je vous offre, c'est une main amie que je vous tends, c'est un cœur bien dêvouê qui vous dit de compter sur lui commf sur celui qui vient de cesser de battre.-- Je ne puis m'empêcher de penser à la dernière fois que j'ai vu Scheffer; il avait si bon air que l'idêe d'une dernière entrevue ne pouvait pas même se prêsenter à mon esprit. Il êtait en train de peindre un Christ avec la Samaritaine; je m'assiffl derrière lui et nous causâmes longuement; Je lui racontais mon voyage en Italie (c'êtait dans les premiers jours du mois de mai). Jamais je ne l'ai vu plus affable et de meiî*| leure humeur. Quel coup terrible pour sa fille2!
   Je suis trop sous l'impression de cette funèbre nouvelle! pour vous parler beaucoup de moi. Je vous dirai en deux! mots que j'ai passê trois journêes fort agrêables chez deal amis: deux frères et une sœur3, excellente personne qufe se sent très malheureuse : elle a êtê forcêe de se sêparer dej son mari, espèce de Henri VIII campagnard fort dêgoôtant tant4; elle a trois enfants qui viennent très bien, surtout depuis que le papa n'est plus là. Il les traitait fort durement par système; il se donnait le plaisir de les êlever à la Spartiate, tout en menant un train de vie directement opposê. Ces choses-là arrivent souvent: on se donne ainsi les agrêments du vice et de la vertu, ceux de la vertu par procuration. Des deux frères, l'un est assez insipide5, l'autre6 est un charmant garèon, paresseux, phlegmatique, peu causeur, et, en même temps, très bon, très tendre et dêlicat de goût et de sentiment, un être vêritablement original. Le troisième frère (le comte L. Tolstoï, celui dont je vous ai parlê comme un de nos meilleurs êcrivains, cela vous fait sourire et vous rappelle Feth, que je vais voir demain, car il est mon voisin7; -- mais pour Tolstoï: il est sêrieusement et pour tout de bon un talent hors ligne, et j'espère bien un jour vous en convaincre en vous traduisant son "Histoire d'une enfance"8. Je ferme ici cette interminable parenthèse). Le troisième frère, dis-je, qui devait venir, n'est pas venu.
   La sœur est assez bonne musicienne: nous avons jouê du Beethoven, du Mozart etc. Es ist die selbe Gräfin, die eine Neigung fur mich gehabt hatte; Ich glaube, das alte Feuer glüht noch unter der Asche; was hilft's aber9?
   La chasse commence dans peu de jours. Les auspices sont favorables; le printemps a commencê de bonne heure et il paraît que les jeunes coqs de bruyère sont dêjà assez gros. Je m'en vais à 150 werstes d'ici et je ne reviendrai que dans une dizaine de jours10.
   Je vous êcris à Londres et peut-être êtes-vous dêjà à Courtavenel11. Dans ce cas, j'espère qu'on vous enverra cette lettre.
   Je vous serre la main bien cordialement; je vous dis: courage et rêsignation -- je vous souhaite bonne santê et bonne humeur. Mille choses à tous les vôtres; que Dieu veille sur vous: c'est la seul prière que je lui adresse.-- A revoir.

Votre tout dêvouê

J. Tourguêneff.

  

708. ПОЛИНЕ ТУРГЕНЕВОЙ

29 июня (11 июля) 1858. Спасское

  

Spasskoïê.

Ce 9 {Так в подлиннике.} juillet/29 juin 1858.

   Merci, chère fillette, de ta bonne petite lettre avec l'adresse en russe fort bien êcrite -- ma foi! Je vois avec bonheur que tu te portes bien, que tu as du courage. Le temps de ta sêparation passera plus vite que tu ne le penses, surtout si tu ne te fais pas faute de l'abrêger en travaillant. De mon côtê je te promets que je te donnerai souvent de mes nouvelles. De cette faèon nous arriverons tous les deux à l'hiver -- et puis au printemps -- et au moment où nous nous reverrons.
   Me voici donc chez moi. Ma santê va bien; la maison a êtê repeinte à neuf; les meubles ont êtê recouverts de nouvelles êtoffes; c'est assez propre à prêsent. Le jardiij est superbe -- le temps assez beau quoique pluvieux" Dans quelques jours la chasse commence et je vais m'en donner. Tous mes chiens se portent bien et il paraît que le gibier est nombreux cette annêe.
   J'ai reèu une lettre de Mme Viardot qui m'annonce la triste nouvelle de la mort de M. Scheffer, c'est un coup très rude pour elle1. Ecris-moi dès qu'elle sera de retour à Paris et donne-moi des nouvelles de sa santê. Parle-moi aussi un peu de toute la famille, de Mlle Artôt, et de tes camarades, de la famille Tourguêneff et Troubetzkoï. Prêsente mes compliments à Mlle Holling et à Mme Harang. Tâche d'avoir le second prix de piano à la distribution. Suï ce je t'embrasse de bon cœur et bien fort. A bientôt.

Ton père

J. Tourguêneff.

  

709. H. X. КЕТЧЕРУ

30 июня (12 июля) 1858. Спасское

Любезный друг!

   Сделай одолжение, сходи ты с прилагаемой распиской в редакцию "Русского вестника" -- и получи рукопись, которую прошу тебя немедленно переслать на мое имя в"? Мценск. Этим ты меня весьма обяжешь1.
   Через неделю получишь ты от меня весь мой долг (капитал с процентами) г-же Белинской2. Извини меня перед нею в невольной отсрочке.
   Я пишу тебе через Щепкина; я забыл, в какой именно -- во 2-й или 3-й Мещанской твой дом.
   Здоровье мое порядочно -- я охочусь (не совсем удачно) и работаю много -- тоже не знаю -- удачно ли?3
   Поклонись от меня всем московским друзьям -- и до свиданья.

Твой

Ив. Тургенев.

  
   С. Спасское, Орловской губ., Мценского уезда, 30-го июня 1858.
  

710. И. И. ПАНАЕВУ

9 (21) июля 1858. Спасское

  

С. Спасское.

9-го июля 1858.

Милый Панаев,

   Пишу тебе наскоро два слова под влиянием известия о смерти Иванова1; сделай одолжение, сообщи мне все подробности этой непонятной смерти. Надеюсь, что ты исполнишь мою просьбу.-- О себе тебе скажу, что я здоров, езжу на охоту и ем всё, хотя холера опять появилась в близости.
   Кланяюсь всем друзьям и жму тебе руку. Сообщу если что слышал о Боткине^ об Анненкове и т. д.2

Тв<ой>

Ив. Тургенев.

  

711. Н. Н. ТОЛСТОМУ

9 (21) июля 1858. Сласское

  

С. Спасское.

Среда, 9-го июля 58.

   Любезнейший Николай Николаевич, мы вчера вечером вернулись с охоты -- и завтра Фет ждет нас обедать у себя. Хотите Вы поехать к нему прямо или сперва, заехать ко мне сегодня в Спасское к обеду? Мы бы вечером поиграли в шахматы и завтра отправились бы к нему. Напишите мне в ответ два слова -- и во всяком случае до свидания1.

Ваш

Ив. Тургенев.

  

712. В. А. ЧЕРКАССКОМУ

9 (21) июля 1858. Спасское

  

С. Спасское.

9-го июля 1858.

   Очень обрадовало меня Ваше письмо1, любезный князь, напомнило мне наше житье в Риме2, "другие дни, другие сны"3. Спешу отвечать Вам, ибо соображаю, что вследствие близости расстояния письмо отсюда в Венев идет недельки две. Не пеняйте на меня, что я к Вам не заехал; я был не один, да и притом мне хотелось как можно скорее попасть домой.4 На другой же день после моего приезда я поскакал в Орел в надежде застать там комитетские выборы; но они уже были кончены -- весьма скверно, как оно и следовало ожидать: благородное дворянство выбрало людей самых озлобленно-отсталых -- и едва ли не единственным представителем прогресса в Орловском комитете -- как и в других комитетах -- будет лицо, назначенное правительством -- а именно Ржевский5. В странное время мы живем! -- Слышанные мною в Орле и в других местах слова и мнения представляют мало отрадного; впрочем qui vivra verra.-- Я очень рад, что жена Ваша приехала6; благодарите ее за память и поклонитесь ей от меня; мне очень хочется увидеть ее и Вас -- и как только охота даст мне денька два-три свободного времени, тотчас отъявляюсь к Вам до 1-го сентября7. Напишите мне, где именно Вы живете и как к Вам проехать, напр. из Черни8. Теперь я только что вернулся с неудачной (по причине густоты: трав) охоты на тетеревов -- и еду на дупелей.-- Вы спрашиваете меня о Боткине, я его оставил в Лондоне уже почти совсем превратившегося в англичанина: носит пестрый пиджак, в 6 часов ездит по Rotten Row9 верхом, подпрыгивая на рыси -- и превосходно сквозь зубы выговаривает -- Oh yes!
   Будете ли Вы дома около 1-го августа? Сейчас прочел; в газетах известие о смерти Иванова -- и совершенна оглушен этим ударом -- особенно после слов Вашего письма10. Что значит эта смерть? Уж полно, холера ли это? -- Не отравился ли он? Бедный!11 -- Вспоминаю его ужас при мысли о Петербурге, его предчувствия они сбылись! -- А мы еще так недавно в Петербурге да вали в честь его обед, пили его здоровье12.-- Нет, решительно: ни России, ни порядочным Русским не везет.
   Отвечайте мне поскорее на мой запрос.-- Жму Вам и Вашей жене дружески руку -- до скорого свидания.

Ваш Ив. Тургенев.

  

713. ПОЛИНЕ ТУРГЕНЕВОЙ

16 (28) июля 1858. Спасское

  

Spasskoïê, ce 16/28 juillet 1858.

Chère Paulinette,

   Je viens de recevoir ta lettre où tu me laves la tête po ma nêgligence: c'est pourtant la quatrième lettre que je l'êcris depuis notre sêparation. Il n'y a pas encore de mois que je t'ai quittêe. Ce n'est pas que je veuille me plaindre de tes reproches: au contraire, ils me prouvent que tu penses beaucoup à moi et que tu m'aimes.
   Seulement tu en remplis toutes les lettres, et il ne te reste plus de place pour me raconter ce que tu fais, les personnes que tu vois, etc... N'as-tu pas êtê une fois chez le vieux Tourguêneff?1 Ou bien chez Mlle Artôt? Il est vrai que tu as dû te trouver tout ce temps-ci dans le feu de tes prêparatifs pour le grand jour de la distribution des prix: j'espère que tu en attraperas quelques-uns, ce qui me fera le plus grand plaisir. Quant à moi, ma santê est assez bonne; je vais de temps à autre à la chasse, qui n'est pas très brillante cette annêe, et je travaille beaucoup. Je compte rester ici longtemps, dans tous les cas jusqu'au mois de novembre. Je te recommande surtout le piano, ne le nêglige pas pendant tes vacances à Courtavenel. Attends mon retour avec patience, et sache que je t'aime de tout mon cœur et que je pense bien souvent à toi.
   Au revoir, je t'embrasse bien fort; salue de ma part tous les amis de Paris.

Ton père

J. Tourguêneff.

  

714. ПОЛИНЕ ВИАРДО1

9 (21) июля, 18 (30) июля 1858. Спасское

  

Spasskoïê, ce 9/21 juillet 1858.

   Chère et bonne madame Viardot,-- je commence ma lettre par une nouvelle affligeante pour tous les Russes; le peintre Ivanoff, dont je crois vous avoir parlê dans mes lettres de Rome, vient de mourir du cholêra à St-Pêtersbourg2. Pauvre homme! après vingt-cinq annêes de travail, de privations, de misère, de rêclusion volontaire, au moment où son tableau venait d'être exposê, avant d'avoir reèu une rêcompense quelconque, avant même de s'être convaincu du succès de cette œuvre à laquelle il avait vouê toute sa vie,-- la mort, une mort subite comme un coup d'apoplexie, mais plus cruelle, car elle ne frappe pas à la tête! Un mêchant article de journal qui lui disait des injures -- des dêlais, des dêdains calculês, voilà tout ce que sa patrjie fui a offert dans le court espace de temps qui s'est êcoulê entre son retour et sa mort3. Quant à son tableau, il appartient certainement à cette êpoque de l'art où nous sommes entrês depuis un siècle et plus, et qui est, il taut bien l'avouer, une êpoque de dêcadence; ce n'est plus de la peinture pure et simple, c'est de la philosophie, de la poêsie, de l'histoire, de la religion; il y a des dêfauts dêplorables, mais c'est pourtant une grande chose, une œuvre sêrieuse, êlevêe, et dont il faut dêsirer l'influence en Russie, ne fût-ce que comme rêaction à l'êcole fondêe par Bruloff4.
  

Le 18/30 juin. {Так в подлиннике.}

   Voici ce que j'ai fait, theuerste Freundinn, pendant les 9 jours qui viennent de se passer5: j'ai beaucoup travaillê à un roman que j'ai commencê et que j'espère finir pour le commencement de l'hiver6; puis je suis allê à la chasse à 150 werstes d'ici et j'y ai perdu inutilement 5 jours, car les marais êtaient encore vides; le temps de la migration des doubles et des bêcassines n'est pas encore commencê.-- Je m'occupe en même temps, avec mon oncle, de l'arrangement de mes rapports avec les paysans: à partir de l'automne, ils serons tous mis à l'obroc, c'est-à-dire que je leur cêderai la moitiê des terres pour une redevance annuelle, et je louerai des travailleurs pour cultiver les miennes. Ce ne sera qu'un êtat transitoire, en attendant la dêcision des comitês: mais rien de dêfinitif ne saurait être fait d'ici là7.
   Je viens de vous mentionner un roman que je suis en train d'êcrire; que j'aurais êtê heureux de vous en soumettre le plan, de vous exposer les caractères, le but que je me suis fixê, etc.-- comme j'aurais receuilli prêcieusement les observations que vous m'auriez faites! Cette fois-ci, j'ai longtemps mêditê son sujet, et j'êviterai, je l'espère, ces solutions impatientes et brusques qui vous choquaient à bon droit. Je me sens en veine de travail, et pourtant l'ardeur de la jeunesse est dêjà loin de moi; j'êcris avec un certain calme qui m'êtonne moi-même; pourvu que l'œuvre ne s'en ressente pas! Qui dit froid, dit mêdiocre.
   Je vois assez souvent Feth; il demeure à une quinzaine de verstes de Spasskoïê8. Malgrê ses ridicules, c'est un très brave garèon, et qui, en Russe, a de l'esprit et de l'originalitê. Il vous garde un souvenir enthousiaste; je ne lui dis pas, comme vous pouvez bien le croire, ce qu'on pense de lui chez vous9.
   Je vous êcris à Gourtavenel, quoique vous ne m'ayez pas encore dit de le faire: mais je suppose que vous ne devez plus être à Londres maintenant10. La saison est à sa fin.-- Je viens de recevoir l'"Athenaeum" avec un petit article sur vous dans "La Somnambule"11, qui m'a fait le plus grand plaisir. C'est en anglais, n'est-ce pas, que vous chantez?
   Pensez un peu à moi et êcrivez-moi pendant votre sêjour à Gourtavenel. Quant à moi, je pense constamment -- je puis le dire sans exagêration -- même pendant mon travail -- à tout ce que j'ai laissê, à tout ce que j'aime en France. Portez-vous bien, vous et tous les vôtres, dites mille choses de ma part à Viardot, et mettez-moi aux pieds de Didie12. Je vous serre bien cordialement les mains et suis

votre

Tourguêneff.

  

715. В. А. ЧЕРКАССКОМУ

30 июля (11 августа) 1858. Спасское

  

С. Спасское.

30-го июля 1858 г.

   Спешу отвечать на Ваше милое письмо, любезнейший друг.-- Только до 10-го августа я и был {Так в подлиннике, очевидно, вместо: буду} свободен -- а начиная с 16-го до 25-го я уеду отсюда за 150 верст охотиться на дупелей. И потому я увижу Вас только в Туле, в Александров день (30-го августа)1. С величайшей благодарностью принимаю Ваше предложение остановиться у Вас в Туле -- привезу с собой железную кровать. Посмотрим, что нам в Туле удастся; здесь всё идет -- пока -- довольно скверно.-- Известие о смерти Шеншина (Вы, вероятно, были с ним знакомы -- он был лицом от правительства в Петербургском комитете) -- меня огорчило очень2; видно, порядочные люди спешат убираться отсюда, видя, что здесь ничего путного не сделаешь. Однако мы постараемся еще подержаться на своих местах.
   Благодарю Вашу жену за память и за поклон, коему ответствую целым поясным.-- Обязательное соглашение с "Современником" расторгнуто3, и я с радостью готов участвовать в "Русской беседе" Ив. Аксакова. Если что будет готового, мы посмотрим4.
   Итак, до скорого свидания. Будьте здоровы -- это главное -- остальное авось придет в свое время.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

  

716. Н. X. КЕТЧЕРУ

3 (15) августа 1858. Спасское

  

Любезный Кетчер,

   В письме своем ко мне М. В. Белинская1 говорит мне о своем желании получить свой капитал с процентами; пишет она мне о том, что взял я у ней деньги 20-го мая 1852 года; но не извещает меня о том, по какое число ей проценты заплачены2. Полагаю, что она получила их до 20-го мая прошлого года; помнится мне, что я два года тому назад платил ей -- да у дяди значится, что ей однажды высланы были проценты 90 руб. серебром. Я даже не помню хорошенько, сколько именно я взял у ней и по скольку назначилось процентов; на всякий случай посылаю тебе 1000 руб. сер. и прошу тебя, узнав аккуратно, сколько я ей должен -- положим по 20-е число августа нынешнего года.-- 1000 же рублей ей отдать и известить меня, сколько придется ей переслать. Этим ты меня весьма обяжешь, и я надеюсь, что ты сделаешь всё это по возможности скоро. Как М<ария> В<асильевна> окончательно получит всю сумму -- ты возьми у ней и уничтожь вексель. Прилагаю письмо к ней3.
   Благодарю тебя заранее за все хлопоты -- и до свидания в октябре.

Твой

Ив. Тургенев.

   С. Спасское.
   3-го августа 1858-го г.
  

717. А. В. ДРУЖИНИНУ

25 августа (6 сентября) 1858. Спасское

  

С. Спасское.

25-го августа 1858.

   Любезнейший Александр Васильевич, прежде всего искреннее спасибо за большое и милое письмо1. Оно меня очень обрадовало -- в особенности потому, что Вы говорите в нем о своем здоровье. Дай бог Вам поправиться окончательно -- а зимой не до болезни будет, Вы это увидите. Пузырь мой всё еще меня мучит, но я начинаю привыкать к этой беде в силу французской поговорки: il faut vivre avec son ennemi. Он не мешает мне работать -- уж и то хорошо.
   С Анненковым я встретился в Дрездене, в комнате Hôtel de Saxe -- незабвенное мгновенье!! Потом мы видались в Лондоне и в Париже. Он непременно обещал на зиму возвратиться в Петербург.-- Изъявляю свое восторженное согласие на обед2. Готов совершить его по римскому обычаю, в хитоне и с венком на голове.
   Я точно присутствовал на обеде Litterary Fund3 -- и имел даже в руках книжечку (по-английски a pamphlet) -- в которой излагалось всё его прошедшее и т. д. L F основан, как всё в Англии, частным человеком в прошлом столетии; Диккенс ссорится с ним за то, что, по его понятиям, он тратит слишком много денег на администрацию и т. д. Помнится -- в этом памфлете доказывалась, между прочим, и неосновательность его упреков. Очень рад исполнить Вашу просьбу и напишу Вам желаемое Вами письмо4. Заседание было довольно любопытное (хотя Теккерея, по болезни, не было). Я рад содействовать успеху такого доброго дела, каково основание Фонда у нас,-- и мне еще приятнее было бы, если б Фонд этот основался дружным и бескорыстным участием литераторов, а не по милости какого-нибудь капризного мецената. К тому же наши меценаты большей частью скупы как жиды.
   Я уже два месяца как здесь -- и провожу время довольно приятно, хотя охота в нынешнем году -- отвратительно неудачна. Фет живет отсюда в 15 верстах, и я часто вижусь с этим милейшим смертным. Он перевел "Антония и Клеопатру"5 и "Юлия Цезаря"6 -- отлично, хотя попадались стихи безумные и уродливые, вроде следующих (правда, сочиненных мною в виде пародии, но далеко не достигающих красоты оригинала):
  
   "Брыкни коль мог, большого пожелав,
   Стать им; коль нет -- и в меньшем без препон".
  
   Все эти чудовищные стихи мы постарались выкурить; труд был немалый -- однако, кажется, он увенчался успехом. Поздравляю Вас с окончанием "Кориолана"7, а самого себя и читателей поздравляю с удовольствием прочесть Ваш перевод.
   Толстого я видел мельком, раз у него, раз у себя. Он весь теперь погрузился в агрономию, таскает сам снопы на спине, влюбился в крестьянку8 -- и слышать не хочет о литературе. Я его на днях опять увижу в Туле, куда я еду по поводу избраний в Комитет9.
   Сестра Толстого поправилась в своем здоровье: она проживает зиму в имении брата; куда сам Толстой поедет -- еще неизвестно. По словам его, он собирается за границу10.
   Я прибуду в Петербург -- если буду жив и здоров -- к 20-му октябрю. Надеюсь окончить к тому времени довольно большую вещь, над которой сижу теперь11,-- и подвергну ее на суд ареопага, который будет состоять из Вас, Боткина (он тоже хочет вернуться), великого Анненкова и Писемского.
   До свиданья; дружески Вас обнимаю и прошу передать мой усердный поклон Вашей почтенной матушке.

Ваш

Ив. Тургенев.

  

718. ПОЛИНЕ ТУРГЕНЕВОЙ

8 (20) сентября 1858. Спасское

  

Spasskoïê,

се 8/20 septembre 58.

   Ma chère fillette, il y a deux jours que je suis rentrê à la maison1 -- et je me hâte de rêpondre à ta lettre. Il ne fait pas bon de faire le paresseux avec toi; on risque aussitôt de recevoir un savon soignê. Je suis bien content de te savoir en bonne santê, et j'espère que depuis que Mme Viardot est rentrêe Gourtavenel n'a plus êtê le thêâtre de discordes intestines2. Tu as très bien fait de n'en avoir pas pris ta part, ce n'est pas que je veuille te prêcher l'indiffêrence -- mais il est bon de se tenir un peu à l'êcart là où l'on ne peut venir en aide à personne.-- J'attends maintenant une autre lettre de toi qui, je l'espère, sera plus gaie.
   Mme Viardot t'aura probablement dit ce que j'ai êtê faire à Toula (chef-lieu de notre gouvernement); je m'imagine que cela ne doit pas t'intêresser beaucoup3. J'ai beaucoup discutê, parlê, criê; je suis revenu tout fatiguê -- mais bien portant. Je reste encore six semaines ou deux mois à Spasskoïê,-- je veux travailler ferme et je n'abandonnerai pas la chasse, qui, jusqu'à prêsent, ne m'a souri que d'un œil; je trouve même qu'elle ne m'a pas souri du tout.
   Ma pauvre Diane est morte avant-hier -- et nous l'avons enterrêe hier matin. J'ai pleurê à cette occasion -- et je ne rougis pas de l'avouer; -- c'êtait un ami qui s'en allait -- et ils sont rares, à deux pattes comme à quatre.
   Ton orthographe est meilleure -- pourtant tu mets deux fois qui dis, avec un s -- à la troisième personne.-- Je te recommande ton piano, car qui me fera de la musique l'hiver prochain? Il ne suffit pas de jouer passablement deux ou trois morceaux; il faut dêchiffrer couramment -- il faut pouvoir jouer sa partie dans un trio: c'est alors qu'on s'amuse soi-même et qu'on amuse les autres. A bon entendeur -- salut.
   Je compte voir souvent Mlle Olga4 à Pêtersbourg. Je te donnerai de ses nouvelles. Mlle Fanny5 est bien aimable de te dire tant de choses amicales; dis-lui que je l'en remercie de tout mon cœur. J'êcrirai à Mme Tourguêneff6 pour la remercier aussi de l'hospitalitê qu'elle t'a donnêe à Vert-Bois7. Je suis très heureux de voir qu'on a de l'amitiê pour toi; il faut tâcher de ia mêriter de plus en plus.
   Embrasse de ma part tout le monde, à commencer par Viardot. Embrasse Didie8 spêcialement, et dis-lui que j'attends une lettre d'elle. Continue à m'êcrire à Spas-skoïê. A revoir au mois de mai, chère Paulinette.

Ton père

J. Tourguêneff.

  

719. A. A. ФЕТУ

9 (21) сентября 1858. Спасское

  
   Очень рад буду Вас видеть -- приезжайте в середу вечером и привозите Непира и ружье. Лошадей, которых я Вам показывал -- продали; впрочем, кажется, осталась еще пара -- Вы посмотрите.
   Кланяюсь всем Вашим и до свидания.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

   С. Спасское.
   Вторник, 9-го сент.
  

720. Н. А. НЕКРАСОВУ

17 (29) сентября 1858. Спасское

  

С. Спасское.

17-го сент. 1858.

Милый Некрасов,

   Я до сих пор оттого мешкал отвечать на твои письма1, что всё надеялся, авось пройдет эта гнусная засуха,-- но нет! Небо всё по-прежнему медное или каменное-- ей одной капли дождя не падает -- везде пыль -- и ни одного вальдшнепа нет, как не было ни одного дупеля. В таком положении дел грешно было бы звать тебя сюда; верно, придется отложить свидание до последних чисел октября в Петербурге. Я оттого так долго намерен здесь пробыть, что мне не хочется выехать, не кончивши большой повести (вдвое больше "Рудина") -- которую я писал в теченье лета2.
   Как хороша повесть -- Кохановской в "Русском вестнике": "В гостях после обеда". Заметил ты?3 Отличную статью написал Чернышевский о борьбе партий во Франции4.-- Поклонись ему от меня.-- Но какие были помещены у вас ужасные переводы "Мазепы" и "Валленрода"!5
   Поблагодари от меня твоего Василия за исправное доставление мундира. Я в нем щеголял на комитетских выборах в Туле6.
   Будь здоров и до свиданья.

Тв<ой>

Ив. Тургенев.

  

721. Ег. П. КОВАЛЕВСКОМУ

25 сентября (7 октября) 1858. Спасское

  

С. Спасское.

25 сентября 1858.

   Любезнейший мой генерал и приятель, пишу к Вам это письмо для того, чтобы зарекомендовать Вам следующее предприятие, в котором я принимаю участие -- а именно: с нового года в Москве предполагается издаваться еженедельный политико-литературный журнал (вроде "Сына отечества") -- под именем: "Московский вестник"1. Правление Московского университета согласилось на его появление, и теперь всё дело зависит от разрешения Вашего брата2. Будьте так добры, похлопочите и употребите Ваше влияние -- я Вам искренно благодарен буду за это. Издатель (Воронцов-Вельяминов) и участники этого журнала мне знакомые люди -- и я Вам за них отвечаю3. Вы уже так часто делали хорошие и полезные дела4 -- сделайте это -- и Вы сами увидите, что кроме хорошего ничего из этого не выйдет.-- Я тоже обещался участвовать в этом журнале.
   Надеюсь увидеть Вас в начале ноября -- зиму я проживаю в Петербурге8. Еще раз поручаю это предприятие Вашему ходатайству, крепко жму Вам руку и остаюсь

преданный Вам

Ив. Тургенев.

  

722. А. Н. АПУХТИНУ

29 сентября (11 октября) 1858. Спасское

  

С. Спасское.

29-го сентября 1858.

   Какое Вы мне написали унылое письмо, любезнейший Алексей Николаевич! -- Я очень сочувствую Вам -- потому что, как Вы справедливо заметили, сам бегал по той же дорожке,-- но менее сочувствую Вашей гРусти; эта гРусть -- неизбежная спутница молодости1, которая оттого именно и бьется так, что не в состоянии совладать с собственным богатством. Это в порядке вещей; но слишком предаваться этой гРусти -- вредно; и голос сорокалетнего человека может быть в этом случае -- полезен. Отчего Вы гРустите? -- Оттого ли, что Вы еще не знаете, есть ли у Вас талант? Дайте ему время вызреть; а если его даже не окажется, разве человеку необходим именно поэтический талант, чтобы жить и действовать? -- Окружающая среда тяготит Вас? Но, во-первых, мне кажется, что Вы останавливаетесь на поверхности явлений; а, во-вторых, если Вы теперь, в 1858-м году, отчаиваетесь и гРустите, что же бы Вы сделали, если б Вам было 18 лет в 1838-м году, когда впереди всё было так темно -- и так и осталось темно? Вам теперь некогда и не для чего горевать; Вам предстоит большая обязанность перед самим собою: Вы должны себя, делать, человека из себя делать -- а там что из Вас выйдет, куда Вас поведет жизнь -- это уже предоставьте Вашей природе: Вы будете правы перед самим собою. Думайте меньше о своей личности, о своих страданиях и радостях; глядите на нее пока как на форму, которую должно наполнить добрым и дельным содержанием; трудитесь, учитесь, сейте семена: они взойдут в свое время и в своем месте. Помните, что много молодых людей, подобных Вам, трудятся и бьются по всему лицу России; Вы не одни -- чего же Вам больше? Зачем отчаиваться и складывать руки? Ну если другие то же сделают, что же выйдет из этого? -- Вы перед Вашими (часто Вам неизвестными) товарищами нравственно обязаны не складывать руки2.
   Что же касается до присланных Вами двух стихотворений, то они точно так же могут быть произведениями молодости истинного поэта, как и молодости искусного дилетанта. Физиономии в них еще нет, а -- без нее поэзии, особенно лирической поэзии, нет3. Но Вы не хлопочите и не сокрушайтесь об этом. Позвольте Вам представить себя в пример: моя физиономия сказалась под тридцать лет -- а, к несчастью, я не в тридцать лет стал писать4.
   Итак, Corraggio, Santo Padre! -- Corragio, Signore Alexis! -- Работайте стойко, спокойно, без нетерпенья: всякая земля дает только тот плод, который она дать может. Продолжайте писать стихи -- кто знает? может быть Ваше призвание -- быть поэтом,-- но не печатайте их и не предавайтесь мленью гРусти: это тот же онанизм, такой же вредный, как и физический.
   Не знаю, будете ли Вы довольны этим письмом -- но оно было внушено мне истинным участием к Вам. В Петербурге я буду около 10-го ноября и надеюсь видеть Вас часто зимою. До тех пор будьте здоровы.-- Жму Вам дружески руку и остаюсь

преданный Вам

Ив. Тургенев.

  

723. К. Н. ЛЕОНТЬЕВУ

29 сентября (11 октября) 1858. Спасское

  

С. Спасское.

29-го сентября 1858

   Любезнейший Константин Николаевич, вчера я получил письмо Ваше из Арзамаса и спешу отвечать, чтобы опять не подать моим молчаньем повод к недоразумениям. Письмо Ваше, переданное брату1, дошло до меня только по возвращении моем в Россию (в июне месяце), так что я не мог воспользоваться данным Вами адрессом. Но теперь наша переписка возобновилась и, надеюсь, не прекратится или, по крайней мере, не перервется на такое долгое время.
   Я очень хорошо помню моего бывшего товарища по пожару на "Николае" -- и сохранил о нем самое дружеское воспоминание2. Пожалуйста, передайте ему мой усердный поклон и скажите, что я очень обрадовался, услыхав хорошие о нем вести. Жену его я, если я не ошибаюсь, видел раза два в обществах. Они постоянно живут в деревне или выезжают на зиму куда-нибудь? Радуюсь также за Вас, что Вы, по Вашим словам, нашли себе спокойное и удобное место; сожалею, что Вы мне ничего не говорите о Ваших литературных трудах3. С тех пор, как я знал Вас, Ваш талант должен был окрепнуть и высказаться. Тогда он подавал только надежды, только собирался вылиться в определенную форму, с физиономиею, и потому неудивительно, что публика обратила на него мало внимания; хотелось бы мне теперь прочесть что-нибудь Ваше или, по крайней мере, узнать, чем собственно Вы заняты и какое приняли направление? Сказанное Вами в письме, посланном за границу, не совсем определительно, хотя и намекает на то, к чему Вы идти хотите; в следующем Вашем письме потолкуйте больше об этом и если можете пришлите мне, когда я буду в Петербурге, какое-нибудь Ваше произведение.
   Я остаюсь здесь до 20-го октября, с 20-го по 27-е я в Орле, с 27-го ок<тября> по 5-е ноября в Туле, а к 10-му ноябрю я в Петербурге и проживаю в нем зиму. Я бы очень был рад увидать Вас, но не знаю, как это удастся. Вы мне не пишете ничего о Вашем здоровье; надеюсь, что оно удовлетворительно. Мое -- так себе; тело понемногу начинает отказываться -- проявилась gravelle; ну да это всё в порядке вещей. Дружески жму Вам руку и жду большого письма, на которое отвечу таким же.

Преданный Вам Ив. Тургенев.

  

724. А. В. ДРУЖИНИНУ

10 (22) октября 1858. Спасское

  

С. Спасское.

10-го октября 1858.

   Вечные боги! Анненков в Петербурге -- а меня там нет! Скажите по крайней мере, любезнейший Александр Васильевич (я из письма Некрасова знаю, что и Вы прибыли в Петербург)1 -- остается ли он там и увижу ли я его? В мое последнее с ним свидание2 он произносил суровые и таинственно отрывочные намеки о намерении своем осенью уехать к себе в деревню, к четвероугольным своим грыбам. Неужели действительно он уедет или, может быть, уже уехал туда? Если он еще в Петербурге -- покажите ему с немою горестью это письмо. Да умилостивит оно его сердце! Не то я закажу Беляеву3 статую во весь рост Анненкова в виде Регула, стремящегося в Карфаген4, по правую сторону будете Вы, по левую я; все трое мы будем представлены в коротких хламидах, в сандалиях и с обнаженными руками; вот проект фигуры Анненкова:

 []

   Объясните ему, как это будет для меня и неприятно, и дорого; употребите Ваше красноречие, пустите в ход лафит, дружбу, ростбиф, литературу, шампанское и обязанность перед отечеством; удержите его в Петербурге -- и благодарность пламенного сердца да будет Вашей наградой!
   Я сам прибуду в Петербург около 8-го ноября; я ежедневно ожидаю известия от посланного мною вперед человека, что квартера мне нанята.
   Милейший Писемский скажет Вам, почему я должен отдать Некрасову повесть, над которой я трудился в теченье лета5, но могу Вас уверить, что, ставши совершенно свободным, я прежде всех других журналов буду думать о "Библиотеке".
   Я все эти дни был болен -- я простудился на охоте и провалялся целую неделю в постели; я еще до нынешнего дня не выхожу. Погода стала скверная -- пора выбираться вон из деревни.
   Парфения я читал при всей моей беспутной петербургской жизни -- и нахожу Ваше мнение о нем совершенно справедливым; это великая книга, о которой можно и должно написать хорошую статью6. Это не то, что муравьевская ложь7, которую, за невозможностью отозваться о ней как следует,-- следует похоронить молчаньем. Парфений -- великий Русский художник и Русская душа.
   А что Вы скажете о повести Кохановской, помещенной в "Русском вестнике", "В гостях после обеда"? Замечательная барыня. Вы, помнится, были с ней в переписке. Где она теперь находится?8 Сколько я могу судить, ей бы не худо выйти из своего гнезда; провинция отразилась на некоторых частях ее произведения -- как-то в рассказе о козле и гусыне и т. д. Это пахнет Квиткой9,-- но вся вещь удивительная и не раз тронула меня, старика, до слез. Толстой, которого я изредка видал и который всё чудит по-прежнему, того же мнения.
   Проезжая через Москву, я поговорю с Фетом об его "Юлие Цезаре" для "Б(иблиотеки) для ч(тения>". Впрочем, и "Антоний" его тщательно выправлен. Каждый акт два раза был тщательно пройден нами вместе -- и я не спущал ему ни единого слова, так что он иногда стонал в агонии и падал тучным телом на диван10.
   Если Вы вздумаете написать мне -- то я еще здесь до 30-го октября. От 20-го до 28-го я буду в Орле; хочу набраться провинциально-дворянской жизни, послушать толков по Комитету и т. д. Это же самое буду я делать в Туле до 5-го нояб<ря>. А в Москве я остановлюсь всего дня на два: к 8-му ноября надеюсь быть на берегах Невы. Кланяюсь веем друзьям и крепко жму Вам руку.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

  

725. Н. А. НЕКРАСОВУ

11 (23) октября 1858. Спасское

  

С. Спасское.

11-го октяб. 1858.

Милый Некрасов,

   В ответ на твое письмо1 пишу тебе несколько строк.-- Я только что встал с постели после 8-дневной болезни. Я буду в Петербурге -- если бог даст -- к 8-му ноября и привезу повесть2. Я готов ее дать в "Совр<еменник>" только с тем, чтобы ты возвратил мне мое позволение печатать 2-ое издание "Зап<исок> ох<отника>"3. Так как повесть эта содержит в себе около 10 печатных листов -- то она стоит более тех тысячи рублей, которые {Далее зачеркнуто: я тебе} ты мне дал за вышеозначенное позволение. Я надеюсь, что ты согласишься на это предложение, и тогда повесть может явиться в 1-м No "Совр<еменник>а" за будущий год. Впрочем, об этом мы переговорим в Пет<ербург>е, а ты только дай мне знать теперь свое решение -- потому что я получил предложение от "Русского вестника" с разными любезностями и т. д.4 -- До 20-го октября я еще здесь, и потому, если ты тотчас напишешь мне ответ,-- он меня здесь застанет5. Будь здоров -- и до скорого свидания. Кланяюсь всем твоим и дружески жму тебе руку.

Твой

Ив. Тургенев.

  

726. ПОЛИНЕ ТУРГЕНЕВОЙ

11 (23) октября 1858. Спасское

  

Spasskoïê,

се 11/23 octobre 1858.

   Chère fillette, toutes tes lettres commencent par des plaintes: mais je t'assure que je t'êcris plus souvent que tu ne le supposes, ou bien, peut-être, mes lettres ne te parviennent-elles pas. Enfin, que je t'êcrive souvent ou rarement -- il ne faut pas pour cela te mettre en tête que je t'oublie, que je ne t'aime plus, depuis que je suis dans ma Russie, etc.1 Tout cela, ce sont des folies; je t'ai prouvê que je t'aime et je te le prouverai encore. Tranquillise-toi, prends patience et travaille: tout le reste viendra à son heure.
   Je te remercie beaucoup de ta grande lettre, quoiqu'elle soit toute êmaillêe de fautes d'orthographe et bien difficile à dêchiffrer; mais ce n'est pas là-dessus que je veux te faire la guerre aujourd'hui -- c'est sur autre chose. J'ai trouvê dans ta lettre l'expression d'un dêfaut dont il faut que tu mettes tous tes soins à te corriger; je veux parler de ton excessive susceptibilitê, qui peut te rendre boudeuse, aigrie, même ingrate. Mme V a oubliê de t'inviter à la promenade -- voyez-vous la grande affaire! Mais crois-tu donc qu'elle n'ait pas de prêoccupations, des soucis fort importants peut-être? Ne pourrait-elle pas avoir des mouvements d'humeur, malgrê l'êgalitê si parfaite de son caractère? Tu t'es dêjà fait et tu te prêpares des souffrances bien inutiles avec cette malheureuse susceptibilitê, qui n'est que de l'amour-propre malade.-- Qui t'a donnê le droit de parler du dêgoût que Mme V aurait eu pour toi? Ne sens-tu pas qu'il y a de l'ingratitude à lui supposer seulement un pareil sentiment pour toi -- à elle, qui t'a toujours traitêe en mère? -- Cette faèon de se ravaler, de s'humilier -- n'est encore que de l'amour-propre. Corrige-toi de ce vilain dêfaut, mon enfantj et sois persuadêe que s'il y a fort peu de personnes qui vous aiment (et qu'on aime) vêritablement -- tout le monde est disposê à avoir de l'affection pour quiconque ne blesse et ne chagrine personne. Supposer les autres mêchants -- c'est avouer que l'on ne se sent pas bon soi-même. Tu t'es gâtêe de gaitê de cœur tes vacances de 58 -- comme tu dis -- à Courtavenel; que ceci te serve de leèon!
   En voilà une et bien longue -- et qui te fera regretter peut-être de tant dêsirer d'avoir de mes lettres. Enfin j'ai dû le faire -- n'en parlons plus. Je dois te dire que j'ai êtê malade d'une fièvre que j'ai attrapêe à la chasse; je suis guêri -- mais je ne sors pas encore.-- Je quitte Spasskoïê dans quinze jours; je passe l'hiver à Pêtersbourg2.-- Ecris-moi, jusqu'à nouvel ordre, à l'adresse suivante:

"à St. Pêtersbourg, Russie,

à la rêdaction de la revue: "Le Contemporain"

pour remettre à M. J. T".

  
   Il n'y a pas besoin de mettre d'adresse en russe. Je t'êcrirai dès mon arrivêe à Pêtersbourg. Tes promesses de bien travailler me remplissent de joie; fais en sorte qu'à mon retour à Paris tu puisses me jouer couramment une sonate de Beethoven, êcrire une grande lettre sanä l'ombre d'une faute -- et surtout -- n'être plus susceptible. C'est alors -- pour le coup -- que je me mettrai à t'aimer! Cela n'empêche pas que je ne t'aime dêjà beaucoup, mais beaucoup, à prêsent. Je te souhaite bonne santê, et bon courage; je t'embrasse bien fort et suis

ton père qui t'aime

J. Tourguêneff.

  
   P. S. Mille amitiês à la famille Tourguêneff; mes respects à Mme Harang. Je te donnerai des nouvelles d'Olga Tf dès que j'en aurai moi-même.
  

727. A. А. ФЕТУ

Конец сентября--первая половина октября ст. ст. 1858 (?). Спасское

  
   Что же это значит, милостивый государь? Мы Вас с женою ждали все эти дни. Я был так уверен в Вашей аккуратности, что проиграл пари по Вашей милости -- я держал сто франков, что Вы приедете. Графиня Толстая Вас ждала -- а Вы не приехали? Она наконец вчера уехала, а вчера я слышал в Мценске, что Вы в воскресение собираетесь в Москву? Если вы с Марьей Петровной не приедете к нам завтра, т. е. в середу, обедать -- я на веки вечные с Вами рассорюсь -- und damit Punctum!
   Пришлите мне, пожалуйста, забытую мною у Вас банку помады в картонном футляре -- и до непременного свидания.

Ваш

Ив. Тургенев.

   Вторник.
  

728. M. H. ТОЛСТОЙ

Середина октября ст. ст. 1858. Спасское

  

Любезная графиня,

   Два слова в ответ на Ваше письмецо1. Я выздоровел от горячки -- совершенно -- но у меня на шее вскочил какой-то гадкий прыщ, который мешает мне выходить. Однако я надеюсь, что к концу месяца я буду свободен от всех недугов и 30-го числа явлюсь к Вам в Ясную Поляну2. Все ваши Вам кланяются -- а я Вам дружески жму руку и желаю Вам ясности духа и спокойствия. Поклонитесь от меня Вашему брату3 и всем Вашим домочадцам.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

  

729. И. В. ПАВЛОВУ

16 (28) октября 1858. Спасское

  

С. Спасское.

16-го окт. 1858.

Любезнейший Иван Васильевич!

   Спешу ответить на Ваше письмо1 и по Вашему желанию откровенно выскажу свое мнение насчет присланных программ "М<осковского> в<естник>а"2. Программа Основского мне не нравится положительно; в ней есть что-то неприятно заигрывающее -- и она даже на публику подействовать выгодно не может; Ваша гораздо лучше -- до, может быть, несколько суха. Во всяком случае я подаю за нее голос. Журнал идет в ход не от программы, но от первых номеров.
   Мысль Вашей статьи весьма дельная3 -- и дай бог Вам высказать ее вполне и ценсурно. Желаю успеха Вашему предприятию -- и для самого предприятия и для Вас, Надеюсь увидеть Вас в Москве. Поклонитесь от меня Основскому; дружески жму Вам руку.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

  
   P. S. В последнее время так много является журналов, что программа с претензиями может возбудить одно недоверие в публике. Ей нужно только растолковать 2 вещи: что известия она будет получать снаружи и извне -- свежие и обдуманные и что это ей станет очень дешево. Но употреблять такие слова, как: "чуть не баснословно" -- не годится. Возвращаю Вам программу О<сновского>.
  

730. М. Н. ТОЛСТОЙ

24 октября (5 ноября) 1858. Спасское

  

Любезная графиня,

   Я только что вернулся вчера из Орла, куда я ездил для того, чтобы освободиться от чирея, который засел у меня на затылке. Теперь я почти совсем здоров -- и надеюсь выехать отсюда 1-го или 2-го ноября -- то есть я буду у Вас в Ясной к вечеру 1-го или 2-го числа и надеюсь застать там Льва Николаевича1. И потому до скорого свиданья.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

   С. Спасское.
   24-го окт. 1858.
  

731. И. П. БОРИСОВУ

25 октября (6 ноября) 1858. Спасское

  

Любезнейший Иван Петрович,

   Мой чирий на затылке заставил меня съездить в Орел, где я пробыл 6 дней -- и откуда вернулся только вчера вечером. Выезжать я еще не могу и должен сидеть дома; а потому я лишен удовольствия быть у Вас. Но я надеюсь Вас у себя увидеть -- во всяком случае прошу Вас быть у меня 28-го октября, во вторник: это день моего рожденья -- мне стукнет 40 лет.
   Кланяюсь Вашей жене и дружески жму Вам руку1.

Ваш

Ив. Тургенев.

   С. Спасское.
   25-го окт. 1858. Суббота.
  

732. И. П. БОРИСОВУ

28 октября (9 ноября) 1858. Спасское

  

Любезный Иван Петрович,

   Очень мне жаль, что болезнь лишает меня удовольствия видеть Вас у себя сегодня1 -- я остаюсь здесь еще до субботы2 -- и постараюсь сам быть у Вас -- благодарю Вашу жену за поклон и сам ей низко кланяюсь -- и желаю всего хорошего. Желаю Вам поскорее выздороветь и до свидания.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

   28-го окт. 58.
   С. Спасское.
  

733. А. А. ФЕТУ

30 октября (11 ноября) 1858. Спасское

  

Любезнейший Фет,

   Пишу к Вам две строки с Колбасиным только для того, чтобы, во-первых, испросить у Вас позволения поставить у Вас на дворе на несколько дней мой тарантас -- а во-вторых, чтобы предуведомить Вас о моем приезде в Москву к Вам -- 5-го или 6-го ноября1.
   Феодальный обычай, в который не верит Боткин -- был упомянут в известной ноте 4-го августа 1789-го г., и находится в полном собрании "Монитера"2.
   До скорого свидания.

Ваш

Ив. Тургенев.

   С. Спасское.
   30-го окт. 1858.
  
   Р. S. Кланяюсь Вашей жене и Боткину.
  

734. M. H. ТОЛСТОЙ

5 (17) ноября 1858. Спасское

  

Любезная графиня,

   Мои недуги не сильны -- однако доктор велел мне поставить банки -- и не хочет мне сказать, когда мне можно будет выехать; вероятно, придется переждать холода. И потому я, к сожалению, никакого определительного ответа дать Вам не могу, не желая Вас напрасно удерживать1. Надеюсь свидеться с Вами в Москве и дружески жму руку Вам и всем Вашим.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

   5-го ноября 1858.
   Середа.
  

735. ПОЛИНЕ ТУРГЕНЕВОЙ

Середина ноября ст. ст. 1858. Петербург

  

Ma chère Paulinette,

   Cette lettre te sera remise par M. Riedel, mêdecin du pce Orloff, qui part demain pour Paris. Il a bien voulu en même temps se charger d'une somme de 1000 francs dont tu remettras 800 francs à Mme Harang -- comme payement de ce que tu lui dois et comme acompte de tes dêpenses à venir, et tu garderas 200 francs pour ta toilette. Je t'assigne 500 francs par an pour ce dernier chapitre -- j'espère que tu en auras assez et que tu ne feras pas*de trop grandes dêpenses. Si M. Viardot est à Paris (tu ne m'en dis pas un mot) -- tu lui diras tout cela pour qu'il sache à quoi s'en tenir -- et tu lui expliqueras que si je ne lui ai pas envoyê cet argent, c'est que je ne savais pas où il se trouvait. Voici donc l'article finances arrangê; passons à d'autres:
   Ta lettre est charmante, raisonnable et sans fautes d'orthographe: elle m'a causê le plus grand plaisir. Il n'y a qu'une seule phrase que j'aurais voulu effacer. Tu me dis que tu regrettes d'avoir êtê franche avec moi. Mon enfant, il faut que nous nous disions toujours l'un à l'autre tout ce que nous avons sur le cœur. C'est le meilleur moyen de rester bons amis. J'ai pu exagêrer tes torts et mes reproches -- mais cela vaut mieux que faire de la diplomatie. Elle ne vaut jamais rien et surtout entre nous. Ainsi, je t'en prie, êcris-moi toujcurs avec la plus complète franchise -- je te rêpondrai de même; nous nous aimons bien -- nous ne pouvons pas nous blesser, comme tu dis1.
   J'êcrirai dès demain une lettre à Mme Tourguêneff -- pour la remercier pour ses bontês pour toi. Seulement je crois qu'il faudra que je mette ton adresse, car je ne crois pas qu'elle reste à la campagne à l'heure qu'il est.-- Ce que tu me dis sur ton dêsir de te faire enseigner dans la religion grecque est parfaitement sensê; je me reproche de n'y avoir pas songê pendant que j'êtais encore à Paris.-- Je crois que notre prêtre, M. Vassilieff, parle le franèais et c'est un excellent homme.-- Je parlerai à M. Tourguêneff dans la lettre que je vais lui êcrire et dans laquelle je lui donnerai des nouvelles sur ce qui se passe ici à propos de l'êmancipation des paysans 2. Mme Tourguêneff a eu parfaitement raison de te parler comme elle l'a fait et cela prouve mieux que tout ce qu'elle a fait -- l'intêrêt qu'elle te porte; je la remercie de tout mon cœur et ne demande pas mieux que tu commences tes leèons dès à prêsent.--Il te sera peut être difficile d'aller rêgulièrement à l'êglise russe, tout cela sera dêfinitivement arrangê au mois de mai, mais pourtant voyez ce qui peut se faire ou plutôt tu feras ce que te dira Mme Tourguêneff. Je lui êcrirai sans tarder.
   Je suis à Pêtersbo.urg depuis quatre jours, je ne sors pas de ma chambre, j'ai pris un peu froid, mais je vais mieux. Voici mon adresse: St. Pêtersbourg, Grande rue des Écuries, maison Weber, No 34.
   Ecris-moi le plus tôt, le plus longuement et le plus franchement que tu pourras. Porte-toi bien et travaille ferme.
   Je t'embrasse de tout mon cœur et suis pour toujours

ton père qui t'aime

J. Tourguêneff.

  

736. ПОЛИНЕ ВИАРДО

18 (30) ноября 1858. С.-Петербург

  

St. Pêtersbourg.

le 18/29 novembre 1858.

   Il y a un siècle que je n'ai reèu de vos lettres, chère et bonne Mme Viardot; Paulinette m'êcrit que vous êtes à Pesth1, je vous y êcris à tout hazard. Je suis à Pêtersbourg depuis quatre jours2 et je n'ai pas encore quittê la chambre; j'ai attrapê une assez forte bronchite en route, je vais mieux, mais je tousse encore beaucoup. Voici mon adresse: St-P<êtersbourg>, Grande Rue des Ecuries, Maison Weber, nR 34. Ecrivez-moi, je vous prie. Etes-vous seule à Pesth ou bien Viardot est-il avec vous? Etes-vous contente de votre public et quel effet vous font les Hongrois? J'ai toujours eu un faible pour cette nation ênergique et chevaleresque3. Il paraît qu'il faut abandonner tout espoir de vous voir à Pêtersbourg; la Gde Duchesse4 vient de partir. Le bruit court qu'on vous attend à Varsovie: est-ce vrai?5 Combien de temps resterez-vous à Pesth? Toutes ces questions sont très importantes pour moi, et vous seriez bien bonne d'y rêpondre, sans quoi je prêvois avec chagrin un assez long hiatus dans notre correspondance, qu'il ne faudrait pas pourtant laisser mourir, après le temps qu'elle a durê.
   Je vous ai êcrit quelques jours avant de quitter Spas-skoïê, j'espère que ma lettre vous est parvenue, je vous y donnais quelques dêtails sur l'emploi de mon temps et sur la grave question qui occupe tous les esprits en Russie. La majoritê de la noblesse s'oppose non pas à l'êmancipation des personnes (là-dessus il n'y a qu'une voix) mais à la cessation d'une partie des terres; cependant, il faut espêrer que le gouvernement, appuyê sur la minoritê, mènera l'œuvre à bon port. Quant à moi, j'ai arrangê mes affaires de faèon à ce que l'êmancipation projetêe n'ait rien à changer à mes arrangements avec mes paysans. Ce nouvel ordre de choses commencera à fonctionner dès le printemps prochain, et je n'aurai plus sur moi, quand nous nous reverrons, le stigmate de propriêtaire d'hommes.
   Le travail que j'ai rapportê de Spasskoïê (je parle de mon petit roman6) est approuvê par mes confrères d'ici7 et je suis content de voir que je n'ai pas dêpensê mon temps en pure perte.
   Theuere Freundinn, j'attends de vos nouvelles avec jnpatience. Ecrivez-moi, ne fût-ce que quatre lignes. Mes amitiês à Viardot, s'il est avec vous. Je vous souhaite tout ce qu'il y a de meilleur au monde et vous serre bien amicalement les mains.

Votre

J. Tourguêneff.

  

737. E. E. ЛАМБЕРТ

20 ноября (2 декабря) 1858. Петербург

  
   Если Вы слышали о моем приезде, любезнейшая графиня, то, вероятно, пеняете на меня за то, что я до сих пор у Вас не был. По крайней мере мне очень бы хотелось думать, что Вы на меня пеняете. Но, во-первых, я с тех пор, как приехал, болен, сижу дома и раньше недели не выеду; а во-вторых, я только вчера узнал, что Вы здесь. Я осведомлялся об Вас с первого дня моего приезда, но мне Анненков сказал, что Вы за границей.
   Известие, что Вы здесь, меня очень обрадовало, и мне моя болезнь показалась вдвое досадней. Дайте мне весточку о себе, о всем Вашем семействе; а я, как только поправлюсь, тотчас отправлюсь в деревянный домик на Фурштатской, где я провел столько приятных часов.
   Живу я в Большой Конюшенной, в доме Вебера.
   Кланяюсь Вашему супругу, дружески жму Вам руку и остаюсь

душевно Вам преданный

Ив. Тургенев.

   Четверг.
  

738. M. H. КАТКОВУ

10 (22) декабря 1858. Петербург

  

С. Петербург.

10-го дек. 1858.

   Любезнейший Михайла Никифорович, пользуюсь случаем отъезда Основского в Москву, чтобы переслать Вам это письмо. Благодарю Вас за Ваши предложения и не могу не изъявить снова своего сожаления о том, что не виделся с Вами в Москве по милости той самой болезни, которая до сих пор не хочет пройти и заставляет меня сидеть безвыходно в комнате.-- Повторяю Вам то, что я сказал Феоктистову1: будущую мою повесть пишу для "Русского вестника"2; должно надеяться, что она будет готова к осени.-- Статью о Гамлете и Д<он->Кихоте, за которую я принялся теперь, также готов Вам отдать, если только г-да редакторы "Соврем<енника>", которые ее уже два или три р<аза> обещали своим подписчикам, согласятся. Я ни одного из них сегодня не видел -- а Основский едет завтра; как только я узнаю их решение -- а я не думаю, чтобы они стали упорствовать,-- сообщу Вам3. Прошу Вас верить в искренность моего желания участвовать в Вашем прекрасном журнале -- а также и в то чувство истинного уважения, с которым остаюсь

преданный Вам

Ив. Тургенев.

  
   Р. S. Прошу Вас передать мой дружеский поклон графине Сальяс, Лонгинову и Феоктистову.
  

739. ПОЛИНЕ ВИАРДО

12, 14 (24, 26) декабря 1858, С.-Петербург

  

St. Pêtersbourg,

ce 12/24 dêcembre 58.

   Il y aura dans trois jours ua mois que je suis ici, chère et bonne Madame Viardot -- et imaginez-vous, je n'ai pas encore bougê de ma chambre -- et je ne sais pas quand il me sera permis de mettre le nez dehors. Je suis vouê à toutes sortes de maladies extraordinaires.-- Je souffre maintenant d'une espèce d'irritation au gosier, qui m'empêche non seulement de parler -- de chuchoter; le moindre effort produit une toux convulsive. -- C'est fort ennuyeux et me rend sinon maussade, au moins missmuthig... Cela a fait que je n'ai pas rêpondu jusqu'à prêsent à la lettre de Viardot de Pesth, avec le petit mot que vous y avez ajoutê1. J'ai tellement tardê à le faire que je ne vous suppose plus à Pesth et que j'envoie cette lettre rue de Douai, ne sachant pas où vous êtes, ni ce que vous comptez faire pendant Phiver.
   Je m'êtais trompê en vous êcrivant que la Gde Duchesse Hêlène avait quittê Pêtersbourg2; elle est ici et reste ici jusqu'au printemps; mais il paraît que vous avez dêfinitivement abandonnê toute idêe de voyage en Russie: vous n'êtes pas même allêe à Varsovie, J'espère vous voir au mois de mai ou de juin à Londres, si mon irritation passe d'ici là.
   Mon ami Annenkoff a lu à tous mes confrères rêunis le petit roman que j'ai êcrit cet êtê3 -- et je puis dire que le succès a êtê grand4 ; reste à savoir ce que dira le public.
   Les questions de rêforme, d'amêliorations sont plus que jamais à l'ordre du jour ici; l'Empereur tient bon, malgrê les'obstacles qu'on lui suscite; on vient de permettre aux journaux de traiter la question du rachat, seule solution possible. La littêrature ou plutôt la presse vient de subir une assez forte bourrasque; ni les êcrivains, ni ceux qui les jugent ne sont encore habituês aux allures de la publicitê; c'est encore l'Empereur qui empêche la rêaction de devenir trop forte -- aussi sommes-nous tous devenus plus gouvernementaux que jamais.
   J'ai envoyê 1000 francs à Paulinette -- avec cet argent elle aura de quoi payer les avances faites par Mme Harang; quant aux 25 000 francs que je lui destine dans le courant de cet hiver, ils ne seront prêts qu'au mois de fêvrier5.-- Ecrivez-moi, je vous prie, où sera Viardot entre le 15 fêvrier et le 15 mars? -- à Paris? -- Et vous-même, où serez-vous?
   L'opêra n'est pas très frêquentê cette annêe; Mme Bosio est toujours aimêe du public, Tamberlick a beaucoup baissê. On donne du Verdi; on vient de monter "Le Comte Ory" avec Calzolari6. Un tragêdien nègre., du nom de Aire-Oldridge donne des reprêsentations qui plaisent ênormêment; -- il joue "Othello", "Le Roi Lear", "Le Marchand de Venise"7. La maison Wielhorski s'est êcroulêe8 -- le Cte Matthieu9 vit très retirê. Je vous dis tout cela par ouï-dire, car je ne quitte pas ma chambre.
  
   Le 14/26 dêcembre.
  
   Je vais mieux depuis deux jours et mon docteur, qui vient de me quitter, me promet que je pourrai sortir dans quelques jours.-- Cette perspective a dissipê mes blue devils -- et j'espère que la première lettre que je vous êcrirai sera un peu plus animêe que celle-ci.
   Il paraît que le Cte Matthieu se dispose à aller à Paris.
   Je crains, d'après les lettres de Paulinette, qu'elle ne fasse un peu trop la grande et qu'elle ne travaille pas assez.-- Ayez la bontê de la chapitrer sur ce texte.
   A bientôt.-- Portez-vous bien et ne m'oubliez pas.-- Mille choses à Viardot (auquel j'êcrirai l'un de ces jours) -- à Mme Garcia, mille baisers aux enfants, surtout à Didie.-- Je vous serre cordialement les deux mains.

Votre

J. Tourguêneff.

  

740. ПОЛИНЕ ВИАРДО

15 (27) декабря 1858, 30 декабря 1858 (11 января 1859), С.-Петербург

St. Pêtersbourg,

ce 15/27 dêcembre 1858.

   Avant toute chose grand'merci pour votre lettre de Weimar, theuerste, liebste Freundinn. Elle m'est parvenue en 6 jours; je venais de vous en expêdier une à PariSj me doutant bien que vous ne seriez plus à Pesth.-- Vous dites m'avoir êcrit deux lettres de Pesth -- hêlasf je n'en ai reèu qu'une -- celle de Viardot1.

Ce 30 dêcembre 1858/11 janvier 1859

   Je vous demande bien pardon de cette interruption, chère et bonne Madame Viardot.-- Ce qui, peut-être, la rendra moins impardonnable à vos yeux, c'est qu'elle a eu ma guêrison pouf cause -- et que je me suis hâtê de profiter de la permission de sortir, après 6 semaines de rêclusion.-- Je n'ai presque pas eu un moment à moi depuis 10 jours -- dîners, visites à faire et à recevoir, nouvelles connaissances2, mon roman à imprimer3 -- enfin èa a êtê un tourbillon.-- Mais comme il est dans la nature de toute chose de revenir à son centre de gravitê -- me voici de nouveau en prêsence de votre cher et bon souvenir -- et il faut que je cause un peu avec vous.
   Les nouvelles politiques d'ici les plus importantes (-- je commence par la politique pour se dêbarrasser d'elle au plus vite, comme d'un importun) -- sont: l'admission par le gouvernement de la nêcessitê du rachat des terres appartenant aux paysans; -- l'êtablissement d'un comitê dirigeant pour la littêrature, d'une espèce de bureau de la presse4; -- le chef de la police secrète est un des membres de ce comitê...5 "Segurito va Ud., señor polio".-- Voilà tout pour le moment.
   Passons au feuilleton. Le "tragêdien nègre" -- Ire Oldridge -- a eu ici un succès immense dans les rôles d'Othello, du roi Lear; je ne l'ai pas vu, malheureusement, grâce à ma laryngite; et je ne le verrai pas, grâce à Mr Sabouroff, qui lui a fait je ne sais quelle avanie6. On donne "Le Cte Ory" à l'Opêra avec Mme Bosio et Calzolari7: et il faut avouer que l'exêcution en est parfaite.-- Dieu veuille qu'à l'aide de cette dêlicieuse partition du maestro par excellence, Verdi devienne un peu moins envahissant, car il n'y a pas de chances de le dêtrôner8.-- Mme Bosio ehante à ravir, quoique sa voix m'ait paru un peu fatiguêe et incertaine -- le public l'aime toujours beaucoup9.--
   La personne que je vois le plus souvent -- c'est une comtesse Lambert, fille du ci-devant ministre des Finances, Gancrine.-- C'est une personne âgêe dêjà et maladive -- très sympathique, bonne et spirituelle.-- J'ai êtê une fois chez le Cte Matthieu Wielhorski.-- Tout ce qui faisait le charme de cette maison -- a disparu avec le comte Michel10. Il m'a demandê de vos nouvelles.--
   Nous sommes ici une quinzaine de vieux amis; nous nous voyons souvent et nous nous tenons fermes11. -- Quand on devient vieux soi-même -- on n'a plus de goût que pour les vieilles choses.-- C'est à la jeunesse de se faire des convictions, de changer d'affections -- nous avons pris racine -- et nous restons à notre place -- jusqu'à l'annêe du moissonneur "qui fauche sans relâche", comme dans votre chanson.-- Et à propos de musique, que fait "Le Faust" de Gouaod?12 Et puisque j'ai entamê le chapitre des interrogations -- où passez-vous l'hiver? -- Et le printemps -- et l'êtê? A quelle êpoque allez-vous à Londres? Quand je pense que je puis dire: nous nous verrons cette annêe-ei -- s'il plaît à Dieu -- voilà qui est bon à dire!
   D'après les lettres que je reèois de Paulinette, il me semble qu'il s'opère un changement en elle; elle cesse d'être enfant -- et il y a du bon et du mauvais dans ce fait.-- Je crois lui dêcouvrir un assez grand penchant pour les plaisirs mondains -- il faut tâcher de l'arrêter sur cette pente. Mme Harang fait bien de ne pas la laisser sortir trop souvent -- et il ne faut pas qu'elle croie que je la prendrai dès le mois de mai; je la laisserai dans sa pension jusqu'à l'automne -- et puisf il faudra rêflêchir à l'hiver.-- Usez de votre influence sur elle, je vous prie; elle vous aime beaucoup et a confiance en vous.
   Parlez-moi un peu de Didie13 (son groupe est dêlicieux -- à faire encadrer) -- de Louise14, de vous surtout.-- Je rougis de rêpêter que j'êcrirai une lettre à Viardot -- mais je le ferai -- je le remercie beaucoup de ses deux lettres15. Mon oncle vient de m'êcrire16 que j'aurai mon argent dans le courant du mois de janvier; dès que je le touchera, je l'enverrai à Paris par l'entremise de Stieglitz.
   Adieu -- à revoir -- dans quatre mois17.-- Portez-vous bien, soyez heureuse et laissez-moi baiser tendrement vos belles et chères mains.

Votre

J. Tourguêneff.

  

741. E. E. ЛАМБЕРТ

8 или 15 (20 или 27) декабря 1858. Петербург

  

Любезнейшая графиня,

   Я был всё это время так "missmutig" -- вследствие моей глупой болезни, что не имел духа писать к Вам; и теперь беРусь за перо только потому, что чувствую как будто маленькое облегчение,-- и доктор начинает обнадеживать меня, что я дней через 10, может быть, выеду. Представьте, что я даже шептать не могу -- сейчас поднимается судорожный кашель1.
   А мне так хотелось прочесть Вам мою новую повесть2 и услышать Ваше мнение, прежде чем она пойдет в печать; теперь придется ее отдать в печать, не подвергнув ее Вашему суду; по крайней мере я надеюсь быть в состоянии привезти Вам корректурные листы (понимаете ли Вы, что это значит?) и, в случае надобности, сделаю перемены.
   Анненков за меня (так как у меня нет голоса) прочел мою повесть моим литературным собратьям3; они остались вообще довольны4 -- но я хотел бы услышать суд не литератора, именно Ваш суд. Что делать! По крайней мере мне хочется доказать Вам, что у меня в доброй воле недостатку не было.
   Я надеюсь, что Вы и все Ваши здоровы: пожалуйста, не будьте больны -- хуже этого еще никто ничего не выдумал. Кланяюсь Вам и Вашему мужу дружески и говорю Вам: до свиданья, прежде Нового года.

Преданный Вам

Ив. Тургенев.

   Понедельник вечером.
  

742. А. А. ФЕТУ

27 декабря 1858 (8 января 1859). Петербург

  

27-го дек. 1858.

С. Петербург.

   "Amicus Fethus -- sed magis arnica Veritas"1. Я выправил ваши стихи, любезнейший друг -- и отдам их сегодня Дружинину -- но пускай меня "на площади трехвостником дерут"2 -- не могу признать хорошими стихов вроде:
  
   Иль тот, кто, зародясь, пленять богинь собою
   Из недра Мирры шел, одетого корою3.
  
   и предлагаю уже, кстати, прибавить к ним следующие два, в том же роде:
  
   В чей, приосанясь, зрак,-- вид уст приняв живой,
   Прелестниц -- взор полн нег -- игрив вперяет рой4.
  
   Что же касается до вашего спора о Тютчеве с Марьей Николаевной5 -- о Тютчеве не спорят; кто его не чувствует, тем самым доказывает, что он не чувствует поэзии -- und damit Punctum. Помните стихи Гёте:
  
   Lasse Dich zu keiner Zeit
   Zum Widerspruch verleiten:
   Weise fallen in Unwissenheit,
   Wenn sie mit Unwissenden streiten6.
  
   Я начал выезжать -- и после долгого затворничества и поста -- веду жизнь рассеянную (и, между нами сказать, немного развратную) -- и, кажется, опять простудился. Писать много некогда. Что это Толстой не едет? Дружинин его ждет с тоскливым нетерпеньем. Уж не съели ли его медведи?7
   Все здешние здоровы. На днях Боткин, который весь сладок, как аттический мед -- дал нам лукулловский обед с трюфелями etc.
   Кланяюсь вашей жене и всем вашим. Жму вам руку.

Преданный вам

Ив. Тургенев.

  

743. Н. А. ОСНОВСКОМУ

30 декабря 1858 (11 января 1859). Петербург

  

С. Петербург,

30-го дек. 1858.

Любезнейший Нил Андреевич,

   Вам уже известно, что "Московский вестник" разрешен после упорной и кровопролитной битвы в Комитете1, в которой погиб один журнал (из семи). Но дело еще не кончено -- надобно отправить бумагу к Вам и т. д. Ковалевский, которому я отдыха не даю2, дал мне слово, что это будет сделано тотчас после Нового года3. Я отдал г-ну Шохину статью Павлова4, которая мне очень понравилась; советую ему только поуменыпить число местных слов (не говоря уже о любезном, но невозможном <- - -"; эти статьи надобно непременно продолжать -- они публике понравятся -- и все знающие дело похвалят. Я говорил г-ну Шохину, что, по-моему, не бывши в состоянии начать с 1-го января -- Вам бы, может быть, было бы лучше пропустить первое трехмесячие -- и начать прямо с апреля5 -- положив 1.50 к. на газету. Впрочем, я могу ошибаться, и Вы на месте сообразите лучше. Статью мою Вы будете иметь к 20-му января во всяком случае6, Жму Вам и Павлову руку и остаюсь

преданный Вам

Ив. Тургенев.

  

744. Н. А. НЕКРАСОВУ

Ноябрь (не ранее 10 ст. ст.)--декабрь 1858. Петербург

  
   Любезный Некрасов, я буду с тобой откровенен -- а ты на меня не сердись. Когда я в Москве отказался от предложений Каткова, я это сделал для того, чтобы, во-1-х) сдержать слово, тебе данное1, а во-2-х) -- я знал, что этим ничего не теряю -- ибо был уверен, что получу за "Зап<иски> ох<отника>" до 4000 р. сер.2 Я должен тебе сознаться, что я не в таком положении, чтобы легко отказаться от 1500 р. сер.-- и потому -- позволь мне оставить дело на прежних основаниях. С твоей стороны ты не лишаешься затраченных денег, и возможных прибылей; но ты сообрази также то, что если бы "З<аписки> о<хотника>" были тобою уже проданы, я бы, разумеется, принял предложение Каткова3. Всё это на словах сказать неловко, а на бумаге -- можно; повторяю, не сердись на меня за мое колебание -- а деньги эти все сейчас отправятся в Париж к моей дочери. Мы увидимся, вероятно, у хлыща Бурдина4, до того времени -- до свидания.

Тв<ой> Ив. Т.

  

745. Ег. П. КОВАЛЕВСКОМУ

Декабрь 1858. Петербург

  
   Батюшка и милостивец, Егор Петрович -- извините за беспокойство -- но не узнали ли Вы чего-нибудь о "Московском вестнике" сегодня? -- Одно словечко в ответ было бы великим благодеянием.

Душевно Вам преданный

Ив. Тургенев.

   Середа веч<ером>.
   На обороте:

Его превосходительству Егору Петровичу

Ковалевскому

(от Тургенева).

  

746. Н. А. НЕКРАСОВУ

Декабрь 1858. Петербург

  
   Возвращаю тебе, любезный Некрасов, статью о протесте1 -- и откровенно тебе скажу, что тон ее мне крайне не нравится. Он может подать не только "Русскому вестнику", но и публике вообще -- справедливый повод упрекнуть "Совр<еменник>" в легкомыслии и глумлении. Доказать необдуманность, пожалуй, вред протеста можно и даже должно -- но без этих стишков "зубодробильных" и других ударов -- словом, без этих любезностей и кривляний. Докажите людям, в добрых намерениях которых вы не сомневаетесь -- что они ошиблись -- но сделайте это спокойно, серьезно. Представляется прекрасный случай написать дельную, горячую -- хоть и небольшую статью -- а вы являетесь с вещью, в которой иной, пожалуй, будет иметь право прочесть презрение к Русской литературе -- и в которой во всяком случае состояние современного общества не понято. О таком деле можно писать кратко, сухо, официально -- или горячо, но уже никак не с юмором, тем более, что и юмор-то вышел далеко не первоклассный. Словом, я -- коли уж дело пошло на протесты -- протестую против публикации этой статьи.
   Скажи Панаеву, чтобы он был так добр и прислал мне последние 5, 6 No-ов "Nord"2.

Твой Ив. Тургенев.

  
  

ОФИЦИАЛЬНЫЕ ПИСЬМА И ДЕЛОВЫЕ БУМАГИ

  

21. МИНИСТРУ НАРОДНОГО ПРОСВЕЩЕНИЯ

27 марта (8 апреля) 1856. Петербург

  

Его высокопревосходительству, господину

Министру народного просвещения, тайному советнику

и кавалеру, Аврааму Сергеевичу Норову

Коллежского секретаря Ивана Тургенева

Прошение

  
   Поручик лейб-гвардии уланского полка А. А. Фет получил в начале 1854-го года разрешение посвятить перевод свой Од Горация имени его императорского высочества, государя наследника цесаревича, в удостоверение чего прилагается свидетельство, выданное ему командиром его полка1. С тех пор его императорское высочество взошел на прародительский свой престол -- и потому, теперь, при выходе в свет оконченного труда своего, г-н Фет, основываясь на уже разрешенной ему милости, осмеливается просить о дозволении посвятить перевод Горациевых Од имени ныне благополучно царствующего государя императора.-- Так как он сам не находится в С.-Петербурге и поручил мне издание его перевода, то я и решаюсь, от его имени, обратиться с вышеупомянутой просьбой к Вашему высокопревосходительству, в надежде, что Вы соблаговолите исходатайствовать у его величества подтверждение данного дозволения посвятить его имени труд г-на Фета2.

Коллежский секретарь Иван Тургенев.

   С.-Петербург, 27-го марта 1856-го г.
  

22. М. А. КОРФУ

6 (18) апреля 1856. Петербург

  

Ваше высокопревосходительство

милостивый государь!

   Я не имею чести быть знакомым с Вами лично; но, как литератор, привык высоко уважать Ваше имя и знаю Вашу готовность покровительствовать всякому, кто бескорыстно посвящает свои силы делу просвещения в нашем отечестве. А потому позволю себе представить на благоусмотрение Вашего высокопревосходительства прилагаемую к сему статью об И. И. Мартынове, сочинение одного молодого кандидата, Колбасина1, который желал бы получить место при Императорской библиотеке -- и которого осмеливаюсь рекомендовать Вашему снисходительному вниманию. Ласкаю себя надеждою, что Вы не откажетесь удостовериться прочтением его статьи в степени его способностей и той пользы, которую он может принести со временем2.
   Вторично прошу извинения в своей нескромности и имею честь пребывать с совершеннейшим уважением и такою же преданностию
   Вашего высокопревосходительства

покорнейший слуга

Иван Тургенев"

   С. Петербург.
   6-го апреля 1856.
  
  

ПЕРЕВОДЫ ИНОЯЗЫЧНЫХ ПИСЕМ

  

378. Полине Виардо

   С французского:

С.-Петербург,

10/22 февраля 1855.

   Прошло четыре дня с тех пор, как я вернулся из Москвы1, дорогая и добрая госпожа В<иардо>. Дома меня ожидало письмо от вас и очень порадовало не столько своим содержанием, сколько тем, что внушило мне уверенность в том, что переписка наша будет иметь продолжение. Увы! Она дышит на ладан, эта бедная переписка, и все7таки, бог свидетель, что никогда еще мои друзья не были мне так дороги! Мне было бы мучительно думать, что память обо мне у вас ослабела, и я очень признателен вам за теплые слова в конце вашего письма...2
   Во имя неба, избавьтесь поскорее от гриппа и сообщите мне новости о ваших концертах. Я ужасно гриппую сейчас (а со мной половина Петербурга) и знаю, как это несносно, В Москве я пробыл почти месяц3, очень приятно провел там время, завел много новых знакомств4. В голове моей много литературных планов5... но сейчас не до литературы. По всей Империи собирается народное ополчение, в нашей губернии выборы офицеров земского ополчения состоятся в апреле. Если я окажусь в их числе, что ж! я без колебаний сменю перо на мушкет и постараюсь исполнить свой долг столь решительно, как только смогу. Для нашей страны настает трудное время -- и все мы придем ей на помощь6.
   Извините мне это отступление, но трудно не говорить о том, что наполняет сейчас все Русские сердца...
   Вы мне ничего не пишете о Полине, надеюсь, что она здорова и не очень ленится. Тысяча благодарностей доброму В<иардо> за его милую любезность. Я очень сожалею, что вечно запаздываю с выплатой, но я твердо решил не покидать П<етербурга> (это произойдет приблизительно в конце марта)7 - прежде, чем я не вышлю всю годовую сумму вперед. Я много работаю, чтобы обеспечить будущее малышки, и, если бог даст мне жизни, это будет сделано в течение года.
   Кажется, г-жа Лагранж не приедет будущей зимой. Поговаривают о г-же Бозио... если... но это "если" совершенно лишено смысла! Не следует позволять себе даже думать о вещах столь приятных и столь невозможных8. В опере дела шли весьма плохо, что, впрочем, естественно... Прошу вас не забывать о вашем обещании и рассказывать мне о ваших концертах.
   Ваше последнее письмо очень коротко и, простите за выражение, очень сухо! К чему подтрунивать надо мною по поводу м-ль Тургеневой?9 Вы не говорите мне ничего по поводу г-жи Гарсиа -- скажите ей, что я храню о ней самые нежные воспоминания. Поклонитесь от меня г-же Сичес, привет вашему брату... Подумать только, что та малышка Луиза, которую я оставил в Куртавнеле, стала уже совсем большой девочкой 13-ти лет! И впрямь жизнь летит и пролетает слишком быстро... Вот увидите, что если я вернусь в Париж (если я только туда вернусь), то лишь для того, чтобы стать крестным отцом четвертому ребенку вашей младшей дочери.
   Совсем ли вы позабыли Русский язык?
   Я задаю вам этот вопрос вот почему. Один из моих друзей только что выпустил два первых тома великолепного издания Пушкина10. Я помню его наизусть, но есть там одно стихотворение, которое, оказавшись вновь перед моими глазами, произвело на меня новое впечатление. Если у вас есть кто-нибудь, кто знает Русский, попросите его перевести эти стихи? Если нет, то я в следующем письме пришлю вам свой перевод: (NB. Попросите объяснить вам каждое слово).
  
   В последний раз твой образ милый
   Дерзаю мысленно ласкать,
   Будить мечту сердечной силой
   И с негой робкой и унылой
   Твою любовь воспоминать.
  
   Бегут, меняясь, наши лета,
   Меняя все, меняя нас...
   Уж ты для своего поэта
   Могильным сумраком одета
   И для тебя твой друг угас.
  
   Прими же, дальняя подруга,
   Прощанье сердца моего --
   Как овдовевшая супруга --
   Как друг, обнявший молча друга
   Перед изгнанием его11.
  
   Прощайте, дорогая и добрая госпожа Виардо. Будьте здоровы, будьте счастливы и да хранит вас бог. С нежностью целую ваши дорогие руки. Ваш И. Т.
  

435. Полине Виардо

  
   С французского:

Спасское,

26 сентября 1855.

   Дорогая и добрая госпожа Виардо, последнее письмо, которое я получил от вас -- трехмесячной давности, и я не знаю даже, получили ли вы те два письма, что я послал вам с тех пор1. Только благодаря "Атенеуму"2 я знаю, что вы делаете. Возможно, ваши письма не доходят -- и все же мне было бы так приятно собственными глазами убедиться в том, что вы меня не забываете. Умоляю вас написать мне, как только получите это письмо, в Петербург, куда я собираюсь приехать дней через десять (мой адрес -- Фонтанка, возле Аничкова моста, дом Степанова)3.
   Лето я провел довольно гРустно -- но в трудах. Я много работал4. У нас была холера, всякие другие болезни, страшная жара и засуха, охота была совершенно ничтожной, да и все известия, которые приходили извне, были не из тех, что внушают веселье -- но надо надеяться, что самый тяжелый момент позади. Предвижу очень занятую зиму в Петербурге и не жалуюсь на это.
   Я получил письмо от госпожи Аран и от малышки5. Если вы ее увидите, будьте добры передать ей, что я напишу ей по приезде в Петербург и пришлю то, о чем она меня просит. Несмотря на то, что вы говорите о ее внешности в настоящее время, я бы не возражал получить ее дагерротип.
   Одно из досадных следствий редкости писем состоит в том, что они становятся короткими и незначительными, не знаю уж, отчего это происходит; даю себе слово исправиться, как только обоснуюсь в Петербурге; прошу вас, помогите же мне тогда и вы. Но независимо от того, часто ли я пишу вам или редко,-- надеюсь, что вы ни на мгновение не усомнились в моей к вам неизменной привязанности. Это единственное чувство, поколебать которое во мне ничто не может,-- вы должны быть в этом уверены,
   Сообщите мне об этой оратории Косты, где вы пели Самуила6, рассказывайте мне о себе, прошу вас.
   Посылаю это письмо на улицу Дуэ, хотя подозреваю, что в настоящий момент вы еще в Куртавнеле. Поклонитесь ему от меня. Не истлела ли еще моя серая куртка?
   Тысяча приветов Виардо, г-же Гарсиа, вашему брату, г-же Синее и ее мужу, всем остальным. Вам же я нежно целую руки и остаюсь навсегда

ваш

И. Тургенев.

  

437. Полине Тургеневой

  
   С французского:

Для Полины.

   Давно я тебе не писал, дорогая Полинетта; но это не должно тебя огорчать -- думаю я о тебе не менее часто, и даже очень часто. Вот ты и в новом пансионе1 -- я уверен, что тебе там очень хорошо -- надеюсь, что ты будешь усердно заниматься, будешь учтива и послушна. Я к тебе обращаюсь, как к ребенку, а г-жа Виардо пишет, что ты ростом почти с нее, я очень хотел бы повидать тебя, я тебя все-таки узнаю, несмотря на перемену, происшедшую в тебе за те пять лет, что я тебя не видал. Что касается меня, то я постарел и поседел -- время идет быстро. Но когда же мы увидимся? А! Вот это-то и неясно. Я могу поручиться только за одно -- это случится, как только появится малейшая возможность; к сожалению, это не зависит от меня2. Надо запастись терпением, надо в особенности использовать время, чтобы меня сильнее порадовать при свидании. Вообрази мое удивление, когда я услышу, что ты играешь какую-нибудь прекрасную сонату Бетховена? Вот будет чудесно! Вот тогда-то я тебя крепко расцелую, очень крепко! Госпожа Виардо часто пишет мне, что ты меня очень любишь... От тебя зависит доказать мне это. Постарайся, чтобы госпожа Аран была довольна тобой, и ты тоже будешь довольна мной, уж я тебе обещаю.
   Прощай, дитя мое, будь здорова. Нежно тебя обнимаю.

Твой отец

И. Тургенев.

  
   P. S. Я сейчас в деревне в Спасском; на зиму вернусь в Петербург3 и, если наступит мир4, поеду весной проведать тебя. Моли бога, чтоб мир наступил.
  

474. Полине Виардо

  
   С французского:

С.-Петербург,

15/27 апреля 1856.

   До сегодняшнего дня я ждал ответа на мое последнее письмо, дорогая Госпожа Виардо, письмо, в котором я просил известить меня о том, где вы собираетесь провести лето1, но либо вы мне не ответили, либо ваш ответ затерялся в дороге. Я покидаю Петербург послезавтра, еду в Москву, а оттуда в Спасское и рассчитываю пробыть там до июля2. Затем я поеду в Москву -- в это время там должен будет находиться император -- и попытаюсь получить разрешение совершить путешествие за границу3. Если я его подучу, что, между прочим, отнюдь не точно, то рассчитываю быть в Куртавнеле к началу охоты, 1 сентября4. Если мне откажут, я возвращусь в Спасское... и тогда, возможно, мы увидимся с вами не так скоро! Но я предпочитаю надеяться... Многие уезжают -- все места на пароходах взяты до июля...
   Я прочитал в газетах отчеты о нескольких концертах, в которых вы пели. Кажется, вы не входите в труппу Ковент-Гардена? Между тем вы, кажется, должны поехать в Лондон, и я не уверен, что это письмо застанет вас в Париже5. Вот уж в Куртавнеле мы помузицируем, если богу будет угодно.... То, о чем я прошу у судьбы, чтобы быть счастливым, -- такая малость; может быть, именно поэтому мне будет в ней отказано.
   В мартовском номере "Revue des 2 Mondes" я прочитал мою безделицу...6 Представьте себе, что переводчик нашел ее слишком длинной и сократил наполовину! Я уже не говорю о бессмыслицах, об искажениях, которые встречаются там на каждом шагу. Решительно, быть переводимым -- прескверная штука.
   Во время поста у нас было довольно много концертов и очень мало музыки7. Я слушал 9-ю симфонию с хором Бетховена и, признаюсь, хоровая часть показалась мне более непонятной, чем когда либо. Но скерцо -- прекрасно, а также начало8, Здесь Глинка9, который продолжает пить и ничего не делать. Если я поеду во Францию, то привезу вам сборник цыганских песен.
   Если бы вы знали, как часто я думаю или, вернее, мечтаю о Куртавнеле... Я произвожу странное впечатление на самого себя, когда, поглощенный воспоминаниями, вижу себя среди всех этих молодых и новых лиц. Существует ли еще чучело павлина в бильярдной? Выросли ли мои розы? Не рассыпалась ли еще моя серая куртка?..
   До свиданья, theuere Freundinn {дорогой друг (нем.).}, надеюсь на это... И хочу надеяться до последнего момента. Я напишу вам на другой день после приезда в Спасское. Но и вы должны мне писать. Слишком уж вы от меня отдаляетесь.
   Вы знаете мой адрес:
   Орловской губернии, в город Мценскэ
   Ивану Сергеевичу
   Тургеневу {Адрес написан по-Русски.}.
  
   29 апреля/11 мая
  
   Я пропустил еще две недели -- по-прежнему ничего нового и нет писем от вас. Завтра уезжаю в Спасское -- посылаю вам это письмо в Париж, хотя почти уверен, что вы в Лондоне. Умоляю вас, напишите мне пару слов в деревню и пришлите ваш адрес.

Совершенно преданный вам

И. Тургенев.

  

499. Полине Виардо

  
   С французского:

10/22 июня 1856.

Спасское.

   Я получил ваше письмо из Лондона1, дорогая и добрая госпожа Виардо, и спешу ответить на него. Для начала сообщу вам приятную новость, которой я уже поделился с вашей матушкой: из Петербурга мне пишут, что паспорт мой уже подписан2 и ничто не препятствует моему отъезду. Вы можете представить себе удовольствие, которое доставила мне эта новость; через полтора месяца, если бог даст мне жизни, я буду иметь счастье вновь видеть вас. Я, кажется, говорил вам, что, уезжая из Петербурга, я на всякий случай взял место на пароход из Штеттина на 21 июля (2 августа н. с.)3. Я покину Спасское 10 числа следующего месяца; из Штеттина поеду прямо через Берлин, Брюссель и Остенде в Лондон, где рассчитываю быть 10 августа н. с. В конце августа я отправляюсь в Париж, а оттуда в Куртавнель, где мы будем ждать вас, как в былое время... Встречать вас я выйду в своей серой куртке. К сожалению, буду я не только сер, но и сед... Что ж, коли лето наше миновало, постараемся насладиться нашей осенью.
   Я очень рад узнать, что вы довольны собой и много работаете в Лондоне. Подумать только: двух месяцев не пройдет -- и я Вас услышу.
   Перед отъездом я хочу побывать в Калужской губернии, чтобы вволю поохотиться там на глухарей; в сентябре настанет черед куропаток в Бри... Только бы ничто не помешало этим прекрасным замыслам! Я стал суеверным и весьма боязливым в отношении будущего... В конце концов это лучше, чем равнодушие.
   У меня нет больше желания "рассказывать вам свою жизнь" на бумаге -- я сделаю это лично. Итак, до свидания 10 августа! А до тех пор будьте здоровы и счастливы. Тысяча приветов Виардо. Нежно целую ваши руки.

Ваш И. Тургенев.

  
   P. S. Получили ли вы мое письмо из Спасского со словами "знаменитой певице" на конверте?
  

507. Неизвестному

  
   С французского:
  
   Дорогой друг, эта вещь будет у меня завтра в 10 ч., целиком переписанная и исправленная. Не зайдете ли вы утром ко мне -- вы отнесли бы ее от меня к графу Михаилу. Прошу у вас извинения за все эти затруднения -- но вам это по пути.
   До свиданья и тысяча приветов.

Ваш И. Тургенев.

   Пятница.
  

515. Полине Тургеневой

  
   С французского:
  
   Ты бранишь меня, Полинетта, за то, что я не писал тебе, и ты права -- мои занятия не могут быть оправданием. Ну что ж, если это может тебе доставить удовольствие, целую тебя, как будто под Новый год. Но я уверен, что ты еще больше обрадуешься, узнав, что мы увидимся, если бог продлит нашу жизнь, около середины августа1. Нисколько не сомневаюсь, что буду тобой доволен во всех отношениях -- и что госпожа Аран сможет мне рассказать о тебе только хорошее. Ты должна знать,-- так как становишься уже большой, как сама говоришь,-- что хорошая пора для работы -- только пора молодости2. Поэтому работай как следует, а потом мы повеселимся в Куртавнеле во время каникул.
   Пока обнимаю тебя от всего сердца и остаюсь

твой крепко любящий отец И. Т.

  

523. Полине Тургеневой

  
   С французского:

Лондон.

4 сентября 1856.

Четверг.

Дорогая Полинетта,

   Я получил твое письмо вместе с письмом м-ль Берты, оно доставило мне много радости и обрадовало бы меня еще больше, если бы в нем было меньше орфографических ошибок. Ну что ж, надо надеяться, что со временем ты не будешь их больше делать. Я совершил прекрасное плавание1 и нашел здесь г-жу и г-на Виардо2, я их видел один или два раза -- сейчас они у г-жи Трумен в Хайгете3. В воскресенье г-жа В<иардо> отправится в Глостер4, а г-н В<иардо> в Норфольк, где он будет охотиться у г-жи Беринг5. В будущую пятницу они рассчитывают быть в Куртавнеле. Я уеду отсюда очень рано утром в воскресенье (через Булонь) t В воскресенье вечером буду в Париже и в понедельник вечером, если богу будет угодно, в Куртавнеле6. Скажи м-ль Берте, что все ее поручения будут выполнены. Г-жа Ист появится только сегодня, и я сегодня же передам ей письмо.
   Я доволен, что купили Далию: для ее глаза, я полагаю, не нужно ничего, кроме свинцовой примочки.
   Ты жалуешься на скуку: в твоем возрасте, дитя мое, признаваться, что скучаешь, так же постыдно, как признаться в воровстве. Это в самом деле кража, которую совершаешь у самой себя, и кража непоправимая. Ты крадешь свое время и всё то, чем могла бы его заполнить. Попробуй немного поработать (ты говоришь, что всё перепробовала), чтобы избавиться от скуки. Сядь за фортепиано или почитай хорошую книгу,-- сто лет проживешь и не найдешь лучшего средства от скуки. Видишь, я поучаю тебя даже издалека -- это потому, что люблю тебя издали так же, как и вблизи.
   До скорого свиданья -- через 4 дня (не считая сегодняшнего). Будьте все без исключения здоровы, целую вас всех и тебя в особенности.

Твой отец

И. Тургенев.

  

524. Полине Тургеневой

  
   С французского:
  

Дорогая девочка,

   Вот два букета, которые тебе посылают из Куртавнеля с тысячью приветов. Я приеду за тобой в воскресенье рано утром и расскажу тебе, что я делал и видел.

Твой отец

И. Тургенев.

   Пятница,
   10 ч. утра.
  

531. Полине Тургеневой

  
   С французского:

Куртавнель.

13 октября 1856.

   Дорогая девочка, я пользуюсь этим скверным клочком бумаги для того, чтобы написать тебе пару слов. Здесь все здоровы, думают о тебе часто и в особенности вчера, в день представления "Любовной досады"1, сожалели о твоем отсутствии. Г-жа Виагдо сказала мне, что написала тебе, и я полагаю, что она была очень добра к тебе. Что касается меня, то я целую тебя от всего сердца и прошу тебя хорошо работать, не скучать в пансионе, быть послушной,-- чтобы к моему возвращению, которое будет менее чем через две недели, я мог тебя побаловать в свое удовольствие, ни в чем себя не упрекая. Будь здорова -- передай от меня тысячу приветов г-же Аран -- и думай обо мне. Лучший способ доказать мне, что ты это делаешь, это много и хорошо работать.
   До скорого свиданья!

Твой отец

И. Тургенев.

  

533. Полине Тургеневой

  
   С французского:

Четверг,

23 октября 56.

Куртавнель.

Дорогая Полинетта,

   Я уезжаю отсюда в воскресенье и буду в Париже только в 10 часов вечера; увижу тебя в понедельник -- и заберу тебя в четверг, если будешь умницей. Г-жа Виардо выезжает из Куртавнеля в понедельник1. До скорого свиданья, спасибо за твое милое письмо, Я очень рад, что ты хорошо работаешь, и целую тебя от всего сердца.

Твой отец

И. Тургенев.

  
   P. S. Не забудь спросить у г-жи Аран, сможет ли она как и прошлой зимой, начиная с воскресенья, предоставить у себя комнату м-ль Дезире, и попроси ее сообщить об этом сюда {От букв P. S. до слов об этом сюда в подлиннике зачеркнуто.}.
   В этом нет необходимости.
  

550. Кларе Тургеневой

  
   С французского:

Милостивая государыня,

   К моему большому сожалению, я не могу принять вашего любезного приглашения на вторник, так как обещал уже в этот день обедать в городе; но я буду иметь удовольствие видеть вас завтра вечером -- прежде чем отправиться к г-же Бичер-Стоу, раз вы были так любезны, что предложили мне совершить эту поездку вместе.
   Примите, милостивая государыня, уверение в моих лучших чувствах.

Совершенно вам преданный И. Тургенев.

   Воскресенье.
  

573. Даниилу Гарвицу

  
   С немецкого:

Милостивейший государь,

   Я нашил себе ревматизм в колене -- и должен сидеть дома, вернее лежать.-- Наш "матч" все еще откладывается1. Вместе о этим посылаю Вам книгу, которую Вы пожелали2.

Преданный Вам

И. Тургенев.

   Среда,
   Rue de Rivoli,
   206.
   На конверте:

Monsieur

Monsieur Harrwitz.

Au Cercle des Echecs.

  

593. Ксавье Мармье

  
   С французского:
  

Сударь,

   Я нахожусь в непредвиденном затруднении, которое и представляю на ваше благожелательное суждение.
   Вы знаете, что я договорился с моим другом Виардо о переводе некоторых моих повестей и что на этот предмет было даже заключено устное соглашение между Тамплие и Виардо. Позднее я решил, что Виардо оставил это намерение ради других литературных работ, но вчера, вернувшись к разговору на эту тему, он мне заявил, что не отказывался от этого и желал бы снова этим заняться, тем более что он, как вы знаете, уже перевел одну повесть. Мне пришлось сказать ему, что вы любезно предложили мне быть моим переводчиком, и я с готовностью согласился, полагая, что Виардо больше не думает об этом. Он поспешил мне ответить, что вовсе не намерен противиться этому, и добавил только, что просит вас дать мне знать, какие повести вы желали бы выбрать в моем сборнике, чтобы не соперничать с вами. Я выполняю его просьбу и прошу вас сообщить мне о своем выборе. У меня есть основания думать, что Тамплие очень охотно выпустил бы два моих тома вместо одного, тем более что том Виардо мог бы содержать, самое большее, три повести1.
   Очень прошу у вас извинения за небольшое беспокойство, которое это может вам причинить, и в ожидании вашего ответа прошу вас верить в чувства глубокого уважения и искренней дружбы, которые к вам питает

совершенно преданный вам И. Тургенев.

   Вторник, 24 марта.
   Улица Аркад, No 11.
  

603. Полине Виардо1

  
   С французского:

Лондон.

Вторник, 26 мая 1857.

   Дорогая госпожа Виардо, надеюсь, это письмо застанет вас еще в Париже. Расскажу коротко, чем я был занят по приезде в Лондон. Все воскресенье я провел у Герцена1. Вернулся я от него лишь вчера утром -- он читал мне продолжение своих воспоминаний2 -- это необычайно интересно и написано очень просто и умно. Затем я отправился к Мануэлю3, который отвел меня в свой клуб, где мы пообедали, и там я познакомился с пианистом Галле. Мануэль -- все такой же пылкий, нетерпеливый и очаровательный, каким вы его знаете, Галле,-- быть может, слишком уж спокоен и слишком джентльмен для артиста. Мы с Мануэлем много болтали о том и о сем, потом отправились к Галле, который сыграл нам адажио из 109-й сонаты Бетховена (для фортепьяно)4. По-моему, мы не играли этой сонаты в прошлом году в Куртавнеле. Это уже немного "formlos" {бесформенно (нем.).}, но исполнено величия, фантазии, мощных порывов, героической скорби. Сыграйте это адажио, когда будете в Куртавнеле, и сообпщте мне ваше мнение. Кстати о мнениях,-- скажите, как вы находите "Постоялый двор". Этим утром я продолжил нашу последнюю работу и надеюсь через несколько дней выслать ее Виардо5.
   Сегодня я иду к Чорли,-- мы снова будем обедать вместе с Мануэлем, а потом пойдем в какой-нибудь театр. Забыл вам сказать, что Мюллер провел все воскресенье у Герцена6. Господи! Сколько же он выпил пива! По пути в Лондон он затащил меня в какой-то кабачок, где добавил еще. Когда он переполнен, глаза его останавливаются и он начинает кричать, как глухой. Большая новость! Он наконец заканчивает свою трагедию7 -- и на этот раз объявил, что доволен ею. Полагаю, что трагедию (простите за весьма неподходящее сравнение) можно уподобить солитеру: полностью они никогда наружу не выходят -- конец всегда остается внутри.
   Не знаю, какая погода стоит сейчас во Франции -- здесь же очень холодно и противно. Все зелено и свежо, но в воздухе не чувствуется того цветения лета, которое так приятно. Кажется, в Англии вообще ничто никогда не расцветает.
   Вчера я ехал в вагоне с очень милой англичанкой, на которой было белое платье с желтым узором, зеленая шляпка, голубой с черным шарф, самого нежного розового цвета перчатки, а в руках -- коричневый зонтик! Клянусь, я не изменил и не прибавил ни одного цвета.
   Ружье, сделанное Лэнгом, такой красоты, что впору упасть перед ним на колени! А каков прицел! Я сказал ему, что мечтаю о хорошей собаке -- он пообещал подыскать для меня самую лучшую. Посмотрим.
   Завтра, в среду, я собираюсь в Дерби, посмотреть на большие скачки8, послезавтра -- слушаю большой детский концерт в соборе Св. Павла, напишу вам в пятницу9, В следующий понедельник еду в Манчестер.
   Жду вашего письма -- "Лейстер-сквер, отель Саблоньер, комната No 71".
   Тысяча приветов Виардо, всем друзьям.-- Ich küsse mit Inbrunst Ihre lieben Hände {Горячо целую ваши дорогие руки (нем.).}.

Ваш

И. Тургенев.

  

604. Полине Тургеневой

  
   С французского:

Лондон.

30 мая 1857.

   Как ты поживаешь, моя дорогая Полинетта? Надеюсь, хорошо,-- и работаешь так же? Я рассчитываю пробыть здесь еще дней десять, и если ты хочешь написать мне словечко, адресуй его: "Лейстер-сквер, отель Саблоньер". Госпожа Виардо до сих пор не написала мне, и я даже не знаю, в Париже ли она еще или уже уехала в Куртавнель; будь добра, сообщи мне об этом1. Я видел здесь Мануэля, он здоров; мы собираемся совершить завтра, в воскресенье, втроем -- Мюллер, он и я -- большую прогулку по окрестностям Лондона. Здоровье мое неплохо, я много двигаюсь и видел немало интересных вещей, о которых расскажу тебе во время наших прогулок в Куртавнеле, если богу угодно будет сохранить нам всем жизнь до тех пор2.
   Прощай, дорогая малышка, целую тебя очень нежно и советую упорно работать и размышлять.

Твой отец

И. Тургенев.

  
   P. S. Поклонись от меня г-же Аран, г-ну Флемингу и его жене.
  

605. Р. М. Милнсу

  
   С французского:
  

Пятница, 5 июня.

Лейстер-Сквер, отель "Саблоньер".

Сударь,

   Должно быть, в Вестминстер-Холле имеются два входа -- так как, со своей стороны, я тоже прождал до половины шестого у двери напротив Аббатства1. Ну что же -- делать нечего, сожалею лишь о том, что напрасно вас обеспокоил. В воскресенье меня не будет в Лондоне2, поэтому не смогу принять ваше любезное приглашение; но поскольку вы были так добры и обещали мне пропуск в Палату в понедельник -- я буду вам очень признателен, если вы укажете мне время и место, где мы могли бы встретиться в понедельник3. С самыми лучшими чувствами, сударь,

совершенно преданный вам

И. Тургенев.

  

606. Полине Виардо

  
   С французского:

Лондон,

6 июня 1857.

Суббота.

   Продолжаю рассказывать вам свою здешнюю жизнь, день за днем1, дорогая и добрая госпожа Виардо.
   Вторник, 2. Ходил в театр "Олимпия" смотреть актера по имени Робсон в английской переделке "Дочери скупого"2. Не знаю, видели ли вы в этой пьесе Буффе. Робсон произвел на меня очень глубокое впечатление. Невозможно играть с большей силой; иногда это граничит с карикатурой, но он потрясает вас -- это в буквальном смысле ужасающе правдиво. Другие актеры были посредственны. Деревянные куклы с деревянными жестами и такими же голосами. "Дочь скупого" сопровождалась английским фарсом, an extravaganza {нелепостью (англ.).}3. Это было ужасно плоско, и Робсон, игравший там смешную роль -- "a wandering minstrel" {бродячего музыканта (англ.).}, утрировал все, вплоть до походки, столь нелепым образом, что я ушел, не дождавшись конца. Англичане лопались от смеха, а смеющийся англичанин -- зрелище не из приятных. Он похож на разладившийся механизм.
   Среда. Я провел вечер у Томаса Карлейля4. Он много спрашивал меня о положении России, о покойном императоре Николае, которого он упорно считает великим человеком; мне пришлось говорить по-английски, и, клянусь, это было не так-то просто. В конце концов я кое-как выпутался. Карлейль -- человек большого ума и своеобразия, но он стареет и, старея, запутывается в одном парадоксе: дурные стороны свободы, с которыми он сталкивается, кажутся ему невыносимыми, и он принялся проповедовать покорность, покорность вопреки всему. Он очень любит Русских, потому что они, согласно его идее, в высшей степени обладают способностью повиноваться, и ему было неприятно услышать от меня, что эта способность не так безоговорочна, как он себе вообразил. "Вы отняли у меня иллюзию",-- воскликнул он? Теперь он пишет историю Фридриха Великого, который с юности был его героем именно потому, что умел подчинять себе других. Есть такая Русская пословица: обжегшись на молоке, дуют на воду. Хотел бы я увидеть Карлейля в шкуре Русского, хотя бы неделю; он бы запел по-другому. Впрочем, он очень милый и добродушный, как и его жена6.
   Четверг. Утром я отправился к г-ну Трумену. Дома была только м-ль Берта. Мы побеседовали с ней пару часов. Она очень, очень пополнела -- решительно, лондонский воздух идет ей на пользу. Затем я отправился обедать к г-же Стенли (вдове норичского епископа, покровителя м-ль Линд). Все были в белых галстуках и т. д., и мне снова пришлось говорить по-английски. Тем не менее, я не скучал. После обеда меня представили знаменитому историку Гроту и его жене -- высокой и грузной женщине пахнущей мускусом, с крашеными волосами и высокомерным взглядом. Трот чрезвычайно прост и скромен, тогда как у его жены такой вид, будто она создала не только "Историю" своего мужа, но и самого этого мужа впридачу. Она говорит: "Мы (we) только что получили очень лестный диплом Амстердамского общества" и т. д. Говорят, что это ей принадлежат ужасные статьи в "Times", подписанные "an Englishman" {англичанин (англ.).} и направленные против французского правительства до 18527. Меня представили также сестре Маколея.
   Пятница. Утром был у Герцена, который читал мне свои "Воспоминания"8. Погода превосходная. Обед с Мюллером, а вечером мы были на концерте, где слушали сонату (No 101) Бетховена, которую я не смог понять, затем концерт Баха для двух фортепьяно (Рубинштейн и Клиндворт) -- это было восхитительно. Играли также ottetto {октет (итал.).} Рубинштейна, который мне не понравился9.
   Сегодня я иду к г-ну Найтингейлу, но расскажу вам обо всем этом во вторник.
   Как вы поживаете? Что поделываете в дорогом, милом Куртавнеле? Погода вам благоприятствует. Если вы не можете ходить, пусть вас, по крайней мере, выносят во двор10. Передайте от меня привет всем и всему в Куртавнеле. Будьте здоровы и не забывайте

Вашего И. Ту<ргенева>.

  
   P. S. Пишите мне, пожалуйста, и подробно. У меня на три номера больше, чем у вас. Und vergessen Sie nicht... {И не забывайте... (нем.).}
  

607. Полине Виардо

  
   С французского:
  

No 5

Лондон,

10 июня 1857.

Среда.

   Theuerste Freundinn, почему вы мне не пишете? Скоро три недели, как я покинул Париж, и только одно письмо1! Ну согласитесь, что это не очень мило с вашей стороны, тогда как я пишу вам No 52. Только бы вы были в добром здравии -- не хочу сомневаться в этом и продолжаю my diary {мой дневник (англ.).}.
   Суббота. 6 июня. Выехав в 3 часа, в 6 я приехал в Эмбли-парк3, резиденцию семейства Найтингейл. Парк великолепен, чудесные деревья и т. д. Я нашел большое общество, собравшееся в замке (за исключением мисс Флоренс Н<айтингейл>4, которая сейчас в Лондоне). Обед прошел скучно, затем к вечеру немного оживились. Одна дама очень противным голоском спела противные английские песенки, мужчины повторяли припев, как попугаи. Впрочем, все были действительно очень милы, расточали мне приглашения, и я, как мог, благодарил всех, делая на каждом шагу грамматические ошибки. Г-н Найтингейл -- в полном смысле слова country gentleman {помещик (англ.).}. Его жена -- маленькая добрая старушка; у мисс Найтингейл старшей (ей -- за 40) вид умный, добрый, деятельный и энергичный. Среди гостей были: 1) сэр Чарлз Тревильян, видный служащий Казначейства, милый, образованный, немного тяжеловесный, но в общем весьма симпатичный, сохранивший какую-то наивность; 2) его жена, сестра знаменитого Маколея, a witty woman {остроумная женщина (англ.).}, хохотунья и болтушка; 3) ее дочь -- особа незначительная; 4) г-н Денмен, капитан королевской яхты, с лицом гордым и мужественным, может быть, слегка наглым; 5) его жена, та самая певичка, с правильными чертами лица, бледного и отекшего; 6) полковник Кьюа -- Родон Кроули из "Ярмарки тщеславия"5; 7) гг. Шоу-Лефевр, Лашингтон -- молодые люди из "хорошей" семьи, первый, кажется, добрый малый. Остальные персонажи мало интересны. Мне хорошо спалось в огромной кровати.
   Воскресенье 7. Мы совершили поездку в Солсбери. Восхитительный собор, один из самых красивых, которые мне довелось видеть -- восхитительная чистота линий. Долгая служба. Еще более долгая молитва, которую in a whining tone {жалобным тоном (англ).} произносил clergyman {священник (англ).} с прямыми волосами. Обед; беседа -- без пения. Воскресенье. В 10 часов вечера в гостиной family prayers {семейная молитва (англ.).} при свечах; собираются все; присутствуют и слуги. Я становлюсь на колени, вместе со всеми поворачиваясь к стене лицом в то время, как хозяйка дома истово произносит молитву; голос старой честной женщины, исполненной умиления, волнует меня. Я не разделяю религиозного чувства англичан, но оно не может не поражать -- сюда в большой мере примешивается чувство приличия, respectability {респектабельности (англ.).},-- возможно, но оно от этого не становится менее сильным. Обычно полагают, что словами -- это смешно -- все сказано! Что ж? Смешное -- еще не доказательство того, что оно не может быть ни полезным, ни даже великим6.
   Понедельник 8. Возвращение в Лондон. Я присутствовал на заседании Палаты общин. Полное отсутствие всякого театрального эффекта, всякой постановочности меня поразили; speaker {спикер (англ.).}, наполовину уснувший под своим париком; лорд Палмерстон, в шляпе, надвинутой на нос, который просыпался лишь для того, чтобы произнести несколько никому не слышных слов; эти сюртуки, эта непринужденность... впечатление, однако, большое; чувствуется, что здесь -- сердце огромной империи и что это прочно. Обсуждение в этот день было неинтересным, но я увидел почти всех львов.
   Вторник 9. У меня было намерение поехать в Манчестер, но я отложил поездку до пятницы. Обедал у г-на Милнза, и там долго беседовал (и все по-английски!) с лордом Эшбартоном, главой дома Берингов; затем отправился в Палату лордов. Г-н Шоу-Лефевр, племянник знаменитого speaker Палаты общин, ввел меня туда, и я присутствовал на заседании, сидя на ступеньках трона -- то есть почти на полу. Дизраели появился на одно мгновенье; вид у него умный и весьма тщеславный; манеры первого тенора или модного автора. Обедал с семейством Шоу-Лефевр -- пожилой дамой и шестью девицами, хорошенькими и непринужденными. Признаюсь, что англичане в целом мне нравятся; я этого не ожидал. Меня записали в первый здешний клуб -- "Атенеум"7; не знаю, кто раздобыл для меня приглашение в Географическое общество на сегодняшний вечер. Я обедаю и провожу завтрашний вечер в городе; обо всем этом я вам расскажу. Но пишите же мне, умоляю вас! Нехорошо так молчать. Прощайте; обнимаю всех и целую ваши дорогие и ленивые руки.

Ваш И. Т.

  

608. P. M. Милнсу

  
   С французского:

Понедельник, 15 июня.

Сударь,

   Я получил вашу записку лишь вчера вечером, по возвращено из Манчестера1 -- у меня уже не было возможности воспользоваться, вашим любезным приглашением. Одновременно я нашел здесь письмо, которое вынуждает меня покинуть Англию намного раньше, чем я думал2; в будущее воскресенье меня уже не будет в Лондоне. Но, конечно же, я не уеду отсюда, не поблагодарив вас за гостеприимный и радушный прием, который вы мне оказали и который заставит меня увезти из Англии самые приятные воспоминания.
   Совершенно преданный вам

И. Тургенев.

  

609. А. А. Трубецкой

  
   С французского:

<Рисунок.>

Зинциг,

6 июля 1857.

   План, приведенный выше, дорогая княгиня, был необходим для того, чтобы вы поняли, где я нахожусь вот уже три дня, поскольку Зинциг не обозначен ни на одной карте1. Это совершенная дыра, где есть источник, подобный тому, что в Эмсе. Я предпочел его, дабы избежать сутолоки; и впрямь здесь нет и намека на сутолоку: нас, Kurgäste {больных (нем.).}, здесь всего 80 человек, и более 10-ти вместе никогда не увидишь. Как видите, ничто не мешает мне работать2 -- и потому я полон благих намерений. Но благие намерения -- это так мало!
   Меня послал сюда мой дрезденский доктор -- Геденус, я посетил его после того, как проводил Некрасова до Берлина3. Он возвращается в Россию, где рассчитывает остаться до зимы. Его красавица сопровождает его4. Красавица эта для него -- веревка на шее, сущее наказание, к тому же она отнюдь не красива и никогда таковой не была. Во время путешествия я обнаружил у них одну милую привычку, у нее -- мучить, у него -- мученья испытывать; бог с ними, если это их устраивает! Митридат питался ядами5. Но я, признаюсь, в ужасе от этой толстой г-жи Панаевой. Представьте, что у нее случаются нервные припадки с антрактами, которые обусловлены приходом третьего зрителя, модистки и т. п. И Некрасов, с его умом, видит в этом лишь пылкий нрав. Г-жа Панаева будит во мне Русского, впору понравиться самому князю6: всякий раз, что я ее вижу, во мне пробуждается желание схватить толстую крепкую палку и бить ее по тому месту... которое для этого всего удобнее; впрочем, таких мест у нее много повсюду!
   Я заходил к вам, когда был проездом в Париже7, но вы были уже в Бельфонтене8. Для меня это было доказательством полного выздоровления м-ль Екатерины9, и с этой точки зрения я порадовался вашему отъезду. Осенью я непременно навещу вас в Бельфонте. Впрочем, не уверен, правильный ли я надписываю адрес. Вот как он выглядит у меня:
  
   Sinzig, bei Remagen am Rhein,
   Regierungsbezirk Coblentz {*}.
   {* Зинциг, близ Ремагена на Рейне, округ Кобленц (нем.).}
  
   Мы находимся в самом центре широкой и плодородной равнины, со всех сторон окруженной горами. Единственная неприятность Состоит в том, что здесь не хватает тени.
   Тысяча приветов князю -- кстати, он сейчас не в России? Кланяюсь всем вашим и целую вашу руку; будь я немного старее, поцеловал бы и руку вашей дочери, но удовольствуюсь тем, что дружески пожму ее.

Dаш И. Тургенев.

  
   P. S. Итог второй страницы моего письма10:
   Спасение -- только на торных дорожках!11
  
   На конверте:
   Frankreich {Франция (нем.).}
   Госпоже княгине Трубецкой
   в замке Бельфонтен
   близ Фонтенбло.
  

611. Полине Тургеневой

  
   С французского:

Зинциг.

9 июля 1857.

   Если ты хочешь знать, дорогая Полинетта, где я нахожусь, возьми карту Германии, и затем найди Рейн; поищи на левом берегу город Кобленц -- немного далее ты увидишь другой город, который называется Бонн; между этими двумя городами, всё на том же левой берегу, находится небольшое местечко, которое называется Ремаген. Так вот, Зинциг расположен в полулье от Ремагена,-- но я очень сомневаюсь, достаточно ли подробна твоя карта, чтобы он на ней значился. Словом, если хочешь написать мне, надпиши адрес: Рейнская ПРуссия, Зинциг близ Ремагена на Рейне. Я здесь уже шесть дней -- пью много воды, принимаю каждый день ванны,-- одним словом, выполняю все предписания врача, чтобы постараться вылечиться и получить возможность покинуть это место через пять недель и приехать за тобой. Здесь очень мало народу и, следовательно, мало развлечений; ничто не мешает мне работать1. Впрочем, живем мы здесь в красивой местности -- посреди плодородной равнины, окруженной высокими горами; к несчастью, погода не благоприятствует. Однако, я уже совершил две или три прогулки, а погода не всегда же будет плохой.
   Что касается тебя, то я не то что надеюсь, а уверен, что ты трудишься со всем усердием, на которое способна; помни о том, что мне нужны хотя бы награды второй степени! После всех этих важных занятий и последнего экзамена мы поедем отдыхать в Куртавнель -- представлять комедии и проч., и проч., и проч.
   Когда ты будешь писать мне, не забудь сообщить, что известно о здоровье г-жи Виардо2. Я написал ей отсюда3, но еще не получил ответа.
   Тебе нет надобности франкировать письма.
   До свиданья, дорогая малышка, будь здорова, работай idem {так же (лат.).}, обнимаю тебя сердечно.

Твой отец

И. Тургенев.

   P. S. Кланяйся от меня г-же Аран и г-ну и г-же Флеминг.
  

616. Луи Виардо1

  
   С французского:

Зинциг,

24 июля 1857.

Мой дорогой друг,

   Для начала обнимаю вас и поздравляю от всего сердца, а уж потом благодарю за то, что вы вспомнили и обо мне2. Все-таки прекрасно иметь сына3 -- не так ли -- а когда у тебя уже три дочери4, это еще прекраснее. Конечно, на вашу долю выпало немало тяжелых переживаний, но теперь вы должны быть счастливы: "у нас в небе поют жаворонки", как говорится в Русской пословице. Теперь надо постараться, чтобы здоровье матери поправилось как можно скорее -- что до малыша, то вот увидите, он пробьет себе дорогу.
   Еще раз приношу вам и всем вашим мои самые горячие поздравления.

Иван Тургенев.

  

617. Полине Виардо

  
   С французского:

Зинциг,

24 июля 57.

   Для госпожи Виардо1
   Ура! Ура! Lebehoch! Vivat! Ewiva! Ζητω! {Ура! да здравствует! (нем., лат., итал., греч.)} Да здравствует маленький Поль! Да здравствует его мать! Да здравствует его отец! Да здравствует все семейство! Браво! Я же говорил, что все кончится хорошо и что у вас будет сын. Поздравляю и обнимаю вас всех! А теперь прошу вас сообщить мне (конечно, как только вы будете в состоянии это сделать):
   1) Подробное описание черт лица, цвета глаз и т. д. и т. д. молодого человека; если возможно, небольшой карандашный рисунок.
   2) Перечень наиболее осмысленных слов, которые он быть может произнес уже.
   3) Небольшое описание дня 20 июня, революционной даты, избранной маленьким санкюлотом для появления на свет2.
   Я немного заговариваюсь, но это простительно в моем возрасте и если учесть ту радость, которую вызвала во мне эта новость.
   Почтальон получил на рейнское (только не на пиво, ни под каким предлогом), чтобы выпить за здоровье юного Поля-Луи-Иоахима; я тоже выпью за его здоровье.
   Что касается здоровья матери, то вот увидите, дня через два-три вы не захотите оставаться в постели, а если через неделю не будете танцевать, то лишь потому, что у вас будет в голове нечто иное.
   Вы должны быть довольны, не так ли? Вы пожираете глазами это маленькое существо, которое еще вчера было вами и у которого теперь своя жизнь, зачатки мысли и собственной индивидуальности, собственной, не в обиду вам будет сказано. Я становлюсь пророком; я читаю во мраке грядущего, в Conversation's Lexicon {энциклопедическом словаре (нем.).} 1950 г.:
   "Виардо (Поль, Луи, Иоахим), знаменитый (пропускаю "кто"), родился в Куртавнеле, в Бри, и т. д. и т. д., сын знаменитой Полины Гарсиа и т. д. и т. д. и одаренного писателя и переводчика "Дон-Кихота""3.
   Не буду приводить всю статью.
   Вы ведь мне напишете несколько слов, как только вам это не будет трудно, не правда ли? А пробуждение утром 21-го, не правда ли оно было сладостным? А крики малыша,-- есть ли музыка, сравнимая с этой?
   Ну, что ж, все идет хорошо. Завтра или послезавтра напишу вам более вразумительно; а сегодня вновь восклицаю: Vivat! {Да здравствует (лат.).} Ура! Вперед, сыны отечества!4 Алааф Кёльн! (это выражение радости употребляется только в Кёльне, но, по-моему, оно подходит). Алла иль Алла Резул Мохамед Алла!!5
   Снова обнимаю вас всех, начиная с г-на Поля, и остаюсь ваш

старый друг

И. Тургенев.

  

619. Эдуарду Дантю

  
   С французского:

Зинциг.

29 июля 57.

   Спешу отослать вам корректурные листы1, дорогой г-н Дантю,-- они пришли ко мне только вчера, и я очень опасаюсь, что они не поспеют вовремя. Я исправил лишь немногие фразы,-- но эти исправления довольно важны. На странице 422 речь идет не о genêts {сорных травах (дроке) (франц.).}, но, конечно, о guêrets {жнивьях (франц.).} (кажется, это именно так), то есть о поле, с которого сжаты хлеба2; и так далее...
   Надеюсь, что вы {Далее зачеркнуто: сделали} одновременно послали эти корректурные листы г-ну Делаво,-- потому что я не очень разбираюсь в опечатках и других ошибках набора.
   Я покидаю Зинциг через несколько дней и отправляюсь в Дьепп или Булонь через Париж3; буду иметь удовольствие вас видеть через 6 или 7 дней {Далее зачеркнуто: держите}; приготовьте мне, пожалуйста, к этому времени еще несколько листов корректуры.
   Приветствую вас с самым совершенным почтением.

И. Тургенев.

   На конверте:

Frankreich

über Paris {Франция, Париж (нем.).}.

Господину Дантю,

книгопродавцу.

Париж.

В Пале-Рояле. Орлеанская галерея.

  

620. Полине Виардо

  
   С французского:

Зинциг,

29 июля 57.

   Дорогая госпожа Виардо, поскольку зинцигские воды причинили мне более вреда, чем пользы, я решился поехать теперь принимать морские ванны, не дожидаясь истечения 6-ти недель. Действовать я буду следующим образом: завтра я отправляюсь в Баден-Баден, где у меня назначена встреча с графом Толстым1, покупаю себе собаку (видите -- я неисправим!) и направляюсь прямо через Страсбург и Париж в Дьепп или Булонь. В Париже я пробуду ровно столько, чтобы узнать о вас, поцеловать Полинетту и переправить мое новое животное в Куртавнель. Попытаюсь быть на побережье к 4-му числу, дабы у меня имелось полных три недели. Из Парижа я напишу вам, где -- в Дьеппе или в Булони -- я буду брать морские ванны2. До тех пор не пишите мне. Если письмо придет сюда, его мне перешлют.
   Уверен, что у всех вас все в порядке и что ваш дорогой новорожденный3 растет не по дням, а по часам. А еще я надеюсь завтра получить письмо... В любом случае до свидания через 4 недели. Обнимаю вас всех -- вижу, как вы уже встали и прогуливаетесь по двору (ведь сегодня уже 9-й день). Целую ваши руки и остаюсь

ваш

И. Тургенев.

  

625. А. А. Трубецкой

  
   С французского:

Булонь сюр мер.

10 августа 1857.

   Я уже давно должен был ответить на ваше милое письмо, дорогая и добрая княгиня1 -- но... но не сделал этого, признаю себя виновным и каюсь. Вот уже неделя, как я здесь; я покинул Зинциг, воды которого причинили мне больше вреда, чем пользы, и теперь принимаю морские ванны. Большой пользы я от них не ожидаю, -- принимаю их только для очистки совести.
   Из Зинцига я не сразу отправился в Булонь, а заехал в Баден-Баден, чтобы повидать Толстого, проигравшего все в рулетку и оставшегося там, как рыба на песке; я выручил его, благодаря любезности одного друга2 -- и отправил в Россию. В настоящее время он, должно, быть, уже в Петербурге. В самый день моего приезда в Баден-Баден он получил письмо, из которого узнал о серьезном событии, происшедшем в его семье: его сестра3 принуждена: был оставить своего мужа4 и найти убежище у брата5 (не у того, которого вы видели в Париже6, а у другого -- превосходного и очень разумного малого). Все это мало меня удивило -- по логике вещей так от и должно было случиться -- муж сестры Толстого -- нечто вроде деревенского Генриха VIII, он даже лицом похож на него,-- очень толст, у него много любовниц и десятки незаконных детей.
   Причина, вызвавшая скандал,-- ссора между двумя фаворитками, одна из которых решилась показать жене письма, где ее супруг строит всякого рода планы и дает обещания в случае кончины бедной графини и т. д. и т. д. Мы говорили о торных дорожках7 -- похоже, что и на них встречаются опасные рытвины и овраги. Все это побудило Толстого тотчас же уехать; он может быть полезен сестре. Бедная женщина была рождена для самой тихой супружеской жизни; удар, выбивший ее из привычной колеи, будет для нее вдвойне тяжел. В душе я полагаю, что такой исход -- для нее счастье, если она переживет его, -- она чахла со своим мужем, -- но этот удар может убить ее. (С нею трое детей.) Толстой обещал написать мне в Париж до востребования8.
   Я рассчитываю пробыть здесь еще дней десять; я совершу однодневную поездку в Лондон -- и до 25 числа этого месяца буду в Париже. Мы с Виардо рассчитываем воспользоваться приглашением князя и приехать поохотиться в Бельфонтене. Не исключено, что я увижу вас до того, как отправлюсь в замок9.
   Не будете ли вы так добры написать мне пару слов в Булонь, отель "Императорский павильон", No 62. Князь Орлов10 сообщил мне, что намерен нанести вам визит -- исполнил ли он это намерение? Когда открывается охота в вашем департаменте?
   Возможно, я пробуду здесь всего неделю. В этом случае я вернусь во Францию через Дьепп, где проведу 5 или 6 дней у одного из моих друзей -- г-на Боткина11. Поскольку я очень хочу, чтобы ваше письмо не затерялось, будет лучше, если вы напишете мне в Париж до востребования, если только вы не будете столь любезны, что ответите мне тотчас. Но это было бы поистине слишком благородно!
   Кланяйтесь от меня всем вашим -- и не лишайте меня, прошу вас, вашей дружбы. Напишите мне о князе и передайте от меня самые сердечные пожелания вашей дочери12.

Совершенно вам преданный

И. Тургенев.

  

629. А. А. Трубецкой1

  
   С французского:

Куртавнель,

24 августа, 1857.

   <Виардо> "спрашивает, можно ли ему быть в сюртуке (ибо его фрак остался в Париже) -- я счел возможным сказать ему, что его сюртук вас не испугает. Теперь слово за вами; только ни 1-го, ни 2-го, ни 3-го сентября мы приехать не сможем, ибо 2-го сентября в Парилке состоится свадьба Фета (поэта), где я буду шафером.
   Вот мой адрес: замок Куртавнель, близ Розе-ан-Бри, Сена-и-Марна.
   Я шлю тысячу добрых пожеланий всем вашим и прошу вас принять уверение в моей совершенной преданности.
   И. Тургенев.
  

631. Луи Виардо

  
   С французского:

27 августа 57,

четверг, Бельфонтен1.

Мой дорогой друг,

   Я прибыл сюда в 11 1/2 час, после очень легкого переезда, и встретился с князем, прибывшим из России накануне2. Он рассчитывает открыть охотничий сезон 4 сентября и приглашает нас 3-го на три-четыре дня. Дичи, кажется, пропасть (я говорил с его егерем); куропатки, зайцы, кролики, фазаны, косули. Надо будет, по его словам, уничтожить от 300 до 400 зайцев, поскольку соседи на них очень жалуются; нечто подобное ждет и остальных. Мне приготовили двух собак, которых я собираюсь испытать, думаю купить одну из них. Вот каким образом устраиваются наши дела; я возвращусь в Куртавнель 29-го или 30-го; а 3-го поедем вместе. В Мелене будем в 10 час, а поезд отходит в 10 1/2 час. Это очень удобно.
   Тысяча добрых пожеланий всем и до свиданья.

И. Тургенев.

  

634. Эдуарду Дантю

  
   С французского:
  

Милостивый государь,

   Я сказал вчера вашему служащему, что приеду в Париж завтра в 10 час. утра,-- но боюсь, что это будет для меня невозможно. Вследствие этого я написал Делаво, чтобы он пришел ко мне в воскресенье, и мы явимся к вам. Мы вас не застанем, но вы можете оставить инструкции вашему служащему; я ему передам 600 фр., которые должен вам. Он обещал мне держать наготове последние листы корректуры. Мы тотчас же их выправим -- и книга сможет выйти в свет, как только вы сочтете это удобным1.
   Примите уверение в моем совершенном уважении.

И. Тургенев.

   Париж.
   10 сент., пятница.
  

641. Полине Тургеневой

  
   С французского:

Куртавнель,

воскресенье, 11 октября.

   Моя дорогая Полинетта, я уеду отсюда только во вторник1 -- поэтому завтра не ожидай меня. Во вторник в полдень я приеду к тебе, и мы устроим так, чтобы провести в среду весь день вместе.
   Целую тебя,

Твой отец

И. Тургенев.

  

644. Луи Виардо

  
   С французского:

Париж, 16 октября 1857.

Мой дорогой друг,

   Наша поездка отложена на день; едем завтра1. Я видел Тамплие2 наговорил с ним о нашем переводе3. Он сказал, что не может выпустить его раньше, чем появится перевод Мармье, который несколько запоздает из-за посылки корректур в Рим4.
   В "Journal des Dêbats" помещена большая статья г-на Ратисбона о Манине, очень хорошо написанная5.
   Прошу вас прибавить в конце рассказа "Полесье" следующие несколько строчек6:
   ""Ну, что ж ты, Егор! -- воскликнул Кондрат, который уже успел поместиться на облучке телеги, -- иди, садись со мной; чего задумался? аль о корове все?"
   "О корове?" -- повторил я и поднял глаза на важное и спокойное лицо Егора. Он действительно, казалось, задумался и глядел куда-то вдаль, в поля, уже начинавшие темнеть.
   "Да,-- подхватил Кондрат,-- у него сегодня ночью последняя корова околела. Не везет ему, надо признаться".
   Егор сел молча на облучок, и мы поехали... он-то умел не жаловаться".
   Что касается "Трех встреч", то я постараюсь прислать вам их! из Рима. Но сборник и так достаточно полон, и вы можете уже сейчас считать его законченным7.
   Тысяча приветствий всему Куртавнелю. Дружески жму вашу руку.

Совершенно преданный вам

Ив. Тургенев.

  
   P. S. Если вы вставите "Соловья", то выбросьте из него фразу: "Бог, дав ему голос, отнял у него ум"8.
  

645. Полине Виардо

  
   С французского:

Ницца.

Среда, 21 октября 57.

   Дорогая госпожа Виардо, вчера вечером мой спутник и я ступили на итальянскую землю1. Встретила она нас угрюмо, ибо здесь уже два дня стоит отвратительная погода, идет дождь, ветрено, холодно. Мы покинули Париж в субботу и трижды ночевали дорогой: в Лионе, Марселе и Драгиньяне. (N. В. Как все-таки безвкусен Марсель!!) Местность между Драгиньяном и Ниццей восхитительна -- пересекая Приморские Альпы, на каждом шагу встречаешь чудесные виды. К тому же всегда так приятно, я бы даже сказал -- так трогательно чувствовать, что приближаешься к Италии... И лишь одного, увы, нам недоставало!... молодости... Но "ты стенаешь слишком поздно"2. Ницца, насколько о ней можно судить сквозь пелену дождя, красивый город; однако дома здесь слишком высокие. (N, В. Сегодня утром я видел, как обрушился один из них, только что построенный; к счастью, никто не пострадал.) Контраст между гигантскими пропорциями этих домов и пустынностью улиц придает им вид одновременно тоскующий и жадный; кажется, что они, раскрыв пасти, поджидают путешественников. Но растительность великолепная. Пальмы, апельсиновые деревья, магнолии, к тому же все эти экзотические и необыкновенные деревья выглядят здесь совершенно естественно и at home {дома (англ.).} ...He говоря уже о громадных оливах, приморских соснах и т. д. и т. д. Завтра мы уезжаем в Геную, здесь еще очень мало народу, и к тому же мне не терпится оказаться в Риме у себя за рабочим столом {Далее две с половиной строки по-немецки зачеркнуты и не поддаются прочтению.}.
   Полагаю, что вы должны быть еще в Куртавнеле, и все-таки пишу это письмо на улицу Дуэ, так как думаю, что, пока оно дойдет, вы уже будете в Париже. Весь день провел с Полиной -- мы вместе ходили к итальянцам. У нее доброе сердце, и я часто думаю о ней с большой нежностью.
   Вы не послали мне вашего романса3! Что же, надеюсь, что вы будете так добры прислать мне его в Рим. Я был бы так счастлив по приезде найти от вас на почте письмо.
   Напишите мне, есть ли у вас намерение остаться в Париже до Нового года. Поскольку пРусскому королю лучше, возможно, что вы совершите путешествие в Берлин4.
   Я напишу вам из Флоренции. Завтра увижу знаменитую "Корниш"5; к несчастью, совсем не похоже, чтобы дождь перестал. Что ж, расскажу вам о том, что удастся увидеть.
   Гарибальди приезжает в Ниццу в связи с выборами6, если бы я был итальянцем, мой голос, несомненно, принадлежал бы ему. Я всегда испытывал к нему большую симпатию.
   Прощайте, theuerste Freundinn {самый дорогой друг (нем.).}; будьте счастливы и здоровы. Тысяча приветов Виардо и всем вашим. Нежно целую ваши руки и остаюсь

ваш

И. Тургенев.

  

646. Полине Виардо

  
   С французского:

Генуя,

27 октября 57.

   Пишу вам отсюда два слова, дорогая госпожа Виардо, за час до отплытия в Ливорно и Чивитавеккья. Мы1 здесь уже четыре дня -- это на три дня больше, чем следовало оставаться в Генуе -- нас задержал чемодан, забытый провожатым на полдороге, затем не пришел пароход, но сегодня мы, наконец, отправляемся, а послезавтра вечером, si Dios quiere {если богу будет угодно (исп.).}, прибудем в Рим2. С Корнишью нам повезло, погода была превосходная. Дорога -- настоящее чудо, особенно первая половина: вы словно висите между небом и землей, а вокруг -- всяческое благоухание, великолепие -- какое-то волшебство; вы ощущаете, как красота огромными светлыми потоками через глаза вливается вам в душу, вы купаетесь, плаваете в красоте. Притом вообразите, что за два дня нашего путешествия мы увидели больше красивых женских лиц, чем за целые годы где бы то ни было. Какая щедрая кровь и какое разнообразие типов! Простая служанка, босиком провожавшая старика в окрестностях Савоны, поразила нас: это было самое восхитительное создание, какое нам когда-либо приходилось видеть.
   Генуя -- очень красивый город, но женщины в нем (вопреки тому, что говорят об этом путеводители) выглядят отталкивающе. У всех генуэзцев большая голова, кривые ноги, тяжелые черты лица и предрасположенность к зобу -- всего лишь! Весьма красивые дворцы соседствуют здесь с грязными улочками (кстати, я нашел оригинал Риберы, принадлежащего Виардо3, во дворце Бальби; портрет маркиза Бриньоле на серой лошади кисти Ван Дейка4 -- это "portento" {чудо (исп.).}. Описание Генуи в "Даниэле" г-жи Санд5 очень верно. Если у вас есть намерение прочитать "Даниэлу", не читайте 2-й части -- это так плохо, что становится гРустно; но в первом томе есть превосходные вещи, хотя характер Даниэлы нереален; я уже не раз замечал, что меньше всего отталкивает французов в произведении искусства -- отсутствие правды.
   Три раза я был в театре. В "Карло Феличе" я видел "Линду" (с маленьким красивым дуэтом, который мне так нравится)6 и "Напиток"7. Роли примадонн исполняла некая г-жа Поджи -- голос у нее грошовый, но поет она приятно и не лишена обаяния; остальные -- cani {актеришки, комедианты (итал.).}. Публика была холодна; но не такова была она, к несчастью, на третий вечер в театре "Аполло"! Давали оперу буфф некоего маэстро Джиоза ("Дон Чекко")8. Не могу передать вам, до какой степени все это было "wretched" {жалко (англ.).},-- Верди самого низкого пошиба9! Непрерывные фортиссимо, завывания в унисон, а со стороны публики -- неистовые овации! Какая отвратительная глупость! Роль Дона Чекко (тип вечно голодного и холодного бедняги) исполнял молодой парень по имени Чампи, не без таланта, но занятие это ему не по силам. Такой откровенный упадок тяжко видеть -- и это родина Россини!
   Надеюсь (так уж устроен человек!) найти от вас письмо в Риме -- какое это было бы счастье! Напишу вам на другой день после нашего приезда. В Пьемонте было большое наводнение10, и нам довелось увидеть немало снесенных мостов. Я переправился через одну реку на спине человека, который едва не сбросил меня в воду.
   Прощайте, theuerste Freundinn {самый дорогой друг (нем.).}. Тысяча добрых пожеланий Виардо и всем вашим. Поцелуйте за меня Полину и разрешите нежно поцеловать вам руки.

Ваш

И. Тургенев.

648. Полине Тургеневой (с. 266)

  
   С французского:

Рим.

2 ноября 1857.

Дорогая Полинетта,

   Вот уже три дня, как я приехал сюда после почти не утомительного и очень приятного путешествия1.-- Я остановился в Английской гостинице, но ты лучше сделаешь, если будешь писать до востребования в Рим (Италия). Стоит прекрасная погода, и не скажешь, что уже ноябрь.-- На деревьях еще сохранились почти все листья. Прошу тебя написать мне тотчас по получении моего письма и сообщить мне о г-же Виардо и обо всей ее семье. Я надеялся по приезде сюда найти от нее письмо -- но, видно, отсутствующие ненравы2. Пиши мне о своем здоровье, о своих занятиях -- вообще рассказывай мне обо всем, что придет тебе в голову, стараясь писать разборчиво. Газеты сообщают, что м-ль Арто приглашена в Оперу -- правда ли это3? Если ты ее увидишь, кланяйся ей от меня. Как здоровье г-на Шеффера? Поедет ли г-жа Виардо в Лондон4? На все эти вопросы отвечай мне подробно -- и быстро.
   Сегодня же напишу г-же Виардо.
   До свиданья, дорогая девочка,-- работай хорошенько.-- Я крепко люблю тебя и так же целую.

Твой отец

И. Т.

  

653. Полине Тургеневой

  
   С французского:

Рим.

4 декабря 1857.

Дорогая малышка,

   Благодарю тебя за то, что ты время от времени думаешь обо мне. Твои два письма доставили мне большое удовольствие -- они порадовали бы меня еще больше, если бы почерк был более разборчив, а орфография менее беспорядочна. Ты знаешь мой старый припев: размышление и внимание! Не торопись так во всем, что ты делаешь,-- у тебя много времени впереди.
   Княгиня Трубецкая скоро вернется в Париж, она, быть может, пришлет за тобой в одно из воскресений; ты скажешь от моего имени г-же Аран, что я позволяю ей доверить тебя тому, кого пришлет эта дама. Это развлекло бы тебя немножко во время отсутствия г-жи Виардо1. Только советую тебе не быть дикаркой. Что это за совет, о котором ты хотела попросить меня в своем первом письме? -- Не надо со мной таких недомолвок.
   Хорошенько занимайся музыкой и английским языком -- если хочешь доставить мне удовольствие.
   Напиши мне, не надо ли тебе чего-нибудь. Кланяйся от меня г-же Аран -- целую тебя в обе щеки.

Твой отец

И. Тургенев.

  
   Р. S. Мой брат? был в Париже -- но он уже вернулся в Россию.
  

657. Луи Виардо

  
   С французского:

Рим,

14 декабря 57.

Мой дорогой друг,

   у меня к вам просьба.. Дело вот в чем. Я только что получил письмо от г-на Тамплие1; кажется, некоторые выражения из предисловия г-на Делаво задели его2. Будьте добры сказать ему при встрече, что я не имею к этому ни малейшего отношения, что мне показали это предисловие накануне моего отъезда и я тотчас же отправился к г-ну Дантю (издателю) с просьбой убрать все, что могло быть неприятно г-ну Шаррьеру или издательству Ашетт3; г-н Дантю обещался в точности исполнить мою просьбу, но, видно, не выполнил обещания. Мне было бы тяжело думать, что г-н Тамплие, на которого я всегда не мог нахвалиться, считал бы меня способным на недостойное поведение по отношению к нему.
   Кажется, он не слишком разбирается в переводе; вы ведь знаете, что это такое; только ввязавшись в эту историю, я обнаружил непригодность Делаво как литератора4. Ну что ж, дело сделано, не стоит больше думать о нем; но поскольку я хотел бы доказать г-ну Тамплие, как близко к сердцу я принимаю возможность сохранить те добрые отношения, что существуют между нами, передайте ему, что я вторично предлагаю ему просмотреть перевод Шаррьера и что я сам собираюсь этим заняться (в случае, правда, весьма невероятном, третьего издания), уполномочив его довести этот факт до сведения читателей.
   Пожалуйста, напишите мне словечко в ответ; известите меня также, получили ли вы мое письмо с чеком на 300 франков. Сообщите мне новости о госпоже Виардо.
   Тысяча приветов всем и дружеское рукопожатие вам.

И. Тургенев.

  

662. Полине Тургеневой

  
   С французского:

Рим,

7 января 1858.

   Дорогая Полинетта, я очень рад узнать, что ты веселишься, и очень благодарен семье Трубецких за их доброту к тебе.-- Надеюсь, что все эти забавы не будут тебя слишком отвлекать от занятий -- и после окончания каникул ты с новым рвением примешься за работу.
   Ты спрашиваешь у меня позволения присутствовать на свадьбе одной из твоих пансионских подруг -- потом на балу; не думаю, чтобы к этому были какие-либо препятствия, но тем не менее отсюда не могу судить, прилично ли это -- ты можешь поговорить об этом с г-ном Виардо1; если г-жа Аран и он не найдут никаких возражений -- я безусловно даю тебе отсюда свое совершенное согласие.
   Здоровье мое сносно, во всяком случае лучше, чем в Париже. В Риме прекрасная погода, я много гуляю и работаю порядочно. Время течет быстро. Если бог продлит мне жизнь, надеюсь увидеть тебя менее чем через три месяца.
   Ты напрасно не сообщила мне ничего о г-же Виардо, так как до сих пор я не получил от нее ни одного письма. Она, вероятно, слишком занята в Варшаве2, чтобы успевать писать письма куда-либо, кроме Парижа.
   Сегодня же я напишу семье Т<рубецких>3; однако если ты увидишь их, то поступишь хорошо, передав от меня тысячу любезностей.
   Прощай, дорогая девочка; работай хорошенько и размышляй; нежно целую тебя.

Твой отец

И. Тургенев.

  
   P. S. Мое дорогое дитя, прошу тебя впредь подписываться П. Тургенева и передать г-же Аран, чтобы это имя писалось всюду, где речь идет о тебе4.
  

665. <Редактору "Le Nord">

  
   С французского:

Рим,

28 января <1858>.

Господин редактор,

   Чем более велико и заслуженно влияние какой-нибудь газеты, тем больше стараний должна приложить она для того, чтобы устранить из своих корреспонденции все то, что может ввести публику в заблуждение относительно истинного состояния умов, в особенности в такой малознакомой читательской массе стране, как Россия. Надеюсь, милостивый государь, что Вы мне позволите, столько же в интересах истины, сколько, смею сказать, в интересах вашей собственной газеты, внести поправки в некоторые недоброжелательные по отношению к так называемой славянской партии отзывы, проскользнувшие в корреспонденцию из Москвы, помещенную в номере "Le Nord" от 22 января. Будучи чужд этой партии как по своим воззрениям, так и по своей литературной деятельности, я все же не могу согласиться с утверждением вашего корреспондента, будто бы представители славянской партии воздержались от участия в банкете, устроенном в Москве 9 января в честь объявленного императором освобождения труда, из духа оппозиции к недавним благородным начинаниям правительства. Всем в России известно, что в этом важном вопросе правительство идет в ногу с общественной мыслью всей страны. Ни одна литературная или политическая группа не смогла бы и не захотела бы отказать правительству в своем содействии, каким бы ничтожным оно ни было. Славяне никогда не оставались чужды подготовляющемуся движению: более того, они принимали в нем участие и продолжают это делать в меру своих сил; и, конечно, в России никому не придет в голову отказывать им в этой заслуге. Зачем же приписывать им в глазах иностранцев чуждые им взгляды? и зачем же изображать перед Европой некий разлад, которого, по счастию, в действительности нет?
   Справедливость, доказательства которой вы всегда давали в отношении нашей страны, старания, которые вы прилагаете к тому, чтобы Европа знала всю правду о России, служат мне залогами того, что вы дадите место на столбцах вашей газеты опровержению! продиктованному исключительно любовью к истине и чуждому всяким кружковым интересам и соображениям. Благоволите принять заранее мою благодарность и уверение, и т. д.

И. Тургенев.

  

669. Полине Тургеневой

  
   С французского:

31 января 1858.

Рим.

   Я получил твои два письма, моя дорогая Полинетта; ты хорошо делаешь, что пишешь мне часто1 -- но боже! какие каракули! Тебя становится почти невозможно читать.-- Ну же, поработай немного над своим почерком.
   Прошу у тебя извинения за то, что забыл сообщить правильный адрес и задал тебе головомойку. Что касается важного вопроса о платье, я с удовольствием разрешаю тебе его заказать. Но коль скоро г-жа Виардо к моменту получения этого письма будет в Париже2,-- предоставляю ей решать, какого оно будет цвета и проч. и определить цену. Я могу уделить до ста франков -- но пусть решает она сама. Ты будешь рада вновь ее увидеть, не правда ли? Я хочу дать тебе поручение, которое тебе будет приятно: когда будешь ее благодарить, поцелуй ей покрепче обе руки за меня.
   С удовольствием вижу, что семья Трубецких3 чувствует к тебе расположение; надеюсь, что ты, со своей стороны, также очень любишь их всех.
   Что касается до склонности к кокетству, которую ты чувствуешь в себе, то не надо утешать себя, говоря, что все ведут себя так же; надо бороться с этим потому, что, как ни старайся, у тебя всегда останется его довольно; между тем, если ты дашь себе плыть по течению, у тебя будет его слишком много.
   Ты мне не говоришь о своей игре на фортепиано, надеюсь, что ты ее не запускаешь.
   Расскажи мне про свадьбу и бал, на которых ты будешь присутствовать. Сообщи мне о г-не Виардо,-- надеюсь, что болезнь его не серьезна.
   Скажи княжне Катрин4, что я ей напишу на днях письмо. Я рассчитываю быть в Париже около 10 апреля, быть может даже приеду к Пасхе -- но не раньше.
   А пока целую тебя в обе щеки и прошу тебя думать обо мне и усердно работать.

Твой отец

И. Тургенев.

  

670. Полине Виардо

  
   С французского:

Рим,

1 февраля 1858.

   Дорогая и добрая госпожа Виардо, я только что получил ваше письмо из Берлина1 и, преисполненный благодарности за память обо мне, сажусь писать ответ, который посылаю, согласно вашему указанию, в Париж. Надеюсь, что, вернувшись в свое гнездо, вы найдете Виардо совершенно излечившимся от своего прострела, который, кажется, причинил ему много страданий. Дом на улице Дуэ, со всем, что он в себе заключает, станет для вас вдвойне дороже после двухмесячного отсутствия, какими бы волнениями, успехами и триумфами не было наполнено это отсутствие2. Наслаждайтесь вашим home {домом (англ.).}, отдыхайте после трудов праведных, я же, раз вы того хотите, расскажу вам немного свою жизнь.
   Она, признаюсь вам, в последнее время была изрядно легкомысленной. Работал я мало, но повидал многое и в особенности многих -- Русских, англичан и т. д. Тем не менее я нашел время написать довольно большую записку (это между нами) о необходимости основания в России специального еженедельного журнала, предназначенного исключительно для обсуждения вопросов, связанных с освобождением крестьян3. Подавляющее большинство дворян боится намерений правительства и готовится оказать ему противодействие; единственное средство их успокоить -- прибегнуть, разъяснив все трудности положения, к самой широкой гласности; но это средство противоречит всем застарелым традициям нашей бюрократии, и я сильно сомневаюсь, что моя записка, хотя она и будет прочитана в верхах, сможет что-либо изменить. В конце концов, надо пытаться, а там -- будь что будет.
   Кажется, я писал вам о том, что был представлен великой княгине Елене. У меня уже был с нею не один долгий разговор. Разговор с княгиней очень похож на экзамен; надо, однако, признать, что она умеет не стеснять своего собеседника4. В ее свите есть некая девица Штуббе, которой, по ее словам, вы дали несколько уроков и которая вас почитает и обожает, что вполне естественно5. У нее немного резкий и не очень гибкий голос, но она знает толк в музыке и поет с чувством. Она исполняет кое-что из того, что пели вы (между прочим, "Lascia, ch'io pianga"6),-- вы можете себе представить, что мне это было очень приятно и в то же время слегка гРустно.
   Я так рад, что вы рады за наших славянских братьев из Варшавы! Что же касается князя В.7, которого я не знаю, но с братьями которого знаком, то он принадлежит к семье, известной своими рыцарскими чувствами и душевным благородством. Кроме того, как вы хорошо выразились, он Русский, а все Русские -- ваши подданные.
   Вернемся к моей жизни. Никакая римская матрона не послужила для меня моделью, и я, как Антей, не могу покинуть родной земли, не лишившись и тех немногих сил, что имел8. Кажется, повесть, которую я послал отсюда в "Современник", имела успех9, а теперь я приступаю к довольно большому роману, план которого я, по-моему, вам рассказывал как-то вечером в Париже10. С тех пор план этот претерпел большие изменения. Кстати, вам известно, как страстно я желаю знать ваше мнение обо всех моих вещах, которые вы читаете. Постарайтесь превозмочь скуку, которую они на вас навевают, и будьте добры сказать мне о них ваше мнение. Bitte, bitte {Пожалуйста, пожалуйста (нем.).}!
   Скажите мне, что вы думаете о музыке Гуно к "Лекарю поневоле"11? Что это за "Внебрачный сын" Дюма12?
   Я не хожу здесь в Оперу. Все время дают Верди, к тому же обе труппы плохи. Сальвини я видел единственный раз в невыносимой трагедии Альфьери, неистовство которого лишено огня13. Сальвини исполнял роль Ореста, или, вернее, какого-то смешного идиота, который только и думает, как бы напиться крови Эгиста. Он красив и талантлив, но, как все итальянцы, переигрывает и распускает хвост. Он напомнил мне Каратыгина.
   Я слушал хорошую церковную музыку в соборе Св. Павла, или, вернее, музыка (одного современного маэстро, некоего г-на Каноччи14) была не очень хороша, но исполнение было превосходным. В Папской капелле есть замечательные басы и один знаменитый сопранист по имени Мустафа, который поет прекрасно, но, признаюсь, от тембра этих голосов меня мороз по коже подирает.
   Итак, theuere Freundinn {дорогой друг (нем.).}, не ленитесь больше. Пишите мне совсем маленькие письма, если вам будет угодно, но пишите. Я остаюсь в Риме до 19 февраля, потом съезжу на недельку в Неаполь и вернусь в Рим с тем, чтобы окончательно покинуть его 10 марта. К 10-му апреля я буду в Париже, но вы, вероятно, будете уже в Лондоне15.
   Полинетта просит меня заказать ей платье. Я не против, но решите сами, что следует сделать и за какую цену. Вот кто еще будет рад видеть вас! Когда она будет целовать вашу правую руку, подумайте, что я целую левую. Поцелуйте за меня детей. Тысяча приветов Виардо, г-же Гарсиа и всем друзьям. Будьте здоровы и не забывайте Den Ihrigen bis in den Tod {верного вам до гроба (нем.).}.

И. T.

  

673. Луи Виардо

  
   С французского:

Рим,

8 марта 1858.

   Мой дорогой друг, я приехал из Неаполя, где довольно приятно провел две недели1, и нашел здесь множество писем (в основном из России), меня ожидавших. По зрелом размышлении я решил не пренебрегать обещанием, данным Орлову2, и приехать в Париж на его свадьбу, что даст мне возможность повидать Полинетту; но я не смогу быть в Париже до начала мая, ибо расписание мое таково: я выезжаю отсюда дней через 5--6, мне понадобится месяц, чтобы через Флоренцию, Милан и Венецию добраться до Вены, где я останусь недели на две-три для консультаций у доктора Зигмунда по поводу моей проклятой болезни, никак не желающей меня покинуть: вы видите, что все это приводит к началу мая3. В это время, вы, вероятно, будете в Англии4. Если вам (или г-же Виардо) захотелось бы написать мне, я просил бы адресовать ваши письма в Вену, до востребования. Кажется, успех г-жи Виардо в Германии был весьма велик и весьма ощутим -- тем лучше5!
  
   15 марта.
   Дорогой друг, сегодня же я уезжаю во Флоренцию; высылаю вам вексель на 1000 франков (который прилагается), из них 600 -- для Полинетты, а остальные 400 прошу вас передать князю Орлову, который вернет их д-ру Риделю, я был их ему должен. Будьте добры сообщить мне в Вену о получении этого письма6. Не помню, просил ли я уже вас поблагодарить от меня г-на Тамплие за посланные мне экземпляры перевода Мармье7; он был бы очень любезен, если бы переслал один экземпляр нашего перевода в Вену8. Г-жа Виардо, должно быть, уже вернулась в ариж 8; передайте ей мои наилучшие пожелания. Надеюсь, что вы здоровы, целую всех детей и дружески жму вам руку.

Ваш

И. Тургенев.

  
  

676. Томасу Карлейлю

  
   С французского:

Милостивый государь,

   Может быть, вы забыли о том, что я имел честь посетить вас в прошлом году1, но я позволяю себе напомнить вам о себе, чтобы иметь в то же время удовольствие рекомендовать вам г-на Боткина, весьма видного литератора, который первый познакомил Русскую публику с вашими сочинениями, переведя из них с величайшим искусством несколько отрывков2. Он очень хочет познакомиться, с вами.-- Смею надеяться, что вы примете его с обычным вашим, доброжелательством. Прошу вас передать мои почтительные приветствия г-же Карлейль -- и верить чувствам уважения и восхищения

совершенно преданного вам

И. Тургенева.

   Рим.
   12 марта 1858.
  

677. Мануэлю Гарсиа

  
   С французского:

Querido amigo {Дорогой друг (исп.).},

   Рекомендую вам1 столь горячо, как только могу, одного из лучших моих друзей, г-на Боткина, который, наряду с прочими хорошими вещами, написал превосходную книгу об Испании2 и очень сведущ в музыке3. Все эти доводы (не говоря о нашей дружбе, которую я называю в первую очередь) должны решительно говорить в его пользу, поэтому я очень рассчитываю на прием, который вы ему окажете. К тому же это очень добрый малый, а это никогда ничему не вредит. Засим обнимаю вас, желаю вам тысячу удач и остаюсь ваш

И. Тургенев.

   Рим.
   12 марта 1858.
  

678. Ричарду М. Милнсу (?)

  
   С французского:

Милостивый государь,

   Разрешите рекомендовать вам подателя сего письма, г-на Боткина, одного из наших лучших литераторов и критиков, который отправляется в Англию, чтобы провести там два месяца1. Радушный и любезный прием, оказанный мне вами, позволяет мне надеяться на подобный же прием и для г-на Боткина, который заслуживает этого во всех отношениях2. Пользуюсь этим случаем, чтобы вновь выразить вам чувства высокого уважения, с которыми я остаюсь, милостивый государь,

совершенно преданный вам

И. Тургенев.

   Рим.
   12 марта 1858.
  

679. Джону Дж. Шоу-Лефевру (?)

  
   С французского:

Милостивый государь,

   Одним из самых приятных воспоминаний, которые я вынес из Англии1,- является время, проведенное мною с вами и вашим любезным семейством2. Разрешите мне доставить такое же удовольствие одному из моих ближайших друзей, г-ну Боткину, весьма видному Русскому литератору, который отправляется в Англию. Если вы продолжаете интересоваться Русским языком, он сможет дать вам много ценных сведений3,
   Я не знаю, когда смогу приехать в Англию4, но прошу вас верить, что я, где бы я ни был, питаю к вам, так же как и ко всему вашему семейству и к вашему сыну, подлинную и искреннюю приязнь. Примите же выражение этой приязни, а также уверение в величайшем уважении

совершенно преданного вам

И. Тургенева.

   Рим.
   12 марта 1858.
  

681. Полине Тургеневой

  
   С французского:

Дорогая Полинетта,

   Вот пара коралловых сережек и брошь неаполитанской работы, которые я тебе посылаю; надеюсь, что они доставят тебе удовольствие. Я напишу тебе через 3 или 4 дня из Флоренции1; теперь довольствуюсь тем, что целую тебя. До свидания.

Твой отец

И. Тургенев.

   Рим.
   15 марта 1858.
  

682. Полине Тургеневой

  
   С французского:

Флоренция.

18 марта 1858.

   С тех пор как я писал тебе, дорогая Полинетта1, я побывал в Неаполе и, как видишь, покинул Рим. Давно уже я должен был бы тебе написать,-- но уж раз так нехорошо вышло, надеюсь, ты не будешь на меня за это в обиде. Объявляю тебе, что приеду в Париж через 6 -- допустим, 5 недель,-- и, чтобы ты набралась терпения, посылаю тебе через одного Русского господина, моего знакомого, который должен сегодня покинуть Рим, чтобы отправиться прямо в Париж,-- пару коралловых сережек и брошь неаполитанской работы2. Одновременно прошу тебя тотчас по получении моего письма написать мне немедленно в Венецию (до востребования): 1) вернулась ли в Париж г-жа Виардо; 2) как она себя чувствует и что делает Виардо; 3) что поделываешь ты сама, что делает семья Трубецких, и т. д. и т. д.-- Не забудь сообщить мне, когда рассчитывает г-жа Виардо отправиться в Англию3.-- Одним словом, расскажи мне все, что ты знаешь,-- и сделай это немедленно, если хочешь, чтобы твое письмо застало меня в Венеции4.
   Надеюсь, что твое здоровье хорошо и что ты работаешь усердно; в ожидании настоящего поцелуя, целую тебя письменно. Тысяча приветов семье Трубецких.-- Что поделывают Диди, Луиза и другие дети?

Твой отец

И. Тургенев.

  

690. Полине Тургеневой

  
   С французского:

Вена,

8 апреля 1858.

Дорогая Полинетта,

   Я нахожусь здесь со вчерашнего дня и спешу сообщить тебе, о моем приезде. Я нашел два твоих письма, ожидавших меня на почте до востребования. Прежде всего успокою тебя относительно моего возвращения в Париж, оно задержалось --но будь уверена, что я не уеду в Россию тайком, не попрощавшись с тобой и не поцеловав тебя; тебе не следует по этому поводу волноваться; Я буду в Париже в конце этого месяца или в первых числах мая,-- ты можешь рассчитывать на это. Твоя привязанность ко мне очень меня радует; однако же тревога, которую ты испытывала, повлияла на твою орфографию, и она сделалась еще более странной. Послушай, Полина, неужели это такая трудная вещь? В наше время шестнадцатилетняя девушка, которая пишет: "ci cela t'arrivais, cela me ferai" и т. д. {Если бы это с тобой случилось, это мне доставило бы (с грубыми ошибками в глагольных формах).}, -- существо исключительное. Я слышал, что ты с некоторого времени усердно трудишься и что тобой довольны; я весьма рад этому -- но умоляю тебя немного сосредоточивать свое внимание; приучись размышлять, дитя мое, это весьма необходимо в жизни. Настаивать так на орфографии кажется мелочностью, но, помимо того, что мы совершенно вправе судить о чьем-нибудь образовании по тому, как он пишет, мы можем справедливо предполагать, что если внимания недостает в мелочах -- его должно еще более недоставать в больших делах.-- Одним словом -- делать орфографические ошибки -- это неопрятность; то же самое, как если бы ты сморкалась пальцами. Но довольно. Целую тебя, чтобы ты не дулась.
   Надеюсь, что мой маленький подарок был тебе передан1. Ты поступила умно, не пожалев о том, что не пошла на бал; поверь мне -- ты ничего не потеряешь, если подождешь немного.
   А сейчас старательно трудись; настойчиво упражняйся на фортепиано; развлекаться будем потом. Я пробуду здесь три недели;2 пиши мне в Вену, в Австрию -- до востребования.
   Поклонись от меня г-же Аран; если ты увидишь мадемуазель Арто, поклонись ей от меня. Тысяча наилучших пожеланий семействам Трубецких и Виардо. Целую тебя от всего сердца.

Твой отец

И. Тургенев.

  
   P. S. Будь спокойна относительно четок, я везу их тебе, освященные насколько возможно.
   2-й P. S. Вскрываю это письмо, чтобы сообщить тебе новость, которая, я уверен, доставит тебе удовольствие: я буду в Париже 18, т. е. в следующее воскресенье. Итак, до скорого свидания, целую тебя в твои пухлые щеки.
  

692. Полине Тургеневой

  
   С французского:

Лейпциг,

16 апреля 1858.

Моя дорогая Полинетта,

   Я здесь со вчерашнего дня и рассчитывал выехать сегодня, чтобы исполнить данное тебе обещание -- провести воскресный день с тобой; но я застал здесь г-жу Виардо1,-- желание услышать ее пение в театре меня удержало, и я приеду в Париж только во вторник2. Надеюсь, что ты не станешь на меня слишком сердиться и что г-жа Аран разрешит тебе провести весь вторник со мной3. Итак -- немного терпения -- и до свиданья через три дня. Целую тебя очень нежно.

Твой отец

И. Тургенев.

  

694. Полине Тургеневой

  
   С французского:
  
   Мой брат Николай здесь, дорогая Полинетта,-- он придет с тобой повидаться. Я видел его только накануне моего отъезда в Лондон, то есть вчера. Прими его любезно; трудись усердно и жди меня в ближайшее время1.
   Передай от меня поклон г-же Аран. Я напишу тебе, как только буду в Лондоне.

Твой отец

И. Тургенев.

   Париж.
   27 апреля 1858.
  

695. Полине Тургеневой

  
   С французского:

Лондон.

8 мая 1858.

Дорогая Полинетта,

   Благодарю тебя за твое письмо и прошу прощения, что не написал тебе; я был очень занят с тех пор, как приехал в Лондон1. Мое здоровье довольно хорошо. Целую тебя в обе щеки по случаю дня твоего рождения2; пишу Виардо3, чтобы он дал тебе 25 франков, которые ты можешь, если тебе захочется, хотя бы на ветер бросить; употреби их на угощение твоих подруг -- словом, располагай ими, как тебе заблагорассудится. Если В<иардо> нет в Париже, ты попросишь г-жу Аран, чтобы она была столь любезна авансировать тебе эту маленькую сумму, записав ее на мой счет. Удивляюсь, что мой брат до сих пор еще не навестил тебя; во всяком случае, ты увидишь его в понедельник, так как он должен принести тебе в этот день мозаичные брошку и серьги. Я только что написал ему об этом4.
   До скорого свиданья, будь здорова, трудись и думай обо мне

Твой отец

И. Тургенев.

  
   P. S. Мой адрес Холлс-Стрит, а не Ноллс-Стрит.
  

699. Морицу Гартману

  
   С немецкого:

Мой дорогой друг,

   Я не могу ехать в Кельн1; может быть, мы увидимся еще сегодня вечером у княгини2.-- Тогда мы смогли бы кое о чем договориться.

Ваш

И. Тургенев.

  

707. Полине Виардо

  
   С французского:

Спасское, 7 июля/25 июня 1858.

   Theuerste Freundinn {Самый дорогой друг (нем.).}, я вернулся в Спасское после четырехдневного отсутствия и нашел ваше письмо, сообщающее мне печальное известие1. Я не решался говорить вам о моих предчувствиях; я пытался убедить себя самого, что все может еще хорошо кончиться,-- и вот его нет! Я очень сожалею о нем ради него самого; я жалею обо всем, что он унес с собою; я глубоко чувствую жестокую боль, причиненную вам этой потерей, и ту пустоту, которую вы лишь с большим трудом заполните. Он так вас любил! Виардо и Луиза должны быть оба тоже очень огорчены. Когда смерть бьет по нашим рядам, остающиеся друзья должны еще теснее сплотиться; это не утешение я вам предлагаю, это дружеская рука, которую я вам протягиваю, это -- преданное сердце, говорящее вам, чтобы вы рассчитывали на него так же, как на то сердце, которое только что перестало биться. Не могу удержаться, чтобы не думать о моем последнем свидании с Шеффером; он выглядел так хорошо, что мне и в голову не могло прийти, что эта встреча последняя. Он готовился писать Христа с Самаритянкой; я уселся за его спиной, и мы долго беседовали. Я рассказал ему о своем путешествии в Италию (это было в первых числах мая). Никогда я не видел его более любезным и в лучшем настроении. Какой ужасный удар для его дочери2!
   Я слишком нахожусь под впечатлением этого печального известия, чтобы много говорить вам о себе. Скажу вам в двух словах, что я провел три очень приятных дня у друзей: двух братьев и сестры3, прекрасной и очень несчастной женщины. Она принуждена была разойтись со своим мужем, своего рода деревенским Генрихом VIII, преотвратительным4. У нее трое детей, которые отлично развиваются, особенно с тех пор, как папаши нет с ними. Он, независимо от их поведения, обращался с ними весьма сурово, доставляя себе удовольствие воспитывать их на спартанский лад, сам ведя образ жизни совершенно противоположный. Подобные вещи случаются часто: люди таким образом доставляют себе удовольствие быть и порочными и добродетельными -- добродетельными за чужой счет.
   Из двух братьев один довольно незначительный5, другой же6 -- прелестный малый, ленивый, флегматичный, неразговорчивый и в то же время очень добрый, с очень изысканным и тонким вкусом и чувствами, человек действительно своеобразный. Третий брат (граф Л. Толстой, тот, о котором я вам говорил как об одном из наших лучших писателей, это заставляет вас улыбнуться и вспомнить о Фете, к которому я завтра поеду, так как он мой сосед7;-- но, что касается Толстого, так это, вполне серьезно, талант выдающийся, и я надеюсь когда-нибудь вас убедить в этом, переведя вам его "Детство"8. Закрываю здесь эту нескончаемую скобку). Третий брат, говорю я, который должен был приехать, не приехал.
   Сестра довольно хорошая музыкантша; мы играли Бетховена, Моцарта и т. д. Es ist die selbe Gräfin, die eine Neigung für mich gehabt hatte; Ich glaube, das alte Feuer glüht noch unter der Asche; was huffs aber {Это та самая графиня, у которой была ко мне склонность; думаю, что былой огонь теплится еще под пеплом; но к чему все это? (нем.).}9"?
   Через несколько дней начнется охота. Приметы благоприятствуют; весна пришла рано, и молодые тетерева уже, как будто, подросли. Я буду охотиться в 150 верстах отсюда и возвращусь только дней через десять10.
   Я пишу вам в Лондон, а вы, может быть, уже в Куртавнеле11. В таком случае надеюсь, что это письмо вам перешлют.
   Сердечно пожимаю вам руку; повторяю: мужество и терпение -- желаю вам доброго здоровья и хорошего настроения. Тысяча приветов всем вашим; да хранит вас бог: вот единственная молитва, которую я к нему обращаю.-- До свиданья.

Совершенно вам преданный

И. Тургенев.

  

708. Полине Тургеневой

  
   С французского:
  

Спасское.

9 {Так в подлиннике.} июня/29 июня 1858.

   Спасибо, дорогая девочка, за твое милое письмецо, с адресом, написанным по-Русски, и -- право же -- очень хорошо! Я рад, что ты хорошо себя чувствуешь, что ты не унываешь. Время разлуки пройдет скорее, чем ты думаешь, особенно если будешь стараться сократить его за работой. Со своей стороны, обещаю тебе часто подавать о себе вести. Таким образом, мы оба доживем до зимы -- а потом и до весны -- и до того момента, когда вновь увидимся.
   Вот я и дома. Мое здоровье хорошо; дом покрашен заново; мебель обита новой материей; теперь все выглядит довольно чисто. Сад великолепен -- погода довольно хорошая, хотя и дождливая. Через несколько дней начнется охота, и уж я разгуляюсь. Все мои собаки здоровы, и, кажется, в этом году много дичи.
   Я получил письмо от г-жи Виардо, которая сообщает печальное известие о смерти г. Шеффера, это очень тяжелый удар для нее1. Напиши мне, как только она вернется в Париж, и сообщи о ее здоровье. Расскажи мне также понемногу обо всем семействе, о м-ль Арто и о твоих подругах, о семействах Тургеневых и о Трубецких. Передай от меня поклоны м-ль Холинг и г-же Аран. Постарайся наслужить вторую награду по фортепиано. Засим целую тебя от всего сердца и очень крепко. До следующего письма.

Твой отец

И. Тургенев.

  

713. Полине Тургеневой

  
   С французского:
  

Спасское, 16/28 июля 1858.

Дорогая Полинетта,

   Я получил твое письмо, где ты задаешь мне головомойку за мою небрежность; а между тем вот четвертое письмо, которое я тебе пишу с тех пор, как мы расстались. Не прошло еще и двух месяцев, как я тебя покинул. Всё это не означает, что я хочу жаловаться на твои упреки; напротив, они мне доказывают, что ты много обо мне думаешь и что ты любишь меня.
   Только ты заполняешь ими все свои письма, и тебе не остается больше места, чтобы рассказать о том, что ты делаешь, кого ты видишь и т. д. Ведь была же ты хоть раз у старого Тургенева?1 или у м-ль Арто? Правда, ты всё это время была, должно быть, поглощена приготовлениями к столь важному дню распределения наград: надеюсь, что ты получишь хоть какие-нибудь из них; это мне доставит величайшее удовольствие. Что касается меня, то мое здоровье довольно хорошо; время от времени я хожу на охоту, не очень блестящую в этом году, и много работаю. Я рассчитываю оставаться здесь долго, во всяком случае до ноября. Обращаю твое внимание в особенности на пианино, не запускай его во время каникул в Куртавнеле. Ожидай терпеливо моего возвращения и знай, что я люблю тебя всем сердцем и очень часто думаю о тебе.
   До свиданья, целую тебя крепко-крепко; кланяйся от меня всем парижским друзьям.

Твой отец

И. Тургенев.

  

714. Полине Виардо1

  
   С французского:

Спасское, 9/21 июля 1858.

   Дорогая и добрая госпожа Виардо, начинаю мое письмо известием, горестным для всех Русских: художник Иванов, о котором я, кажется, рассказывал вам в своих письмах из Рима, только что умер от холеры в С.-Петербурге2. Бедняга! после двадцати пяти лет труда, лишений, нищеты, добровольного заточения, в тот самый момент, когда его картина была выставлена, еще до получения какой-либо награды, прежде даже, чем он убедился в успехе этого творения, которому он посвятил всю свою жизнь,-- смерть, внезапная, как апоплексический удар, но более жестокая, потому что она не поражает головы! Дрянная газетная статья, оскорбительная для него, отсрочки, точно рассчитанное пренебрежение -- вот всё, что дала ему родина за тот короткий промежуток времени, который протек от его возвращения до его смерти3. Что касается его картины, то она, конечно, принадлежит к той эпохе искусства, в которую мы вступили немногим более столетия назад, и это, надо в том сознаться, эпоха упадка; это уже не просто живопись: это -- философия, поэзия, история, религия; в картине есть прискорбные недостатки, но это всё же нечто значительное, произведение серьезное, возвышенное, влияния которого нужно желать в России, хотя бы как противодействия школе, основанной Брюлловым4.
  

18/30 июня. {Так в подлиннике.}

   Вот что я делал, theuerste Freundinn {самый дорогой друг (нем.).}, в течение прошедших 9 дней5: я много трудился над романом, который начал и надеюсь окончить к наступлению зимы6; потом ездил на охоту за 150 верст отсюда н потерял напрасно 5 дней, потому что болота были еще пусты, время перелета дупелей и бекасов еще не наступило. В то же время я вместе с дядей занимаюсь устройством моих отношений с крестьянами: начиная с осени они все будут переведены на оброк, то есть я уступлю им половину земли за ежегодную арендную плату, а сам для обработки моих земель буду нанимать работников. Это будет только переходное состояние, впредь до решения комитетов; но ничего окончательного нельзя сделать до тех пор7.
   Я упомянул вам о романе, который сейчас пишу; как бы я был счастлив, если бы мог изложить вам его план, представить характеры, цель, которую я себе наметил, и проч.; как охотно принял бы я замечания, которые вы бы мне сделали! На этот раз я долго обдумывал сюжет и надеюсь избежать тех внезапных, нетерпеливых решений, которые вас справедливо раздражали. Я чувствую себя в рабочем настроении, а между тем жар молодости уже покинул меня; я пишу с каким-то удивительным для меня самого спокойствием: лишь бы оно не отразилось на самом произведении! Холодность порождает посредственность.
   Я довольно часто вижу Фета; он проживает верстах в пятнадцати от Спасского8. Несмотря на его смешные стороны, это добрый малый, у которого для Русского человека, довольно своеобразия и ума. Он вспоминает о вас с восторгом; можете быть уверены, я не сказал ему, что думают о нем в вашем семействе9.
   Пишу вам в Куртавнель, хотя вы еще не велели мне это делать: но предполагаю, что в Лондоне вас уже не должно быть10. Сезон заканчивается.-- Я только что получил "Атенеум" с небольшой статьей о вашем выступлении в "Сомнамбуле"11, она доставила мне живейшее удовольствие. Вы ведь поете по-английски, не правда ли?
   Думайте немного обо мне и пишите мне во время вашего пребывания в Куртавнеле. Что до меня, то я думаю постоянно -- могу сказать это без всякого преувеличения -- даже за работой -- обо всем, что я оставил, что любимо мною во Франции. Будьте здоровы, вы и все ваши, передайте от меня тысячу добрых пожеланий Виардо и повергните меня к ногам Диди12. Сердечно пожимаю вам руки и остаюсь

ваш

И. Тургенев.

  

718. Полине Тургеневой

  
   С французского:

Спасское,

8/20 сентября 58.

   Дорогая моя девочка, два дня тому назад я вернулся домой1 и спешу ответить на твое письмо. Нехорошо быть лентяем по отношению к тебе: тотчас рискуешь получить изрядную головомойку! Я очень рад, что ты здорова, и надеюсь, что с тех нор, как вернулась г-жа Виардо, Куртавнель перестал быть ареной внутренних раздоров2. Ты очень хорошо сделала, что не приняла в них участия; это не значит, что я склонен проповедовать тебе равнодушие, но лучше держаться немного в стороне, если нельзя никому помочь. Ожидаю теперь от тебя другого письма, которое, надеюсь, будет повеселее.
   Г-жа Виардо, вероятно, рассказала тебе, зачем я ездил в Тулу (наш губернский город); думаю, что тебя это не очень интересует? Я много спорил, говорил, кричал, вернулся совсем усталым -- но здоровым. Я останусь еще на полтора или два месяца в Спасском,-- собираюсь упорно работать и не брошу охоты, которая пока что улыбалась мне только одним глазом; пожалуй, она даже вовсе мне не улыбнулась.
   Моя бедная Диана умерла позавчера -- и вчера утром мы ее похоронили. Я плакал -- и не стыжусь в этом признаться;-- это ведь друг покидал меня -- а они так редки, на двух ли ногах или на четырех.
   Твоя орфография стала лучше,-- тем не менее ты пишешь два раза qui dis с окончанием на s -- в третьем лице {который говорит (с окончанием второго лица, вместо третьего).}.-- Обрати внимание на твое фортепиано, потому что кто же будет мне играть будущей зимой? Недостаточно уметь сносно играть две или три вещи; надо уметь бегло разбирать ноты -- надо уметь исполнять свою партию в трио: вот тогда доставляешь удовольствие и себе самой и другим. Имеющий уши да слышит.
   Надеюсь часто видеть в Петербурге м-ль Ольгу4. Я напишу тебе о ней. М-ль Фанни5 очень добра, что говорит тебе столько приятных вещей; передай ей, что я благодарю ее от всего сердца.-- Я напишу г-же Тургеневой6, чтобы и ее поблагодарить за гостеприимство, которое она тебе оказала в Вер-Буа7. Я очень счастлив, что к тебе так расположены; надо стараться все более быть этого достойной.
   Поцелуй от меня всех, начиная с Виардо. В особенности поцелуй Диди8 и скажи, что я жду от нее письма. Продолжай писать мне в Спасское. До свиданья в мае месяце, дорогая Полинетта.

Твой отец

И. Тургенев.

  

726. Полине Тургеневой

  
   С французского:

Спасское,

11/23 октября 58.

   Дорогая девочка, все твои письма начинаются с жалоб; но я уверяю тебя, пишу тебе чаще, чем ты предполагаешь,-- или же, может быть, мои письма к тебе не доходят. Наконец, пишу ли я тебе часто или редко, всё же не следует из за этого вбивать себе в голову, что я забыл тебя, что я не люблю тебя больше с тех пор, как нахожусь в моей России, и проч.1. Всё это -- причуды: я тебе доказал, что люблю тебя, и докажу тебе это еще. Успокойся, вооружись терпением и трудись: остальное придет в свое время.
   Я очень благодарю тебя за твое большое письмо, хотя оно все испещрено орфографическими ошибками и его трудно разбирать; но не из-за этого я хочу воевать с тобою сегодня, а совсем по другой причине. Я нашел в твоем письме признаки недостатка, для искоренения которого ты должна приложить все усилия; я говорю о твоей чрезвычайной обидчивости, которая может сделать тебя раздражительной, озлобленной и даже неблагодарной. Г-жа В<иардо> забыла пригласить тебя на прогулку -- вот так большая беда! Уж не думаешь ли ты, что у нее нет забот, беспокойств, и, быть может, очень важных? Разве у нее не может быть дурного настроения, несмотря на столь совершенную ровность ее характера? Ты уже причинила себе и готовишь себе впредь совсем ненужные страдания из-за своей несчастной обидчивости, которая всего лишь -- больное самолюбие. Кто дал тебе право говорить об отвращении, которое г-жа В<иардо> будто бы питает к тебе? Не чувствуешь ли ты, что будет неблагодарностью хотя бы только подозревать в ней подобное чувство к тебе -- в ней, которая всегда относилась к тебе, как мать. Эта манера себя умалять, унижать -- тоже не что иное, как самолюбие. Избавься от этого противного недостатка, дитя мое, и будь уверена, что если только очень немногие люди любят нас (и любимы нами) по-настоящему,-- то большинство готово питать расположение ко всякому, кто никого не обижает и не огорчает. Предполагать, что другие люди злы -- это значит признаваться, что сам не чувствуешь себя добрым. Ты без всякой на то причины испортила себе, как сама говоришь, каникулы 58 года в Куртавнеле; пусть это послужит тебе уроком!
   Вот и это урок, и очень длинный -- и который, может быть, заставит тебя пожалеть о столь сильном желании иметь от меня письма. Тем не менее я должен был дать его тебе; не будем больше говорить об этом. Должен сказать тебе, что я болел лихорадкой, которую подхватил на охоте; я выздоровел, но еще не выхожу.-- Через две недели я покидаю Спасское; зиму проведу в Петербурге2. Пиши мне, до нового распоряжения, по следующему адресу:
  

"В С.-Петербург, Россия,

в редакцию журнала "Современник"?"

для вручения г. И. Т<ургеневу>".

  
   Нет надобности писать адрес по-Русски. Напишу тебе тотчас по прибытии в Петербург. Твои обещания хорошо работать очень радуют меня; постарайся, чтобы к моему возвращению в Париж ты могла сыграть мне бегло сонату Бетховена, написать большое письмо даже без намека на ошибку -- и главное -- чтобы ты больше не была обидчивой. Вот тогда-то уж я буду тебя любить!
   Это не мешает мне очень и очень любить тебя уже и теперь. Желаю тебе доброго здоровья и бодрости. Обнимаю тебя очень крепко и остаюсь

любящий тебя отец

И. Тургенев.

  
   P. S. Тысяча приветов семейству Тургеневых, мое почтение г-же Аран.-- Я сообщу тебе известия об Ольге Т<ургене>вой, как только получу их сам.
  

735. Полине Тургеневой

  
   С французского:

Моя дорогая Полинетта,

   Это письмо будет тебе вручено г-ном Риделем, врачом князя Орлова, который едет завтра в Париж. Одновременно он любезно согласился взять на себя доставление 1000 франков, из которых ты вручишь 800 франков г-же Аран -- в уплату за то, что ты должна ей, и как задаток в счет твоих будущих расходов, а 200 франков оставишь себе на одежду. Я назначаю тебе 500 франков в год на эту последнюю статью -- надеюсь, что тебе их хватит, и у тебя не будет слишком больших расходов. Если г. Виардо в Париже (об этом ты не пишешь ни слова) -- ты сообщишь ему всё это для того, чтобы он знал, как ему поступать, и объяснишь ему, что я не послал ему этих денег лишь потому, что не знал, где он находится. Ну вот, денежный вопрос улажен -- перейдем к другим.
   Твое письмо прелестно, разумно и без орфографических ошибок: оно доставило мне величайшее удовольствие. Там есть только одна фраза, которую мне хотелось бы вычеркнуть. Ты пишешь мне, что раскаиваешься в своей откровенности со мной. Дитя мое, необходимо, чтобы мы говорили всегда друг другу всё, что у нас на сердце. Это лучшее средство остаться добрыми друзьями. Может быть, я и преувеличил твои недостатки и свои упреки, но это лучше, нежели разводить дипломатию. Она совершенно бесполезна, в особенности же между нами. Итак, прошу тебя, пиши мне всегда с полнейшей откровенностью, и я буду отвечать тем же; ведь мы очень любим друг друга и не можем друг друга обидеть, как ты выражаешься1.
   Завтра же я напишу письмо г-же Тургеневой -- чтобы поблагодарить ее за заботу о тебе. Но придется, кажется, писать по твоему адресу, так как я не думаю, чтобы она до сих пор оставалась в деревне.-- То, что ты мне пишешь о своем желании быть наставляемой в православии, в высшей степени разумно; мне жаль, что я не подумал об этом тогда, когда был еще в Париже. Кажется, что наш священник, г-н Васильев, говорит по-французски, и к тому же он прекрасный человек.-- Я поговорю об этом с г-ном Тургеневым в письме, которое собираюсь ему написать и в котором расскажу ему о том, что происходит здесь в связи с освобождением крестьян2. Г-жа Тургенева была совершенно права, говоря с тобою так, как она говорила, и это больше, чем всё, что она сделала, доказывает, как велико ее внимание к тебе; благодарю ее от всего сердца и совершенно согласен с тем, чтобы ты немедленно начала брать уроки.-- Возможно, что тебе будет трудно аккуратно посещать Русскую церковь -- все это будет окончательно устроено в мае,-- но пока делайте то, что возможно, или вернее -- сделай так, как тебе скажет г-жа Тургенева. Я ей напишу немедленно.
   Я уже четыре дня в Петербурге, не выхожу из комнаты, потому что немного простудился, но мне уже лучше. Вот мой адрес: С.-Петербург, Большая Конюшенная, дом Вебера, No 34.
   Напиши мне как можно скорее, как можно подробнее и как можно откровеннее. Будь здорова и усердно трудись. Обнимаю тебя от всего сердца и остаюсь навсегда

твой любящий тебя отец

И. Тургенев.

  

736. Полине Виардо

  
   С французского:

С.-Петербург.

18/29 ноября 1858.

   Вот уже целую вечность я не получал от вас писем, дорогая и добрая госпожа Виардо; Полинетта пишет мне, что вы в Пеште1, на всякий случай пишу вам туда. В Петербурге я уже четыре дня2, но еще не выходил из комнаты: в дороге схватил довольно сильный бронхит; сейчас мне лучше, но кашель все еще сильный. Вот мой адрес: С.-Петербург, Большая Конюшенная, дом Вебера, No 34. Пишите мне, прошу вас. Вы одна в Пеште или же с вами Виардо? Довольны ли вы публикой и как вам нравятся венгерцы? Я всегда питал слабость к этой энергичной и рыцарственной нации3. Кажется, следует оставить всякую надежду увидеть вас в Петербурге; великая княгиня4 только что уехала. Ходит слух, что вас ждут в Варшаве, правда ли это?5 Сколько времени вы пробудете в Пеште? Все эти вопросы очень существенны для меня, и, с вашей стороны, было бы большой любезностью на них ответить, иначе я с огорчением предвижу изрядный перерыв в нашей переписке, которой все же не следует дать погибнуть после того, что она так долго продолжалась.
   Я написал вам за несколько дней до отъезда из Спасского, надеюсь, что письмо мое дошло до вас, там я сообщал вам некоторые подробности моего времяпровождения и касался важного вопроса, волнующего все умы в России. Большинство дворянства противится не освобождению людей (здесь все единодушны), а передачи им части земель; тем не менее, следует надеяться, что правительство, опираясь на меньшинство, доведет дело до благополучного конца. Что касается меня, то я так устроил свои дела, что предполагаемое освобождение ничего не изменит в моих отношениях с крестьянами. Новый порядок вещей войдет в силу со следующей весны, и, когда мы увидимся, на мне уже не будет клейма владельца душ.
   Работа, которую я привез из Спасского (я имею в виду свой небольшой роман6), одобрена моими здешними собратьями7, и я рад видеть, что не напрасно терял время.
   Theuere Freundinn {дорогой друг (нем.).}, я с нетерпением жду от вас известий. Напишите мне, хотя бы четыре строчки. Кланяйтесь Виардо, если он с вами. Желаю вам всего самого лучшего и дружески жму вам руки.

Ваш

И. Тургенев.

  

739. Полине Виардо

  
   С французского:

С.-Петербург,

12/24 декабря 58.

   Через три дня исполнится месяц, как я здесь, дорогая и добрая госпожа Виардо, и представьте себе, что я еще не выходил из комнаты и даже не знаю, когда мне будет позволено высунуть нос наружу. Я обречен болеть всякого рода необычными болезнями. На сей раз я страдаю от какого-то першения в горле, мешающего мне не только говорить, но и шептать: малейшая попытка вызывает судорожный кашель. Это очень неприятно и делает меня если не мрачным, то, по меньшей мере, missmuthig {гРустным (нем.).}... Вот причина, по которой я не ответил на письмо Виардо из Пешта с маленькой припиской, сделанной вами1. Я так задержался с ответом, что уже не рассчитываю застать вас в Пеште и посылаю это письмо на улицу Дуэ, не зная толком ни где вы находитесь, ни что собираетесь делать зимой.
   Я ошибся, написав вам, что великая княгиня Елена покинула Петербург2, она и останется здесь до весны; но вы, как будто, окончательно оставили мысль о поездке в Россию: вы даже не поехали в Варшаву. Надеюсь повидать вас в мае или июне в Лондоне, если до тех пор поправлюсь.
   Мой друг Анненков читал в кругу собратьев по перу роман, написанный мною этим летом3, и могу сказать, что успех был большой4; остается узнать, что скажет публика.
   Вопросы реформы, улучшений более, чем когда-либо, стоят сейчас на повестке дня; император проявляет твердость, несмотря на препятствия, которые ему чинят; разрешено обсуждение вопроса о выкупе земель в газетах -- это единственное возможное решение. Литература, или, точнее, пресса, испытала довольно сильное потрясение; ни писатели, ни те, кто о них судит, еще не привыкли к условиям гласности; один император препятствует чрезмерному усилению реакции; поэтому мы, более чем когда-либо, сочувствуем правительству.
   Я отослал 1000 франков Полинетте -- имея эту сумму, она сможет вернуть деньги, которыми снабдила ее некогда г-жа Аран; что до 25 000 франков, предназначенных для нее на эту зиму, они будут приготовлены лишь к февралю 6. Пожалуйста, напишите мне, где будет Виардо между 15 февраля и 15 марта? В Париже? А где будете вы?
   В опере в этом году не слишком многолюдно, публика по-прежнему любит г-жу Бозио, Тамберлик сильно постарел. Дают Верди; недавно был представлен "Граф Ори"6 с Кальцолари. Негритянский трагик по имени Айра Олдридж дает спектакли, которые необычайно нравятся публике; он играет в "Отелло", "Короле Лире", "Венецианском купце"7. Дом Виельгорских развалился8. Граф Матвей9 живет очень уединенно. Рассказываю вам все это по слухам, ибо не покидаю своей комнаты.
   14/24 декабря.
   Вот уже два дня, как мне лучше, и мой доктор, который только что ушел, обещает, что через несколько дней я смогу выходить. Эта перспектива рассеяла мое blue devils {мрачное настроение (англ.).}, и я надеюсь, что первое же письмо, которое я напишу вам, будет немного более живым, чем это.
   Граф Матвей, как будто, намеревается ехать в Париж.
   Боюсь, что Полинетта, судя по ее письмам, ведет слишком светскую жизнь и мало работает. Будьте добры пожурить ее за это.
   До скорого свидания. Будьте здоровы и не забывайте меня. Тысяча приветов Виардо (в ближайшие дни я напишу ему), г-же Гарсиа, тысяча поцелуев детям, особенно Диди. Дружески жму обе ваши руки.

Ваш

И. Тургенев.

  

740. Полине Виардо

  
   С французского:

С.-Петербург,

5/27 декабря 1858.

   Прежде всего большое спасибо за ваше письмо из Веймара, theuerste, liebste Freundinn {самый дорогой и любимый друг (нем.).}. Оно дошло до меня за 6 дней;: я же отправил вам письмо в Париж только что, очень сомневаясь в том, что вы еще в Пеште. Вы говорите, что написали мне два письма из Пешта -- увы, я получил лишь одно -- от Виардо1.

30 декабря 1858/11 января 1859

   Прошу извинить мне этот перерыв, дорогая и добрая госпожа Виардо. Может быть, то, что причиной его было мое выздоровление, сделает его более простительным в ваших глазах,-- я поспешил воспользоваться разрешением выходить после шестинедельного заточения. В течение почти 10 дней я не принадлежал себе: обеды, визиты, которые я должен был нанести, прием посетителей, новые знакомства2, печатанье моего романа3 -- это был настоящий водоворот. Но поскольку все в природе стремится к своему центру притяжения -- я вновь во власти дорогих и милых воспоминаний о вас, и мне необходимо хоть немного побеседовать с вами.
   Наши политические новости (начну с них, чтобы поскорее от них отделаться, как от надоедливого человека) таковы: согласие правительства с необходимостью выкупа земель, принадлежащих крестьянам; учреждение комитета, руководящего литературой, нечто вроде управления по делам печати4; одним из членов этого комитета состоит шеф тайной полиции5. "Segurito va Ud, señor polio" {будьте уверены, сеньор цыпленок (исп.).}. Вот и всё об этом.
   Перейдем к литературной смеси. "Негритянский трагик" Аира Олдридж имел огромный успех в ролях Отелло и короля Лира; к сожалению, мне не удалось увидеть его из-за моего ларингита; теперь я уже не увижу его из-за г-на Сабурова, нанесшего ему какое-то оскорбление6. В опере дают "Графа Ори" с г-жой Бозио и Кальцолари7: надо признаться, что исполнение превосходное -- дай бог, чтобы с помощью прелестной партитуры этого подлинного маэстро удалось немного потеснить Верди, ибо свергнуть его с престола нет никакой надежды8. Г-жа Бозио поет восхитительно, хотя голос ее показался мне немного усталым и вибрирующим; публика по-прежнему очень увлечена ею9.
   Чаще всего я вижусь с княгиней Ламберт, дочерью бывшего министра финансов Канкрина. Она уже немолода и очень болезненна, но симпатична, добра и остроумна. Один раз был у графа Матвея Виельгорского. С графом Михаилом исчезло то, что составляло очарование этого дома10. Он спрашивал у меня о вас.
   Нас здесь человек 15 старых друзей; мы видимся часто и не сдаемся11. Когда стареешь, чувствуешь больше склонности к вещам привычным. Лишь молодости свойственно вырабатывать убеждения, менять привязанности, а мы уже пустили корни и остаемся на прежнем месте, пока не придет жнец, который "косит без отдыха", как поется в вашей песне. Кстати о музыке, что слышно о "Фаусте" Гуно12? А раз уж я вступил на путь вопросов -- где вы проводите зиму? А весну, а лето? Когда вы отправляетесь в Лондон? И подумать только, что я могу сказать: мы увидимся в этом году, если богу будет угодно -- как же это приятно!
   Судя по письмам, которые я получаю от Полинетты, в ней, кажется, происходит перемена: она перестает быть ребенком -- в этом есть и хорошее и плохое. Мне кажется, она обнаруживает довольно большую склонность к светским развлечениям -- надо попытаться ее удержать. Г-жа Аран хорошо делает, что не позволяет ей выезжать слишком часто; ей не следует думать, что уже в мае я возьму ее к себе; она останется в пансионе до осени -- а потом надо подумать о зиме. Воспользуйтесь вашим влиянием на нее, прошу вас: она очень любит вас и вам доверяет.
   Расскажите мне немного о Диди13 (ее группа так восхитительна, хоть вставляй ее в рамку), о Луизе14, а особенно о вас. Я краснею, повторяя, что напишу Виардо, но сделаю это и очень благодарен ему за два его письма15. Дядюшка написал мне16, что деньги мои дойдут до меня в течение января; как только я получу их, тотчас же вышлю их при посредничестве Штиглица в Париж.
   Прощайте -- до свидания -- через четыре месяца17. Будьте здоровы, счастливы и позвольте нежно поцеловать ваши прекрасные и дорогие руки.

Ваш И. Тургенев.

  

ПРИМЕЧАНИЯ

УКАЗАТЕЛИ

  

ПРИМЕЧАНИЯ

  
   Третий том писем И. С. Тургенева включает 376 писем за 1855--1858 годы и два документа за тот же период, отнесенных в раздел "Официальных писем и деловых бумаг", всего 378 эпистолярных текстов, обращенных к 77 адресатам. 353 из них печатаются по автографам (или фотокопиям), находящимся в советских и зарубежных архивохранилищах и частных собраниях. 23 письма, подлинники которых в настоящее время неизвестны, печатаются по наиболее авторитетным публикациям или копиям. 7 писем к П. и Л. Виардо, ранее известные в неполных и неисправных Русских переводах, в настоящем издании печатаются во французских оригиналах и полностью. 22 письма к названным адресатам, опубликованные во Франции после выхода в свет первого издания, в Полное собрание сочинений и писем И. С. Тургенева включаются впервые. Впервые сверены с автографами, поступившими в Государственный литературный музей (Москва), письма к М. Н. Лонгинову.
   Письма И. С. Тургенева 1855--1858 годов сохранились несколько полнее, чем относящиеся к более ранним периодам, тем не менее пробелы в переписке писателя и в это время значительны. Неизвестны нам, например, письма к писательнице Е. А. Ладыженской, с которой Тургенев переписывался в середине 1850-х годов (сохранилось 20 писем Е. А. Ладыженской к нему), не полностью сохранились письма этого периода к Л. Толстому, Некрасову, Герцену, Фету, Писемскому. По-видимому в это время, неоднократно бывая в Англии, Тургенев вел переписку со своими английскими друзьями, но тем не менее многих из этих писем среди известных нам сегодня мы не находим. Впрочем, это касается, хотя и в несколько меньшей степени, его переписки с литературными деятелями Германии и Франции.
   Четырехлетие, отраженное в письмах третьего тома, в биографии Тургенева четко делится на два периода: первый из них протекает в России (Петербург, Москва, Спасское) и характеризуется усиленной литературной деятельностью, осуществлявшейся в тесном сотрудничестве с журналом "Современник", возглавляемым Некрасовым, второй -- за границей, преимущественно во Франции и Италии, в отрыве от литературно-общественной жизни России, что усиливает интенсивность переписки, но несколько ослабляет, особенно в связи с продолжительной болезнью, его творческую активность.
   Вернувшись из ссылки в 1853 году, Тургенев быстро включается в литературно-общественную жизнь, входит в близкие отношения с Некрасовым и кругом "Современника", работает над романом "Два поколения" и повестями "Переписка" и "Два приятеля". Правда, первый опыт создания широкого современного социально-психологического романа, каким должны были стать "Два поколения", не был завершен и признан самим автором неудавшимся, но он подготовил Тургенева к осуществлению в 1855 году произведения, хотя и меньшего масштаба, но большого принципиального значения -- его первого романа "Рудин", появившегося в "Современнике" незадолго до отъезда автора за границу.
   Сближение Тургенева с "Современником" совпало с началом полемики вокруг диссертации Чернышевского "Эстетические отношения искусства к действительности" и его "Очерков гоголевского периода Русской литературы", споров между представителями "тенденциозной" и "эстетической" критики, отражавших размежевание общественных сил и начинавшуюся борьбу между революционно-демократической и либерально-дворянской группами в общественной мысли и литературе, В этих спорах о так называемых "гоголевском" и "пушкинском" направлениях Тургенев занимал сложную и во многом противоречивую позицию: он приветствовал восстановление в литературе запретного имени Белинского и оставался приверженцем его литературно-критических принципов, он не разделял взглядов Дружинина и его единомышленников на литературу как на замкнутую в себе чисто эстетическую категорию,-- но он не принимал и основного принципа эстетики Чернышевского, заключавшегося в том, что литература должна быть "учебником жизни", считая этот принцип проявлением утилитаризма, умаляющего значение искусства.
   Мысль о поездке за границу не оставляла Тургенева, но Крымская война 1854--1856 годов заставила его надолго отложить ее исполнение. Эпистолярные связи с семейством П. Виардо ослабевают, и Тургенев начинает помышлять об устройстве собственного "гнезда". Однако возникшее было намерение жениться на молодой девушке О. А. Тургеневой (в 1854 году) он так и не осуществил, а заключение Парижского мира дало ему возможность 21 июля ст. ст. 1856 года выехать в Париж. Перед отъездом он выпустил трехтомное издание своих "Повестей и рассказов" -- итог творческой деятельности более чем за десятилетие, куда вошел и "Рудин", но не были включены -- по цензурным причинам -- "Записки охотника".
   Годы пребывания за границей и путешествий -- в Париже и других местах Франции, в Италии, Англии, Австрии, Германии, завершившиеся возвращением в середине 1858 года в Россию и пребыванием в Спасском, Петербурге и -- на короткие сроки -- в Москве -- это годы интенсивного творческого труда. В 1857 году написана повесть "Ася", которая вызвала известную статью Чернышевского "Русский человек на rendez-vous", резко подчеркнувшую углубление идейных расхождений между революционными разночинцами-демократами и либеральными литераторами-дворянами. В 1858 году появляется второй из романов Тургенева -- "Дворянское гнездо" и пишется роман "Накануне" (опубликован в 1859 году), знаменовавший переход Тургенева от героев рудинского типа к новым героям -- "активно-героическим натурам" -- и к новым задачам, но вместе с тем и предопределявший назревающий разрыв его с "Современником" и переход в консервативный журнал Каткова "Русский вестник".
   Бывая в Лондоне, Тургенев в эти годы встречается с Герценом и негласно сотрудничает в "Колоколе", сообщая материалы из Русской общественной жизни. Живя за границей, писатель внимательно и взволнованно следит за первыми робкими шагами Русского правительства и дворянства в подготовке крестьянской реформы, а дома, в Спасском, старается, не дожидаясь реформы, осуществить ряд мер для улучшения положения крестьян.
   Во время путешествий и пребывания Тургенева за границей укрепляются и расширяются его связи с западноевропейской литературой и общественной жизнью. Об этом свидетельствуют переводы на французский язык "Записок охотника", выполняемые Луи Виардо, Ип. Делаво, Кс. Мармье, а также его письма к М. Гартману, Т. Карлейлю, знакомства с Теккереем, Маколеем, Мериме и другими английскими, французскими, немецкими писателями. В личном плане 1856--1858 годы представляются периодом постоянного общения, личного или эпистолярного, с П. Виардо и ее семейством, с которым теперь тесно связана и воспитывающаяся в Париже дочь Тургенева Полинетта.
  

-----

  
   Тексты писем третьего тома подготовили к печати и примечания к ним составили:
   М. П. Алексеев (676); А. И. Ватюто (370--372, 375--377, 381, 382, 384, 387, 389--391, 394, 399, 401, 409, 415, 418, 421, 424, 425, 430, 434, 436, 438, 442, 445, 450, 453, 457, 459-462,468, 486, 497, 505, 510, 511, 518, 525--527, 536, 546, 553, 556, 561, 563, 568, 578, 581, 588, 613--615, 632, 651, 659, 661, 663, 675, 700, 706, 719, 727, 733, 734, 742); К. Ф. Викбулатова и Т. Б. Трофимова (465, 478, 479--481, 484, 493, 498, 514, 522, 530, 532, 537, 558, 571, 589, 599, 602, 612, 628, 636, 638, 652, 654, 667, 680, 688, 710, 720, 725, 744, 746); Г. Я. Галаган (463); Н. П. Генералова и А. Звигильский (378, 435, 474, 499, 603, 606, 607, 609, 620, 625, 629, 634, 645, 646, 657, 670, 673, 685, 707, 736, 739, 740); Т. П. Голованова (410, 443, 471, 494, 560, 569, 582, 583, 594, 671, 672, 684, 698, 712, 715, 721, 745); Т. П. Ден и Р. М. Горохова (437, 482, 487, 500, 515, 519, 523, 524, 531, 533, 574, 595, 604, 611, 622, 641, 642, 647, 648, 650, 653, 660, 662, 669, 677, 679, 682, 688, 690, 692, 694, 695, 708, 713, 718, 726, 735, 737, 741); Т. П. Ден при участии Г. Цигенгайста (699); Н. В. Измайлов и И. П. Генералова (383, 385, 388, 408, 596, 616, 617, 619, 631, 644, 714); Е. И. Кийко (416, 417, 423, 427--429, 446, 451, 466, 467, 476, 483, 485, 488--491, 495, 496, 501, 502, 504, 506, 509, 513, 516, 517, 520, 521, 529, 534, 535, 538, 540--542, 544, 547--549, 552, 554, 557, 562, 565, 572, 575, 579, 580, 584, 586, 590, 591, 597, 598, 601, 618, 621, 623, 624, 626, 627, 633, 635, 637, 639, 643, 655, 658, 674, 683, 687, 693, 696, 697, 701, 703, 704, 709, 711, 716, 717, 724, 728--730, 734, 743, Официальные письма и деловые бумаги: 21, 22); Л. И. Кузьмина (508); Ю. Д. Левин (386); H. H. Мостовская (576); Л. И. Назарова (373, 374, 379, 380, 395--398, 400, 402--407, 411--414, 419, 420, 422, 426, 431--433, 440, 441, 444, 447--449, 452, 454, 455, 456, 458, 464, 469, 470, 472, 473, 475, 477, 492, 512, 539, 543, 562, 566, 570, 577, 585, 587, 592, 600, 610, 640, 649, 656, 668, 686, 691, 705, 723, 738); Н. С: Никитина (507, 550, 593); Л. Н. Назарова при участии Г. Цигенгайста (393); Г. В. Степанова (392); Е. М. Хмелевская (722, 731, 732); Б. М. Эйхенбаум и Т.Е. Трофимова (439, 503, 528, 545, 555, 559, 567, 630, 654, 666, 689); Е. М. Лобковская (605, 608).
   Техническая подготовка тома осуществлена Т. Б. Трофимовой; ею же составлены указатели.
   Французские тексты и их переводы печатаются под наблюдением П. Р. Заборова, немецкие -- Р. Ю. Данилевского, английские -- Ю. Д. Левина.
   Редактор тома -- В. Н. Баскаков.
   Редакция издания выражает благодарность проф. А. А. Тозен-пуду и Я. М. Чернову за помощь, оказанную ими при подготовке тома.
  

1855

  

370. В. П. Толстому

  
   Печатается по подлиннику: ИРЛИ, P. I, on. 29, No 29, л. 1.
   Впервые опубликовано: Звенья, т. 1, с. 286.
  
   1 См. письмо 366, примеч. 2 (наст. изд., т. 2).
   2 Это письмо M. H. Толстой к Тургеневу неизвестно.
   3 Т. е. с собственной фотографией, которую Тургенев обещал М. Н. и В. П. Толстым.
   4 Тургенев уехал из Москвы 3 февраля.
  

371. О. А. Тургеневой

  
   Печатается по подлиннику: ИРЛИ, P. I, on. 29, No 31, л. 1.
   Впервые опубликовано: Т, ПСС и П, Письма, т. II, с. 252--253.
  
   1 Речь идет о повести "Постоялый двор", написанной еще в 1852 г. t апечатать ее удалось лишь в 1855 г. (Совр, 1855, No 11) с существенными цензурными искажениями. О том, что здесь имеется в виду именно "Постоялый двор", свидетельствует письмо к В. П. Толстому от 3(15) января 1855 г. (No 370).
  

372. О. А. Тургеневой

  
   Печатается по подлиннику: ИРЛИ, P. I, оп. 29, No 31, л. 4--5.
   Впервые опубликовано: Т, ПСС и П, Письма, т. II, с. 253-- 254.
  
   1 В этом письме Тургенев подводит итог своим отношениям с О. А. Тургеневой, завязавшимся летом 1854 г. в Петергофе, где О. А. Тургеневу, ее отца и тетку H. M. Еропкину навещали, кроме Тургенева, Анненков, Панаев, Некрасов, Дружинин (см.: Назарова Л. Н. Тургенев и О. А. Тургенева.-- Т сб, вып. 1, с. 293-- 299). Вспоминая об этом времени, Дружинин писал Тургеневу: "...теперь только вижу, как мило, тихо и весело проходили вечера в этом доме" (Т и круг Совр, с. 186). П. В. Анненков следующим образом оценивал отношения между писателем и О. А. Тургеневой: "Он не отвечал ни на одну из симпатий, которые шли ему навстречу, за исключением разве трогательных связей его с О. А. Т<ургеневой> в 1854 году, но и она длилась недолго и кончилась <...> мирным разрывом и поэтическим воспоминанием о прожитом времени" (Анненков, с. 391).
   2 Тургенев имеет в виду распространившиеся слухи о его женитьбе на О. А. Тургеневой. Так, в одном из писем И. С. Аксакова к отцу (от 21 августа ст. ст. 1854 г.) из Харькова читаем: "... здесь мне рассказывали про него <Тургенева>, что он женится, одни говорят -- на какой-то Тургеневой же" (Рус Обозр, 1894, No 11, с. 22--23).
  

373. Е. А. Черкасской

   Печатается по подлиннику: ГБЛ, ф. 327, раздел II, п. 14, No 94.
   Впервые опубликовано: Сб ГБЛ, с. 221--222, с датой: 17 (29) января 1855 г.
   Датируется по связи с письмом к В. А. Черкасскому от 18 или
   19 (30 или 31) января 1855 г. (см. No 374), в котором речь идет также о предполагаемой поездке в Абрамцево, и на основании упоминания о рассказе "Переписка", законченном в Петербурге 8 (20) декабря 1854 г., привезенном в Москву в качестве новинки и, как видно из письма, данном в рукописи для чтения Е. А. Черкасской. Так как
   20 или 21 января (1 или 2 февраля) 1855 г. Тургенев был уже в Абрамцеве (см. обоснование датировки вышеупомянутого письма к В. А. Черкасскому), настоящее письмо с пометой "понедельник" можно датировать 17(29) января 1855 г. (во второй половине этого месяца понедельники приходились на 17, 24 и 31).
  
   1 В. А. Черкасский собирался с Тургеневым в Абрамцево, чтобы познакомиться с С. Т. Аксаковым, но на этот раз не осуществил своего намерения. К Аксаковым он приехал лишь 7 августа 1855 г. (см.: Аксакова В. С. Дневник. СПб., 1913, с. 117).
  

374. В. А. Черкасскому

  
   Печатается по подлиннику: ГБЛ, ф. 327, раздел II, п. 14, No 94.
   Впервые опубликовано: Сб ГБЛ, с. 222, с приблизительной датировкой: 20-е числа января 1855 г.
   Дата может быть уточнена на основании записи в дневнике В. С. Аксаковой от 25 января 1855 г.: "Через пять дней после возврата Константина из Москвы приехал перед обедом Тургенев со Щепкиным; его мы ждали, но не ждали Щепкина" (Аксакова В. С. Дневник. СПб., 1913, с. 40). К. С. Аксаков, о котором идет здесь речь, был в Москве на торжествах по случаю юбилея Московского университета, происходивших 12--14 января, и возвратился в Абрамцево 16 января (там же, с. 37). Таким образом, Тургенев о М. С. Щепкиным приехали к Аксаковым 20 или 21 января. Письмо же написано Тургеневым, очевидно, за день или за два до поездки, т. е. 18 или 19 (30 или 31) января 1855 г.
  

375. M. H. Толстой

  
   Печатается по подлиннику: ИРЛИ, Р. I, он. 29, No 27, л. 12.
   Впервые опубликовано: Звенья, т. 1, с. 287.
   Адресат устанавливается по обращению: "кумой", "милой кумой", "моей кумой" Тургенев называл в письмах M. H. Толстую. Это подтверждается и примечанием M. H. Толстой на втором листе письма: "Я с ним крестила у его спасского доктора Порфирия, который) был крепостной его матери; по просьбе Ив<ана> Сер<геевича> был послан учиться за границу и был в Берлине в университете". Датируется предположительно временем пребывания Тургенева в Москве в январе 1855 г., а также по связи с другим письмом к M. H. Толстой (No 376), содержащим упоминания о болезни, последствия которой беспокоили Тургенева и после отъезда из Москвы (см. No 377).
  

376. M. H. Толстой

  
   Печатается по подлиннику: ИРЛИ, P. I, оп. 29, No 27, л. 10.
   Впервые опубликовано: Звенья, т. 1, с. 287.
   Мотивировку даты см. в примечании к письму 375. Настоящая записка не могла быть написана позже, чем за 3 дня до выезда Тургенева из Москвы, т. е. до 3 (15) февраля.
  

377. М. Н. и В. П. Толстым

  
   Печатается по подлиннику: ГБЛ, ф. 306, картон 2, No 156.
   Впервые опубликовано: Сб ГБЛ, с. 104--105.
  
   1 Из Москвы 3 (15) февраля.
   2 См. письмо 360, примеч. 8 (наст. изд., т. 2).
   3 Рассказ "Переписка", после того как цензор Бекетов не разрешил его печатать в "Современнике" (см. письмо 406), был отдан в "Отечественные записки" и там напечатан через год (Отеч Зап, ,1856, No 1). Здесь речь идет о корректуре "Переписки", набранной для "Современника". В. П. Боткин в это время еще принимал близкое участие в делах "Современника".
   4 Следующее свидание с М. Н. и В. П. Толстыми состоялось в Спасском, куда Тургенев приехал 12 (24) апреля.
  

378. Полине Виардо

  
   Печатается по фотокопии из собрания А. Звигильского (Париж). Подлинник хранится в собрании М. и А. Ле Сен (Париж). Впервые опубликовано: Т, Nouv corr inêd, t. 1, p. 78--81.
  
   1 Тургенев вернулся из Москвы в Петербург 7 (19) февраля.
   2 Упоминаемое Тургеневым письмо неизвестно.
   3 Тургенев был в Москве с 8 (20) января по 3 (15) февраля.
   4 Установить, о каких новых знакомствах идет речь, не удалось. В это время Тургенев присутствовал на юбилейных торжествах Московского университета, навещал Аксаковых в Абрамцеве, часто виделся с М. Н. и В. П. Толстыми, А. Н. Островским, Е. А. и В. А. Черкасскими и др.
   5 Очевидно, имеется в виду повесть "Яков Пасынков", начатая, согласно помете на рукописи, 13 (25) февраля и оконченная 25 февраля (9 марта) (см.: наст. изд., Сочинения, т. 5, с. 402); возможно, речь идет и о переделке "с основания" романа "Два поколения", о которой Тургенев писал С. Т. Аксакову (письмо 405, примеч. 3). О намерении издать переводы Горация, выполненные Фетом, Тургенев сообщал К. Н. Леонтьеву (письмо 380), о больших литературных планах на весну, лето и осень 1855 г. он писал M. H. Толстой (письмо 387).
   6 См. письмо к М. Н. и В. П. Толстым от 22 марта (3 апреля) 1855 г. (No 391, примеч. 3).
   7 Тургенев выехал из Петербурга в Спасское 6(18) апреля.
   8 М.-А. Лагранж действительно не приехала в Петербург в следующем, 1856 году. Она выступала в России в сезоны 1853, 1854 и 1855 гг. А. Бозио пела в Петербурге четыре сезона -- с 1855 по 1859 г. Надежды Тургенева на возобновление ангажемента П. Виардо в Петербурге не оправдались. Ее последний концерт в Петербурге состоялся 26 апреля 1853 г.
   9 См. письмо 372, примеч. 1.
   10 Речь идет о собрании сочинений Пушкина в семи томах, изданном П. В. Анненковым в 1855--1857 гг. 17 февраля (1 марта) Тургенев присутствовал на обеде, данном Анненкову друзьями по случаю выхода первого тома этого издания (см. письмо 382, примеч. 4,5).
   11 Цитируемое Тургеневым стихотворение Пушкина "Прощанье", написанное в 1830 г., по своему содержанию и настроению созвучно характеру отношений Тургенева и П. Виардо в это время. У Пушкина последняя строка белового автографа: "Пред заточением его" (Пушкин, т. 3, 1948, с. 233). Это стихотворение упоминается в повести "Яков Пасынков" (см.: наст. изд., Сочинения, т. 5, с. 75). Письмо к П. Виардо с переводом стихотворения Пушкина на французский язык неизвестно.
  

379. А. Н. Островскому

  
   Печатается по подлиннику: ГБЛ, М. 8227/15, л. 1--2.
   Впервые опубликовано: Рус Мысль, 1896, No 12, с. 55.
  
   1 Тургенев был у Островского в январе 1855 г., когда приезжал в Москву на юбилей университета.
   2 П. С. Федоров в 1853--1879 гг. был начальником репертуарной части петербургских театров. По просьбе Островского Тургенев согласился взять на себя хлопоты перед Федоровым об определении И. Ф. Горбунова в Александрийский театр. По-видимому, хлопоты в конце концов увенчались успехом, так как 17 февраля 1856 г. состоялся дебют Горбунова на сцене этого театра.
   3 А. Я. Панаева вспоминает, что сразу после появления комедии Островского "Свои люди -- сочтемся" Некрасов "чрезвычайно заинтересовался автором и хлопотал познакомиться с Островским и пригласить [его] в сотрудники "Современника"" (Панаева А. Я Воспоминания. М., 1972, с. 217). Последняя к тому времени пьеса Островского "Не так живи, как хочется" не была, однако, напечатана в "Современнике" вследствие ее славянофильского направления (идеализации патриархальности), и, вероятно, сам Островский не захотел этого, так как "Современник" незадолго до того (в No 5 за 1854 г.) поместил написанную Н. Г. Чернышевским резко отрицательную статью о комедии "Бедность не порок" (Чернышевский, т. 2, с. 232--240). Пьеса "Не так живи, как хочется" появилась впервые в "Москвитянине" (1855, т. V, No 17 и 18, сентябрь, кн. 1 и 2, с. 17--70).
   4 Иллюстрации П. М. Боклевского к комедиям Островского были изданы в виде литографий в 1859--1860 гг. (см.: Кузьминский К. Художник-иллюстратор П. М. Боклевский, его жизнь и творчество. М., 1910, с. 9).
   5 13 января 1855 г. датировано прошение А. Ф. Писемского на имя Л. А. Перовского о зачислении на службу по Министерству уделов (см.: Писемский, с. 79--80).
  

380. К. Н. Леонтьеву

  
   Печатается по подлиннику: ГЛМ, No 4855/12, л. 1--2.
   Впервые опубликовано: Рус Мысль, 1886, No 12, с. 76--77.
  
   1 Эти письма Леонтьева к Тургеневу неизвестны.
   2 Тургенев возвратился в Петербург 7 (19) февраля (см. письмо 377).
   3 "Лето на хуторе" Леонтьева было опубликовано в пятой книжке "Отечественных записок" за 1855 г.
   4 Вероятно, Тургенев имеет в виду комедию в четырех действиях "Трудные дни" (см.: Леонтьев К. Страницы воспоминаний. СПб., 1922, с. 35).
   5 См. письмо 340, примеч. 2 (наст. изд., т. 2).
   6 Еще 1 ноября 1853 г. Леонтьев писал Краевскому: "Очень рад, что "Ночь на пчельнике" понравилась Вам" (ГДЕ, ф. 391 (А. А. Краевского), л. 81).
   7 Леонтьев никак не предполагал, что и этот его очерк ("Ночь на пчельнике") будет запрещен цензурой. В письме к Краевскому от 14 октября 1853 г. он указывал, имея в виду это произведение: "<...> допустить запрещение цензурой было бы совершенно не в порядке вещей!" (ГПВ, ф. 391 (А. А. Краевского), л. 79). Впоследствии очерк "Ночь на пчельнике" был опубликован в "Московских ведомостях" (1857, No 146, с подписью "К. Л.").
   8 Возможно, что речь идет о двух главах из большой повести Леонтьева "Второй брак", которая значительно позже, в 1860 г., была опубликована в четвертой книжке "Отечественных записок". Упоминание об этом произведении см. в кн.: Леонтьев К. Страницы воспоминаний, с. 35.
   9 Не ясно, о каких именно произведениях идет речь, так как письмо Леонтьева к Тургеневу, в котором он писал о них, неизвестно.
   10 Тургенев не совсем точно и с пропуском второго стиха,-- очевидно, по памяти,-- цитирует "Фауста" Гёте, где в "Vorspiel auf dem Theater" ("Пролог в театре") эти слова произносит Lustige Person (комик, шут):
  
   Greift nur hinein ins voile Menschenleben!
   Ein jeder lebt's, nicht vielen ist's bekannt,
   Und wo ihr's packt, da ist's intêressant.
  
   Перевод Тургенева в "Литературных и житейских воспоминаниях": "Запускайте руку (лучше я не умею перевести) внутрь, в глубину человеческой жизни! Всякий живет ею, не многим она знакома.-- И там, где вы ее схватите, там будет интересно!" (наст. изд., Сочинения, т. И, с. 94).
   11 "Оды Квинта Горация Флакка в четырех книгах в переводе с латинского А. Фета" вышли отдельным изданием в начале 1856 г. (ценз. разр. 16 марта). См. также письмо 459, примеч. 1.
   12 Тургенев выехал из Петербурга 6(18) апреля, а в Спасское прибыл 12(24) апреля 1855 г. (см. письмо 403).
  

381. А. А. Краевскому

  
   Печатается по подлиннику: ГПБ, ф. 391 (А. А. Краевского), л. 182--183.
   Впервые опубликовано: Письма к Краевскому, с. 31--32, с примечанием: "Письмо это без означения времени написания; по всему вероятию, оно относится к 1856 году".
   Датируется на основании: 1) сопоставления с письмом Тургенева к К. Н. Леонтьеву от 11 (23) февраля 1855 г. (No 380), где говорится, что конфликт между Краевским и М. Л. Михайловым произошел 8 или 9 февраля ст. ст. 1855 г. Следовательно, письмо написано не ранее этих чисел; 2) Тургенев пишет: "Посылаю Вам стихотворение Фета" -- конечно, для напечатания, а не для отзыва. За 1855 г. в "Отечественных записках" напечатаны только три стихотворения Фета: два в майском номере и одно в мартовском. Естественно предположить, что именно это последнее -- "Амниона" -- с одобрения Тургенева и было напечатано (Отеч Зап, 1855, No 3, ценз. разр. 4 марта ст. ст.); 3) понедельники после 8 или 9 февраля 1855 г. приходились на 14, 21 и 28 числа ст. ст. этого месяца. Последние два исключаются, так как Тургенев в этом письме отмечает, что еще не выходит после болезни. Между тем известно, что 17 февраля ст. ст. он уже смог присутствовать на обеде в честь Анненкова (см. письмо 382, примеч. 5). Таким образом, дата настоящего письма определяется с точностью до одного дня.
  
   1 Стихотворение А. А. Фета "Амимона", см. выше.
   2 Речь идет о конфликте Краевского с Михайловым. Испытывая крайнюю нужду, Михайлов попросил у Краевского "денег вперед" и встретил отказ (см. письма 380 и 386, примеч. 3).
  

382. М. Н. и В. П. Толстым

  
   Печатается по подлиннину: ГБЛ, ф. 306, картон 2, No 157.
   Впервые опубликовано: Сб ГБЛ, с. 105--106.
  
   1 Цитата из стихотворения Пушкина "Зимнее утро".
   2 Очевидно, речь идет об одном из очередных представлений пьесы А. Н. Островского "Бедность не порок" на сцене Малого театра в Москве. Премьера этой пьесы состоялась 25 января ст. ст. 1854 г. и прошла с большим успехом.
   3 Имеется в виду второе, шеститомное издание "Сочинений Н. В. Гоголя" (М., 1855--1856), выпущенное Н. Трушковским. После смерти Гоголя цензура долгое время препятствовала изданию Сочинений, и только 2 июня 1855 г. ее разрешение было получено. Возможно, что Тургенев располагал сведениями о предварительном решении цензуры.
   4 Речь идет о труде П. В. Анненкова "Материалы для биографии Александра Сергеевича Пушкина", составляющем I том "Сочинений Пушкина", который вышел в свет в конце января ст. ст. 1855 г.
   5 Во время обеда, данного 17 февраля (1 марта) 1855 г., друзья Анненкова преподнесли ему I том "Сочинений Пушкина" (см. выше, примеч. 4), переданный впоследствии в Симбирский музей и хранившийся там до Октябрьской революции. В описании экспонатов Симбирского музея отмечалось: "Этот экземпляр из библиотеки покойного П. В. Анненкова представляет большой автографический интерес по имеющейся в нем рукописной странице, на которой значится: "Автору образцовой биографии Пушкина и добросовестному издателю сочинений великого нашего поэта Павлу Васильевичу Анненкову от его литературных друзей и знакомых, в память обеда 17-го февраля 1855 года". Далее следуют подлинные подписи: "Иван Тургенев, Иван Панаев, Василий Боткин, Ник. Некрасов, Александр Дружинин, Мих. Михайлов, Михаил Авдеев, Алексей Писемский, А. Майков, Г. Геннади, В. Гаевский, Е. Корш, М. Языков, А. Жемчужников, гр. Алексей Толстой, Арапетов, Н. Гербель, Я. Полонский"" (Каталог музея Симбирской губернской ученой архивной комиссии. Симбирск, 1905, с. 69). В настоящее время этот экземпляр находится в Государственном литературном музее (см. сообщение "18 автографов на одной книге", напечатанное в газете "Вечерняя Москва" от 13 августа 1960 г.).
   6 В комментарии к первой публикации настоящего письма этот Ермолов ошибочно раскрыт как Алексей Петрович Ермолов (Сб ГБЛ, с. 118). А. П. Ермолов был начальником ополчения, но не петербургского, а московского. Здесь же подразумевается "уволенный из полковников генерал-майором" Дмитрий Николаевич Ермолов, "высочайшим повелением" назначенный начальником одной из дружин петербургского ополчения (см.: СПб Вед, 1855, 15 марта). В своем письме Тургенев сообщает только о предварительных выборах командного состава ополчения, состоявшихся на собрании петербургского дворянского общества 13 февраля ст. ст. 1855 г., т. е. накануне написания письма к Толстым.
   7 Очевидно, князь И. Л. Шаховской, сосед М. Н. и В. П. Толстых. Тургенев был знаком с Шаховским и вместе с ним бывал у Толстых (Т сб, вып. 2, с. 254). Однако в цитированном выше (см. примеч. 6) "высочайшем повелении" имя И. Л. Шаховского не упомянуто.
   8 А. В. Зиновьев в 1853 г. еще состоял в штабе гвардии резервного кавалерийского корпуса. О его назначении в командный состав петербургского ополчения см.: СПб Вед, 1855, 15 марта; см. также в "Сборнике биографий кавалергардов" (СПб., 1908, с. 154.)
   9 "Вещица" -- повесть "Яков Пасынков", начатая, согласно помете на рукописи, 13 февраля 1855 г. (Mazon, p. 56).
  

383. В. П. Боткину

  
   Печатается по подлиннику: ГМТ, архив В. П. Боткина, No 60900.
   Впервые опубликовано: Боткин и Т, с. 46.
   Датируется по связи содержания с письмами Боткина к Тургеневу от 24 февраля (8 марта) 1855 г. (Боткин и Т, с. 46--48) и Тургенева к Боткину от 4 (16) марта 1855 г., а также на основании пометы: "Вторник"; этот день приходился в 1855 г. на 15 и 22 февраля, 1 и 8 марта ст. ст. Наиболее вероятная дата -- 22 февраля ст. ст.
  
   1 Боткин провел несколько дней, между 8 и 19 февраля ст. ст. 1855 г., в Петербурге, живя на квартире у Тургенева. 17 (20) февраля Тургенев и Боткин принимали участие в обеде, данном друзьями П. В. Анненкову в ознаменование выхода в свет первого тома семитомного собрания сочинений Пушкина с материалами для его биографии, приготовленного и изданного Анненковым (см. письмо 382, а также: ИВ, 1907, No 8, с. 512). Восклицание Тургенева: "А в какой ты день уехал!" -- намекает на смерть Николая I (18 февраля) и вступление на престол Александра II (19 февраля ст. ст.).
  

384. М. Н. и В. П. Толстым

  
   Печатается по подлиннику: ИРЛИ, P. I, оп. 29, No 30, л. 1.
   Впервые опубликовано: Звенья, т. 1, с. 288.
  
   1 Тургенев имеет в виду смерть Николая I (18 февраля ст. ст. 1855 г.). В его восприятии это событие было потрясающим прежде всего своей неожиданностью, а также возможными последствиями: за мрачной эпохой реакции, завершавшейся со смертью Николая I, возникали надежды на лучшее будущее, общественный подъем и социальные реформы. Вполне возможно, что в словах Тургенева содержится намек и на то, что, по распространившимся сразу после смерти царя слухам, его смерть была самоубийством. По словам биографа Николая I, "в столице тотчас же начала ходить молва о том, что государь, не пережив последних огорчений, отравился <...> До настоящего времени нет достаточно данных, чтобы судить, насколько все эти слухи были обоснованы" (Полиевктов М. Николай I. Биография и обзор царствования. М., 1918, с. 376; ср.: Тарле Е. В. Крымская война. М.; Л., 1950. Т. 2, с. 342--353).
   2 Подразумевается письмо 382.
  

385. В. П. Боткину

  
   Печатается по подлиннику: ГМТ, архив В. П. Боткина, No 60901.
   Впервые опубликовано: Боткин и Т, с. 48, с ошибочной датой -- 25 февраля.
   Ответ на письмо Боткина от 24 февраля (8 марта) 1855 г. (Боткин и Т, с. 46--48).
  

386. М. Л. Михайлову

  
   Печатается по подлиннику: ЦГАЛИ, ф. 1111, оп. 2, No 45, л. 2.
   Впервые опубликовано: Орл сб, 1960, с. 210.
   Датируется второй половиной февраля 1855 г. как следующее после письма к А. А. Краевскому от 14 (26) февраля (см. письмо 381).
  
   1 Речь идет о ходатайстве Тургенева за Михайлова перед Краевским (см. письмо 381, примеч. 2).
   2 Ответное письмо Краевского неизвестно.
   3 Позднее Тургеневу удалось примирить Михайлова и Краевского, как это видно из недатированного письма Михайлова: "Тургенев сообщил мне, почтеннейший Андрей Александрович, что Вы, снисходя к моему крайне гРустному положению, решились забыть неосторожные и опрометчивые выражения, которые могли огорчить Вас в моей к Вам записке, и хотите помочь мне по мере возможности" (Орл сб, 1960, с. 210). Однако сотрудничество Михайлова в "Отечественных записках" после конфликта с Краевским фактически прекратилось. В дальнейшем он опубликовал там только несколько переводов ("Дифирамб". Из Шиллера -- 1855, No 8; Песни Гейне: "Безбрежное море кругом", "Объятый туманными снами", "Как из облачного дыма" -- 1857, No 12).
   4 Очевидно, речь идет о М. В. Авдееве. Михайлов и Авдеев были знакомы по Нижнему Новгороду, где они служили до 1852 г. Авдеев, выйдя в отставку, поселился в своей деревне в Уфимской губернии, но часто приезжал в Петербург. В частности, в Петербурге он находился в конце 1854 -- начале 1855 г. (см. письма Е. Вердеревскому к нему от 6 декабря 1854 г. и 12 января 1855 г.: Рус Ст, 1902, No 8, с. 272--276).
  

387. M. H. Толстой

  
   Печатается по подлиннику: ГБЛ, ф. 306, картон 2, No 145.
   Впервые опубликовано: Сб ГБЛ, с. 106--107.
  
   1 Тургенев не только делился литературными планами с M. H. Толстой, но и читал или давал ей на отзыв свои готовые произведения ("Постоялый двор", "Переписку", "Рудина", "Фауста").
  

388. В. П. Боткину

   Печатается по подлиннику: ГИТ, архив В. П. Боткина. No 60902.
   Впервые опубликовано: Боткин и Т, с. 48--49.
  
   1 Письмо 383, отправленное, очевидно, вместе с посылкой и со вложением квитанции на нее.
   2 Вторник на Фоминой неделе в 1855 г. приходился на 5 (17) апреля. Тургенев выехал из Петербурга в Москву и затем в Спасское одним днем позже, в среду 6 (18) апреля (см. письмо 393).
   3 Графиня -- M. Н. Толстая, находившаяся в это время в Москве. О плохом ее самочувствии, физическом и моральном, вследствие разлада с мужем -- гр. В. П. Толстым, Боткин сообщал Тургеневу в письме от 24 февраля (8 марта) 1855 г. (Боткин и Т, с. 46--47); на вопрос Тургенева "о здоровье графини" Боткин отвечал 12 (24) марта (там же, с. 49--51).
   4 "Все здешние" -- очевидно, общие друзья Тургенева и Боткина, близкие к редакции "Современника",-- Некрасов, Панаев, Григорович, Дружинин, Анненков и др.