Тургенев Иван Сергеевич
Дворянское гнездо

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 6.07*384  Ваша оценка:


  

Иван Сергеевич Тургенев

Дворянское гнездо

Роман

   Полное собрание сочинений и писем в двадцати восьми томах.
   Сочинения в пятнадцати томах.
   Том седьмой.
   М.-Л., "Наука", 1964
  

I

  
   Весенний, светлый день клонился к вечеру; небольшие розовые тучки стояли высоко в ясном небе и, казалось, не плыли мимо, а уходили в самую глубь лазури.
   Перед раскрытым окном красивого дома, в одной из крайних улиц губернского города О... (дело происходило в 1842 году), сидели две женщины -- одна лет пятидесяти, другая уже старушка, семидесяти лет.
   Первую из них звали Марьей Дмитриевной Калитиной. Ее муж, бывший губернский прокурор, известный в свое время делец, -- человек бойкий и решительный, желчный и упрямый, -- умер лет десять тому назад. Он получил изрядное воспитание, учился в университете, но, рожденный в сословии бедном, рано понял необходимость проложить себе дорогу я набить деньгу. Марья Дмитриевна вышла за него по любви: он был недурен собою, умен и, когда хотел, очень любезен. Марья Дмитриевна (в девицах Пестова) еще в детстве лишилась родителей, провела несколько лет в Москве, в институте, и, вернувшись оттуда, жила в пятидесяти верстах от О..., в родовом своем селе Покровском, с теткой да с старшим братом. Брат этот скоро переселился в Петербург на службу и держал и сестру и тетку в черном теле, пока внезапная смерть не положила предела его поприщу. Марья Дмитриевна наследовала Покровское, но не долго жила в нем; на второй же год после ее свадьбы с Калитиным, который в несколько дней успел покорить ее сердце, Покровское было променено на другое имение, гораздо более доходное, но некрасивое и без усадьбы; и в то же время Калитин приобрел дом в городе О..., где и поселился с женою на постоянное жительство. При доме находился большой сад; одной стороной он выходил прямо в поле, за город. "Стало быть, -- решил Калитин, большой неохотник до сельской тишины, -- в деревню таскаться незачем". Марья Дмитриевна не раз в душе пожалела о своем хорошеньком Покровском с веселой речкой, широкими лугами и зелеными рощами; но она ни в чем не прекословила мужу и благоговела пред его умом и знанием света. Когда же, после пятнадцатилетнего брака, он умер, оставив сына и двух дочерей, Марья Дмитриевна уже до того привыкла к своему дому и к городской жизни, что сама не захотела выехать из О...
   Марья Дмитриевна в молодости пользовалась репутацией миленькой блондинки; и в пятьдесят лет черты ее не были лишены приятности, хотя немного распухли и сплылись. Она была более чувствительна, нежели добра, и до зрелых лет сохранила институтские замашки; она избаловала себя, легко раздражалась и даже плакала, когда нарушались ее привычки; зато она была очень ласкова и любезна, когда все ее желания исполнялись и никто ей не прекословил. Дом ее принадлежал к числу приятнейших в городе. Состояние у ней было весьма хорошее, не столько наследственное, сколько благоприобретенное мужем. Обе дочери жили с нею; сын воспитывался в одном из лучших казенных заведений в Петербурге.
   Старушка, сидевшая с Марьей Дмитриевной под окошком, была та самая тетка, сестра ее отца, с которою она провела некогда несколько уединенных лет в Покровском. Звали ее Марфой Тимофеевной Пестовой. Она слыла чудачкой, нрав имела независимый, говорила всем правду в глаза и при самых скудных средствах держалась так, как будто за ней водились тысячи. Она терпеть не могла покойного Калитина и, как только ее племянница вышла за него замуж, удалилась в свою деревушку, где прожила целых десять лет у мужика в курной избе. Марья Дмитриевна ее побаивалась. Черноволосая и быстроглазая даже в старости, маленькая, востроносая, Марфа Тимофеевна ходила живо, держалась прямо и говорила скоро и внятно, тонким и звучным голоском. 0,на постоянно носила белый чепец и белую кофту.
   -- О чем ты это? -- спросила она вдруг Марью Дмитриевну. -- О чем вздыхаешь, мать моя?
   -- Так, -- промолвила та. -- Какие чудесные облака!
   -- Так тебе их жалко, что ли?
   Марья Дмитриевна ничего не отвечала.
   -- Что это Гедеоновский нейдет? -- проговорила Марфа Тимофеевна, проворно шевеля спицами (она вязала большой шерстяной шарф). -- Он бы повздыхал вместе с тобою, -- не то соврал бы что-нибудь.
   -- Как вы всегда строго о нем отзываетесь! Сергей Петрович -- почтенный человек.
   -- Почтенный! -- повторила с укоризной старушка.
   -- И как он покойному мужу был предан! -- проговорила Марья Дмитриевна, -- до сих пор вспомнить о нем равнодушно не может.
   -- Еще бы! тот его за уши из грязи вытащил, -- проворчала Марфа Тимофеевна, и спицы еще быстрее заходили в ее руках.
   -- Глядит таким смиренником, -- начала она снова, -- голова вся седая, а что рот раскроет, то солжет или насплетничает. А еще статский советник! Ну, и то оказать: попович!
   -- Кто же без греха, тетушка? Эта слабость в нем есть, конечно. Сергей Петрович воспитания, конечно, не получил, по-французски не говорит; но он, воля ваша, приятный человек.
   -- Да, он ручки у тебя все лижет. По-французски но говорит, -- эка беда! Я сама не сильна во французском "диалехте". Лучше бы он ни по-каковски не говорил: не лгал бы. Да вот он, кстати, легок на помине, -- прибавила Марфа Тимофеевна, глянув на улицу. -- Вон он шагает, твой приятный человек. Экой длинный, словно аист!
   Марья Дмитриевна поправила свои локоны. Марфа Тимофеевна с усмешкой посмотрела на нее.
   -- Что это у тебя, никак седой волос, мать моя? Ты побрани свою Палашку. Чего она смотрит?
   -- Уж вы, тетушка, всегда... -- пробормотала с досадой Марья Дмитриевна и застучала пальцами по ручке кресла.
   -- Сергей Петрович Гедеоновский! -- пропищал краснощекий казачок, выскочив из-за двери.
  

II

  
   Вошел человек высокого роста, в опрятном сюртуке, коротеньких панталонах, серых замшевых перчатках и двух галстуках -- одном черном, сверху, другом белом, снизу. Все в нем дышало приличием и пристойностью, начиная с благообразного лица и гладко причесанных висков до сапогов без каблуков и без скрыпу. Он поклонился сперва хозяйке дома, потом Марфе Тимофеевне и, медленно стащив перчатки, подошел к ручке Марьи Дмитриевны. Поцеловав ее почтительно и два раза сряду, он сел не торопясь в кресла и с улыбкой, потирая самые кончики пальцев, проговорил:
   -- А Елизавета Михайловна здоровы?
   -- Да, -- отвечала Марья Дмитриевна, -- она в саду.
   -- И Елена Михайловна?
   -- Леночка в саду тоже. -- Нет ли чего новенького?
   -- Как не быть-с, как не быть-с, -- возразил гость, медленно моргая и вытягивая губы. -- Гм!.. да вот пожалуйте, есть новость, и преудивительная: Лаврецкий Федор Иваныч приехал.
   -- Федя! -- воскликнула Марфа Тимофеевна. -- Да ты, полно, не сочиняешь ли, отец мой?
   -- Никак нет-с, я их самолично видел.
   -- Ну, это еще не доказательство.
   -- Очень поздоровели, -- продолжал Гедеоновский, показывая вид, будто не слышал замечания Марфы Тимофеевны, -- в плечах еще шире стали, и румянец во всю щеку.
   -- Поздоровел, -- произнесла с расстановкой Марья Дмитриевна, -- кажется, с чего бы ему здороветь?
   -- Да-с, -- возразил Годеоновский, -- другой на его месте и в свет-то показаться посовестился бы.
   -- Это отчего? -- перебила Марфа Тимофеевна, -- это что за вздор? Человек возвратился на родину -- куда ж ему деться прикажете? И благо он в чем виноват был!
   -- Муж всегда виноват, сударыня, осмелюсь вам доложить, когда жена нехорошо ведет себя.
   -- Это ты, батюшка, оттого говоришь, что сам женат не был.
   Гедеоновский принужденно улыбнулся.
   -- Позвольте полюбопытствовать, -- спросил он после небольшого молчания, -- кому назначается этот миленький шарф?
   Марфа Тимофеевна быстро взглянула на него.
   -- А тому назначается, -- возразила она, -- кто никогда не сплетничает, не хитрит и не сочиняет, если только есть на свете такой человек. Федю я знаю хорошо; он только тем и виноват, что баловал жену. Ну, да и женился он по любви, а из этих из любовных свадеб ничего путного никогда не выходит, -- прибавила старушка, косвенно взглянув на Марью Дмитриевну и вставая. -- А ты теперь, мой батюшка, на ком угодно зубки точи, хоть на мне; я уйду, мешать не буду.
   И Марфа Тимофеевна удалилась.
   -- Вот она всегда так, -- проговорила Марья Дмитриевна, проводив свою тетку глазами, -- всегда!
   -- Лета ихние! Что делать-с! -- заметил Гедеоновсвий. -- Вот они изволят говорить: кто не хитрит. Да кто нонеча не хитрит? Век уж такой. Один мой приятель, препочтенный и, доложу вам, не малого чина человек, говаривал, что нонеча, мол, курица, и та с хитростью к зерну приближается -- все норовит, как бы сбоку подойти. А как погляжу я на вас, моя барыня, нрав-то у вас истинно ангельский; пожалуйте-ка мне вашу белоснежную ручку.
   Марья Дмитриевна слабо улыбнулась и протянула Гедеоновскому свою пухлую руку с отделенным пятым пальчиком. Он приложился к ней губами, а она пододвинула к нему свое кресло и, слегка нагнувшись, спросила вполголоса:
   -- Так видели вы его? В самом деле он -- ничего, здоров, весел?
   -- Веселее, ничего-с, -- возразил Гедеоновский шепотом.
   -- А не слыхали вы, где его жена теперь?
   -- В последнее время в Париже была-с; теперь, слышно, в итальянское государство переселилась.
   -- Эта ужасно, право, -- Федино положение; я не знаю, как он переносит. Случаются, точно, несчастья со всяким; но ведь его, можно сказать, на всю Европу распубликовали.
   Гедеоновокий вздохнул.
   -- Да-с, да-с. Ведь она, говорят, и с артистами, и с пианистами, и, как там по-ихнему, со львами да со зверями знакомство вела. Стыд потеряла совершенно...
   -- Очень, очень жалко, -- проговорила Марья Дмитриевна. -- По-родственному: ведь он мне, Сергей Петрович, вы знаете, внучатный племянник.
   -- Как же-с, как же-с. Как мне не знать-с всего, что до вашего семейства относится? Помилуйте-с.
   -- Придет он к нам, как вы думаете?
   -- Должно полагать-с; а впрочем, они, слышно, к себе в деревню собираются.
   Марья Дмитриевна подняла глаза к небу.
   -- Ах, Сергей Петрович, Сергей Петрович, как я подумаю, как нам, женщинам, нужно осторожно вести себя!
   -- Женщина женщине розь, Марья Дмитриевна. Есть, к несчастию, такие -- нрава непостоянного... ну, и лета; опять правила не внушены сызмала. (Сергей Петрович достал из кармана клетчатый синий платок и начал его развертывать.) Такие женщины, конечно, бывают. (Сергей Петрович поднес угол платка поочередно к своим глазам.) Но вообще говоря, если рассудить, то есть... Пыль в городе необыкновенная, -- заключил он.
   -- Maman, maman, -- вскричала, вбегая в комнату, смазливая девочка лет одиннадцати, -- к нам Владимир Николаич верхом едет!
   Марья Дмитриевна встала; Сергей Петрович тоже встал и поклонился. "Елене Михайловне наше нижайшее", -- проговорил он и, отойдя в угол для приличия, принялся сморкать свой длинный и правильный нос.
   -- Какая у него чудесная лошадь! -- продолжала девочка. -- Он сейчас был у калитки и сказал нам с Лизой, что к крыльцу подъедет.
   Послышался топот копыт, и стройный всадник на красивом гнедом коне показался на улице и остановился перед раскрытым окном.
  

III

  
   -- Здравствуйте, Марья Дмитриевна! -- воскликнул звучным и приятным голосом всадник. -- Как вам нравится моя новая покупка?
   Марья Дмитриевна подошла к окну.
   -- Здравствуйте, Woldemar! Ах, какая славная лошадь! У кого вы ее купили?
   -- У ремонтера... Дорого взял, разбойник.
   -- Как ее зовут?
   -- Орландом... Да это имя глупо; я хочу переменить... Eh bien, eh bien, mon garcon... {Ну, ну, мой мальчик... (франц.).} Какой неугомонный!
   Конь фыркал, переступал ногами и махал опененною мордой.
   -- Леночка, погладьте ее, не бойтесь...
   Девочка протянула из окна руку, но Орланд вдруг взвился на дыбы и бросился в сторону. Всадник не потерялся, взял коня в шенкеля, вытянул его хлыстом по шее и, несмотря на его сопротивление, поставил его опять перед окном.
   -- Prenez garde, prenez garde {Осторожнее, осторожнее (франц.).}, -- твердила Марья Дмитриевна.
   -- Леночка, поласкайте его, -- возразил всадник, -- я не позволю ему вольничать.
   Девочка опять протянула руку и робко коснулась трепетавших ноздрей Орланда, который беспрестанно вздрагивал и грыз удила.
   -- Браво! -- воскликнула Марья Дмитриевна, -- а теперь слезьте и придите к нам.
   Всадник лихо повернул коня, дал ему шпоры и, проскакав коротким галопом по улице, въехал на двор. Минуту спусти он вбежал, помахивая хлыстиком, из двери передней в гостиную; в то же время на пороге другой двери показалась стройная, высокая, черноволосая девушка лет девятнадцати -- старшая дочь Марьи Дмитриевны, Лиза.
  

IV

  
   Молодой человек, с которым мы только что познакомили читателей, прозывался Владимиром Николаичем Паншиным. Он служил в Петербурге чиновником по особым поручениям в министерстве внутренних дел. В город О... он приехал для исполнения временного казенного поручения и состоял в распоряжении губернатора, генерала Зонненберга, которому доводился дальним родственником. Отец Паншина, отставной штабс-ротмистр, известный игрок, человек с сладкими глазами, помятым лицом и нервической дерготней в губах, весь свой век терся между знатью, посещал английские клубы обеих столиц и слыл за ловкого, не очень надежного, но милого и задушевного малого. Несмотря на всю свою ловкость, он находился почти постоянно на самом рубеже нищеты и оставил своему единственному сыну состояние небольшое и расстроенное. Зато он, по-своему, позаботился об его воспитании: Владимир Николаич говорил по-французски прекрасно, по-английски хорошо, по-немецки дурно. Так оно и следует: порядочным людям стыдно говорить хорошо по-немецки; но пускать в ход германское словцо в некоторых, большею частью забавных, случаях -- можно, c'est meme tres chic {это даже очень шикарно (франц.).}, как выражаются петербургские парижане. Владимир Николаич с пятнадцатилетнего возраста уже умел не смущаясь войти в любую гостиную, приятно повертеться в ней и кстати удалиться. Отец Паншина доставил сыну своему много связей; тасуя карты между двумя робберами или после удачного "большого шлема", он не пропускал случая запустить словечко о своем "Володьке" какому-нибудь важному лицу, охотнику до коммерческих игр. С своей стороны, Владимир Николаич во время пребывания в университете, откуда он вышел с чином действительного студента, познакомился с некоторыми знатными молодыми людьми и стал вхож в лучшие дома. Его везде охотно принимали; он был очень недурен собою, развязен, забавен, всегда здоров и на все готов; где нужно -- почтителен, где можно -- дерзок, отличный товарищ, un charmant garcon {прелестный малый (франц.).}. Заветная область раскрылась перед ним. Паншин скоро понял тайну светской науки; он умел проникнуться действительным уважением к ее уставам, умел с полунасмешливой важностью заниматься вздором и показать вид, что почитает все важное за вздор; танцевал отлично, одевался по-английски. В короткое время он прослыл одним из самых любезных и ловких молодых людей в Петербурге. Паншин был действительно очень ловок, -- не хуже отца; но он был также очень даровит. Все ему далось: он мило пел, бойко рисовал, писал стихи, весьма недурно играл на сцене. Ему всего пошел двадцать восьмой год, а он был уже камер-юнкером и чин имел весьма изрядный. Паншин твердо верил в себя, в свой ум, в свою проницательность; он шел вперед смело и (весело, полным махом; жизнь его текла как по маслу. Он привык нравиться всем, старому и малому, я воображал, что знает людей, особенно женщин: он хорошо знал их обыденные слабости. Как человек не чуждый художеству, он чувствовал в себе и жар, и некоторое увлечение, и восторженность, и вследствие этого позволял себе разные отступления от правил: кутил, знакомился с лицами, не принадлежавшими к свету, и вообще держался вольно и просто; но в душе он был холоден и хитр, и во время самого буйного кутежа его умный карий глазок все караулил и высматривал; этот смелый, этот свободный юноша никогда не мог забыться и увлечься вполне. К чести его должно сказать, что он никогда не хвастался своими победами. В дом Марьи Дмитриевны он попал тотчас по приезде в О... и скоро освоился в нем совершенно. Марья Дмитриевна в нем души не чаяла.
   Паншин любезно раскланялся со всеми находившимися в комнате, пожал руку у Марьи Дмитриевны и у Лизаветы Михайловны, слегка потрепал Гедеоновского по плечу и, повернувшись на каблуках, поймал Леночку за голову и поцеловал ее в лоб.
   -- И вы не боитесь ездить на такой злой лошади? -- спросила его Марья Дмитриевна.
   -- Помилуйте, она пресмирная; а вот, я доложу вам, чего я боюсь: я боюсь играть в преферанс с Сергеем Петровичем; вчера у Беленицыных он обыграл меня в пух.
   Гедеоновский засмеялся тоненьким и подобострастным смехом: он заискивал в молодом блестящем чиновнике из Петербурга, губернаторском любимце. В разговорах своих с Марьей Дмитриевной он часто упоминал о замечательных способностях Паншина. Ведь вот, рассуждал он, как не похвалить? И в высшей сфере жизни успевает молодой человек, и служит примерно, и гордости ни малейшей. Впрочем, Паншина и в Петербурге считали дельным чиновником: работа кипела у него в руках; он говорил о ней шутя, как оно и следует светскому человеку, не придающему особенного значения своим трудам, но был "исполнитель". Начальники любят таких подчиненных; сам он не сомневался в том, что, если захочет, будет со временем министром.
   -- Вы изволите говорить, что я обыграл вас, -- промолвил Гедеоновский, -- а на прошлой неделе кто у меня выиграл двенадцать рублей? да еще...
   -- Злодей, злодей, -- перебил его Паншин с ласковой, но чуть-чуть презрительной небрежностью и, не обращая более на него внимания, подошел к Лизе.
   -- Я не мог найти здесь увертюру "Оберона", -- начал он. -- Беленицына только хвасталась, что у ней вся классическая музыка, -- на деле у ней, кроме полек и вальсов, ничего нет; но я уже написал в Москву, и через неделю вы будете иметь эту увертюру. Кстати, -- продолжал он, -- я написал вчера новый романс; слова тоже мои. Хотите, я вам опою? Не знаю, что из этого вышло; Беленицына нашла его премиленьким, но ее слова ничего не значат, -- я желаю знать ваше мнение. Впрочем, я думаю, лучше после.
   -- Зачем же после? -- вмешалась Марья Дмитриевна, -- отчего же не теперь?
   -- Слушаю-с, -- промолвил Паншин с какой-то светлой и сладкой улыбкой, которая у него и появлялась и пропадала вдруг, -- пододвинул коленом стул, сел за фортепьяно и, взявши несколько аккордов, запел, четко отделяя слова, следующий романс:
  
   Луна плывет высоко над землею
   Меж бледных туч;
   Но движет с вышины волной морскою
   Волшебный луч.
  
   Моей души тебя признало море
   Своей луной,
   И движется -- и в радости и в горе --
   Тобой одной.
  
   Тоской любви, тоской немых стремлений
   Душа полна;
   Мне тяжело... Но ты чужда смятений,
   Как та луна.
  
   Второй куплет был спет Паншиным с особенным выражением и силой; в бурном аккомпанементе слышались переливы волн. После слов: "Мне тяжело..." -- он вздохнул слегка, опустил глаза и понизил голос -- morendo {замирая (итал.).}. Когда он кончил, Лиза похвалила мотив, Марья Дмитриевна сказала: "Прелестно", а Гедеоновский даже крикнул: "Восхитительно! и поэзия, и гармония одинаково восхитительны!.." Леночка с детским благоговением посмотрела на певца. Словом, всем присутствовавшим очень понравилось произведение молодого дилетанта; но за дверью гостиной в передней стоял только что пришедший, уже старый человек, которому, судя по выражению его потупленного лица и движениям плечей, романс Паншина, хотя и премиленький, не доставил удовольствия. Подождав немного и смахнув пыль с сапогов толстым носовым платкам, человек этот внезапно съежил глаза, угрюмо сжал губы, согнул свою, и без того сутулую, спину я медленно вошел в гостиную.
   -- А! Христофор Федорыч, здравствуйте! -- воскликнул прежде всех Паншин и быстро вскочил со стула.
   -- Я и не подозревал, что вы здесь, -- я бы при вас ни за что не решился спеть свой романс. Я знаю, вы не охотник до легкой музыки.
   -- Я не слушиль, -- произнес дурным русским языком вошедший человек и, раскланявшись со всеми, неловко остановился посреди комнаты.
   -- Вы, мосье Лемм, -- сказала Марья Дмитриевна, -- пришли дать урок музыки Лизе?
   -- Нет, не Лисафет Михайловне, а Елен Михайловне.
   -- А! Н-у, что ж -- прекрасно. Леночка, ступай наверх с господином Леммом.
   Старик пошел было вслед за девочкой, но Паншин остановил его.
   -- Не уходите после урока, Христофор Федорыч, -- сказал он, -- мы с Лизаветой Михайловной сыграем бетговенскую сонату в четыре руки.
   Старик проворчал себе что-то под нос, а Паншин продолжал по-немецки, плохо выговаривая слова:
   -- Мне Лизавета Михайловна показала духовную кантату, которую вы ей поднесли, -- прекрасная вещь! Вы, пожалуйста, не думайте, что я не умею ценить серьезную музыку, -- напротив: она иногда скучна, но зато очень пользительна.
   Старик покраснел до ушей, бросил косвенный взгляд на Лизу и торопливо вышел из комнаты.
   Марья Дмитриевна попросила Паншина повторить романс; но он объявил, что не желает оскорблять ушей ученого немца, и предложил Лизе заняться бетговенскою сонатой. Тогда Марья Дмитриевна вздохнула и, с своей стороны, предложила Гедеоновскому пройтись с ней по саду. "Мне хочется, -- сказала она, -- еще поговорить и посоветоваться с вами о бедном нашем Феде". Гедеоновский осклабился, поклонился, взял двумя пальцами свою шляпу с аккуратно положенными на одном из ее полей перчатками и удалился вместе с Марьей Дмитриевной. В комнате остались Паншин и Лиза; она достала и раскрыла сонату; оба молча сели за фортепьяно. Сверху доносились слабые звуки гамм, разыгрываемых неверными пальчиками Леночки.
  

V

  
   Христофор Теодор Готлиб Лемм родился в 1786 году, в королевстве Саксонском, в городе Хемнице, от бедных музыкантов. Отец его играл на валторне, мать на арфе; сам он уже по пятому году упражнялся на трех различных инструментах. Восьми лет он осиротел, а с десяти начал зарабатывать себе кусок хлеба своим искусством. Он долго вел бродячую жизнь, играл везде -- ив трактирах, и на ярмарках, и на крестьянских свадьбах, и на балах; наконец попал в оркестр и, подвигаясь все выше и выше, достиг дирижерского места. Исполнитель он был довольно плохой, но музыку знал основательно. На двадцать восьмом году переселился он в Россию. Его выписал большой барин, который сам терпеть не мог музыки, но держал оркестр из чванства. Лемм прожил у него лет семь в качестве капельмейстера и отошел от него с пустыми руками: барин разорился, хотел дать ему на себя вексель, но впоследствии отказал ему и в этом, -- словом, не заплатил ему ни копейки. Ему советовали уехать; но он не хотел вернуться домой -- нищим из России, из великой России, этого золотого дна артистов; он решился остаться и испытать свое счастье. В течение двадцати лет бедный немец пытал свое счастье: побывал у различных господ, жил и в Москве, и в губернских городах, терпел и сносил многое, узнал нищету, бился как рыба об лед; но мысль о возвращении на родину не покидала его среди всех бедствий, которым он подвергался; она только одна его и поддерживала. Судьбе, однако, не было угодно порадовать его этим последним и первым счастьем: пятидесяти лет, больной, до времени одряхлевший, застрял он в городе О... и остался в нем навсегда, уже окончательно потеряв всякую надежду покинуть ненавистную ему Россию и кое-как поддерживая уроками свое скудное существование. Наружность Лемма не располагала в его пользу. Он был небольшого роста, сутуловат, с криво выдавшимися лопатками и втянутым животом, с большими плоскими ступнями, с бледно-синими ногтями на твердых, не разгибавшихся пальцах жилистых красных рук; лицо имел морщинистое, впалые щеки и сжатые губы, которыми он беспрестанно двигал и жевал, что, при его обычной молчаливости, производило впечатление почти зловещее; седые его волосы висели клочьями над невысоким лбом; как только что залитые угольки, глухо тлели его крошечные, неподвижные глазки; ступал он тяжело, на каждом шагу перекидывая свое неповоротливое тело. Иные его движения напоминали неуклюжее охорашивание совы в клетке, когда она чувствует, что на нее глядят, а сама едва видит своими огромными, желтыми, пугливо и дремотно моргающими глазами. Застарелое, неумолимое горе положило на бедного музикуса свою неизгладимую печать, искривило и обезобразило его и без того невзрачную фигуру; но для того, кто умел не останавливаться на первых впечатлениях, что-то доброе, честное, что-то необыкновенное виднелось в этом полуразрушенном существе. Поклонник Баха и Генделя, знаток своего дела, одаренный живым воображением и той смелостью мысли, которая доступна одному германскому племени, Лемм со временем -- кто знает? -- стал бы в ряду великих композиторов своей родины, если б жизнь иначе его повела; но не под счастливой звездой он родился! Он много написал на своем веку -- и ему не удалось увидеть ни одного своего произведения изданным; не умел он приняться за дело как следовало, поклониться кстати, похлопотать вовремя. Как-то, давным-давно тому назад, один его поклонник и друг, тоже немец и тоже бедный, издал на свой счет две его сонаты, -- да и те остались целиком в подвалах музыкальных магазинов; глухо и бесследно провалились они, словно их ночью кто в реку бросил. Лемм, наконец, махнул рукой на все; притом и годы брали свое: он зачерствел, одеревенел, как пальцы его одеревенели. Один, с старой кухаркой, взятой им из богадельни (он никогда женат не был), проживал он в О... в небольшом домишке, недалеко от калитинского дома; много гулял, читал библию, да собрание протестантских псалмов, да Шекспира в шлегелевском переводе. Он давно ничего не сочинял; но, видно, Лиза, лучшая его ученица, умела его расшевелить: он написал для нее кантату, о которой упомянул Паншин. Слова этой кантаты были им заимствованы из собрания псалмов; некоторые стихи он сам присочинил. Ее пели два хора -- хор счастливцев и хор несчастливцев; оба они к концу примирялись и пели вместе: "Боже милостивый, помилуй нас, грешных, и отжени от нас всякие лукавые мысля и земные надежды". На заглавном листе, весьма тщательно написанном и даже разрисованном, стояло: "Только праведные правы. Духовная кантата. Сочинена и посвящена девице Елизавете Калитиной, моей любезной ученице, ее учителем, X. Т. Г. Леммом". Слова: "Только праведные правы" и "Елизавете Калитиной" были окружены лучами. Внизу было приписано: "Для вас одних, fur Sie allein". -- Оттого-то Лемм и покраснел и взглянул искоса на Лизу; ему было очень больно, когда Паншин заговорил при нем об его кантате.
  

VI

  
   Паншин громко и решительно взял первые аккорды сонаты (он играл вторую руку), но Лиза не начинала своей партии. Он остановился и посмотрел на нее. Глаза Лизы, прямо на него устремленные, выражали неудовольствие; губы ее не улыбались, все лицо было строго, почти печально.
   -- Что с вами? -- опросил он.
   -- Зачем вы не сдержали своего слова? -- сказала она. -- Я вам показала кантату Христофора Федорыча под тем условием, чтоб вы не говорили ему о ней.
   -- Виноват, Лизавета Михайловна, -- к слову пришлось.
   -- Вы его огорчили -- и меня тоже. Теперь он и мне доверять не будет.
   -- Что прикажете делать, Лизавета Михайловна? От младых ногтей не могу видеть равнодушно немца: так и подмывает меня его подразнить.
   -- Что вы это говорите, Владимир Николаич! Этот немец -- бедный, одинокий, убитый человек -- и вам его не жаль? Вам хочется дразнить его?
   Паншин смутился.
   -- Вы правы, Лизавета Михайяовна, -- промолвил он. -- Всему виною -- моя вечная необдуманность. Нет, не возражайте мне; я себя хорошо знаю. Много зла мне наделала моя необдуманность. По ее милости я прослыл за эгоиста.
   Паншин помолчал. С чего бы ни начинал он разговор, он -- обыкновенно кончал тем, что говорил о самом себе, я это выходило у него как-то мило и мягко, задушевно, словно невольно.
   -- Вот и в вашем доме, -- продолжал он, -- матушка ваша, конечно, ко мне благоволит -- она такая добрая; вы... впрочем, я не знаю вашего мнения обо мне; зато ваша тетушка просто меня терпеть не может. Я ее тоже, должно быть, обидел каким-нибудь необдуманным, глупым словом. Ведь она меня не любит, не правда ли?
   -- Да, -- произнесла Лиза с небольшой запинкой, -- вы ей не нравитесь.
   Паншин быстро провел пальцами по клавишам; едва заметная усмешка скользнула по его губам.
   -- Ну, а вы? -- промолвил он, -- я вам тоже кажусь эгоистом?
   -- Я вас еще мало знаю, -- возразила Лиза, -- но я вас не считаю за эгоиста; я, напротив, должна быть благодарна вам...
   -- Знаю, знаю, что вы хотите сказать, -- перебил ее Паншин и снова пробежал пальцами по клавишам, -- за ноты, за книги, которые я вам приношу, за плохие рисунки, которыми я украшаю ваш альбом, и так далее, и так далее. Я могу все это делать -- я все-таки быть эгоистом. Смею думать, что вы не скучаете со мною и что вы не считаете меня за дурного человека, но все же вы полагаете, что я -- как, бишь, это сказано? -- для красного словца не пожалею ни отца, ни приятеля.
   -- Вы рассеянны и забывчивы, как все светские люди, -- промолвила Лиза, -- вот и все. Паншин немного нахмурился.
   -- Послушайте, -- сказал он, -- не будемте больше говорить обо мне; станемте разыгрывать нашу сонату. Об одном только прошу я вас, -- прибавил он, разглаживая рукою листы лежавшей на пюпитре тетради, -- думайте обо мне что хотите, называйте меня даже эгоистом -- так и быть! но не называйте меня светским человеком: эта кличка мне нестерпима... Anch'io sono pittore {Я тоже художник (итал.).}. Я тоже артист, хотя плохой, и это, а именно то, что я плохой артист, -- я вам докажу сейчас же на деле. Начнем же.
   -- Начнем, пожалуй, -- сказала Лиза.
   Первое adagio прошло довольно благополучно, хотя Паншин неоднократно ошибался. Свое и заученное он играл очень мило, но разбирал плохо. Зато вторая часть сонаты -- довольно быстрое allegro -- совсем не пошла: на двадцатом такте Паншин, отставший такта на два, не выдержал и со смехом отодвинул свой стул.
   -- Нет! -- воскликнул он, -- я не могу сегодня играть; хорошо, что Лемм нас не слышал; он бы в обморок упал.
   Лиза встала, закрыла фортепьяно и обернулась к Паншину.
   -- Что же мы будем делать? -- спросила она.
   -- Узнаю вас в этом вопросе! Вы никак не можете сидеть сложа руки. Что ж, если хотите, давайте рисовать, пока еще не совсем стемнело. Авось другая муза -- муза рисования -- как, бишь, ее звали? позабыл... будет ко мне благосклоннее. Где ваш альбом? Помнится, там мой пейзаж не кончен.
   Лиза пошла в другую комнату за альбомом, а Паншин, оставшись один, достал из кармана батистовый платок, потер себе ногти и посмотрел, как-то сносясь, на свои руки. Они у него были очень красивы и белы; на большом пальце левой руки носил он винтообразное золотое кольцо. Лиза вернулась; Паншин уселся к окну, развернул альбом.
   -- Ага! -- воскликнул он, -- я вижу, вы начали срисовывать мой пейзаж -- и прекрасно. Очень хорошо! Вот тут только -- дайте-ка карандаш -- не довольно сильно положены тени. Смотрите.
   И Паншин размашисто проложил несколько длинных штрихов. Он постоянно рисовал один и тот же пейзаж: на первом плане большие растрепанные деревья, в отдаленье поляну и зубчатые горы на небосклоне. Лиза глядела через его плечо на его работу.
   -- В рисунке, да и вообще в жизни, -- говорил Паншин, сгибая голову то направо, то налево, -- легкость и смелость -- первое дело.
   В это мгновение вошел в комнату Лемм и, сухо поклонившись, хотел удалиться; но Паншин бросил альбом и карандаш в сторону и преградил ему дорогу.
   -- Куда же вы, любезный Христофор Федорыч? Разве вы не остаетесь чай пить?
   -- Мне домой, -- проговорил Лемм угрюмым голосом, -- голова болит.
   -- Ну, что за пустяки, -- останьтесь. Мы с вами поспорим о Шекспире.
   -- Голова болит, -- повторял старик.
   -- А мы без вас принялись было за бетговенскую сонату, -- продолжал Паншин, любезно взяв его за талию и светло улыбаясь, -- но дело совсем на лад не пошло. Вообразите, я не мог две ноты сряду взять верно.
   -- Вы бы опять спел сфой романце лутчи, -- возразил Лемм, отводя руки Паншина, и вышел вон.
   Лиза побежала вслед за ним. Она догнала его на крыльце.
   -- Христофор Федорыч, послушайте, -- сказала она ему по-немецки, провожая его до ворот по зеленой короткой травке двора, -- я виновата перед вами -- простите меня.
   Лемм ничего не отвечал.
   -- Я показала Владимиру Николаевичу вашу кантату; я была уверена, что он ее оценит, -- и она, точно, очень ему понравилась.
   Лемм остановился.
   -- Это ничего, -- оказал он по-русски и потом прибавил на родном своем языке: -- но он не может ничего понимать; как вы этого не видите? Он дилетант -- и все тут!
   -- Вы к нему несправедливы, -- возразила Лиза, -- он все понимает, и сам почти все может сделать.
   -- Да, все второй нумер, легкий товар, спешная работа. Это нравится, и он нравится, и сам он этим доволен -- ну и браво. А я не сержусь, эта кантата и я -- мы оба старые дураки; мне немножко стыдно, но это ничего.
   -- Простите меня, Христофор Федорыч, -- проговорила снова Лиза.
   -- Ничего, ничего, -- повторил он опять по-русски, -- вы добрая девушка... А вот кто-то к вам идет. Прощайте. Вы очень добрая девушка.
   И Лемм уторопленным шагом направился к воротам, в которые входил какой-то незнакомый ему господин, в сером пальто и широкой соломенной шляпе. Вежливо поклонившись ему (он кланялся всем новым лицам в городе О...; от знакомых он отворачивался на улице -- такое уж он положил себе правило), Лемм прошел мимо и исчез за забором. Незнакомец с удивлением посмотрел ему вслед и, вглядевшись в Лизу, подошел прямо к ней.
  

VII

  
   -- Вы меня не узнаете, -- промолвил он, снимая шляпу, -- а я вас узнал, даром что уже восемь лет минуло с тех пор, как я вас видел в последний раз. Вы были тогда ребенком. Я Лаврецкий. Матушка ваша дома? Можно ее видеть?
   -- Матушка будет очень рада, -- возразила Лиза, -- она слышала о вашем приезде.
   -- Ведь вас, кажется, зовут Елизаветой? -- промолвил Лаврецкий, взбираясь по ступеням крыльца.
   -- Да.
   -- Я помню вас хорошо; у вас уже тогда было такое лицо, которого не забываешь; я вам тогда возил конфекты.
   Лиза покраснела и подумала: какой он странный. Лаврещший остановился на минуту в передней. Лиза вошла в гостиную, где раздавался голос и хохот Паншина; он сообщал какую-то городскую сплетню Марье Дмитриевне л Гедеоновокому, уже успевшим вернуться из сада, и сам громко смеялся тому, что рассказывал. При имени Лаврецкого Марья Дмитриевна вся всполошилась, побледнела и пошла к нему навстречу,
   -- Здравствуйте, здравствуйте, мой милый cousin! -- воскликнула она растянутым и почти слезливым голосом, -- как я рада вас видеть!
   -- Здравствуйте, моя добрая кузина, -- возразил Лаврецкий и дружелюбно пожал ее протянутую руку. -- Как вас господь милует?
   -- Садитесь, садитесь, мой дорогой Федор Иваныч. Ах, как я рада! Позвольте, во-первых, представить вам мою дочь Лизу...
   -- Я уж сам отрекомендовался Лизавете Михайловне, -- перебил ее Лаврецкий.
   -- Мсье Паншин... Сергей Петрович Гедеоновский... Да садитесь же! Гляжу на вас и, право, даже глазам не верю. Как здоровье ваше?
   -- Как изволите видеть: процветаю. Да и вы, кузина, -- как бы вас не сглазить, -- не похудели в эти восемь лет.
   -- Как подумаешь, сколько временя не видались, -- мечтательно промолвила Марья Дмитриевна. -- Вы откуда теперь? Где вы оставили... то есть я хотела сказать, -- торопливо подхватила она, -- я хотела сказать, надолго ли вы к нам?
   -- Я приехал теперь из Берлина, -- возразил Лаврецкий, -- и завтра же отправляюсь в деревню -- вероятно, надолго.
   -- Вы, конечно, в Лавриках жить будете?
   -- Нет, не в Лавриках; а есть у меня, верстах в двадцати пяти отсюда, деревушка; так я туда еду.
   -- Это деревушка, что вам от Глафиры Петровны досталась?
   -- Та самая.
   -- Помилуйте, Федор Иваныч! У вас в Лавриках такой чудесный дом!
   Лаврецкий чуть-чуть нахмурил брови.
   -- Да... но и в той деревушке есть флигелек; а мне пока больше ничего не нужно. Это место -- для меня теперь самое удобное.
   Марья Дмитриевна опять до того смешалась, что даже выпрямилась и руки развела. Паншин пришел ей на помощь и вступил в разговор с Лаврецким. Марья Дмитриевна успокоилась, опустилась на спинку кресел и лишь изредка вставляла свое словечко; но при этом так жалостливо глядела на своего гостя, так значительно вздыхала и так уныло покачивала головой, что тот, наконец, не вытерпел и довольно резко опросил ее: здорова ли она?
   -- Слава богу, -- возразила Марья Дмитриевна, -- а что?
   -- Так, мне показалось, что вам не по себе.
   Марья Дмитриевна приняла вид достойный и несколько обиженный. "А коли так, -- подумала она, -- мне совершенно все равно; видно, тебе, мой батюшка, все как с гуся вода; иной бы с горя исчах, а тебя еще разнесло". Марья Дмитриевна сама с собой не церемонилась; вслух она говорила изящнее.
   Лаврецкий действительно не походил на жертву рока. От его краснощекого, чисто русского лица, с большим белым лбом, немного толстым носом и широкими правильными губами, так и веяло степным здоровьем, крепкой, долговечной силой. Сложен он был на славу, и белокурые волосы вились на его голове, как у юноши. В одних только его глазах, голубых, навыкате и несколько неподвижных, замечалась не то задумчивость, не то усталость, и голос его звучал как-то слишком ровно.
   Паншин между тем продолжал поддерживать разговор. Он навел речь на выгоды сахароварства, о котором недавно прочел две французские брошюрки, и с спокойной скромностью принялся излагать их содержание, не упоминая, впрочем, о них ни единым словом.
   -- А ведь это Федя! -- раздался вдруг в соседней комнате за полураскрытой дверью голос Марфы Тимофеевны, -- Федя, точно! -- И старушка проворно вошла в гостиную. Лаврецкий не успел еще подняться со стула, как уж она обняла его. -- Покажи-ка себя, покажи-ка, -- промолвила она, отодвигаясь от его лица. -- Э! да какой же ты славный. Постарел, а не подурнел нисколько, право. Да что ты руки у меня целуешь -- ты меня самое целуй, коли тебе мои сморщенные щеки не противны. Небось, не спросил обо мне: что, дескать, жива ли тетка? А ведь ты у меня на руках родился, пострел эдакой! Ну, да это все равно; где тебе было обо мне вспомнить! Только ты умница, что приехал. А что, мать моя, -- прибавила она, обращаясь к Марье Дмитриевне, -- угостила ты его чем-нибудь?
   -- Мне ничего не нужно, -- поспешно проговорил Лаврецкий.
   -- Ну, хоть чаю напейся, мой батюшка. Господи боже мой! Приехал невесть откуда, и чашки чаю ему не дадут. Лиза, пойди похлопочи, да поскорей. Я помню, маленький он был обжора страшный, да и теперь, должно быть, покушать любит.
   -- Мое почтение, Марфа Тимофеевна, -- промолвил Паншин, приближаясь сбоку к расходившейся старушке и низко кланяясь.
   -- Извините меня, государь мой, -- возразила Марфа Тимофеевна, -- не заметила вас на радости. На мать ты свою похож стал, на голубушку, -- продолжала она, снова обратившись к Лаврецкому, -- только нос у тебя отцовский был, отцовским и остался. Ну -- и надолго ты к нам?
   -- Я завтра еду, тетушка.
   -- Куда?
   -- К себе, в Васильевское.
   -- Завтра?
   -- Завтра.
   -- Ну, коли завтра, так завтра. С богом, -- тебе лучше знать. Только ты, смотри, зайди проститься. -- Старушка потрепала его по щеке. -- Не думала я дождаться тебя; и не то чтоб я умирать собиралась; нет -- меня еще годов на десять, пожалуй, хватит: все мы, Пестовы, живучи; дед твой покойный, бывало, двужильными нас прозывал; да ведь господь тебя знал, сколько б ты еще за границей проболтался. Ну, а молодец ты, молодец; чай, по-прежнему десять пудов одной рукой поднимаешь? Твой батюшка покойный, извини, уж на что был вздорный, а хорошо сделал, что швейцарца тебе нанял; помнишь, вы с ним на кулачки бились; гимнастикой, что ли, это прозывается? Но, однако, что это я так раскудахталась; только господину Паншину (она никогда не называла его, как следовало, Паншиным) рассуждать помешала. А впрочем, станемте-ка лучше чай пить; да на террасу пойдемте его, батюшку, пить; у нас сливки славные -- не то что в ваших Лондонах да Парижах. Пойдемте, пойдемте, а ты, Федюша, дай мне руку. О! да какая же она у тебя толстая! Небось с тобой не упадешь.
   Все встали и отправились на террасу, за исключением Гедеоновского, который втихомолку удалился. Во все продолжение разговора Лаврецкого с хозяйкой дома, Паншиным и Марфой Тимофеевной он сидел в уголке, внимательно моргая и с детским любопытством вытянув губы: он спешил теперь разнести весть о новом госте по городу.
  

------

  
   В тот же день, в одиннадцать часов вечера, вот что происходило в доме г-жи Калитиной. Внизу, на пороге гостиной, улучив удобное мгновение, Владимир Николаич прощался с Лизой и говорил ей, держа ее за руку: "Вы знаете, кто меня привлекает сюда; вы знаете, зачем я беспрестанно езжу в ваш дом; к чему тут слова, когда и так все ясно". Лиза ничего не отвечала ему и, не улыбаясь, слегка приподняв брови и краснея, глядела на пол, но не отнимала своей руки; а наверху, в комнате Марфы Тимофеевны, при свете лампадки, висевшей перед тусклыми старинными образами, Лаврецкий сидел на креслах, облокотившись на колена и положив лицо на руки; старушка, стоя перед ним, изредка и молча гладила его по волосам. Более часу провел он у ней, простившись с хозяйкой дома; он почти ничего не сказал своей старинной доброй приятельнице, и она его не расспрашивала... Да и к чему было говорить, о чем расспрашивать? Она и так все понимала, она и так сочувствовала всему, чем переполнялось его сердце.
  

VIII

  
   Федор Иванович Лаврецкий (мы должны попросить у читателя позволение перервать на время нить нашего рассказа) происходил от старинного дворянского племени. Родоначальник Лаврецких выехал в княжение Василия Темного из Пруссии и был пожалован двумя стами четвертями земли в Бежецком верху. Многие из его потомков числились в разных службах, сидели под князьями и людьми именитыми на отдаленных воеводствах, но ни один из них не поднялся выше стольника и не приобрел значительного достояния. Богаче и замечательнее всех Лаврецких был родной прадед Федора Иваныча, Андрей, человек жестокий, дерзкий, умный и лукавый. До нынешнего дня не умолкла молва об его самоуправстве, о бешеном его нраве, безумной щедрости и алчности неутолимой. Он был очень толст и высок ростом, из лица смугл и безбород, картавил и казался сонливым; но чем он тише говорил, тем больше трепетали все вокруг него. Он и жену достал себе под стать. Пучеглазая, с ястребиным носом, с круглым желтым лицом, цыганка родом, вспыльчивая и мстительная, она ни в чем не уступала мужу, который чуть не уморил ее и которого она не пережила, хотя вечно с ним грызлась. Сын Андрея, Петр, Федоров дед, не походил на своего отца; это был простой степной барин, довольно взбалмошный, крикун и копотун, грубый, но не злой, хлебосол и псовый охотник. Ему было за тридцать лет, когда он наследовал от отца две тысячи душ в отличном порядке, но он скоро их распустил, частью продал свое именье, дворню избаловал. Как тараканы, сползались со всех сторон знакомые и незнакомые мелкие людишки в его обширные, теплые и неопрятные хоромы; все это наедалось чем попало, но досыта, напивалось допьяна и тащило вон что могло, прославляя и величая ласкового хозяина; и хозяин, когда был не в духе, тоже величал своих гостей дармоедами и прохвостами, а без них скучал. Жена Петра Андреича была смиренница; он взял ее из соседнего семейства, по отцовскому выбору и приказанию; звали ее Анной Павловной. Она ни во что не вмешивалась, радушно принимала гостей и охотно сама выезжала, хотя пудриться, по ее словам, было для нее смертью. Поставят тебе, рассказывала она в старости, войлочный шлык на голову, волосы все зачешут кверху, салом вымажут, мукой посыплют, железных булавок натыкают -- не отмоешься потом; а в гости без пудры нельзя -- обидятся, -- мука! Она любила кататься на рысаках, в карты готова была играть с утра до вечера и всегда, бывало, закрывала рукой записанный на нее копеечный выигрыш, когда муж подходил к игорному столу; а все свое приданое, все деньги отдала ему в безответное распоряжение. Она прижила с ним двух детей: сына Ивана, Федорова отца, и дочь Глафиру. Иван воспитывался не дома, а у богатой старой тетки, княжны Кубенской: она назначила его своим наследником (без этого отец бы его не отпустил); одевала его, как куклу, нанимала ему всякого рода учителей, приставила к нему гувернера, француза, бывшего аббата, ученика Жан-Жака Руссо, некоего m-r Courtin de Vaucelles, ловкого и тонкого проныру, -- самую, как она выражалась, fine fleur {цвет (франц.).} эмиграции, -- и кончила тем, что чуть не семидесяти лет вышла замуж за этого финь-флера; перевела на его имя все свое состояние и вскоре потом, разрумяненная, раздушенная амброй a la Richelieu, окруженная арапчонками, тонконогими собачками и крикливыми попугаями, умерла на шелковом кривом диванчике времен Лудовика XV, с эмалевой табакеркой работы Петито в руках -- и умерла, оставленная мужем: вкрадчивый господин Куртен предпочел удалиться в Париж с ее деньгами. Ивану пошел всего двадцатый год, когда этот неожиданный удар (мы говорим о браке княжны, не об ее смерти) над ним разразился; он не захотел остаться в теткином доме, где он из богатого наследника внезапно превратился в приживальщика; в Петербурге общество, в котором он вырос, перед ним закрылось; к службе с низких чинов, трудной и темной, он чувствовал отвращение (все это происходило в самом начале царствования императора Александра); пришлось ему поневоле вернуться в деревню, к отцу. Грязно, бедно, дрянно показалось ему его родимое гнездо; глушь и копоть степного житья-бытья на каждом шагу его оскорбляли; скука его грызла; зато и на него все в доме, кроме матери, недружелюбно глядели. Отцу не нравились его столичные привычки, его фраки, жабо, книги, его флейта, его опрятность, в которой недаром чуялась ему гадливость; он то и дело жаловался и ворчал на сына. "Все здесь не по нем, -- говаривал он, -- за столом привередничает, не ест, людского запаху, духоты переносить не может, вид пьяных его расстраивает, драться при нем тоже не смей, служить не хочет: слаб, вишь, здоровьем; фу ты, неженка эдакой! А все оттого, что Волтер в голове сидит". Старик особенно не жаловал Вольтера да еще "изувера" Дидерота, хотя ни одной строки из их сочинений не прочел: читать было не по его части. Петр Андреич не ошибался: точно, и Дидерот и Вольтер сидели в голове его сына, и не они одни -- и Руссо, и Рейналь, и Гельвеции, и много других, подобных им, сочинителей сидели в его голове, -- но в одной только голове. Бывший наставник Ивана Петровича, отставной аббат и энциклопедист, удовольствовался тем, что влил целиком в своего воспитанника всю премудрость XVIII века, и он так и ходил наполненный ею; она пребывала в нем, не смешавшись с его кровью, не проникнув в его душу, не сказавшись крепким убежденьем... Да и возможно ли было требовать убеждений от молодого малого пятьдесят лет тому назад, когда мы еще и теперь не доросли до них? Посетителей отцовского дома Иван Петрович тоже стеснял; он ими гнушался, они его боялись, а с сестрой Глафирой, которая была двенадцатью годами старше его, он не сошелся вовсе. Эта Глафира была странное существо: некрасивая, горбатая, худая, с широко раскрытыми строгими глазами и сжатым тонким ртом, она лицом, голосом, угловатыми быстрыми движениями напоминала свою бабку, цыганку, жену Андрея. Настойчивая, властолюбивая, она и слышать не хотела о замужестве. Возвращение Ивана Петровича ей пришлось не по нутру; пока княжна Кубенская держала его у себя, она надеялась получить по крайней мере половину отцовского имения: она и по скупости вышла в бабку. Сверх того, Глафира завидовала брату; он так был образован, так хорошо говорил по-французски, с парижским выговором, а она едва умела сказать "бонжур" да "коман ву порто ву?" {"здравствуйте"... -- как вы поживаете?" (франц. "bonjour", "comment vous portez-vous?").} Правда, родители ее по-французски вовсе не разумели, да от этого ей не было легче. Иван Петрович не знал, куда деться от тоски и скуки; невступно год провел он в деревне, да и тот показался ему за десять лет. Только с матерью своею он и отводил душу и по целым часам сиживал в ее низких покоях, слушая незатейливую болтовню доброй женщины и наедаясь вареньем. Случилось так, что в числе горничных Анны Павловны находилась одна очень хорошенькая девушка, с ясными, кроткими глазками и тонкими чертами лица, по имени Маланья, умница и скромница. Она с первого разу приглянулась Ивану Петровичу; и он полюбил ее: он полюбил ее робкую походку, стыдливые ответы, тихий голосок, тихую улыбку; с каждым днем она ему казалась милей. И она привязалась к Ивану Петровичу всей силою души, как только русские девушки умеют привязываться, -- и отдалась ему. В помещичьем деревенском доме никакая тайна долго держаться не может: скоро все узнали о связи молодого барина с Маланьей; весть об этой связи дошла, наконец, до самого Петра Андреича. В другое время он, вероятно, не обратил бы внимания на такое маловажное дело; но он давно злился на сына и обрадовался случаю пристыдить петербургского мудреца и франта. Поднялся гвалт, крик и гам: Маланью заперли в чулан; Ивана Петровича потребовали к родителю. Анна Павловна тоже прибежала на шум. Она попыталась было укротить мужа, но Петр Андреич уже ничего не слушал. Ястребом напустился он на сына, упрекал его в безнравственности, в безбожии, в притворстве; кстати, выместил на нем всю накипевшую досаду против княжны Кубенской, осыпал его обидными словами. Сначала Иван Петрович молчал и крепился, но когда отец вздумал грозить ему постыдным наказаньем, он не вытерпел. "Изувер Дидерот опять на сцене, -- подумал он, -- так пущу же я его в дело, постойте; я вас всех удивлю". И тут же спокойным, ровным голосом, хотя с внутренней дрожью во всех членах, Иван Петрович объявил отцу, что он напрасно укоряет его в безнравственности; что хотя он не намерен оправдывать свою вину, но готов ее исправить, и тем охотнее, что чувствует себя выше всяких предрассудков, а именно -- готов жениться на Маланье. Произнеся эти слова, Иван Петрович, бесспорно, достиг своей цели: он до того изумил Петра Андреича, что тот глаза вытаращил и онемел на мгновенье; но тотчас же опомнился и как был в тулупчике на беличьем меху и в башмаках на босу ногу, так и бросился с кулаками на Ивана Петровича, который, как нарочно, в тот день причесался a la Titus и надел новый английский синий фрак, сапоги с кисточками и щегольские лосинные панталоны в обтяжку. Анна Павловна закричала благим матом и закрыла лицо руками, а сын ее побежал через весь дом, выскочил на двор, бросился в огород, в сад, через сад вылетел на дорогу и все бежал без оглядки, пока, наконец, перестал слышать за собою тяжелый топот отцовских шагов и его усиленные, прерывистые крики... "Стой мошенник! -- вопил он, -- стой! прокляну!" Иван Петрович спрятался у соседнего однодворца, а Петр Андреич вернулся домой весь изнеможенный и в поту, объявил, едва переводя дыхание, что лишает сына благословения и наследства, приказал сжечь все его дурацкие книги, а девку Маланью немедленно сослать в дальнюю деревню. Нашлись добрые люди, отыскали Ивана Петровича, известили его обо всем. Пристыженный, взбешенный, он поклялся отомстить отцу и в ту же ночь, подкараулив крестьянскую телегу, на которой везли Маланью, отбил ее силой, поскакал с нею в ближайший город и обвенчался с ней. Деньгами его снабдил сосед, вечно пьяный и добрейший отставной моряк, страшный охотник до всякой, как он выражался, благородной истории. На другой день Иван Петрович написал язвительно холодное и учтивое письмо Петру Андреичу, а сам отправился в деревню, где жил его троюродный брат Дмитрий Пестов с своею сестрой, уже знакомою читателям, Марфой Тимофеевной. Он рассказал им все, объявил, что намерен ехать в Петербург искать места, и упросил их хоть на время приютить его жену. При слове "жена" он всплакнул горько и, несмотря на свое столичное образование и философию, униженно, беднячком-русачком поклонился своим родственникам в ноги и даже стукнул о пол лбом. Пестовы, люди жалостливые и добрые, охотно согласились на его просьбу; он прожил у них недели три, втайне ожидая ответа от отца; но ответа не пришло, -- и прийти не могло. Петр Андреич, узнав о свадьбе сына, слег в постель и запретил упоминать при себе имя Ивана Петровича; только мать, тихонько от мужа, заняла у благочинного и прислала пятьсот рублей ассигнациями да образок его жене; написать она побоялась, но велела сказать Ивану Петровичу через посланного сухопарого мужичка, умевшего уходить в сутки по шестидесяти верст, чтоб он не очень огорчался, что, бог даст, все устроится и отец переложит гнев на милость; что и ей другая невестка была бы желательнее, но что, видно, богу так было угодно, а что она посылает Маланье Сергеевне свое родительское благословение. Сухопарый мужичок получил рубль, попросил позволенья повидаться с новою барыней, которой он доводился кумом, поцеловал у ней ручку и побежал восвояси.
   А Иван Петрович отправился в Петербург с легким сердцем. Неизвестная будущность его ожидала; бедность, быть может, грозила ему, но он расстался с ненавистною деревенской жизнью, а главное -- не выдал своих наставников, действительно "пустил в ход" и оправдал на деле Руссо, Дидерота и la Declaration des droits de l'homme {"Декларацию прав человека" (франц.).}. Чувство совершенного долга, торжества, чувство гордости наполняло его душу; да и разлука с женой не очень пугала его; его бы скорее смутила необходимость постоянно жить с женою. То дело было сделано; надобно было приняться за другие дела. В Петербурге, вопреки его собственным ожиданиям, ему повезло: княжна Кубенская, -- которую мусье Куртен успел уже бросить, но которая не успела еще умереть, -- чтобы чем-нибудь загладить свою вину перед племянником, отрекомендовала его всем своим друзьям и подарила ему пять тысяч рублей -- едва ли не последние свои денежки -- да лепиковские часы с его вензелем в гирлянде амуров. Не прошло трех месяцев, как уж он получил место при русской миссии в Лондоне и с первым отходившим английским кораблем (пароходов тогда еще в помине не было) уплыл за море. Несколько месяцев спустя получил он письмо от Пестова. Добрый помещик поздравлял Ивана Петровича с рождением сына, явившегося на свет в селе Покровском 20 августа 1807 года и нареченного Федором в честь святого мученика Феодора Стратилата. По причине большой слабости Маланья Сергеевна приписывала только несколько строк; но и эти немногие строки удивили Ивана Петровича: он не знал, что Марфа Тимофеевна выучила его жену грамоте. Впрочем, Иван Петрович не долго предавался сладостному волнению родительских чувств: он ухаживал за одной из знаменитых тогдашних Фрин или Лаис (классические названия еще процветали в то время); Тильзитский мир был только что заключен, и все спешило наслаждаться, все крутилось в каком-то бешеном вихре; черные глаза бойкой красавицы вскружили и его голову. Денег у него было очень мало; но он счастливо играл в карты, заводил знакомства, участвовал во всех возможных увеселениях, словом, плыл на всех парусах.
  

IX

  
   Старик Лаврецкий долго не мог простить сыну его свадьбу; если б, пропустя полгода, Иван Петрович явился к нему с повинной головой и бросился ему в ноги, он бы, пожалуй, помиловал его, выбранив его сперва хорошенько и постучав по нем для страха клюкою; но Иван Петрович жил за границей и, по-видимому, в ус себе не дул. "Молчи! Не смей! -- твердил Петр Андреич всякий раз жене, как только та пыталась склонить его на милость, -- ему, щенку, должно вечно за меня бога молить, что я клятвы на него не положил; покойный батюшка из собственных рук убил бы его, негодного, n хорошо бы сделал". Анна Павловна, при таких страшных речах, только крестилась украдкой. Что же касается до жены Ивана Петровича, то Петр Андреич сначала и слышать о ней не хотел и даже в ответ на письмо Пестова, в котором тот упоминал о его невестке, велел ему сказать, что он никакой якобы своей невестки не ведает, а что законами воспрещается держать беглых девок, о чем он считает долгом его предупредить; но потом, узнав о рождении внука, смягчился, приказал под рукой осведомиться о здоровье родильницы и послал ей, тоже будто не от себя, немного денег. Феде еще году не минуло, как Анна Павловна занемогла смертельною болезнью. За несколько дней до кончины, уже не вставая с постели, с робкими слезинками на погасающих глазах, объявила она мужу при духовнике, что желает повидаться и проститься с невесткой, благословить внука. Огорченный старик успокоил ее и тотчас же послал собственный свой экипаж за невесткой, в первый раз называя ее Маланьей Сергеевной. Она приехала с сыном и с Марфой Тимофеевной, которая ни за что не хотела отпустить ее одну и не дала бы ее в обиду. Полуживая от страха вошла Маланья Сергеевна в кабинет Петра Андреича. Нянька несла за ней Федю. Петр Андреич молча поглядел на нее; она подошла к его руке; ее трепетные губы едва сложились в беззвучный поцелуй.
   -- Ну, сыромолотная дворянка, -- проговорил он наконец, -- здравствуй; пойдем к барыне.
   Он встал и нагнулся к Феде; ребенок улыбнулся и протянул к нему свои бледные ручонки. Старика перевернуло.
   -- Ох, -- промолвил он, -- сиротливый! Умолил ты меня за отца; не оставлю я тебя, птенчик.
   Маланья Сергеевна как вошла в спальню Анны Павловны, так и стала на колени возле двери. Анна Павловна подманила ее к постели, обняла ее, благословила ее сына; потом, обратив обглоданное жестокою болезнью лицо к своему мужу, хотела было заговорить...
   -- Знаю, знаю, о чем ты просить хочешь, -- промолвил Петр Андреич, -- не печалься: она останется у нас, и Ваньку для нее помилую.
   Анна Павловна с усилием поймала руку мужа и прижалась к ней губами. В тот же вечер ее не стало.
   Петр Андреич сдержал свое слово. Он известил сына, что для смертного часа его матери, для младенца Федора он возвращает ему свое благословение и Маланью Сергеевну оставляет у себя в доме. Ей отвели две комнаты в антресолях, он представил ее своим почтеннейшим гостям, кривому бригадиру Скурехииу и жене его; подарил ей двух девок и казачка для посылок. Марфа Тимофеевна с ней простилась: она возненавидела Глафиру и в течение одного дня раза три поссорилась с нею.
   Тяжело и неловко было сперва бедной женщине; но потом она обтерпелась и привыкла к своему тестю. Он тоже привык к ней, даже полюбил ее, хотя почти никогда не говорил с ней, хотя в самых его ласках к ней замечалось какое-то невольное пренебрежение. Больше всего терпела Маланья Сергеевна от своей золовки. Глафира еще при жизни матери успела понемногу забрать весь дом в руки: все, начиная с отца, ей покорялись; без ее разрешения куска сахару не выдавалось; она скорее согласилась бы умереть, чем поделиться властью с другой хозяйкой, -- и какою еще хозяйкой! Свадьба брата раздражила ее еще больше, чем Петра Андреича: она взялась проучить выскочку, и Маланья Сергеевна с первого же часа стала ее рабой. Да и где ж ей было бороться с самовольной, надменной Глафирой, ей, безответной, постоянно смущенной и запуганной, слабой здоровьем? Дня не проходило, чтоб Глафира не напомнила ей прежнего ее положения, не похвалила бы ее за то, что она не забывается. Маланья Сергеевна охотно помирилась бы на этих напоминовениях и похвалах, как горьки они ни были... но Федю у нее отняли: вот что ее сокрушало. Под предлогом, что она не в состоянии заниматься его воспитанием, ее почти не допускали до него; Глафира взялась за это дело; ребенок поступил в ее полное распоряжение. Маланья Сергеевна с горя начала в своих письмах умолять Ивана Петровича, чтобы он вернулся поскорее; сам Петр Андреич желал видеть своего сына; но он все только отписывался, благодарил отца за жену, за присылаемые деньги, обещал приехать вскоре -- и не ехал. Двенадцатый год вызвал его, наконец, из-за границы. Увидавшись в первый раз после шестилетней разлуки, отец с сыном обнялись и даже словом не помянули о прежних раздорах; не до того было тогда: вся Россия поднималась на врага, и оба они почувствовали, что русская кровь течет в их жилах. Петр Андреич на свой счет одел целый полк ратников. Но война кончилась, опасность миновалась; Иван Петрович опять заскучал, опять потянуло его вдаль, в тот мир, с которым он сросся и где чувствовал себя дома. Маланья Сергеевна не могла удержать его; она слишком мало для него значила. Даже надежды ее не сбылись: муж ее также нашел, что гораздо приличнее поручить Глафире воспитание Феди. Бедная жена Ивана Петровича не перенесла этого удара, не перенесла вторичной разлуки: безропотно, в несколько дней, угасла она. В течение всей своей жизни не умела она ничему сопротивляться, и с недугом она не боролась. Она уже не могла говорить, уже могильные тени ложились на ее лицо, но черты ее по-прежнему выражали терпеливое недоумение и постоянную кротость смирения; с той же немой покорностью глядела она на Глафиру, и как Анна Павловна на смертном одре поцеловала руку Петра Андреича, так и она приложилась к Глафириной руке, поручая ей, Глафире, своего единственного сына. Так кончило свое земное поприще тихое и доброе существо, бог знает зачем выхваченное из родной почвы и тотчас же брошенное, как вырванное деревцо, корнями на солнце; оно увяло, оно пропало без следа, это существо, и никто не горевал о нем. Пожалели о Маланье Сергеевне ее горничные да еще Петр Андреич. Старику недоставало ее молчаливого присутствия. "Прости -- прощай, моя безответная!" -- прошептал он, кланяясь ей в последний раз, в церкви. Он плакал, бросая горсть земли в ее могилу.
   Он сам не долго пережил ее, не более пяти лет. Зимой 1819 года он тихо скончался в Москве, куда переехал с Глафирой и внуком, и завещал похоронить себя рядом с Анной Павловной да с "Малашей". Иван Петрович находился тогда в Париже, для своего удовольствия; он вышел в отставку скоро после 1815 года. Узнав о смерти отца, он решился возвратиться в Россию. Надобно было подумать об устройстве имения, да и Феде, по письму Глафиры, минуло двенадцать лет, и наступило время серьезно заняться его воспитанием.
  

X

  
   Иван Петрович вернулся в Россию англоманом. Коротко остриженные волосы, накрахмаленное жабо, долгополый гороховый сюртук со множеством воротничков, кислое выражение лица, что-то резкое и вместе равнодушное в обращении, произношение сквозь зубы, деревянный внезапный хохот, отсутствие улыбки, исключительно политический и политико-экономический разговор, страсть к кровавым ростбифам и портвейну -- все в нем так и веяло Великобританией; весь он казался пропитан ее духом. Но -- чудное дело! -- превратившись в англомана, Иван Петрович стал в то же время патриотом, по крайней мере он называл себя патриотом, хотя Россию знал плохо, не придерживался ни одной русской привычки и по-русски изъяснялся странно: в обыкновенной беседе речь его, неповоротливая и вялая, вся пестрела галлицизмами; но чуть разговор касался предметов важных, у Ивана Петровича тотчас являлись выражения вроде: "оказать новые опыты самоусердия", "сие не согласуется с самою натурою обстоятельства" и т. д. Иван Петрович привез с собою несколько рукописных планов, касавшихся до устройства и улучшения государства; он очень был недоволен всем, что видел, -- отсутствие системы в особенности возбуждало его желчь. При свидании с сестрою он с первых же слов объявил ей, что он намерен ввести коренные преобразования, что впредь у него все будет идти по новой системе. Глафира Петровна ничего не отвечала Ивану Петровичу, только зубы стиснула и подумала: "Куда же я-то денусь?" Впрочем, приехавши в деревню вместе с братом и племянником, она скоро успокоилась. В доме точно произошли некоторые перемены: приживальщики и тунеядцы подверглись немедленному изгнанию; в числе их пострадали две старухи, одна -- слепая, другая -- разбитая параличом, да еще дряхлый майор очаковских времен, которого, по причине его действительно замечательной жадности, кормили одним черным хлебом да чечевицей. Также вышел приказ не принимать прежних гостей: всех их заменил дальний сосед, какой-то белокурый золотушный барон, очень хорошо воспитанный и очень глупый человек. Появились новые мебели из Москвы; завелись плевательницы, колокольчики, умывальные столики; завтрак стал иначе подаваться; иностранные вина изгнали водки и наливки; людям пошили новые ливреи; к фамильному гербу прибавилась подпись: "In recto virtus..." {"В законности -- добродетель..." (лат.).}. В сущности же власть Глафиры нисколько не уменьшилась: все выдачи, покупки по-прежнему от нее зависели; вывезенный из-за границы камердинер из эльзасцев попытался было с нею потягаться -- и лишился места, несмотря на то, что барин ему покровительствовал. Что же до хозяйства, до управления имениями (Глафира Петровна входила и в эти дела), то, несмотря на неоднократно выраженное Иваном Петровичем намерение: вдохнуть новую жизнь в этот хаос, -- все осталось по-старому, только оброк кой-где прибавился, да барщина стала потяжелее, да мужикам запретили обращаться прямо к Ивану Петровичу. Патриот* очень уж презирал своих сограждан. Система Ивана Петровича в полной силе своей применена была только к Феде; воспитание его действительно подверглось "коренному преобразованию": отец исключительно занялся им.
  

XI

  
   До возвращения Ивана Петровича из-за границы Федя находился, как уже сказано, на руках Глафиры Петровны. Ему не было восьми лет, когда мать его скончалась; он видел ее не каждый день и полюбил ее страстно: память о ней, об ее тихом и бледном лице, об ее унылых взглядах и робких ласках навеки запечатлелась в его сердце; но он смутно понимал ее положение в доме; он чувствовал, что между им и ею существовала преграда, которую она не смела и не могла разрушить. Отца он дичился, да и сам Иван Петрович никогда не ласкал его; дедушка изредка гладил его по головке и допускал к руке, но называл его букой и считал дурачком. После смерти Маланьи Сергеевны тетка окончательно забрала его в руки. Федя боялся ее, боялся ее светлых и зорких глаз, ее резкого голоса; он не смел пикнуть при ней; бывало, он только что зашевелится на своем стуле, уж она и шипит: "Куда? Сиди смирно". По воскресеньям, после обедни, позволяли ему играть, то есть давали ему толстую книгу, таинственную книгу, сочинение некоего Максимовича-Амбодика, под заглавием "Символы и эмблемы". В этой книге помещалось около тысячи частью весьма загадочных рисунков, с столь же загадочными толкованиями на пяти языках. Купидон с голым и пухлым телом играл большую роль в этих рисунках. К одному из них, под названием "Шафран и радуга", относилось толкование: "Действие сего есть большее"; против другого, изображавшего "Цаплю, летящую с фиалковым цветком во рту", стояла надпись: "Тебе все они суть известны". "Купидон и медведь, лижущий своего медвежонка" означали: "Мало-помалу". Федя рассматривал эти рисунки; все были ему знакомы до малейших подробностей; некоторые, всегда одни и те же, заставляли его задумываться и будили его воображение; других развлечений он не знал. Когда наступила пора учить его языкам и музыке, Глафира Петровна наняла за бесценок старую девицу, шведку с заячьими глазами, которая с грехом пополам говорила по-французски и по-немецки, кое-как играла на фортепьяно да, сверх того, отлично солила огурцы. В обществе этой наставницы, тетки да старой сенной девушки Васильевны провел Федя целых четыре года. Бывало, сидит он в уголке с своими "Эмблемами" -- сидит... сидит; в низкой комнате пахнет гораниумом, тускло горит одна сальная свечка, сверчок трещит однообразно, словно скучает, маленькие часы торопливо чикают на стене, мышь украдкой скребется и грызет за обоями, а три старые девы, словно парки, молча и быстро шевелят спицами, тени от рук их то бегают, то странно дрожат в полутьме, и странные, также полутемные мысли роятся в голове ребенка. Никто бы не назвал Федю интересным дитятей: он был довольно бледен, но толст, нескладно сложен и неловок, -- настоящий мужик, по выражению Глафиры Петровны; бледность скоро бы исчезла с его лица, если б его почаще выпускали на воздух. Учился он порядочно, хотя часто ленился; он никогда не плакал; зато по временам находило на него дикое упрямство; тогда уже никто не мог с ним сладить. Федя не любил никого из окружавших его... Горе сердцу, не любившему смолоду!
   Таким-то нашел его Иван Петрович и, не теряя времени, принялся применять к нему свою систему. "Я из него хочу сделать человека прежде всего, un homme, -- сказал он Глафире Петровне, -- и не только человека, но спартанца". Исполнение своего намерения Иван Петрович начал с того, что одел сына по-шотландски: двенадцатилетний малый стал ходить с обнаженными икрами и с петушьим пером на окладном картузе; шведку заменил молодой швейцарец, изучивший гимнастику до совершенства; музыку, как занятие недостойное мужчины, изгнали навсегда; естественные науки, международное право, математика, столярное ремесло, по совету Жан-Жака Руссо, и геральдика, для поддержания рыцарских чувств, -- вот чем должен был заниматься будущий "человек"; его будили в четыре часа утра, тотчас окачивали холодною водой и заставляли бегать вокруг высокого столба на веревке; ел он раз в день по одному блюду, ездил верхом, стрелял из арбалета; при всяком удобном случае упражнялся, по примеру родителя, в твердости воли и каждый вечер вносил в особую книгу отчет прошедшего дня и свои впечатления; а Иван Петрович, с своей стороны, писал ему наставления по-французски, в которых он называл его mon fils {мой сын (франц.).} и говорил ему vous {вы (франц.).}. По-русски Федя говорил отцу: "ты", но в его присутствии не смел садиться. "Система" сбила с толку мальчика, поселила путаницу в его голове, притиснула ее; но зато на его здоровье новый образ жизни благодетельно подействовал: сначала он схватил горячку, но вскоре оправился и стал молодцом. Отец гордился им и называл его на своем странном наречии: сын натуры, произведение мое. Когда Феде минул шестнадцатый год, Иван Петрович почел за долг заблаговременно поселить в него презрение к женскому полу, -- и молодой спартанец, с робостью на душе, с первым пухом на губах, полный соков, сил и крови, уже старался казаться равнодушным, холодным и грубым.
   Между тем время шло да шло. Иван Петрович большую часть года проводил в Лавриках (так называлось главное его родовое имение), а по зимам приезжал в Москву один, останавливался в трактире, прилежно посещал клуб, ораторствовал и развивал свои планы в гостиных и более чем когда-либо держался англоманом, брюзгой и государственным человеком. Но настал 1825 год и много принес с собою горя. Близкие знакомые и приятели Ивана Петровича подверглись тяжким испытаниям. Иван Петрович поспешил удалиться в деревню и заперся в своем доме. Прошел еще год, и Иван Петрович вдруг захилел, ослабел, опустился; здоровье ему изменило. Вольнодумец -- начал ходить в церковь и заказывать молебны; европеец -- стал париться в бане, обедать в два часа, ложиться в девять, засыпать под болтовню старого дворецкого; государственный человек -- сжег все свои планы, всю переписку, трепетал перед губернатором и егозил перед исправником; человек с закаленною волей -- хныкал и жаловался, когда у него вскакивал веред, когда ему подавали тарелку холодного супу. Глафира Петровна опять завладела всем в доме; опять начали ходить с заднего крыльца приказчики, бурмистры, простые мужики к "старой колотовке", -- так прозывали ее дворовые люди. Перемена в Иване Петровиче сильно поразила его сына; ему уже пошел девятнадцатый год, и он начинал размышлять и высвобождаться из-под гнета давившей его руки. Он и прежде замечал разладицу между словами и делами отца, между его широкими либеральными теориями и черствым, мелким деспотизмом; но он не ожидал такого крутого перелома. Застарелый эгоист вдруг выказался весь. Молодой Лаврецкий собирался ехать в Москву, подготовиться в университет, -- неожиданное, новое бедствие обрушилось на голову Ивана Петровича: он ослеп, и ослеп безнадежно, в один день.
   Не доверяя искусству русских врачей, он стал хлопотать о позволении отправиться за границу. Ему отказали. Тогда он взял с собою сына и целых три года проскитался по России от одного доктора к другому, беспрестанно переезжая из города в город и приводя в отчаяние врачей, сына, прислугу своим малодушием и нетерпением. Совершенной тряпкой, плаксивым и капризным ребенком воротился он в Лаврики. Наступили горькие денечки, натерпелись от него все. Иван Петрович утихал только, пока обедал; никогда он так жадно и так много не ел; все остальное время он ни себе, никому не давал покоя. Он молился, роптал на судьбу, бранил себя, бранил политику, свою систему, бранил все, чем хвастался и кичился, все, что ставил некогда сыну в образец; твердил, что ни во что не верит, и молился снова; не выносил ни одного мгновенья одиночества и требовал от своих домашних, чтоб они постоянно, днем и ночью, сидели возле его кресел и занимали его рассказами, которые он то и дело прерывал восклицаниями: "Вы все врете -- экая чепуха!"
   Особенно доставалось Глафире Петровне; он решительно не мог обойтись без нее -- и она до конца исполняла все прихоти больного, хотя иногда не тотчас решалась отвечать ему, чтобы звуком голоса не выдать душившей ее злобы. Так проскрипел он еще два года и умер в первых числах мая, вынесенный на балкон, на солнце. "Глаша, Глашка! бульонцу, бульонцу, старая дур...", -- пролепетал его коснеющий язык и, не договорив последнего слова, умолк навеки. Глафира Петровна, которая только что выхватила чашку бульону из рук дворецкого, остановилась, посмотрела брату в лицо, медленно, широко перекрестилась и удалилась молча; а тут же находившийся сын тоже ничего не сказал, оперся на перила балкона и долго глядел в сад, весь благовонный и зеленый, весь блестевший в лучах золотого весеннего солнца. Ему было двадцать три года; как страшно, как незаметно скоро пронеслись эти двадцать три года!.. Жизнь открывалась перед ним.
  

XII

  
   Схоронив отца и поручив той же неизменной Глафире Петровне заведывание хозяйством и надзор за приказчиками, молодой Лаврецкий отправился в Москву, куда влекло его темное, но сильное чувство. Он сознавал недостатки своего воспитания и вознамерился по возможности воротить упущенное. В последние пять лет он много прочел и кое-что увидел; много мыслей перебродило в его голове; любой профессор позавидовал бы некоторым его познаниям, но в то же время он не знал многого, что каждому гимназисту давным-давно известно. Лаврецкий сознавал, что он не свободен; он втайне чувствовал себя чудаком. Недобрую шутку сыграл англоман с своим сыном; капризное воспитание принесло свои плоды. Долгие годы он безотчетно смирялся перед отцом своим; когда же, наконец, он разгадал его, дело уже было сделано, привычки вкоренились. Он не умел сходиться с людьми; двадцати трех лет от роду, с неукротимой жаждой любви в пристыженном сердце, он еще ни одной женщине не смел взглянуть в глаза. При его уме, ясном и здравом, но несколько тяжелом, при его наклонности к упрямству, созерцанию и лени ему бы следовало с ранних лет попасть в жизненный водоворот, а его продержали в искусственном уединении... И вот заколдованный круг расторгся, а он продолжал стоять на одном месте, замкнутый и сжатый в самом себе. Смешно было в его года надеть студентский мундир; но он не боялся насмешек: его спартанское воспитание хоть на то пригодилось, что развило в нем пренебрежение к чужим толкам, -- и он надел, не смущаясь, студентский мундир. Он поступил в физико-математическое отделение. Здоровый, краснощекий, уже с заросшей бородой, молчаливый, он производил странное впечатление на своих товарищей; они и не подозревали того, что в этом суровом муже, аккуратно приезжавшем на лекции в широких деревенских санях парой, таился чуть не ребенок. Он им казался каким-то мудреным педантом, они в нем не нуждались и не искали в нем, он избегал их. В течение первых двух лет, проведенных им в университете, он сблизился только с одним студентом, у которого брал уроки в латинском языке. Студент этот, по имени МихалевиЧ, энтузиаст и стихотворец, искренно полюбил Лаврецкого и совершенно случайно стал виновником важной перемены в его судьбе.
   Однажды, в театре (Мочалов находился тогда на высоте своей славы, и Лаврецкий не пропускал ни одного представления), увидел он в ложе бельэтажа девушку, -- и хотя ни одна женщина не проходила мимо его угрюмой фигуры, не заставив дрогнуть его сердце, никогда еще оно так сильно не забилось. Облокотясь на бархат ложи, девушка не шевелилась; чуткая, молодая жизнь играла в каждой черте ее смуглого, круглого, миловидного лица; изящный ум сказывался в прекрасных глазах, внимательно и мягко глядевших из-под тонких бровей, в быстрой усмешке выразительных губ, в самом положении ее головы, рук, шеи; одета она была прелестно. Рядом с нею сидела сморщенная и желтая женщина лет сорока пяти, декольте, в черном токе, с беззубою улыбкой на напряженно озабоченном и пустом лице, а в углублении ложи виднелся пожилой мужчина, в широком сюртуке и высоком галстуке, с выражением тупой величавости и какой-то заискивающей подозрительности в маленьких глазках, с крашеными усами и бакенбардами, незначительным огромным лбом и измятыми щеками, по всем признакам отставной генерал. Лаврецкий не отводил взора от поразившей его девушки; вдруг дверь ложи отворилась, и вошел Михалевич. Появление этого человека, почти единственного его знакомого во всей Москве, появление его в обществе единственной девушки, поглотившей все его внимание, показалось Лаврецкому знаменательно и странно. Продолжая посматривать на ложу, он заметил, что все находившиеся в ней лица обращались с Михалевичем, как с старинным приятелем. Представление на сцене переставало занимать Лаврецкого; сам Мочалов, хотя и был в тот вечер "в ударе", не производил на него обычного впечатления. В одном очень патетическом месте Лаврецкий невольно взглянул на свою красавицу: она вся наклонилась вперед, щеки ее пылали; под влиянием его упорного взора глаза ее, устремленные на сцену, медленно обратились и остановились на нем... Всю ночь мерещились ему эти глаза. Прорвалась, наконец, искусственно возведенная плотина; он и дрожалки горел, и на другой же день отправился к Михалевичу. Он узнал от него, что красавицу звали Варварой Павловной Коробьиной; что старик и старуха, сидевшие с ней в ложе, были отец ее и мать и что сам он, Михалевич, познакомился с ними год тому назад, во время своего пребывания в подмосковной на "кондиции" у графа Н. С величайшей похвалой отозвался энтузиаст о Варваре Павловне. "Это, брат ты мой, -- воскликнул он со свойственною ему порывистой певучестью в голосе, -- эта девушка -- изумительное, гениальное существо, артистка в настоящем смысле слова, и притом предобрая". Заметив из расспросов Лаврецкого, какое впечатление произвела на него Варвара Павловна, он сам предложил ему познакомить его с нею, прибавив, что он у них как свой; что генерал человек совсем не гордый, а мать так глупа, что только тряпки не сосет. Лаврецкий покраснел, пробормотал что-то невнятное и убежал. Целых пять дней боролся он со своею робостью; на шестой день молодой спартанец надел новенький мундир и отдался в распоряжение Михалевичу, который, будучи своим человеком, ограничился тем, что причесал себе волосы, -- и оба отправились к Коробьиным.
  

XIII

  
   Отец Варвары Павловны, Павел Петрович Коробьин, генерал-майор в отставке, весь свой век провел в Петербурге на службе, слыл в молодости ловким танцором и фрунтовиком, находился, по бедности, адъютантом при двух-трех невзрачных генералах, женился на дочери одного из них, взяв тысяч двадцать пять приданого, до тонкости постиг всю премудрость учений и смотров; тянул, тянул лямку и, наконец, годиков через двадцать добился генеральского чина, получил полк. Тут бы ему отдохнуть и упрочить, не спеша, свое благосостояние; он на это и рассчитывал, да немножко неосторожно повел дело; он придумал было новое средство пустить в оборот казенные деньги, -- средство оказалось отличное, но он не вовремя поскупился: на него донесли; вышла более чем неприятная, вышла скверная история. Кое-как отвертелся генерал от истории, но карьера его лопнула: ему посоветовали выйти в отставку. Года два потолкался он еще в Петербурге, в надежде, не наскочит ли на него тепленькое статское место; но место на него не наскакивало; дочь вышла из института, расходы увеличивались с каждым днем... Скрепя сердце решился он переехать в Москву на дешевые хлеба, нанял в Старой Конюшенной крошечный низенький дом с саженным гербом на крыше и зажил московским отставным генералом, тратя 2750 рублей в год. Москва -- город хлебосольный, рада принимать встречных и поперечных, а генералов и подавно; грузная, но не без военной выправки, фигура Павла Петровича скоро стала появляться в лучших московских гостиных. Его голый затылок, с косицами крашеных волос и засаленной анненской лентой на галстуке цвета воронова крыла, стал хорошо известен всем скучливым и бледным юношам, угрюмо скитающимся во время танцев вокруг игорных столов. Павел Петрович сумел поставить себя в обществе; говорил мало, но, по старой привычке, в нос, -- конечно, не с лицами чинов высших; осторожно играл в карты, дома ел умеренно, а в гостях за шестерых. О жене его почти сказать нечего; звали ее Каллиопой Карловной; из левого ее глаза сочилась слезинка, в силу чего Каллиопа Карловна (притом же она была немецкого происхождения) сама считала себя за чувствительную женщину; она постоянно чего-то все боялась, словно не доела, и носила узкие бархатные платья, ток и тусклые дутые браслеты. Единственной дочери Павла Петровича и Каллиопы Карловны, Варваре Павловне, только что минул семнадцатый год, когда она вышла из ...ского института, где считалась если не первою красавицей, то уж наверное первою умницей и лучшею музыкантшей и где получила шифр; ей еще девятнадцати лет не было, когда Лаврецкий увидел ее в первый раз.
  

XIV

  
   Ноги подкашивались у спартанца, когда Михалевич ввел его в довольно плохо убранную гостиную Коробьиных и представил хозяевам. Но овладевшее им чувство робости скоро исчезло: в генерале врожденное всем русским добродушие еще усугублялось тою особенного рода приветливостью, которая свойственна всем немного замаранным людям; генеральша как-то скоро стушевалась; что же касается до Варвары Павловны, то она так была спокойна и самоуверенно-ласкова, что всякий в ее присутствии тотчас чувствовал себя как бы дома; притом от всего ее пленительного тела, от улыбавшихся глаз, от невинно-покатых плечей и бледно-розовых рук, от легкой и в то же время как бы усталой походки, от самого звука ее голоса, замедленного, сладкого, -- веяло неуловимой, как тонкий запах, вкрадчивой прелестью, мягкой, пока еще стыдливой, негой, чем-то таким, что словами передать трудно, но что трогало и возбуждало, -- и уже, конечно, возбуждало не робость. Лаврецкий навел речь на театр, на вчерашнее представление; она тотчас сама заговорила о Мочалове и не ограничилась одними восклицаниями и вздохами, но произнесла несколько верных и женски-проницательных замечаний насчет его игры. Михалевич упомянул о музыке; она, не чинясь, села за фортепьяно и отчетливо сыграла несколько шопеновских мазурок, тогда только что входивших в моду. Настал час обеда; Лаврецкий хотел удалиться, но его удержали; за столом генерал потчевал его хорошим лафитом, за которым генеральский лакей на извозчике скакал к Депре. Поздно вечером вернулся Лаврецкий домой и долго сидел, не раздеваясь и закрыв глаза рукою, в оцепенении очарования. Ему казалось, что он теперь только понимал, для чего стоит жить; все его предположения, намерения, весь этот вздор и прах, исчезли разом; вся душа его слилась в одно чувство, в одно желание, в желание счастья, обладания, любви, сладкой женской любви. С того дня он часто стал ходить к Коробьиным. Полгода спустя он объяснился Варваре Павловне и предложил ей свою руку. Предложение его было принято; генерал давным-давно, чуть ли не накануне первого посещения Лаврецкого, спросил у Михалевича, сколько у него, Лаврецкого, душ; да и Варваре Павловне, которая во все время ухаживания молодого человека и даже в самое мгновение признания сохранила обычную безмятежность и ясность души, -- и Варваре Павловне хорошо было известно, что жених ее богат; а Каллиопа Карловна подумала: "Meine Tochter macht eine schone Partie" {"Моя дочь делает прекрасную партию" (нем.).}, -- и купила себе новый ток.
  

XV

  
   Итак, предложение его было принято, но с некоторыми условиями. Во-первых, Лаврецкий должен был немедленно оставить университет: кто ж выходит за студента, да и что за странная мысль -- помещику, богатому, в 26 лет брать уроки, как школьнику? Во-вторых, Варвара Павловна взяла на себя труд заказать и закупить приданое, выбрать даже жениховы подарки. У ней было много практического смысла, много вкуса и очень много любви к комфорту, много уменья доставлять себе этот комфорт. Это уменье особенно поразило Лаврецкого, когда, тотчас после свадьбы, он вдвоем с женою отправился в удобной, ею купленной каретке в Лаврики. Как все, что окружало его, было обдумано, предугадано, предусмотрено Варварой Павловной! Какие появились в разных уютных уголках прелестные дорожные несессеры, какие восхитительные туалетные ящики и кофейники, t и как мило Варвара Павловна сама варила кофе по утрам! Впрочем, Лаврецкому было тогда не до наблюдений: он блаженствовал, упивался счастием; он предавался ему, как дитя... Он и был невинен, как дитя, этот юный Алкид. Недаром веяло прелестью от всего существа его молодой жены; недаром сулила она чувству тайную роскошь неизведанных наслаждений; она сдержала больше, чем сулила. Приехавши в Лаврики в самый разгар лета, она нашла дом грязным и темным, прислугу смешною и устарелою, но не почла за нужное даже намекнуть о том мужу. Если бы она располагала основаться в Лавриках, она бы все в них переделала, начиная, разумеется, с дома; но мысль остаться в этом степном захолустье ни на миг не приходила ей в голову; она жила в нем, как в палатке, кротко перенося все неудобства и забавно подтрунивая над ними. Марфа Тимофеевна приехала повидаться с своим воспитанником; она очень понравилась Варваре Павловне, но ей Варвара Павловна не понравилась. С Глафирой Петровной новая хозяйка тоже не поладила; она бы ее оставила в покое, но старику Коробьину захотелось запустить руки в дела зятя: управлять имением такого близкого родственника, говорил он, не стыдно даже генералу. Полагать должно, что Павел Петрович не погнушался бы заняться имением и вовсе чуждого ему человека. Варвара Павловна повела свою атаку весьма искусно; не выдаваясь вперед, по-видимому вся погруженная в блаженство медовых месяцев, в деревенскую тихую жизнь, в музыку и чтение, она понемногу довела Глафиру до того, что та в одно утро вбежала, как бешеная, в кабинет Лаврецкого и, швырнув связку ключей на стол, объявила, что не в силах больше заниматься хозяйством и не хочет оставаться в деревне. Надлежащим образом подготовленный, Лаврецкий тотчас согласился на ее отъезд. Этого Глафира Петровна не ожидала. "Хорошо, -- сказала она, и глаза ее потемнели, -- я вижу, что я здесь лишняя! Знаю, кто меня отсюда гонит, с родового моего гнезда. Только ты помяни мое слово, племянник: не свить же и тебе гнезда нигде, скитаться тебе век. Вот тебе мой завет". В тот же день она удалилась в свою деревеньку, а через неделю прибыл генерал Коробьин и, с приятною меланхолией во взглядах и движениях, принял управление всем имением на свои руки.
   В сентябре месяце Варвара Павловна увезла своего мужа в Петербург. Две зимы провела она в Петербурге (на лето они переселялись в Царское Село), в прекрасной, светлой, изящно меблированной квартире; много завели они знакомств в средних и даже высших кругах общества, много выезжали и принимали, давали прелестнейшие музыкальные и танцевальные вечеринки. Варвара Павловна привлекала гостей, как огонь бабочек. Федору Иванычу не совсем-то нравилась такая рассеянная жизнь. Жена советовала ему вступить на службу; он, по старой отцовской памяти, да и по своим понятиям, не хотел служить, но в угоду Варваре Павловне оставался в Петербурге. Впрочем, он скоро догадался, что никто не мешал ему уединиться, что недаром у него самый покойный и уютный кабинет во всем Петербурге, что заботливая жена даже готова помочь ему уединяться, -- и с тех пор все пошло прекрасно. Он принялся опять за собственное, по его мнению недоконченное, воспитание, опять стал читать, приступил даже к изучению английского языка. Странно было видеть его могучую, широкоплечую фигуру, вечно согнутую над письменным столом, его полное, волосатое, румяное лицо, до половины закрытое листами словаря или тетради. Каждое утро он проводил за работой, обедал отлично (Варвара Павловна была хозяйка хоть куда), а по вечерам вступал в очарованный, пахучий, светлый мир, весь населенный молодыми веселыми лицами, -- и средоточием этого мира была та же рачительная хозяйка, его жена. Она Порадовала его рождением сына, но бедный мальчик жил недолго; он умер весной, а летом, по совету врачей, Лаврецкий повез жену за границу, на воды. Рассеяние было ей необходимо после такого несчастья, да и здоровье ее требовало теплого климата. Лето и осень они провели в Германии и Швейцарии, а на зиму, как оно и следовало ожидать, поехали в Париж. В Париже Варвара Павловна расцвела, как роза, и так же скоро и ловко, как в Петербурге, сумела свить себе гнездышко. Квартиру она нашла премиленькую, в одной из тихих, но модных улиц Парижа; мужу сшила такой шлафрок, какого он еще и не нашивал; наняла щегольскую служанку, отличную повариху, расторопного лакея; приобрела восхитительную каретку, прелестный пианино. Не прошло недели, как уже она перебиралась через улицу, носила шаль, раскрывала зонтик и надевала перчатки не хуже самой чистокровной парижанки. И знакомыми она скоро обзавелась. Сперва к ней ездили одни русские, потом стали появляться французы, весьма любезные, учтивые, холостые, с прекрасными манерами, с благозвучными фамилиями; все они говорили скоро и много, развязно кланялись, приятно щурили глаза; белые зубы сверкали у всех под розовыми губами, -- и как они умели улыбаться! Каждый из них приводил своих друзей, и la belle madame de Lavretzki {очаровательная мадам Лаврецкая (франц.).} скоро стала известна от Chaussee d'Antin до Rue de Lille {от Шоссе д'Антен до улицы Лилль (франц.).}. В те времена (дело происходило в 1836 году) еще не успело развестись племя фельетонистов и хроникеров, которое теперь кипит повсюду, как муравьи в разрытой кочке; но уж тогда появлялся в салоне Варвары Павловны некто m-r Jules, неблаговидной наружности господин, с скандалезной репутацией, наглый и низкий, как все дуэлисты и битые люди. Этот m-r Jules был очень противен Варваре Павловне, но она его принимала, потому что он пописывал в разных газетах и беспрестанно упоминал о ней, называя ее то m-me de L...tzki, то m-me de ***, cette grande dame russe si distinguee, qui demeure rue de P... {эта знатная русская дама, такая изящная, которая живет на улице П... (франц.).}; рассказывал всему свету, то есть нескольким сотням подписчиков, которым не было никакого дела до m-me de L...tzki, как эта дама, настоящая по уму француженка (une vraie francaise par l'esprit) -- выше этого у французов похвал нет -- мила и любезна, какая она необыкновенная музыкантша и как она удивительно вальсирует (Варвара Павловна действительно так вальсировала, что увлекала все сердца за краями своей легкой, улетающей одежды)... словом, пускал о ней молву по миру, -- а ведь это, что ни говорите, приятно. Девица Марс уже сошла тогда со сцены, а девица Рашель еще не появлялась; тем не менее Варвара Павловна прилежно посещала театры. Она приходила в восторг от итальянской музыки и смеялась над развалинами Одри, прилично зевала во Французской комедии и плакала от игры г-жи Дорваль в какой-нибудь ультраромантической мелодраме; а главное, Лист у ней играл два раза и так был мил, так прост -- прелесть! В таких приятных ощущениях прошла зима, к концу которой Варвара Павловна была даже представлена ко двору. Федор Иваныч, с своей стороны, не скучал, хотя жизнь подчас тяжела становилась у него на плечах, -- тяжела, потому что пуста. Он читал газеты, слушал лекции в Sorbonne и College de France, следил за прениями палат, принялся за перевод известного ученого сочинения об ирригациях. "Я не теряю времени, -- думал он, -- все это полезно; но к будущей зиме надобно непременно вернуться в Россию и приняться за дело". Трудно сказать, ясно ли он сознавал, в чем собственно состояло это дело, и бог знает, удалось ли бы ему вернуться в Россию к зиме; пока он ехал с женою в Баден-Баден... Неожиданный случай разрушил все его планы.
  

XVI

  
   Войдя однажды в отсутствие Варвары Павловны в ее кабинет, Лаврецкий увидал на полу маленькую, тщательно сложенную бумажку. Он машинально ее поднял, машинально развернул и прочел следующее, написанное на французском языке:
  
   "Милый ангел Бетси! (я никак не решаюсь назвать тебя Barbe или Варвара -- Varvara). Я напрасно прождал тебя на углу бульвара; приходи завтра в половине второго на нашу квартирку. Твой добрый толстяк (ton gros bonhomme de mari) об эту пору обыкновенно зарывается в свои книги; мы опять споем ту песенку вашего поэта Пускина (de votre poete Pouskine), которой ты меня научила: Старый муж, грозный муж! -- Тысячу поцелуев твоим ручкам и ножкам. Я жду тебя.

Эрнест".

  
   Лаврецкий не сразу понял, что такое он прочел; прочел во второй раз -- и голова у него закружилась, пол заходил под ногами, как палуба корабля во время качки. Он и закричал, и задохнулся, и заплакал в одно мгновение.
   Он обезумел. Он так слепо доверял своей жене; возможность обмана, измены никогда не представлялась его мысли. Этот Эрнест, этот любовник его жены, был белокурый, смазливый мальчик лет двадцати трех, со вздернутым носиком и тонкими усиками, едва ли не самый ничтожный изо всех ее знакомых. Прошло несколько минут, прошло полчаса; Лаврецкий все стоял, стискивая роковую записку в руке и бессмысленно глядя на пол; сквозь какой-то темный вихрь мерещились ему бледные лица; мучительно замирало сердце; ему казалось, что он падал, падал, падал... и конца не было. Знакомый легкий шум шелкового платья вывел его из оцепенения; Варвара Павловна, в шляпе и шали, торопливо возвращалась с прогулки. Лаврецкий затрепетал весь и бросился вон; он почувствовал, что в это мгновенье он был в состоянии истерзать ее, избить ее до полусмерти, по-мужицки, задушить ее своими руками. Изумленная Варвара Павловна хотела остановить его; он мог только прошептать: "Бетси" -- и выбежал из дому.
   Лаврецкий взял карету и велел везти себя за город. Весь остаток дня и всю ночь до утра пробродил он, беспрестанно останавливаясь и всплескивая руками: он то безумствовал, то ему становилось как будто смешно, даже как будто весело. Утром он прозяб и зашел в дрянной загородный трактир, спросил комнату и сел на стул перед окном. Судорожная зевота напала на него. Он едва держался на ногах, тело его изнемогало, а он и не чувствовал усталости, -- зато усталость брала свое: он сидел, глядел и ничего не понимал; не понимал, что с ним такое случилось, отчего он очутился один, с одеревенелыми членами, с горечью во рту, с камнем на груди, в пустой незнакомой комнате; он не понимал, что заставило ее, Варю, отдаться этому французу, и как могла она, зная себя неверной, быть по-прежнему спокойной, по-прежнему ласковой и доверчивой с ним! "Ничего не понимаю! -- шептали его засохшие губы. -- Кто мне поручится теперь, что в Петербурге..." И он не доканчивал вопроса и зевал опять, дрожа и пожимаясь всем телом. Светлые и темные воспоминания одинаково его терзали; ему вдруг пришло в голову, что на днях она при нем и при Эрнесте села за фортепьяно и спела: "Старый муж, грозный муж!" Он вспомнил выражение ее лица, странный блеск глаз и краску на щеках, -- и он поднялся со стула, он хотел пойти, сказать им: "Вы со мной напрасно пошутили; прадед мой мужиков за ребра вешал, а дед мой сам был мужик", -- да убить их обоих. То вдруг ему казалось, что все, что с ним делается, сон, и даже не сон, а так, вздор какой-то; что стоит только встряхнуться, оглянуться... Он оглядывался, и, как ястреб когтит пойманную птицу, глубже и глубже врезывалась тоска в его сердце. К довершению всего, Лаврецкий через несколько месяцев надеялся быть отцом... Прошедшее, будущее, вся жизнь была отравлена. Он вернулся наконец в Париж, остановился в гостинице и послал Варваре Павловне записку г-на Эрнеста с следующим письмом:
   "Прилагаемая бумажка вам объяснит все. Кстати скажу вам, что я не узнал вас: вы, такая всегда аккуратная, роняете такие важные бумаги. (Эту фразу бедный Лаврецкий готовил и лелеял в течение нескольких часов.) Я не могу больше вас видеть; полагаю, что и вы не должны желать свидания со мною. Назначаю вам 15 000 франков в год; больше дать не могу. Присылайте ваш адрес в деревенскую контору. Делайте что хотите; живите где хотите. Желаю вам счастья. Ответа не нужно".
   Лаврецкий написал жене, что не нуждается в ответе... но он ждал, он жаждал ответа, объяснения этого непонятного, непостижимого дела. Варвара Павловна в тот же день прислала ему большое французское письмо. Оно его доконало; последние его сомнения исчезли -- и ему стало стыдно, что у него оставались еще сомнения. Варвара Павловна не оправдывалась: она желала толь-- ко увидать его, умоляла не осуждать ее безвозвратно. Письмо было холодно и напряженно, хотя кой-где виднелись пятна слез. Лаврецкий усмехнулся горько и велел сказать через посланного, что все очень хорошо. Три дня спустя его уже не было в Париже: но он поехал не в Россию, а в Италию. Он сам не знал, почему он выбрал именно Италию; ему, в сущности, было все равно, куда ни ехать -- лишь бы не домой. Он послал предписание своему бурмистру насчет жениной пенсии, приказывая ему в то же время немедленно принять от генерала Коробьина все дела по имению, не дожидаясь сдачи счетов, и распорядиться о выезде его превосходительства из Лавриков; живо представил он себе смущение, тщетную величавость изгоняемого генерала и, при всем своем горе, почувствовал некоторое злобное удовольствие. Тогда же попросил он в письме Глафиру Петровну вернуться в Лаврики и отправил на ее имя доверенность; Глафира Петровна в Лаврики не вернулась и сама припечатала в газетах об уничтожении доверенности, что было совершенно излишне. Скрываясь в небольшом италианском городке, Лаврецкий еще долго не мог заставить себя не следить за женою. Из газет он узнал, что она из Парижа поехала, как располагала, в Баден-Баден; имя ее скоро появилось в статейке, подписанной тем же мусье Жюлем. В этой статейке сквозь обычную игривость проступало какое-то дружественное соболезнование; очень гадко сделалось на душе Федора Иваныча при чтении этой статейки. Потом он узнал, что у него родилась дочь; месяца через два получил он от бурмистра извещение о том, что Варвара Павловна вытребовала себе первую треть своего жалованья. Потом стали ходить все более и более дурные слухи; наконец с шумом пронеслась по всем журналам трагикомическая история, в которой жена его играла незавидную роль. Все было кончено: Варвара Павловна стала "известностью".
   Лаврецкий перестал следить за нею, но не скоро мог с собою сладить. Иногда такая брала его тоска по жене, что он, казалось, все бы отдал, даже, пожалуй... простил бы ее, лишь бы услышать снова ее ласковый голос, почувствовать снова ее руку в своей руке. Однако время шло недаром. Он не был рожден страдальцем; его здоровая природа вступила в свои права. Многое стало ему ясно; самый удар, поразивший его, не казался ему более непредвиденным; он понял свою жену, -- близкого человека только тогда и поймешь вполне, когда с ним расстанешься. Он опять мог заниматься, работать, хотя уже далеко не с прежним рвением: скептицизм, подготовленный опытами жизни, воспитанием, окончательно забрался в его душу. Он стал очень равнодушен ко всему. Прошло года четыре, и он почувствовал себя в силах возвратиться на родину, встретиться с своими. Не останавливаясь ни в Петербурге, ни в Москве, прибыл он в город О..., где мы расстались с ним и куда мы просим теперь благосклонного читателя вернуться вместе с нами.
  

XVII

  
   На другое утро, после описанного нами дня, часу в десятом, Лаврецкий всходил на крыльцо калитинского дома. Ему навстречу вышла Лиза в шляпке и в перчатках.
   -- Куда вы? -- спросил он ее.
   -- К обедне. Сегодня воскресенье.
   -- А разве вы ходите к обедне?
   Лиза молча, с изумлением посмотрела на него.
   -- Извините, пожалуйста, -- проговорил Лаврецкий, -- я... я не то хотел сказать, я пришел проститься с вами, я через час еду в деревню.
   -- Ведь это отсюда недалеко? -- спросила Лиза.
   -- Верст двадцать пять.
   На пороге двери появилась Леночка в сопровождении горничной.
   -- Смотрите, не забывайте нас, -- промолвила Лиза и спустилась с крыльца.
   -- И вы не забывайте меня. Да послушайте, -- прибавил он, -- вы идете в церковь; помолитесь кстати и за меня.
   Лиза остановилась и обернулась к нему.
   -- Извольте, -- сказала она, прямо глядя ему в лицо, -- я помолюсь и за вас. Пойдем, Леночка.
   В гостиной Лаврецкий застал Марью Дмитриевну одну. От нее пахло одеколоном и мятой. У ней, по ее словам, болела голова, и ночь она провела беспокойно. Она приняла его с обычною своею томной любезностью и понемногу разговорилась.
   -- Не правда ли, -- спросила она его, -- какой Владимир Николаич приятный молодой человек!
   -- Какой это Владимир Николаич?
   -- Да Паншин, вот что вчера здесь был. Вы ему ужасно понравились; я вам скажу по секрету, mon cher cousin {мой дорогой кузен (франц.).}, он просто без ума от моей Лизы. Что ж? Он хорошей фамилии, служит прекрасно, умен, ну, камер-юнкер, и если на то будет воля божия... я, с своей стороны, как мать, очень буду рада. Ответственность, конечно, большая; конечно, от родителей зависит счастие детей, да ведь и то сказать: до сих пор худо ли, хорошо ли, а ведь все я, везде я одна, как есть; и воспитала-то детей, и учила их, все я... я вот и теперь мамзель от госпожи Болюс выписала...
   Марья Дмитриевна пустилась в описание своих забот, стараний, своих материнских чувств. Лаврецкий слушал ее молча и вертел в руках шляпу. Его холодный, тяжелый взгляд смутил разболтавшуюся барыню.
   -- А Лиза как вам нравится? -- спросила она.
   -- Лизавета Михайловна прекраснейшая девица, -- возразил Лаврецкий, встал, откланялся и зашел к Марфе Тимофеевне. Марья Дмитриевна с неудовольствием посмотрела ему вслед и подумала: "Экой тюлень, мужик! Ну, теперь я понимаю, почему его жена не могла остаться ему верной".
   Марфа Тимофеевна сидела у себя в комнате, окруженная своим штатом. Он состоял из пяти существ, почти одинаково близких ее сердцу: из толстозобого ученого снегиря, которого она полюбила за то, что он перестал свистать и таскать воду, маленькой, очень пугливой и смирной собачонки Роски, сердитого кота Матроса, черномазой вертлявой девочки лет девяти, с огромными глазами и вострым носиком, которую звали Шурочкой, и пожилой женщины лет пятидесяти пяти, в белом чепце и коричневой кургузой кацавейке на темном платье, по имени Настасьи Карповны Огарковой. Шурочка была мещаночка, круглая сирота. Марфа Тимофеевна взяла ее к себе из жалости, как и Роску: и собачонку и девочку она нашла на улице; обе были худы и голодны, обеих мочил осенний дождь; за Роской никто не погнался, а Шурочку даже охотно уступил Марфе Тимофеевне ее дядя, пьяный башмачник, который сам недоедал и племянницу не кормил, а колотил по голове колодкой. С Настасьей Карповной Марфа Тимофеевна свела знакомство на богомолье, в монастыре; сама подошла к ней в церкви (она понравилась Марфе Тимофеевне за то, что, по ее словам, очень вкусно молилась), сама с ней заговорила и пригласила ее к себе на чашку чаю. С того дня она уже не расставалась с ней. Настасья Карповна была женщина самого веселого и кроткого нрава, вдова, бездетная, из бедных дворянок; голову имела круглую, седую, мягкие белые руки, мягкое лицо с крупными, добрыми чертами и несколько смешным, вздернутым носом; она благоговела перед Марфой Тимофеевной, и та ее очень любила, хотя подтрунивала над ее нежным сердцем: она чувствовала слабость ко всем молодым людям и невольно краснела, как девочка, от самой невинной шутки. Весь ее капиталец состоял из тысячи двухсот рублей ассигнациями; она жила на счет Марфы Тимофеевны, но на ровной с ней ноге; Марфа Тимофеевна не вынесла бы подобострастья.
   -- А! Федя! -- начала она, как только увидала его. -- Вчера вечером ты не видел моей семьи: полюбуйся. Мы все к чаю собрались; это у нас второй, праздничный чай. Всех поласкать можешь; только Шурочка не дастся, а кот оцарапает. Ты сегодня едешь?
   -- Сегодня. -- Лаврецкий присел на низкое стульце. -- Я уже с Марьей Дмитриевной простился. Я и Лизавету Михайловну видел.
   -- Зови ее Лизой, отец мой, что за Михайловна она для тебя? Да сиди смирно, а то ты Шурочкин стул сломаешь.
   -- Она к обедне шла, -- продолжал Лаврецкий. -- Разве она богомольна?
   -- Да, Федя, очень. Больше нас с тобою, Федя.
   -- А вы разве не богомольны? -- заметила, пришепетывая, Настасья Карповна. -- И сегодня к ранней обедне не пошли, а к поздней пойдете.
   -- Ан нет, -- ты одна пойдешь: обленилась я, мать моя, -- возразила Марфа Тимофеевна, -- чаем уж очень себя балую. -- Она говорила Настасье Карповне "ты", хотя и жила с ней на ровной ноге -- недаром же она была Пестова: трое Пестовых значатся в синодике Ивана Васильевича Грозного; Марфа Тимофеевна это знала.
   -- Скажите, пожалуйста, -- начал опять Лаврецкий, -- мне Марья Дмитриевна сейчас говорила об этом... как, бишь, его?.. Паншине. Что это за господин?
   -- Экая она болтушка, прости господи! -- проворчала Марфа Тимофеевна, -- чай, под секретом тебе сообщила, что вот, мол, какой навертывается жених. Шушукала бы с своим поповичем; нет, видно, ей мало. И ведь нет еще ничего, да и слава богу! а она уже болтает.
   -- Почему же слава богу? -- спросил Лаврецкий.
   -- А потому, что молодец мне не нравится; да и чему тут радоваться?
   -- Не нравится он вам?
   -- Да, не всех же ему пленять. Будет с него и того, что вот Настасья Карповна в него влюблена. Бедная вдова вся всполошилась.
   -- Что вы это, Марфа Тимофеевна, бога вы не боитесь! -- воскликнула она, и румянец мгновенно разлился у ней по лицу и по шее.
   -- И ведь знает, плут, -- перебила ее Марфа Тимофеевна, -- знает, чем ее прельстить: табакерку ей подарил. Федя, попроси у ней табачку понюхать; ты увидишь, табакерка какая славная: на крышке гусар на коне представлен. Уж ты лучше, мать моя, не оправдывайся.
   Настасья Карповна только руками отмахивалась.
   -- Ну, а Лиза, -- спросил Лаврецкий, -- к нему неравнодушна?
   -- Кажется, он ей нравится, а впрочем, господь ее ведает! Чужая душа, ты знаешь, темный лес, а девичья и подавно. Вот и Шурочкину душу -- поди разбери! Зачем она прячется, а не уходит, с тех пор как ты пришел?
   Шурочка фыркнула подавленным смехом и выскочила вон, а Лаврецкий поднялся с своего места.
   -- Да, -- промолвил он с расстановкой, -- девичью душу не разгадаешь. Он стал прощаться.
   -- Что ж? Скоро мы тебя увидим? -- спросила Марфа Тимофеевна.
   -- Как придется, тетушка: тут ведь недалеко.
   -- Да, ведь ты в Васильевское едешь. Ты не хочешь жить в Лавриках -- ну, это твое дело; только съезди ты, поклонись гробу матери твоей, да и бабкину гробу кстати. Ты там, за границей, всякого ума набрался, а кто знает, может быть, они и почувствуют в своих могилках, что ты к ним пришел. Да не забудь, Федя, по Глафире Петровне тоже панафиду отслужить; вот тебе и целковый. Возьми, возьми, это я по ней хочу отслужить панафиду. Я ее при жизни не любила, а нечего сказать, с характером была девка. Умница была; ну и тебя не обидела. А теперь ступай с богом, а то я тебе надоем.
   И Марфа Тимофеевна обняла своего племянника.
   -- А Лизе за Паншиным не быть, не беспокойся; не такого мужа она стоит.
   -- Да я нисколько и не беспокоюсь, -- отвечал Лаврецкий и удалился.
  

XVIII

  
   Часа четыре спустя он ехал домой. Тарантас его быстро катился по проселочной мягкой дороге. Недели две как стояла засуха; тонкий туман разливался молоком в воздухе и застилал отдаленные леса; от него пахло гарью. Множество темноватых тучек с неясно обрисованными краями расползались по бледно-голубому небу; довольно крепкий ветер мчался сухой непрерывной струей, не разгоняя зноя. Приложившись головой к подушке и скрестив на груди руки, Лаврецкий глядел на пробегавшие веером загоны полей, на медленно мелькавшие ракиты, на глупых ворон и грачей, с тупой подозрительностью взиравших боком на проезжавший экипаж, на длинные межи, заросшие чернобыльником, полынью и полевой рябиной; он глядел... и эта свежая, степная, тучная голь и глушь, эта зелень, эти длинные холмы, овраги с приземистыми дубовыми кустами, серые деревеньки, жидкие березы -- вся эта, давно им не виданная, русская картина навевала на его душу сладкие и в то же время почти скорбные чувства, давила грудь его каким-то приятным давлением. Мысли его медленно бродили; очертания их были так же неясны и смутны, как очертания тех высоких, тоже как будто бы бродивших, тучек. Вспомнил он свое детство, свою мать, вспомнил, как она умирала, как поднесли его к ней и как она, прижимая его голову к своей груди, начала было слабо голосить над ним, да взглянула на Глафиру Петровну -- и умолкла. Вспомнил он отца, сперва бодрого, всем недовольного, с медным голосом, потом слепого, плаксивого, с неопрятной седой бородой; вспомнил, как он однажды за столом, выпив лишнюю рюмку вина и залив себе салфетку соусом, вдруг засмеялся и начал, мигая ничего не видевшими глазами и краснея, рассказывать про свои победы; вспомнил Варвару Павловну -- и невольно прищурился, как щурится человек от мгновенной внутренней боли, и встряхнул головой. Потом мысль его остановилась на Лизе.
   "Вот, -- подумал он, -- новое существо только что вступает в жизнь. Славная девушка, что-то из нее выйдет? Она и собой хороша. Бледное, свежее лицо, глаза и губы такие серьезные, и взгляд честный и невинный. Жаль, она, кажется, восторженна немножко. Рост славный, и так легко ходит, и голос тихий. Очень я люблю, когда она вдруг остановится, слушает со вниманием, без улыбки, потом задумается и откинет назад свои волосы. Точно, мне самому сдается, Паншин ее не стоит. Однако чем же он дурен? А впрочем, чего я размечтался? Побежит и она по той же дорожке, по какой все бегают. Лучше я сосну". И Лаврецкий закрыл глаза.
   Заснуть он не мог, но погрузился в дремотное дорожное онемение. Образы прошедшего по-прежнему, не спеша, поднимались, всплывали в его душе, мешаясь и путаясь с другими представлениями. Лаврецкий, бог знает почему, стал думать о Роберте Пиле... о французской истории... о том, как бы он выиграл сражение, если б он был генералом; ему чудились выстрелы и крики... Голова его скользила набок, он открывал глаза... Те же поля, те же степные виды; стертые подковы пристяжных попеременно сверкают сквозь волнистую пыль; рубаха ямщика, желтая, с красными ластовицами, надувается от ветра... "Хорош возвращаюсь я на родину", -- промелькнуло у Лаврецкого в голове, и он закричал: "Пошел!" -- запахнулся в шинель и плотнее прижался к подушке. Тарантас толкнуло: Лаврецкий выпрямился и широко раскрыл глаза. Перед ним на пригорке тянулась небольшая деревенька; немного вправо виднелся ветхий господский домик с закрытыми ставнями и кривым крылечком; по широкому двору, от самых ворот, росла крапива, зеленая и густая, как конопля; тут же стоял дубовый, еще крепкий амбарчик. Это было Васильевское.
   Ямщик повернул к воротам, остановил лошадей; лакей Лаврецкого приподнялся на козлах и, как бы готовясь соскочить, закричал: "Гей!". Раздался сиплый, глухой лай, но даже собаки не показалось; лакей снова приготовился соскочить и снова закричал: "Гей!". Повторился дряхлый лай, и, спустя мгновенье, на двор, неизвестно откуда, выбежал человек в нанковом кафтане, с белой как снег головой; он посмотрел, защищая глаза от солнца, на тарантас, ударил себя вдруг обеими руками по ляжкам, сперва немного заметался на месте, потом бросился отворять ворота. Тарантас въехал на двор, шурша колесами по крапиве, и остановился перед крыльцом. Белоголовый человек, весьма, по-видимому, юркий, уже стоял, широко и криво расставив ноги, на последней ступеньке, отстегнул передок, судорожно дернув кверху кожу, и, помогая барину спуститься на землю, поцеловал у него руку.
   -- Здравствуй, здравствуй, брат, -- проговорил Лаврецкий, -- тебя, кажется, Антоном зовут? Ты жив еще?
   Старик молча поклонился и побежал за ключами. Пока он бегал, ямщик сидел неподвижно, сбочась и поглядывая на запертую дверь; а лакей Лаврецкого как спрыгнул, так и остался в живописной позе, закинув одну руку на козлы. Старик принес ключи и, без всякой нужды изгибаясь, как змея, высоко поднимая локти, отпер дверь, посторонился и опять поклонился в пояс.
   "Вот я и дома, вот я и вернулся", -- подумал Лаврецкий, входя в крошечную переднюю, между тем как ставни со стуком и визгом отворялись один за другим и дневной свет проникал в опустелые покои.
  

XIX

  
   Небольшой домик, куда приехал Лаврецкий и где два года тому назад скончалась Глафира Петровна, был выстроен в прошлом столетии, из прочного соснового леса; он на вид казался ветхим, но мог простоять еще лет пятьдесят или более. Лаврецкий обошел все комнаты и, к великому беспокойству старых, вялых мух с белой пылью на спине, неподвижно сидевших под притолоками, велел всюду открыть окна: с самой смерти Глафиры Петровны никто не отпирал их. Все в доме осталось, как было. Тонконогие белые диванчики в гостиной, обитые глянцевитым серым штофом, протертые и продавленные, живо напоминали екатерининские времена; в гостиной же стояло любимое кресло хозяйки, с высокой и прямой спинкой, к которой она и в старости не прислонялась. На главной стене висел старинный портрет Федорова прадеда, Андрея Лаврецкого; темное, желчное лицо едва отделялось от почерневшего и покоробленного фона; небольшие злые глаза угрюмо глядели из-под нависших, словно опухших век; черные волосы без пудры щеткой вздымались над тяжелым, изрытым лбом. На угле портрета висел венок из запыленных иммортелей. "Сами Глафира Петровна изволили плести", -- доложил Антон. В спальне возвышалась узкая кровать, под пологом из стародавней, весьма добротной полосатой материи; горка полинялых подушек и стеганое жидкое одеяльце лежали на кровати, а у изголовья висел образ "Введение во храм пресвятой богородицы", -- тот самый образ, к которому старая девица, умирая одна и всеми забытая, в последний раз приложилась уже хладеющими губами. Туалетный столик из штучного дерева, с медными бляхами и кривым зеркальцем, с почернелой позолотой, стоял у окна. Рядом с спальней находилась образная, маленькая комнатка, с голыми стенами и тяжелым киотом в угле; на полу лежал истертый, закапанный воском коверчик; Глафира Петровна клала на нем земные поклоны. Антон отправился с лакеем Лаврецкого отпирать конюшню и сарай; на место его явилась старушка, чуть ли не ровесница ему, повязанная платком по самые брови; голова ее тряслась и глаза глядели тупо, но выражали усердие, давнишнюю привычку служить безответно, и в то же время -- какое-то почтительное сожаление. Она подошла к ручке Лаврецкого и остановилась у двери в ожидании приказаний. Он решительно не помнил, как ее звали, не помнил даже, видел ли ее когда-нибудь; оказалось, что ее звали Апраксеей; лет сорок тому назад та же Глафира Петровна сослала ее с барского двора и велела ей быть птичницей; впрочем, она говорила мало, словно из ума выжила, а глядела подобострастно. Кроме этих двух стариков да трех пузатых ребятишек в длинных рубашонках, Антоновых правнуков, жил еще на барском дворе однорукий бестягольный мужичонка; он бормотал, как тетерев, и не был способен ни на что; не многим полезнее его была дряхлая собака, приветствовавшая лаем возвращение Лаврецкого: она уже лет десять сидела на тяжелой цепи, купленной по распоряжению Глафиры Петровны, и едва-едва была в состоянии двигаться и влачить свою ношу. Осмотрев дом, Лаврецкий вышел в сад и остался им доволен. Он весь зарос бурьяном, лопухами, крыжовником и малиной; но в нем было много тени, много старых лип, которые поражали своею громадностью и странным расположением сучьев; они были слишком тесно посажены и когда-то -- лет сто тому назад -- стрижены. Сад оканчивался небольшим светлым прудом с каймой из высокого красноватого тростника. Следы человеческой жизни глохнут очень скоро: усадьба Глафиры Петровны не успела одичать, но уже казалась погруженной в ту тихую дрему, которой дремлет все на земле, где только нет людской, беспокойной заразы. Федор Иваныч прошелся также по деревне; бабы глядели на него с порогу своих изб, подпирая щеку рукою; мужики издали кланялись, дети бежали прочь, собаки равнодушно лаяли. Ему наконец захотелось есть; но он ожидал свою прислугу и повара только к вечеру; обоз с провизией из Лавриков еще не прибывал, -- пришлось обратиться к Антону. Антон сейчас распорядился: поймал, зарезал и ощипал старую курицу; Апраксея долго терла и мыла ее, стирая ее, как белье, прежде чем положила ее в кастрюлю; когда она, наконец, сварилась, Антон накрыл и убрал стол, поставил перед прибором почерневшую солонку аплике о трех ножках и граненый графинчик с круглой стеклянной пробкой и узким горлышком; потом доложил Лаврецкому певучим голосом, что кушанье готово, -- и сам стал за его стулом, обвернув правый кулак салфеткой и распространяя какой-то крепкий, древний запах, подобный запаху кипарисового дерева. Лаврецкий отведал супу и достал курицу; кожа ее была вся покрыта крупными пупырушками; толстая жила шла по каждой ноге, мясо отзывалось древесиной и щелоком. Пообедав, Лаврецкий сказал, что он выпил бы чаю, если... "Сею минуту-с подам-с", -- перебил его старик -- и сдержал свое обещание. Сыскалась щепотка чаю, завернутая в клочок красной бумажки; сыскался небольшой, но прерьяный и шумливый самоварчик, сыскался и сахар в очень маленьких, словно обтаявших кусках. Лаврецкий напился чаю из большой чашки; он еще с детства помнил эту чашку: игорные карты были изображены на ней, из нее пили только гости, -- и он пил из нее, словно гость. К вечеру прибыла прислуга; Лаврецкому не захотелось лечь в теткиной кровати; он велел постлать себе постель в столовой. Погасив свечку, он долго глядел вокруг себя и думал невеселую думу; он испытывал чувство, знакомое каждому человеку, которому приходится в первый раз ночевать в давно необитаемом месте; ему казалось, что обступившая его со всех сторон темнота не могла привыкнуть к новому жильцу, что самые стены дома недоумевают. Наконец он вздохнул, натянул на себя одеяло и заснул. Антон дольше всех остался на ногах; он долго шептался с Апраксеей, охал вполголоса, раза два перекрестился; они оба не ожидали, чтобы барин поселился у них в Васильевском, когда у него под боком было такое славное именье с отлично устроенной усадьбой; они и не подозревали, что самая эта усадьба была противна Лаврецкому; она возбуждала в нем тягостные воспоминания. Нашептавшись вдоволь, Антон взял палку, поколотил по висячей, давно безмолвной доске у амбара и тут же прикорнул на дворе, ничем не прикрыв свою белую голову. Майская ночь была тиха и ласкова, -- и сладко спалось старику.
  

XX

  
   На другой день Лаврецкий встал довольно рано, потолковал со старостой, побывал на гумне, велел снять цепь с дворовой собаки, которая только полаяла немного, но даже не отошла от своей конуры, -- и, вернувшись домой, погрузился в какое-то мирное оцепенение, из которого не выходил целый день. "Вот когда я попал на самое дно реки", -- сказал он самому себе не однажды. Он сидел под окном, не шевелился и словно прислушивался к теченью тихой жизни, которая его окружала, к редким звукам деревенской глуши. Вот где-то за крапивой кто-то напевает тонким-тонким голоском; комар словно вторит ему. Вот он перестал, а комар все пищит: сквозь дружное, назойливо жалобное жужжанье мух раздается гуденье толстого шмеля, который то и дело стучится головой о потолок; петух на улице закричал, хрипло вытягивая последнюю ноту, простучала телега, на деревне скрыпят ворота. "Чего?" -- задребезжал вдруг бабий голос. "Ох ты, мой сударик", -- говорит Антон двухлетней девочке, которую нянчит на руках. "Квас неси", -- повторяет тот же бабий голос, -- и вдруг находит тишина мертвая; ничто не стукнет, не шелохнется; ветер листком не шевельнет; ласточки несутся без крика одна за другой по земле, и печально становится на душе от их безмолвного налета. "Вот когда я на дне реки, -- думает опять Лаврецкий. -- И всегда, во всякое время тиха и неспешна здесь жизнь, -- думает он, -- кто входит в ее круг -- покоряйся: здесь незачем волноваться, нечего мутить; здесь только тому и удача, кто прокладывает свою тропинку не торопясь, как пахарь борозду плугом. И какая сила кругом, какое здоровье в этой бездейственной тиши! Вот тут, под окном, коренастый лопух лезет из густой травы; над ним вытягивает зоря свой сочный стебель, богородицыны слезки еще выше выкидывают свои розовые кудри; а там, дальше, в полях, лоснится рожь, и овес уже пошел в трубочку, и ширится во всю ширину свою каждый лист на каждом дереве, каждая травка на своем стебле. На женскую любовь ушли мои лучшие года, -- продолжает думать Лаврецкий, -- пусть же вытрезвит меня здесь скука, пусть успокоит меня, подготовит к тому, чтобы и я умел не спеша делать дело". И он снова принимается прислушиваться к тишине, ничего не ожидая -- и в то же время как будто беспрестанно ожидая чего-то; тишина обнимает его со всех сторон, солнце катится тихо по спокойному синему небу, и облака тихо плывут по нем; кажется, они знают, куда и зачем они плывут. В то самое время в других местах на земле кипела, торопилась, грохотала жизнь; здесь та же жизнь текла неслышно, как вода по болотным травам; и до самого вечера Лаврецкий не мог оторваться от созерцания этой уходящей, утекающей жизни; скорбь о прошедшем таяла в его душе, как весенний снег, и -- странное дело! -- никогда не было в нем так глубоко и сильно чувство родины.
  

XXI

  
   В течение двух недель Федор Иваныч привел домик Глафиры Петровны в порядок, расчистил двор, сад; из Лавриков привезли ему удобную мебель, из города вино, книги, журналы; на конюшне появились лошади; словом, Федор Иваныч обзавелся всем нужным и начал жить -- не то помещиком, не то отшельником. Дни его проходили однообразно; но он не скучал, хотя никого не видел; он прилежно и внимательно занимался хозяйством, ездил верхом по окрестностям, читал. Впрочем, он читал мало: ему приятнее было слушать рассказы старика Антона. Обыкновенно Лаврецкий садился с трубкой табаку и чашкой холодного чаю к окну; Антон становился у двери, заложив назад руки, и начинал свои неторопливые рассказы о стародавних временах, о тех баснословных временах, когда овес и рожь продавались не мерками, а в больших мешках, по две и по три копейки за мешок; когда во все стороны, даже под городом, тянулись непроходимые леса, нетронутые степи. "А теперь, -- жаловался старик, которому уже стукнуло лет за восемьдесят, -- так все вырубили да распахали, что проехать негде". Также рассказывал Антон много о своей госпоже, Глафире Петровне: какие они были рассудительные и бережливые; как некоторый господин, молодой сосед, подделывался было к ним, часто стал наезжать, и как они для него изволили даже надевать свой праздничный чепец, с лентами цвету массака и желтое платье из трю-трю-левантина; но как потом, разгневавшись на господина соседа за неприличный вопрос: "Что, мол, должон быть у вас, сударыня, капитал?" -- приказали ему от дому отказать, и как они тогда же приказали, чтоб все после их кончины, до самомалейшей тряпицы, было представлено Федору Ивановичу. И точно, Лаврецкий нашел весь теткин скарб в целости, не выключая праздничного чепца с лентами цвета массака и желтого платья из трю-трю-левантина. Старинных бумаг и любопытных документов, на которые рассчитывал Лаврецкий, не оказалось никаких, кроме одной ветхой книжки, в которую дедушка его, Петр Андреич, вписывал то "Празднование в городе Санкт-Петербурге замирения, заключенного с Турецкой империей его сиятельством князем Александр Александровичем Прозоровским"; то рецепт грудного декохта с примечанием: "Сие наставление дано генеральше Прасковье Федоровне Салтыковой от протопресвитера церкви Живоначальныя троицы Феодора Авксентьевича"; то политическую новость следующего рода: "О тиграх французах что-то замолкло", -- и тут же рядом: "В Московских ведомостях показано, что скончался господин премиер-маиор Михаил Петрович Колычев. Не Петра ли Васильевича Колычева сын?" Лаврецкий нашел также несколько старых календарей и сонников и таинственное сочинение г. Амбодика; много воспоминаний возбудили в нем давно забытые, но знакомые "Символы и эмблемы". В туалетном столике Глафиры Петровны Лаврецкий нашел небольшой пакет, завязанный черной ленточкой, запечатанный черным сургучом и засунутый в самую глубь ящика. В пакете лежали лицом к лицу пастелевый портрет его отца в молодости, с мягкими кудрями, рассыпанными по лбу, с длинными томными глазами и полураскрытым ртом, и почти стертый портрет бледной женщины в белом платье, с белым розаном в руке, -- его матери. С самой себя Глафира Петровна никогда не позволяла снять портрета. "Я, батюшка Федор Иваныч, -- говаривал Лаврецкому Антон, -- хоша и в господских хоромах тогда жительства не имел, а вашего прадедушку, Андрея Афанасьевича, помню, как же: мне, когда они скончались, восьмнадцатый годочек пошел. Раз я им в саду встрелся, -- так даже поджилки затряслись; однако они ничего, только спросили, как зовут, и в свои покои за носовым платком послали. Барин был, что и говорить -- и старшого над собой не знал. Потому была, доложу вам, у вашего прадедушки чудная така ладанка; с Афонской горы им монах ту ладанку подарил. И сказал он ему этта монах-то: "За твое, боярин, радушие сие тебе дарю; носи -- и суда не бойся". Ну, да ведь тогда, батюшка, известно, какие были времена: что барин восхотел, то и творил. Бывало, кто даже из господ вздумает им перечить, так они только посмотрят на него да скажут: "Мелко плаваешь", -- самое это у них было любимое слово. И жил он, ваш блаженныя памяти прадедушка, в хоромах деревянных малых; а что добра после себя оставил, серебра что, всяких запасов, все подвалы битком набиты были. Хозяин был. Тот-то графинчик, что вы похвалить изволили, их был: из него водку кушали. А вот дедушка ваш, Петр Андреич, и палаты себе поставил каменные, а добра не нажил; все у них пошло хинею; и жили они хуже папенькиного, и удовольствий никаких себе не производили, -- а денежки все порешил, и помянуть его нечем, ложки серебряной от них не осталось, и то еще спасибо, Глафира Петровна порадела".
   -- А правда ли, -- перебивал его Лаврецкий, -- ее старой колотовкой звали?
   -- Да ведь кто звал! -- возражал с неудовольствием Антон.
   -- А что, батюшка, -- решился спросить однажды старик, -- что наша барынька, где изволит свое пребывание иметь?
   -- Я развелся с женою, -- проговорил с усилием Лаврецкий, -- пожалуйста, не спрашивай о ней.
   -- Слушаю-с, -- печально возразил старик.
   По прошествии трех недель Лаврецкий поехал верхом в О... к Калитиным и провел у них вечер. Лемм был у них; он очень понравился Лаврецкому. Хотя, по милости отца, он ни на каком инструменте не играл, однако страстно любил музыку, музыку дельную, классическую. Паншина в тот вечер у Калитиных не было. Губернатор услал его куда-то за город. Лиза играла одна и очень отчетливо; Лемм оживился, расходился, свернул бумажку трубочкой и дирижировал. Марья Дмитриевна сперва смеялась, глядя на него, потом ушла спать; по ее словам, Бетговен слишком волновал ее нервы. В полночь Лаврецкий проводил Лемма на квартиру и просидел у него до трех часов утра. Лемм много говорил; сутулина его выпрямилась, глаза расширились и заблистали; самые волосы приподнялись над лбом. Уже так давно никто не принимал в нем участья, а Лаврецкий, видимо, интересовался им, заботливо и внимательно расспрашивал его. Старика это тронуло; он кончил тем, что показал гостю свою музыку, сыграл и даже спел мертвенным голосом некоторые отрывки из своих сочинений, между прочим целую положенную им на музыку балладу Шиллера "Фридолин". Лаврецкий похвалил его, заставил кое-что повторить и, уезжая, пригласил его к себе погостить на несколько дней. Лемм, проводивший его до улицы, тотчас согласился и крепко пожал его руку; но, оставшись один на свежем и сыром воздухе, при только что занимавшейся заре, оглянулся, прищурился, съежился и, как виноватый, побрел в свою комнатку. "Ich bin wohl nicht klug" (я не в своем уме), -- пробормотал он, ложась в свою жесткую и короткую постель. Он попытался сказаться больным, когда, несколько дней спустя, Лаврецкий заехал за ним в коляске, но Федор Иваныч вошел к нему в комнату и уговорил его. Сильнее всего подействовало на Лемма то обстоятельство, что Лаврецкий собственно для него велел привезти к себе в деревню фортепьяно из города. Они вдвоем отправились к Калитиным и провели у них вечер, но уже не так приятно, как в последний раз. Паншин был там, много рассказывал о своей поездке, очень забавно передразнивал и представлял виденных им помещиков; Лаврецкий смеялся, но Лемм не выходил из своего угла, молчал, тихо шевелился весь, как паук, глядел угрюмо и тупо и оживился только тогда, когда Лаврецкий стал прощаться. Даже сидя в коляске, старик продолжал дичиться и ежиться; но тихий, теплый воздух, легкий ветерок, легкие тени, запах травы, березовых почек, мирное сиянье безлунного звездного неба, дружный топот и фыркание лошадей -- все обаяния дороги, весны, ночи спустились в душу бедного немца, и он сам первый заговорил с Лаврецким.
  

XXII

  
   Он стал говорить о музыке, о Лизе, потом опять о музыке. Он как будто медленнее произносил слова, когда говорил о Лизе. Лаврецкий навел речь на его сочинение и, полушутя, предложил ему написать для него либретто.
   -- Гм, либретто! -- возразил Лемм, -- нет, это не по мне: у меня уже нет той живости, той игры вооброжения, которая необходима для оперы; я уже теперь лишился сил моих... Но если б я мог еще что-нибудь сделать, я бы удовольствовался романсом; конечно, я желал бы хороших слов...
   Он умолк и долго сидел неподвижно и подняв глаза на небо.
   -- Например, -- проговорил он наконец, -- что-нибудь в таком роде: вы, звезды, о вы, чистые звезды!..
   Лаврецкий слегка обернулся к нему лицом и стал глядеть на него.
   -- Вы, звезды, чистые звезды, -- повторил Лемм... -- вы взираете одинаково на правых и на виновных... но одни невинные сердцем, -- или что-нибудь в этом роде... вас понимают, то есть нет, -- вас любят. Впрочем, я не поэт, куда мне! Но что-нибудь в этом роде, что-нибудь высокое.
   Лемм отодвинул шляпу на затылок; в тонком сумраке светлой ночи лицо его казалось бледнее и моложе.
   -- И вы тоже, -- продолжал он постепенно утихавшим голосом, -- вы знаете, кто любит, кто умеет любить, потому что вы, чистые, вы одни можете утешить... Нет, это все не то! Я не поэт, -- промолвил он, -- но что-нибудь в этом роде...
   -- Мне жаль, что и я не поэт, -- заметил Лаврецкий.
   -- Пустые мечтанья! -- возразил Лемм и углубился в угол коляски. Он закрыл глаза, как бы собираясь заснуть.
   Прошло несколько мгновений... Лаврецкий прислушался... "Звезды, чистые звезды, любовь", -- шептал старик.
   "Любовь", -- повторил про себя Лаврецкий, задумался -- и тяжело стало у него на душе.
   -- Прекрасную вы написали музыку на Фридолина, Христофор Федорыч, -- промолвил он громко, -- а как вы полагаете, этот Фридолин, после того как граф привел его к жене, ведь он тут-то и сделался ее любовником, а?
   -- Это вы так думаете, -- возразил Лемм, -- потому что, вероятно, опыт... -- Он вдруг умолк и в смущении отвернулся. Лаврецкий принужденно засмеялся, тоже отвернулся и стал глядеть на дорогу.
   Звезды уже начинали бледнеть и небо серело, когда коляска подъехала к крыльцу домика в Васильевском. Лаврецкий проводил своего гостя в назначенную ему комнату, вернулся в кабинет и сел перед окном. В саду пел соловей свою последнюю, передрассветную песнь. Лаврецкий вспомнил, что и у Калитиных в саду пел соловей; он вспомнил также тихое движение Лизиных глаз, когда, при первых его звуках, они обратились к темному окну. Он стал думать о ней, и сердце в нем утихло. "Чистая девушка, -- проговорил он вполголоса, -- чистые звезды", -- прибавил он с улыбкой и спокойно лег спать.
   А Лемм долго сидел на своей кровати с нотной тетрадкой на коленях. Казалось, небывалая, сладкая мелодия собиралась посетить его: он уже горел и волновался, он чувствовал уже истому и сладость ее приближения... но он не дождался ее...
   -- Не поэт и не музыкант! -- прошептал он наконец... И усталая голова его тяжело опустилась на подушку.
  

XXIII

  
   На другое утро хозяин и гость пили чай в саду под старой липой.
   -- Маэстро! -- сказал, между прочим, Лаврецкий, -- вам придется скоро сочинять торжественную кантату.
   -- По какому случаю?
   -- А по случаю бракосочетания господина Паншина с Лизой. Заметили ли вы, как он вчера за ней ухаживал? Кажется, у них уже все идет на лад.
   -- Этого не будет! -- воскликнул Лемм.
   -- Почему?
   -- Потому что это невозможно. Впрочем, -- прибавил он погодя немного, -- на свете все возможно. Особенно здесь у вас, в России,
   -- Россию мы оставим пока в стороне; но что же дурного находите вы в этом браке?
   -- Все дурно, все. Лизавета Михайловна девица справедливая, серьезная, с возвышенными чувствами, а он... он ди-ле-тант, одним словом.
   -- Да ведь она его любит?
   Лемм встал со скамейки.
   -- Нет, она его не любит, то есть она очень чиста сердцем и не знает сама, что это значит: любить. Мадам фон-Калитин ей говорит, что он хороший молодой человек, а она слушается мадам фон-Калитин, потому что она еще совсем дитя, хоть ей и девятнадцать лет: молится утром, молится вечером, -- и это очень похвально; но она его не любит. Она может любить одно прекрасное, а он не прекрасен, то есть душа его не прекрасна.
   Лемм произнес всю эту речь связно и с жаром, расхаживая маленькими шагами взад и вперед перед чайным столиком и бегая глазами по земле.
   -- Дражайший маэстро! -- воскликнул вдруг Лаврецкий, -- мне сдается, что вы сами влюблены в мою кузину.
   Лемм вдруг остановился.
   -- Пожалуйста, -- начал он неверным голосом, -- не шутите так надо мною. Я не безумец: я в темную могилу гляжу, не в розовую будущность.
   Лаврецкому стало жаль старика; он попросил у него прощения. Лемм после чая сыграл ему свою кантату, а за обедом, вызванный самим Лаврецким, опять разговорился о Лизе. Лаврецкий слушал его со вниманием и любопытством.
   -- Как вы думаете, Христофор Федорыч, -- сказал он наконец, -- ведь у нас теперь, кажется, все в порядке, сад в полном цвету... Не пригласить ли ее сюда на день вместе с ее матерью и моей старушкой-теткой, а? Вам это будет приятно?
   Лемм наклонил голову над тарелкой.
   -- Пригласите, -- проговорил он чуть слышно.
   -- А Паншина не надобно?
   -- Не надобно, -- возразил старик с почти детской улыбкой.
   Два дня спустя Федор Иваныч отправился в город к Калитиным.
  

XXIV

  
   Он застал всех дома, но он не тотчас объявил им о своем намерении; он хотел сперва переговорить наедине с Лизой. Случай помог ему: их оставили вдвоем в гостиной. Они разговорились; она успела уже привыкнуть к нему, -- да она и вообще никого не дичилась. Он слушал ее, глядел ей в лицо и мысленно твердил слова Лемма, соглашался с ним. Случается иногда, что два уже знакомых, но не близких друг другу человека внезапно и быстро сближаются в течение нескольких мгновений -- и сознание этого сближения тотчас выражается в их взглядах, в их дружелюбных и тихих усмешках, в самых их движениях. Именно это случилось с Лаврецким и Лизой. "Вот он какой", -- подумала она, ласково глядя на него; "вот ты какая", -- подумал и он. А потому он не очень удивился, когда она, не без маленькой, однако, запинки, объявила ему, что давно имеет на сердце сказать ему что-то, но боится его рассердить.
   -- Не бойтесь, говорите, -- промолвил он и остановился перед ней.
   Лиза подняла на него свои ясные глаза.
   -- Вы такие добрые, -- начала она и в то же время подумала: "Да, он точно добрый..." -- Вы извините меня, я бы не должна сметь говорить об этом с вами... но как могли вы... отчего вы расстались с вашей женой?
   Лаврецкий дрогнул, поглядел на Лизу и подсел к ней.
   -- Дитя мое, -- заговорил он, -- не прикасайтесь, пожалуйста, к этой ране; руки у вас нежные, а все-таки
   мне будет больно.
   -- Я знаю, -- продолжала Лиза, как будто не расслушав его, -- она перед вами виновата, я не хочу ее оправдывать; но как же можно разлучать то, что бог соединил?
   -- Наши убеждения на этот счет слишком различны, Лизавета Михайловна, -- произнес Лаврецкий довольно -- резко, -- мы не поймем друг друга.
   Лиза побледнела; все тело ее слегка затрепетало, но она не замолчала.
   -- Вы должны простить, -- промолвила она тихо, -- если хотите, чтобы и вас простили.
   -- Простить! -- подхватил Лаврецкий. -- Вы бы сперва должны были узнать, за кого вы просите. Простить эту женщину, принять ее опять в свой дом, ее, это пустое, бессердечное существо! И кто вам сказал, что она хочет возвратиться ко мне? Помилуйте, она совершенно довольна своим положением... Да что тут толковать! Имя ее не должно быть произносимо вами. Вы слишком чисты, вы не в состоянии даже понять такое существо.
   -- Зачем оскорблять! -- с усилием проговорила Лиза. Дрожь ее рук становилась видимой. -- Вы сами ее оставили, Федор Иваныч.
   -- Но я же вам говорю, -- возразил с невольным взрывом нетерпенья Лаврецкий, -- вы не знаете, какое это создание!
   -- Так зачем же вы женились на ней? -- прошептала Лиза и потупила глаза.
   Лаврецкий быстро поднялся со стула.
   -- Зачем я женился? Я был тогда молод и неопытен; я обманулся, я увлекся красивой внешностью. Я не знал женщин, я ничего не знал. Дай вам бог заключить более счастливый брак! но поверьте, наперед ни за что нельзя ручаться.
   -- И я могу так же быть несчастной, -- промолвила Лиза (голос ее начинал прерываться), -- но тогда надо будет покориться; я не умею говорить, но если мы не будем покоряться...
   Лаврецкий стиснул руки и топнул ногой.
   -- Не сердитесь, простите меня, -- торопливо произнесла Лиза.
   В это мгновенье вошла Марья Дмитриевна. Лиза встала и хотела удалиться.
   -- Постойте, -- неожиданно крикнул ей вслед Лаврецкий. -- У меня есть до вашей матушки и до вас великая просьба: посетите меня на моем новоселье. Вы знаете, я завел фортепьяно; Лемм гостит у меня; сирень теперь цветет; вы подышите деревенским воздухом и можете вернуться в тот же день, -- согласны вы?
   Лиза взглянула на мать, а Марья Дмитриевна приняла болезненный вид; но Лаврецкий не дал ей разинуть рта и тут же поцеловал у ней обе руки. Марья Дмитриевна, всегда чувствительная на ласку и уже вовсе не ожидавшая такой любезности от "тюленя", умилилась душою и согласилась. Пока она соображала, какой бы назначить день; Лаврецкий подошел к Лизе и, все еще взволнованный, украдкой шепнул ей: "Спасибо, вы добрая девушка; я виноват..." И ее бледное лицо заалелось веселой и стыдливой улыбкой; глаза ее тоже улыбнулись, -- она до того мгновенья боялась, не оскорбила ли она его.
   -- Владимир Николаич с нами может ехать? -- спросила Марья Дмитриевна.
   -- Конечно, -- возразил Лаврецкий, -- но не лучше ли нам быть в своем семейном кружке?
   -- Да ведь, кажется... -- начала было Марья Дмитриевна... -- впрочем, как хотите, -- прибавила она.
   Решено было взять Леночку и Шурочку. Марфа Тимофеевна отказалась от поездки.
   -- Тяжело мне, свет, -- сказала она, -- кости старые ломать; и ночевать у тебя, чай, негде; да мне и не спится в чужой постели. Пусть эта молодежь скачет.
   Лаврецкому уже не удалось более побывать наедине с Лизой; но он так глядел на нее, что ей и хорошо становилось, и стыдно немножко, и жалко его. Прощаясь с ней, он крепко пожал ей руку; она задумалась, оставшись одна.
  

XXV

  
   Когда Лаврецкий вернулся домой, его встретил на пороге гостиной человек высокого роста и худой, в затасканном синем сюртуке, с морщинистым, но оживленным лицом, с растрепанными седыми бакенбардами, длинным прямым носом и небольшими воспаленными глазками. Это был Михалевич, бывший его товарищ по университету. Лаврецкий сперва не узнал его, но горячо его обнял, как только тот назвал себя. Они не виделись с Москвы. Посыпались восклицания, расспросы; выступили на свет божий давно заглохшие воспоминания. Торопливо выкуривая трубку за трубкой, отпивая по глотку чаю и размахивая длинными руками, Михалевич рассказал Лаврецкому свои похождения; в них не было ничего очень веселого, удачей в предприятиях своих он похвастаться не мог, -- а он беспрестанно смеялся сиплым нервическим хохотом. Месяц тому назад получил он место в частной конторе богатого откупщика, верст за триста от города О..., и, узнав о возвращении Лаврецкого из-за границы, свернул с дороги, чтобы повидаться с старым приятелем. Михалевич говорил так же порывисто, как и в молодости, шумел и кипел по-прежнему. Лаврецкий упомянул было о своих обстоятельствах, но Михалевич перебил его, поспешно пробормотав: "Слышал, брат, слышал, -- кто это мог ожидать?" -- и тотчас перевел разговор в область общих рассуждений.
   -- Я, брат, -- промолвил он, -- завтра должен ехать; сегодня мы, уж ты извини меня, ляжем поздно. Мне хочется непременно узнать, что ты, какие твои мнения, убежденья, чем ты стал, чему жизнь тебя научила? (Михалевич придерживался еще фразеологии тридцатых годов.) Что касается до меня, я во многом изменился, брат: волны жизни упали на мою грудь, -- кто, бишь, это сказал? -- хотя в важном, существенном я не изменился; я по-прежнему верю в добро, в истину; но я не только верю, -- я верую теперь, да -- я верую, верую. Послушай, ты знаешь, я пописываю стихи; в них поэзии нет, но есть правда. Я тебе прочту мою последнюю пиесу: в ней я выразил самые задушевные мои убеждения. Слушай.
   Михалевич принялся читать свое стихотворение; оно было довольно длинно и оканчивалось следующими стихами:
   Новым чувствам всем сердцем отдался, Как ребенок душою я стал: И я сжег все, чему поклонялся, Поклонился всему, что сжигал.
   Произнося последние два стиха, Михалевич чуть не заплакал; легкие судороги -- признак сильного чувства -- пробежали по его широким губам, некрасивое лицо его просветлело. Лаврецкий слушал его, слушал... дух противоречия зашевелился в нем: его раздражала всегда готовая, постоянно кипучая восторженность московского студента. Четверти часа не прошло, как уже загорелся между ними спор, один из тех нескончаемых споров, на который способны только русские люди. С оника, после многолетней разлуки, проведенной в двух различных мирах, не понимая ясно ни чужих, ни даже собственных мыслей, цепляясь за слова и возражая одними словами, заспорили они о предметах самых отвлеченных -- и спорили так, как будто дело шло о жизни и смерти обоих: голосили и вопили так, что все люди всполошились в доме, а бедный Лемм, который с самого приезда Михалевича заперся у себя в комнате, почувствовал недоуменье и начал даже чего-то смутно бояться.
   -- Что же ты после этого? разочарованный? -- кричал Михалевич в первом часу ночи.
   -- Разве разочарованные такие бывают? -- возражал Лаврецкий, -- те все бывают бледные и больные -- а хочешь, я тебя одной рукой подниму?
   -- Ну, если не разочарований, то скептык, это еще хуже (выговор Михалевича отзывался его родиной, Малороссией). А с какого права можешь ты быть скептиком? Тебе в жизни не повезло, положимте этом твоей вины не было: ты был рожден с душой страстной, любящей, а тебя насильственно отводили от женщин; первая попавшаяся женщина должна была тебя обмануть.
   -- Она и тебя обманула, -- заметил угрюмо Лаврецкий.
   -- Положим, положим; я был тут орудием судьбы, -- впрочем, что это я вру, -- судьбы тут нету; старая привычка неточно выражаться. Но что ж это доказывает?
   -- Доказывает то, что меня с детства вывихнули.
   -- А ты себя вправь! на то ты человек, ты мужчина; энергии тебе не занимать стать! -- Но как бы то ни было, разве можно, разве позволительно -- частный, так сказать, факт возводить в общий закон, в непреложное правило?
   -- Какое тут правило? -- перебил Лаврецкий, -- я не признаю...
   -- Нет, это твое правило, правило, -- перебивал его в свою очередь Михалевич.
   -- Ты эгоист, вот что! -- гремел он час спустя, -- ты желал самонаслажденья, ты желал счастья в жизни, ты хотел жить только для себя...
   -- Что такое самонаслажденье?
   -- И все тебя обмануло; все рухнуло под твоими ногами.
   -- Что такое самонаслажденье, спрашиваю я тебя?
   -- И оно должно было рухнуть. Ибо ты искал опоры там, где ее найти нельзя, ибо ты строил свой дом на зыбком песке...
   -- Говори ясней, без сравнений, ибо я тебя не понимаю.
   -- Ибо, -- пожалуй, смейся, -- ибо нет в тебе веры, нет теплоты сердечной; ум, все один только копеечный ум... ты просто жалкий, отсталый вольтериянец -- вот ты кто!
   -- Кто, я вольтериянец?
   -- Да, такой же, как твой отец, и сам того не подозреваешь.
   -- После этого, -- воскликнул Лаврецкий, -- я вправе сказать, что ты фанатик!
   -- Увы! -- возразил с сокрушеньем Михалевич, -- я, к несчастью, ничем не заслужил еще такого высокого наименования...
   -- Я теперь нашел, как тебя назвать, -- кричал тот же Михалевич в третьем часу ночи, -- ты не скептик, не разочарованный, не вольтериянец, ты -- байбак, и ты злостный байбак, байбак с сознаньем, не наивный бай бак. Наивные байбаки лежат себе на печи и ничего не делают, потому что не умеют ничего делать; они и не думают ничего, а ты мыслящий человек -- и лежишь; ты мог бы что-нибудь делать -- и ничего не делаешь; лежишь сытым брюхом кверху и говоришь: так оно и следует, лежать-то, потому что все, что люди ни делают, -- все вздор и ни к чему не ведущая чепуха.
   -- Да с чего ты взял, что я лежу? -- твердил Лаврецкий, -- почему ты предполагаешь во мне такие мысли?
   -- А сверх того, вы все, вся ваша братия, -- продолжал неугомонный Михалевич, -- начитанные байбаки. Вы знаете, на какую ножку немец хромает, знаете, что плохо у англичан и у французов, -- и вам ваше жалкое знание в подспорье идет, лень вашу постыдную, бездействие ваше гнусное оправдывает. Иной даже гордится тем, что я, мол, вот умница -- лежу, а те, дураки, хлопочут. Да! А то есть у нас такие господа -- впрочем, я это говорю не на твой счет, -- которые всю жизнь свою проводят в каком-то млении скуки, привыкают к ней, сидят в ней, как... как грыб в сметане, -- подхватил Михалевич и сам засмеялся своему сравнению. -- О, это мление скуки -- гибель русских людей! Весь век собирается работать противный байбак...
   -- Да что ж ты бранишься! -- вопил в свою очередь Лаврецкий. -- Работать... делать... Скажи лучше, что делать, а не бранись, Демосфен полтавский!
   -- Вишь, чего захотел! Это я тебе не скажу, брат; это всякий сам должен знать, -- возражал с иронией Демосфен. -- Помещик, дворянин -- и не знает, что делать! Веры нет, а то бы знал; веры нет -- и нет окровения.
   -- Дай же по крайней мере отдохнуть, черт; дай оглядеться, -- молил Лаврецкий.
   -- Ни минуты отдыха, ни секунды! -- возражал с повелительным движением руки Михалевич. -- Ни одной секунды! Смерть не ждет, и жизнь ждать не должна.
   -- И когда же, где же вздумали люди обайбачиться? -- кричал он в четыре часа утра, но уже несколько осипшим голосом. -- У нас! теперь! в России! когда на каждой отдельной личности лежит долг, ответственность великая перед богом, перед народом, перед самим собою! Мы спим, а время уходит; мы спим...
   -- Позволь мне тебе заметить, -- промолвил Лаврецкий, -- что мы вовсе не спим теперь, а скорее другим не даем спать. Мы, как петухи, дерем горло. По-- слушай-ка, это, никак, уже третьи кричат.
   Эта выходка рассмешила и успокоила Михалевича. "До завтра", -- проговорил он с улыбкой и всунул трубку в кисет. "До завтра", -- повторил Лаврецкий. Но друзья еще более часу беседовали... Впрочем, голоса их не возвышались более, и речи их были тихие, грустные, добрые речи.
   Михалевич уехал на другой день, как ни удерживал его Лаврецкий. Федору Ивановичу не удалось убедить его остаться; но наговорился он с ним досыта. Оказалось, что у Михалевича гроша за душой не было. Лаврецкий уже накануне с сожалением заметил в нем все признаки и привычки застарелой бедности: сапоги у него были сбиты, сзади на сюртуке недоставало одной пуговицы, руки его не ведали перчаток, в волосах торчал пух; приехавши, он и не подумал попросить умыться, а за ужином ел, как акула, раздирая руками мясо и с треском перегрызая кости своими крепкими черными зубами. Оказалось также, что служба но пошла ему впрок, что все надежды свои он возлагал на откупщика, который взял его единственно для того, чтобы иметь у себя в конторе "образованного человека". Со всем тем Михалевич не унывал и жил себе циником, идеалистом, поэтом, искренно радея и сокрушаясь о судьбах человечества, о собственном призвании -- и весьма мало заботясь о том, как бы не умереть с голоду. Михалевич женат не был, но влюблялся без счету и писал стихотворения на всех своих возлюбленных; особенно пылко воспел он одну таинственную чернокудрую "панну"... Ходили, правда, слухи, будто эта панна была простая жидовка, хорошо известная многим кавалерийским офицерам... но, как подумаешь -- разве и это не все равно?
   С Леммом Михалевич не сошелся: немца, с непривычки, запугали его многошумные речи, его резкие манеры... Горемыка издали тотчас чует другого горемыку, но под старость редко сходится с ним, и это нисколько не удивительно: ему с ним нечем делиться, -- даже надеждами.
   Перед отъездом Михалевич еще долго беседовал с Лаврецким, пророчил ему гибель, если он не очнется, умолял его серьезно заняться бытом своих крестьян, ставил себя в пример, говоря, что он очистился в горниле бед, -- и тут же несколько раз назвал себя счастливым человеком, сравнил себя с птицей небесной, с лилией долины...
   -- С черной лилией, во всяком случае, -- заметил Лаврецкий.
   -- Э, брат, не аристократничай, -- возразил добродушно Михалевич, -- а лучше благодари бога, что и в твоих жилах течет честная плебейская кровь. Но я вижу, тебе нужно теперь какое-нибудь чистое, неземное существо, которое исторгло бы тебя из твоей апатии...
   -- Спасибо, брат, -- промолвил Лаврецкий, -- с меня будет этих неземных существ.
   -- Молчи, цынык! -- воскликнул Михалевич.
   -- "Циник", -- поправил его Лаврецкий.
   -- Именно цынык, -- повторил, не смущаясь, Михалевич.
   Даже сидя в тарантасе, куда вынесли его плоский, желтый, до странности легкий чемодан, он еще говорил; окутанный в какой-то испанский плащ с порыжелым воротником и львиными лапами вместо застежек, он еще развивал свои воззрения на судьбы России и водил смуглой рукой по воздуху, как бы рассеивая семена будущего благоденствия. Лошади тронулись наконец... "Помни мои последние три слова, -- закричал он, высунувшись всем телом из тарантаса и стоя на балансе, -- религия, прогресс, человечность!.. Прощай!" Голова его, с нахлобученной на глаза фуражкой, исчезла. Лаврецкий остался один на крыльце -- и пристально глядел вдаль по дороге, пока тарантас не скрылся из виду. "А ведь он, пожалуй, прав, -- думал он, возвращаясь в дом, -- пожалуй что я байбак". Многие из слов Михалевича неотразимо вошли ему в душу, хоть он и спорил и не соглашался с ним. Будь только человек добр, -- его никто отразить не может.
  

XXVI

  
   Два дня спустя Марья Дмитриевна, по обещанию, прибыла со всей своей молодежью в Васильевское. Девочки побежали тотчас в сад, а Марья Дмитриевна томно прошлась по комнатам и томно все похвалила. Визит свой Лаврецкому она считала знаком великого снисхожденья, чуть не добрым поступком. Она приветливо улыбнулась, когда Антон и Апраксея, по старинной дворовой привычке, подошли к ней к ручке, и расслабленным голосом, в нос, попросила напиться чаю. К великой досаде Антона, надевшего вязаные белые перчатки, чай подал приезжей барыне не он, а наемный камердинер Лаврецкого, не понимавший, по словам старика, никаких порядков. Зато Антон за обедом взял свое: твердой стопою стал он за кресло Марьи Дмитриевны -- и уже никому не уступил своего места. Давно не бывалое появление гостей в Васильевском и встревожило и обрадовало старика: ему было приятно видеть, что с его барином хорошие господа знаются. Впрочем, не он один волновался в тот день: Лемм волновался тоже. Он надел коротенький табачного цвета фрак с острым хвостиком, туго затянул свой шейный платок и беспрестанно откашливался и сторонился с приятным и приветливым видом. Лаврецкий с удовольствием заметил, что сближение между им и Лизой продолжалось: она, как только вошла, дружелюбно протянула ему руку. После обеда Лемм достал из заднего кармана фрака, куда он то и дело запускал руку, небольшой сверток нотной бумаги и, сжав губы, молча положил его на фортепьяно. Это был романс, сочиненный им накануне на старомодные немецкие слова, в которых упоминалось о звездах. Лиза тотчас села за фортепьяно и разобрала романс... Увы! музыка оказалась запутанной и неприятно напряженной; видно было, что композитор силился выразить что-то страстное, глубокое, но ничего не вышло: усилие так и осталось одним усилием. Лаврецкий и Лиза оба это почувствовали -- и Лемм это понял: ни слова не сказав, положил он свой романс обратно в карман и, в ответ на предложение Лизы сыграть его еще раз, покачав только головой, значительно сказал: "Теперь -- баста!" -- сгорбился, съежился и отошел.
   К вечеру пошли всем обществом ловить рыбу. В пруде за садом водилось много карасей и гольцов.
   Марью Дмитриевну посадили на кресло возле берега, в тени, постлали ей ковер под ноги, дали лучшую удочку; Антон, как старый, опытный рыболов, предложил ей свои услуги. Он усердно насаживал червяков, шлепал по ним рукою, плевал на них и даже сам закидывал удочку, грациозно наклоняясь вперед всем корпусом. Марья Дмитриевна в тот же день отозвалась о нем Федору Иванычу следующей фразой на институтско-французском языке: "Il n'y a plus maintenant de ces gens comme ca comme autrefois" {"Теперь уже нет таких слуг, как бывало" (франц.).}. Лемм с двумя девочками отправился подальше, к самой плотине; Лаврецкий поместился возле Лизы. Рыба клевала беспрестанно; выхваченные караси то и дело сверкали в воздухе своими то золотыми, то серебряными боками; радостные восклицания девочек не умолкали; сама Марья Дмитриевна изнеженно взвизгнула раза два. Реже всех бралось у Лаврецкого и у Лизы; вероятно, это происходило оттого, что они меньше других обращали внимания на ловлю и дали поплавкам своим подплыть к самому берегу. Красноватый высокий камыш тихо шелестил вокруг них, впереди тихо сияла неподвижная вода, и разговор у них шел тихий. Лиза стояла на маленьком плоту; Лаврецкий сидел на наклоненном стволе ракиты; на Лизе было белое платье, перехваченное вокруг пояса широкой, тоже белой лентой; соломенная шляпа висела у ней на одной руке, -- другою она с некоторым усилием поддерживала гнуткое удилище. Лаврецкий глядел на ее чистый, несколько строгий профиль, на закинутые за уши волосы, на нежные щеки, которые загорели у ней, как у ребенка, и думал: "О, как мило стоишь ты над моим прудом!" Лиза не оборачивалась к нему, а смотрела на воду и не то щурилась, не то улыбалась. Тень от близкой липы падала на обоих.
   -- А знаете ли, -- начал Лаврецкий, -- я много размышлял о нашем последнем разговоре с вами и пришел к тому заключению, что вы чрезвычайно добры.
   -- Я совсем не с тем намерением... -- возразила было Лиза -- и застыдилась.
   -- Вы добры, -- повторил Лаврецкий. -- Я топорный человек, а чувствую, что все должны вас любить. Вот хоть бы Лемм; он просто влюблен в вас.
   Брови у Лизы -- не то чтобы нахмурились, а дрогнули; это с ней всегда случалось, когда она слышала что-нибудь неприятное.
   -- Очень он мне был жалок сегодня, -- подхватил Лаврецкий, -- с своим неудавшимся романсом. Быть молодым и не уметь -- это сносно; но состариться и не быть в силах -- это тяжело. И ведь обидно то, что не чувствуешь, когда уходят силы. Старику трудно переносить такие удары!.. Берегитесь, у вас клюет... Говорят, -- прибавил Лаврецкий, помолчав немного, -- Владимир Николаич написал очень милый романс.
   -- Да, -- отвечала Лиза, -- это безделка, но недурная.
   -- А как, по-вашему, -- спросил Лаврецкий, -- хороший он музыкант?
   -- Мне кажется, у него большие способности к музыке; но он до сих пор не занимался ею как следует.
   -- Так. А человек он хороший?
   Лиза засмеялась и быстро взглянула на Федора Иваныча.
   -- Какой странный вопрос! -- воскликнула она, вытащила удочку и далеко закинула ее снова.
   -- Отчего же странный? Я спрашиваю о нем у вас как человек, недавно сюда приехавший, как родственник.
   -- Как родственник?
   -- Да. Ведь я вам, кажется, довожусь дядей?
   -- У Владимира Николаича доброе сердце, -- заговорила Лиза, -- он умен; maman его очень любит.
   -- А вы его любите?
   -- Он хороший человек; отчего же мне его не любить?
   -- А! -- промолвил Лаврецкий и умолк. Полупечальное, полунасмешливое выражение промелькнуло у него на лице. Упорный взгляд его смущал Лизу, но она продолжала улыбаться. -- Ну, и дай бог им счастья! -- пробормотал он, наконец, как будто про себя, и отворотил голову.
   Лиза покраснела.
   -- Вы ошибаетесь, Федор Иваныч, -- сказала она, -- вы напрасно думаете... А разве вам Владимир Николаич не нравится? -- спросила она вдруг.
   -- Не нравится.
   -- Отчего же?
   -- Мне кажется, сердца-то у него и нету.
   Улыбка сошла с лица Лизы.
   -- Вы привыкли строго судить людей, -- промолвила она после долгого молчанья.
   -- Я? -- Не думаю. Какое право имею я строго судить других, помилуйте, когда я сам нуждаюсь в снисхождении? Или вы забыли, что надо мной один лени-- вый не смеется?.. А что, -- прибавил он, -- сдержали вы свое обещание?
   -- Какое?
   -- Помолились вы за меня?
   -- Да, я за вас молилась и молюсь каждый день. А вы, пожалуйста, не говорите легко об этом.
   Лаврецкий начал уверять Лизу, что ему это и в голову не приходило, что он глубоко уважает всякие убеждения; потом он пустился толковать о религии, о ее значении в истории человечества, о значении христианства...
   -- Христианином нужно быть, -- заговорила не без некоторого усилия Лиза, -- не для того, чтобы познавать небесное... там... земное, а для того, что каждый человек должен умереть.
   Лаврецкий с невольным; удивлением поднял глаза на Лизу и встретил ее взгляд.
   -- Какое это вы промолвили слово! -- сказал он.
   -- Это слово не мое, -- отвечала она.
   -- Не ваше... Но почему вы заговорили о смерти?
   -- Не знаю. Я часто о ней думаю.
   -- Часто?
   -- Да.
   -- Этого не скажешь, глядя на вас теперь: у вас такое веселое, светлое лицо, вы улыбаетесь...
   -- Да, мне очень весело теперь, -- наивно возразила Лиза.
   Лаврецкому захотелось взять ее обе руки и крепко стиснуть их...
   -- Лиза, Лиза, -- закричала Марья Дмитриевна, -- поди сюда, посмотри, какого карася я поймала.
   -- Сейчас, maman, -- отвечала Лиза и пошла к ней, а Лаврецкий остался на своей раките. "Я говорю с ней, словно я не отживший человек", -- думал он. Уходя, Лиза повесила свою шляпу на ветку; с странным, почти нежным чувством посмотрел Лаврецкий на эту шляпу, на ее длинные, немного помятые ленты. Лиза скоро к нему вернулась и опять стала на плот.
   -- Почему же вам кажется, что у Владимира Николаича сердца нет? -- спросила она несколько мгновений спустя.
   -- Я вам уже сказал, что я мог ошибиться; а впрочем, время все покажет.
   Лиза задумалась. Лаврецкий заговорил о своем житье-бытье в Васильевском, о Михалевиче, об Антоне; он чувствовал потребность говорить с Лизой, сообщить ей все, что приходило ему в душу: она так мило, так внимательно его слушала; ее редкие замечания и возражения казались ему так просты и умны. Он даже сказал ей это.
   Лиза удивилась.
   -- Право? -- промолвила она, -- а я так думала, что у меня, как у моей горничной Насти, своих слов нет. Она однажды сказала своему жениху: тебе должно быть скучно со мною; ты мне говоришь все такое хорошее, а у меня своих слов нету.
   "И слава богу!" -- подумал Лаврецкий.
  

XXVII

  
   Между тем вечер наступал, и Марья Дмитриевна изъявила желание возвратиться домой. Девочек с трудом оторвали от пруда, снарядили. Лаврецкий объявил, что проводит гостей до полдороги, и велел оседлать себе лошадь, Усаживая Марью Дмитриевну в карету, он хватился Лемма; но старика нигде не могли найти. Он тотчас исчез, как только кончилось уженье. Антон, с замечательной для его лет силой, захлопнул дверцы и сурово закричал: "Пошел, кучер!" -- Карета тронулась. На задних местах помещались Марья Дмитриевна и Лиза; на передних -- девочки и горничная. Вечер стоял теплый и тихий, и окна с обеих сторон были опущены. Лаврецкий ехал рысью возле кареты со стороны Лизы, положив руку на дверцы -- он бросил поводья на шею плавно бежавшей лошади -- и изредка меняясь двумя-тремя словами с молодой девушкой. Заря исчезла; наступила ночь, а воздух даже потеплел. Марья Дмитриевна скоро задремала; девочки и горничная заснули тоже. Быстро и ровно катилась карета; Лиза наклонилась вперед; только что поднявшийся месяц светил ей в лицо, ночной пахучий ветерок дышал ей в глаза и щеки. Ей было хорошо. Рука ее опиралась на дверцы кареты рядом с рукою Лаврецкого. И ему было хорошо: он несся по спокойной ночной теплыни, не спуская глаз с доброго молодого лица, слушая молодой и в шепоте звеневший голос, говоривший простые, добрые вещи; он и не заметил, как проехал полдороги. Он не захотел будить Марью Дмитриевну, пожал слегка руку Лизы и сказал: "Ведь мы друзья теперь, не правда ли?" Она кивнула головой, он остановил лошадь. Карета покатилась дальше, тихонько колыхаясь и ныряя; Лаврецкий отправился шагом домой. Обаянье летней ночи охватило его; все вокруг казалось так неожиданно странно и в то же время так давно и так сладко знакомо; вблизи и вдали, -- а далеко было видно, хотя глаз многого не понимал из того, что видел, -- все покоилось; молодая расцветающая жизнь сказывалась в самом этом покое. Лошадь Лаврецкого бодро шла, мерно раскачиваясь направо и налево; большая черная тень ее шла с ней рядом; было что-то таинственно приятное в топоте ее копыт, что-то веселое и чудное в гремящем крике перепелов. Звезды исчезали в каком-то светлом дыме; неполный месяц блестел твердым блеском; свет его разливался голубым потоком по небу и падал пятном дымчатого золота на проходившие близко тонкие тучки; свежесть воздуха вызывала легкую влажность на глаза, ласково охватывала все члены, лилась вольною струею в грудь. Лаврецкий наслаждался и радовался своему наслаждению. "Ну, мы еще поживем, -- думал он, -- не совсем еще нас заела..." Он не договорил: кто или что... Потом он стал думать о Лизе, о том, что вряд ли она любит Паншина; что встреться он с ней при других обстоятельствах, -- бог знает, что могло бы из этого выйти; что он понимает Лемма, хотя у ней "своих" слов нет. Да и это неправда: у ней есть свои слова... "Не говорите об этом легкомысленно", -- вспомнилось Лаврецкому. Он долго ехал, понурив голову, потом выпрямился, медленно произнес:
  
   И я сжег все, чему поклонялся,
   Поклонился всему, что сжигал... --
  
   но тотчас же ударил лошадь хлыстом и скакал вплоть до дому.
   Слезая с коня, оп в последний раз оглянулся с невольной благодарной улыбкой. Ночь, безмолвная, ласковая ночь, лежала на холмах и на долинах; издали, из ее благовонной глубины, бог знает откуда -- с неба ли, с земли, -- тянуло тихим и мягким теплом. Лаврецкий послал последний поклон Лизе и взбежал на крыльцо.
   Следующий день прошел довольно вяло. С утра падал дождь; Лемм глядел исподлобья и все крепче и крепче стискивал губы, точно он давал себе зарок никогда не открывать их. Ложась спать, Лаврецкий взял с собою на постель целую груду французских журналов, которые уже более двух недель лежали у него на столе нераспечатанные, Он принялся равнодушно рвать куверты и пробегать столбцы газет, в которых, впрочем, не было ничего нового. Он уже хотел бросить их -- и вдруг вскочил с постели, как ужаленный. В фельетоне одной из газет известный уже нам мусье Жюль сообщал своим читателям "горестную новость": прелестная, очаровательная москвитянка, -- писал он, одна из цариц моды, украшение парижских салонов, madame de Lavretzki скончалась почти внезапно, -- и весть эта, к сожалению, слишком верная, только что дошла до него, г-на Жюля. Он был, -- так продолжал он, -- можно сказать, другом покойницы...
   Лаврецкий оделся, вышел в сад и до самого утра ходил взад и вперед все по одной аллее.
  

XXVIII

  
   На следующее утро, за чаем, Лемм попросил Лаврецкого дать ему лошадей для того, чтобы возвратиться в город. "Мне пора приняться за дело, то есть за уроки, -- заметил старик, -- а то я здесь только даром время теряю". Лаврецкий не сразу отвечал ему: он казался рассеянным. "Хорошо, -- сказал он наконец, -- я с вами сам поеду". Без помощи слуги, кряхтя и сердясь, уложил Лемм небольшой свой чемодан, изорвал и сжег несколько листов нотной бумаги. Подали лошадей. Выходя из кабинета, Лаврецкий положил в карман вчерашний нумер газеты. Во все время дороги и Лемм и Лаврецкий мало говорили друг с другом: каждого из них занимали собственные мысли, и каждый был рад, что другой его не беспокоит. И расстались они довольно сухо, что, впрочем, часто случается между приятелями на Руси. Лаврецкий подвез старика к его домику, тот вылез, достал свой чемодан и, не протягивая своему приятелю руки (он держал чемодан обеими руками перед грудью), не глядя даже на него, сказал ему по-русски: "Прощайте-с!" -- "Прощайте", -- повторил Лаврецкий и велел кучеру ехать к себе на квартиру. Он нанимал, на всякий случай, квартиру в городе О... Написавши несколько писем и наскоро пообедав, Лаврецкий отправился к Калитиным. Он застал у них в гостиной одного Паншина, который объявил ему, что Марья Дмитриевна сейчас выйдет, и тотчас с самой радушной любезностью вступил с ним в разговор. До того дня Паншин обращался с Лаврецким не то чтоб свысока, а снисходительно; но Лиза, рассказывая Паншину свою вчерашнюю поездку, отозвалась о Лаврецком как о прекрасном и умном человеке; этого было довольно: следовало завоевать "прекрасного" человека. Паншин начал с комплиментов Лаврецкому, с описания восторга, с которым, по его словам, все семейство
   Марьи Дмитриевны отзывалось о Васильевском, и потом, по обыкновению своему, ловко перейдя к самому себе, начал говорить о своих занятиях, о воззрениях своих на жизнь, на свет и на службу; сказал слова два о будущности России, о том, как следует губернаторов в руках держать; тут же весело подтрунил над самим собою и прибавил, что, между прочим, ему в Петербурге поручили "de populariser l'idee du cadastre" {"популяризировать идею кадастра" (франц.).}. Он говорил довольно долго, с небрежной самоуверенностью разрешая все затруднения и, как фокусник шарами, играя самыми важными административными и политическими вопросами. Выражения: "Вот что бы я сделал, если б я был правительством"; "Вы, как умный человек, тотчас со мной согласитесь", -- не сходили у него с языка. Лаврецкий холодно слушал разглагольствования Паншина: не нравился ему этот красивый, умный и непринужденно изящный человек, с своей светлой улыбкой, вежливым голосом и пытливыми глазами. Паншин скоро догадался, с свойственным ему быстрым пониманием ощущений другого, что не доставляет особенного удовольствия своему собеседнику, и под благовидным предлогом скрылся, решив про себя, что Лаврецкий, может быть, и прекрасный человек, но несимпатичный, "aigri" {"озлобленный" (франц.).} и, "en somme" {"в конце концов" (франц.).}, несколько смешной. Марья Дмитриевна появилась в сопровождении Гедеоновского; потом пришла Марфа Тимофеевна с Лизой, за ними пришли остальные домочадцы; потом приехала и любительница музыки, Беленицына, маленькая, худенькая дама, с почти ребяческим, усталым и красивым личиком, в шумящем черном платье, с пестрым веером и толстыми золотыми браслетами; приехал и муж ее, краснощекий, пухлый человек с большими ногами и руками, с белыми ресницами и неподвижной улыбкой на толстых губах; в гостях жена никогда с ним не говорила, а дома, в минуты нежности, называла его своим поросеночком; Паншин вернулся: очень стало людно и шумно в комнатах. Лаврецкому такое множество народа было не по нутру; особенно сердила его Беленицына, которая то и дело глядела на него в лорнет. Он бы тотчас ушел, если б не Лиза: ему хотелось сказать ей два слова наедине, но он долго не мог улучить удобное мгновенье и довольствовался тем, что с тайной радостью следил за нею взором; никогда ее лицо не казалось ему благородней и милей. Она много выигрывала от близости Беленицыной. Та беспрестанно двигалась на стуле, поводила своими узкими плечиками, смеялась изнеженным смехом и то щурилась, то вдруг широко раскрывала глаза. Лиза сидела смирно, глядела прямо и вовсе не смеялась. Хозяйка села играть в карты с Марфой Тимофеевной, Беленицыным и Гедеоновским, который играл очень медленно, беспрестанно ошибался, моргал глазами и утирал лицо платком. Паншин принял меланхолический вид, выражался кратко, многозначительно и печально, -- ни дать ни взять невыказавшийся художник, -- но, несмотря на просьбы Беленицыной, которая очень с ним кокетничала, не соглашался спеть свой романс: Лаврецкий его стеснял. Федор Иваныч тоже говорил мало, особенное выражение его лица поразило Лизу, как только он вошел в комнату: она тотчас почувствовала, что он имеет сообщить ей что-то, но, сама не зная почему, боялась расспросить его. Наконец, переходя в залу наливать чай, она невольно поворотила голову в его сторону. Он тотчас пошел вслед за ней.
   -- Что с вами? -- промолвила она, ставя чайник на самовар.
   -- А разве вы что заметили? -- проговорил он.
   -- Вы сегодня не такой, каким я вас видела до сих пар.
   Лаврецкий наклонился над столом.
   -- Я хотел, -- начал он, -- передать вам одно известие, но теперь невозможно. Впрочем, прочтите вот, что отмечено карандашом в этом фельетоне, -- прибавил он, подавая ей нумер взятого с собою журнала. -- Прошу хранить это в тайне, я зайду завтра утром.
   Лиза изумилась... Паншин показался на пороге двери: она положила журнал к себе в карман.
   -- Читали вы "Обермана", Лизавета Михайловна? -- задумчиво спросил ее Паншин.
   Лиза отвечала ему вскользь и пошла из залы наверх. Лаврецкий вернулся в гостиную и приблизился к игорному столу. Марфа Тимофеевна, распустив ленты чепца и покраснев, начала ему жаловаться на своего партнера Гедеоновского, который, по ее словам, ступить не умел.
   -- Видно, в карты играть, -- говорила она, -- не то, что выдумки сочинять.
   Тот продолжал моргать глазами и утираться. Лиза пришла в гостиную и села в угол; Лаврецкий посмотрел на нее, она на него посмотрела -- и обоим стало почти жутко. Он прочел недоумение и какой-то тайный упрек на ее лице. Поговорить с нею, как бы ему хотелось, он не мог; оставаться в одной комнате с нею, гостем в числе других гостей, -- было тяжело: он решился уйти. Прощаясь с нею, он успел повторить, что придет завтра, и прибавил, что надеется на ее дружбу.
   -- Приходите, -- отвечала она с тем же недоумением на лице.
   Паншин оживился по уходе Лаврецкого; он начал давать советы Гедеоновскому, насмешливо любезничал с Беленицыной и, наконец, спел свой романс. Но с Лизой он говорил и глядел на нее по-прежнему: значительно и немного печально.
   А Лаврецкий опять не спал всю ночь. Ему не было грустно, он не волновался, он затих весь; но он не мог спать. Он даже не вспоминал прошедшего времени; он просто глядел в свою жизнь; сердце его билось тяжело и ровно, часы летели, он и не думал о сне. По временам только всплывала у него в голове мысль: "Да это неправда, это все вздор", -- и он останавливался, поникал головою и снова принимался глядеть в свою жизнь.
  

XXIX

  
   Марья Дмитриевна не слишком ласково приняла Лаврецкого, когда он явился к ней на следующий день. "Вишь, повадился", -- подумала она. Он ей сам по себе не очень нравился, да и Паншин, под влиянием которого она находилась, весьма коварно и небрежно похвалил его накануне. Так как она не считала его гостем и не полагала нужным занимать родственника, почти домашнего человека, то и получаса не прошло, как он уже шел с Лизой в саду по аллее. Леночка и Шурочка бегали в нескольких шагах от них по цветнику.
   Лиза была спокойна по обыкновению, но более обыкновенного бледна. Она достала из кармана и протянула Лаврецкому мелко сложенный лист журнала.
   -- Это ужасно! -- промолвила она. Лаврецкий ничего не отвечал.
   -- Да, может быть, это еще и неправда, -- прибавила Лиза.
   -- Оттого-то я и просил вас не говорить об этом никому.
   Лиза прошлась немного.
   -- Скажите, -- начала она, -- вы не огорчены? нисколько?
   -- Я сам не знаю, что я чувствую, -- отвечал Лаврецкий.
   -- Но ведь вы ее любили прежде?
   -- Любил.
   -- Очень?
   -- Очень.
   -- И не огорчены ее смертью?
   -- Она не теперь для меня умерла.
   -- Это грешно, что вы говорите... Не сердитесь на меня. Вы меня называете своим другом: друг все может говорить. Мне, право, даже страшно... Вчера у вас такое нехорошее было лицо... Помните, недавно, как вы жаловались на нее? -- а ее уже тогда, может быть, на свете не было. Это страшно. Точно это вам в наказание послано.
   Лаврецкий горько усмехнулся.
   -- Вы думаете?.. -- По крайней мере я теперь свободен.
   Лиза слегка вздрогнула.
   -- Полноте, не говорите так. На что вам ваша свобода? Вам не об этом теперь надо думать, а о прощении...
   -- Я давно ее простил, -- перебил Лаврецкий и махнул рукой.
   -- Нет, не то, -- возразила Лиза и покраснела. -- Вы не так меня поняли. Вы должны позаботиться о том, чтобы вас простили...
   -- Кому меня прощать?
   -- Кому? Богу. Кто же может нас простить, кроме бога?
   Лаврецкий схватил ее за руку.
   -- Ах, Лизавета Михайловна, поверьте, -- воскликнул он, -- я и так довольно был наказан. Я уже все искупил, поверьте.
   -- Это вы не можете знать, -- проговорила Лиза вполголоса. -- Вы забыли, -- еще недавно, вот когда вы со мной говорили, вы не хотели ее прощать.
   Оба молча прошлись по аллее.
   -- А что же ваша дочь? -- спросила вдруг Лиза и остановилась.
   Лаврецкий встрепенулся.
   -- О, не беспокойтесь! Я уже послал письма во все места. Будущность моей дочери, как вы ее... как вы говорите... обеспечена. Не беспокойтесь.
   Лиза печально улыбнулась.
   -- Но вы правы, -- продолжал Лаврецкий, -- что мне делать с моей свободой? На что мне она?
   -- Когда вы получили этот журнал? -- промолвила Лиза, не отвечая на его вопрос.
   -- На другой день после вашего посещения.
   -- И неужели... неужели вы даже не заплакали?
   -- Нет. Я был поражен; но откуда было взяться слезам? Плакать о прошедшем -- да ведь оно у меня все выжжено!.. Самый проступок ее не разрушил мое счастие, а доказал мне только, что его вовсе никогда не бывало. О чем же тут было плакать? Впрочем, кто знает? Я, может быть, был бы более огорчен, если б я получил это известие двумя неделями раньше...
   -- Двумя неделями? -- возразила Лиза. -- Да что ж такое случилось в эти две недели?
   Лаврецкий ничего не отвечал, а Лиза вдруг покраснела еще пуще прежнего.
   -- Да, да, вы угадали, -- подхватил внезапно Лаврецкий, -- в течение этих двух недель я узнал, что значит чистая женская душа, и мое прошедшее еще больше от меня отодвинулось.
   Лиза смутилась и тихонько пошла в цветник к Леночке и Шурочке.
   -- А я доволен тем, что показал вам этот журнал, -- говорил Лаврецкий, идя за нею следом, -- я уже привык ничего не скрывать от вас и надеюсь, что и вы отплатите мне таким же доверием.
   -- Вы думаете? -- промолвила Лиза и остановилась. -- В таком случае я бы должна была... Да нет! Это невозможно.
   -- Что такое? Говорите, говорите.
   -- Право, мне кажется, я не должна... А впрочем, -- прибавила Лиза и с улыбкой оборотилась к Лаврецкому, -- что за откровенность вполовину? Знаете ли? я получила сегодня письмо.
   -- От Паншина?
   -- Да, от него... Почему вы знаете?
   -- Он просит вашей руки?
   -- Да, -- произнесла Лиза и прямо и серьезно посмотрела Лаврецкому в глаза.
   Лаврецкий, в свою очередь, серьезно посмотрел на Лизу.
   -- Ну, и что же вы ему отвечали? -- проговорил он наконец.
   -- Я не знаю, что отвечать, -- возразила Лиза и опустила сложенные руки.
   -- Как? Ведь вы его любите?
   -- Да, он мне нравится; он, кажется, хороший человек.
   -- Вы то же самое и в тех же самых выражениях сказали мне четвертого дня. Я желаю знать, любите ли вы его тем сильным, страстным чувством, которое мы привыкли называть любовью?
   -- Как вы понимаете, -- нет.
   -- Вы в него не влюблены?
   -- Нет. Да разве это нужно?
   -- Как?
   -- Маменьке он нравится, -- продолжала Лиза, -- он добрый; я ничего против него не имею.
   -- Однако вы колеблетесь?
   -- Да... и, может быть, -- вы, ваши слова тому причиной. Помните, что вы третьего дня говорили? Но это слабость...
   -- О дитя мое! -- воскликнул вдруг Лаврецкий, и голос его задрожал, -- не мудрствуйте лукаво, не называйте слабостью крик вашего сердца, которое не хочет отдаться без любви. Не берите на себя такой страшной ответственности перед тем человеком, которого вы не любите и которому хотите принадлежать...
   -- Я слушаюсь, я ничего не беру на себя, -- произнесла было Лиза...
   -- Слушайтесь вашего сердца; оно одно вам скажет правду, -- перебил ее Лаврецкий... -- Опыт, рассудок -- все это прах и суета! Не отнимайте у себя лучшего, единственного счастья на земле.
   -- Вы ли это говорите, Федор Иваныч? Вы сами женились по любви -- и были ли вы счастливы? Лаврецкий всплеснул руками.
   -- Ах, не говорите обо мне! Вы и понять не можете всего того, что молодой, неискушенный, безобразно воспитанный мальчик может принять за любовь!.. Да и, наконец, к чему клеветать на себя? Я сейчас вам говорил, что я не знал счастья... нет! я был счастлив!
   -- Мне кажется, Федор Иваныч, -- произнесла, понизив голос, Лиза (когда она не соглашалась с своим собеседником, она всегда понижала голос; притом она чувствовала большое волнение), -- счастье на земле зависит не от нас...
   -- От нас, от нас, поверьте мне (он схватил ее за обе руки; Лиза побледнела и почти с испугом, но внимательно глядела на него), лишь бы мы не портили сами своей жизни. Для иных людей брак по любви может быть несчастьем; но не для вас, с вашим спокойным нравом, с вашей ясной душой! Умоляю вас, не выходите замуж без любви, по чувству долга, отреченья, что ли... Это то же безверие, тот же расчет -- и еще худший. Поверьте мне -- я имею право это говорить: я дорого заплатил за это право. И если ваш бог...
   В это мгновенье Лаврецкий заметил, что Леночка и Шурочка стояли подле Лизы и с немым изумленьем уставились на него. Он выпустил Лизины руки, торопливо проговорил: "Извините меня, пожалуйста", -- и направился к дому.
   -- Об одном только прошу я вас, -- промолвил он, возвращаясь к Лизе, -- не решайтесь тотчас, подождите, подумайте о том, что я вам сказал. Если б даже вы не поверили мне, если б вы решились на брак по рассудку -- и в таком случае не за господина Паншина вам выходить: он не может быть вашим мужем... Не правда ли, вы обещаетесь мне не спешить?
   Лиза хотела ответить Лаврецкому -- и ни слова не вымолвила, не оттого, что она решилась "спешить"; но оттого, что сердце у ней слишком сильно билось и чувство, похожее на страх, захватило дыхание.
  

XXX

  
   Уходя от Калитиных, Лаврецкий встретился с Паншиным; они холодно поклонились друг другу. Лаврецкий пришел к себе на квартиру и заперся. Он испытывал ощущения, едва ли когда-нибудь им. испытанные. Давно ли находился он в состоянии "мирного оцепенения"? давно ли чувствовал себя, как он выражался, на самом дне реки? Что же изменило его положение? что вынесло его наружу, на поверхность? самая обыкновенная, неизбежная, хотя всегда неожиданная случайность: смерть? Да; но он не столько думал о смерти жены, о своей свободе, сколько о том, какой ответ даст Паншину Лиза? Он чувствовал, что в течение трех последних дней он стал глядеть на нее другими глазами; он вспоминал, как, возвращаясь домой и думая о ней в тиши ночи, он говорил самому себе: "Если бы!.." Это "если бы", отнесенное им к прошедшему, к невозможному, сбылось, хоть, и не так, как он полагал, -- но одной его свободы было мало. "Она послушается матери, -- думал он, -- она выйдет за Паншина; но если даже она ему откажет -- не все ли равно для меня?" Проходя перед зеркалом, он мельком взглянул на свое лицо и пожал плечами.
   День пронесся быстро в этих размышлениях; настал вечер. Лаврецкий отправился к Калитиным. Он шел поспешно, но к дому их приблизился замедленными шагами. Перед крыльцом стояли дрожки Паншина. "Ну, -- подумал Лаврецкий, -- не буду эгоистом", и вошел в дом. В доме он никого не встретил, и в гостиной было тихо; он отворил дверь и увидел Марью Дмитриевну, игравшую в пикет с Паншиным. Паншин молча ему поклонился, а хозяйка дома воскликнула: "Вот неожиданно!" -- и слегка нахмурила брови. Лаврецкий подсел к ней и стал глядеть ей в карты.
   -- Вы разве умеете в пикет? -- спросила она его с какой-то скрытой досадой и тут же объявила, что разнеслась.
   Паншин счел девяносто и начал учтиво и спокойно брать взятки, с строгим и достойным выражением на лице. Так должны играть дипломаты; вероятно, так и он играл в Петербурге с каким-нибудь сильным сановником, которому желал внушить выгодное мнение о своей солидности и зрелости. "Сто один, сто два, черви, сто три", -- мерно раздавался его голос, и Лаврецкий не мог понять, чем он звучал: укоризной или самодовольствием.
   -- Можно видеть Марфу Тимофеевну? -- спросил он, замечая, что Паншин с еще большим достоинством принимался тасовать карты. Художника в нем уже не замечалось и тени.
   -- Я думаю, можно. Она у себя, наверху, -- отвечала Марья Дмитриевна, -- осведомьтесь.
   Лаврецкий отправился наверх. И Марфу Тимофеевну он застал за картами: она играла в дурачки с Настасьей Карповной. Роска залаяла на него; но обе старушки приветливо его приняли, особенно Марфа Тимофеевна казалась в духе.
   -- А! Федя! Милости просим, -- промолвила она, -- садись, мой батюшка. А мы сейчас доиграем. Хочешь варенья? Шурочка, достань ему банку с клубникой. Не хочешь? Ну, так сиди так; а курить -- не кури: не могу я табачища вашего терпеть, да и Матрос от него чихает.
   Лаврецкий поспешил объявить, что вовсе не желает курить.
   -- Был ты внизу? -- продолжала старушка, -- кого там видел? Паншин все там торчит? А Лизу видел? Нет? Она сюда хотела прийти... Да вот и она; легка на помине.
   Лиза вошла в комнату и, увидев Лаврецкого, покраснела.
   -- Я к вам на минутку, Марфа Тимофеевна, -- начала было она...
   -- Зачем на минутку? -- возразила старушка. -- Что это вы все, молодые девки, за непоседы за такие? Ты видишь, у меня гость: покалякай с ним, займи его.
   Лиза присела на край стула, подняла глаза на Лаврецкого -- и почувствовала, что ей нельзя было не дать ему знать, чем кончилось ее свидание с Паншиным. Но как это сделать? Ей и стыдно было и неловко. Давно ли она познакомилась с ним, с этим человеком, который и в церковь редко ходит и так равнодушно переносит кончину жены, -- и вот уже она сообщает ему свои тайны... Правда, он принимает в ней участие; она сама верит ему и чувствует к нему влеченье; но все-таки ей стыдно стало, точно чужой вошел в ее девическую, чистую комнату.
   Марфа Тимофеевна пришла ей на помощь.
   -- Ведь если ты его занимать не будешь, -- заговорила она, -- кто ж его, бедненького, займет? Я для него слишком стара, он для меня слишком умен, а для Настасьи Карповны он слишком стар: ей все молоденьких подавай.
   -- Чем же я могу запять Федора Иваныча? -- промолвила Лиза. -- Если он хочет, я лучше ему что-нибудь на фортепьяно сыграю, -- прибавила она нерешительно.
   -- И прекрасно; ты у меня умница, -- возразила Марфа Тимофеевна. -- Ступайте, мои милые, вниз; когда кончите, приходите; а я вот в дурах осталась, мне обидно, я отыграться хочу.
   Лиза встала. Лаврецкий пошел за ней. Спускаясь с лестницы, Лиза остановилась.
   -- Правду говорят, -- начала она, -- что сердце людское исполнено противоречий. Ваш пример должен был испугать меня, сделать меня недоверчивой к бракам по любви, а я...
   -- Вы отказали ему? -- перебил Лаврецкий.
   Нет; но и не согласилась. Я ему все сказала: все, что я чувствовала, и попросила его подождать. Довольны вы? -- прибавила она с быстрой улыбкой и, слегка трогая перила рукою, сбежала с лестницы.
   -- Что мне сыграть вам? -- спросила она, поднимая крышку фортепьяно.
   -- Что хотите, -- отвечал Лаврецкий и сел так, что мог смотреть на нее.
   Лиза начала играть и долго не отводила глаз от своих пальцев. Она взглянула, наконец, на Лаврецкого, и остановилась: так чудно и странно показалось ей его лицо.
   -- Что с вами? -- спросила она.
   -- Ничего, -- возразил он, -- мне очень хорошо; я рад за вас, я рад вас видеть; продолжайте.
   -- Мне кажется, -- говорила Лиза несколько мгновений спустя, -- если бы он точно меня любил, он бы не написал этого письма; он должен был бы чувствовать, что я не могу отвечать ему теперь.
   -- Это не важно, -- промолвил Лаврецкий, -- важно то, что вы его не любите.
   -- Перестаньте, что это за разговор! Мне все мерещится ваша покойная жена, и вы мне страшны.
   -- Не правда ли, Вольдемар, как мило играет моя Лизет? -- говорила в то же время Марья Дмитриевна Паншину.
   -- Да, -- отвечал Паншин, -- очень мило.
   Марья Дмитриевна с нежностью посмотрела на молодого своего партнера; но тот принял еще более важный и озабоченный вид и объявил четырнадцать королей.
  

XXXI

  
   Лаврецкий не был молодым человеком; он не мог долго обманываться насчет чувства, внушенного ему Лизой; он окончательно в тот же день убедился в том, что полюбил ее. Не много радости принесло ему это убеждение. "Неужели, -- подумал он, -- мне в тридцать пять лет нечего другого делать, как опять отдать свою душу в руки женщины? Но Лиза не чета той: она бы не потребовала от меня постыдных жертв; она не отвлекла бы меня от моих занятий; она бы сама воодушевила меня на честный, строгий труд, и мы пошли бы оба вперед к прекрасной цели. Да, -- кончил он свои размышления, -- все это хорошо, но худо то, что она вовсе не захочет пойти со мной. Недаром она сказала мне, что я ей страшен. Зато и Паншина она не любит... Слабое утешение!"
   Лаврецкий поехал в Васильевское; но и четырех дней там не выжил, -- так ему показалось скучно. Его томило также ожидание: известие, сообщенное г-м Жюлем, требовало подтверждения, а он не получал никаких писем. Он вернулся в город и просидел вечер у Калитиных. Ему легко было заметить, что Марья Дмитриевна была против него восстановлена; но ему удалось несколько умилостивить ее, проиграв ей рублей пятнадцать в пикет, и он провел около получаса почти наедине с Лизой, несмотря на то, что мать ей еще накануне советовала не быть слишком фамильярной с человеком "qui a un si grand ridicule" {"с которым случилась такая нелепость" (франц.).}. Он нашел в ней перемену: она стала как будто задумчивее, попеняла ему за его отсутствие и спросила его: не пойдет ли он на другой день к обедне? (На другой день было воскресенье.)
   -- Ступайте, -- сказала она прежде, чем он успел ответить, -- мы вместе помолимся за упокой ее души. -- Потом она прибавила, что не знает, как ей быть, не знает, имеет ли она право заставлять Паншина долее ждать ее решения.
   -- Почему же? -- спросил Лаврецкин.
   -- Потому, -- сказала она, -- что я уже теперь начинаю подозревать, какое будет это решение.
   Она объявила, что голова у ней болит, и ушла к себе наверх, нерешительно протянув Лаврецкому кончики пальцев.
   На другой день Лаврецкий отправился к обедне. Лиза уже была в церкви, когда он пришел. Она заметила его, хотя не обернулась к нему. Она усердно молилась: тихо светились ее глаза, тихо склонялась и поднималась ее голова. Он почувствовал, что она молилась и за него, -- и чудное умиление наполнило его душу. Ему было и хорошо и немного совестно. Чинно стоявший народ, родные лица, согласное пение, запах ладану, длинные косые лучи от окон, самая темнота стен и сводов -- все говорило его сердцу. Давно не был он в церкви, давно не обращался к богу; он и теперь не произнес никаких молитвенных слов, -- он без слов даже не молился, -- но хотя на мгновенье если не телом, то всем помыслом своим повергнулся ниц и приник смиренно к земле. Вспомнилось ему, как в детстве он всякий раз в церкви до тех пор молился, пока не ощущал у себя на лбу как бы чьего-то свежего прикосновения; это, думал он тогда, ангел-хранитель принимает меня, кладет на меня печать избрания. Он взглянул на Лизу... "Ты меня сюда привела, -- подумал он, -- коснись же меня, коснись моей души". Она все так же тихо молилась; лицо ее показалось ему радостным, и он умилился вновь, он попросил другой душе -- покоя, своей -- прощенья...
   Они встретились на паперти; она приветствовала его с веселой и ласковой важностью. Солнце ярко освещало молодую траву на церковном дворе, пестрые платья и платки женщин; колокола соседних церквей гудели в вышине; воробьи чирикали по заборам. Лаврецкий стоял с непокрытой головой и улыбался; легкий ветерок вздымал его волосы и концы лент Лизиной шляпы. Он посадил Лизу и бывшую с ней Леночку в карету, роздал все свои деньги нищим и тихонько побрел домой.
  

XXXII

  
   Настали трудные дни для Федора Иваныча. Он находился в постоянной лихорадке. Каждое утро отправлялся он на почту, с волненьем распечатывал письма, журналы -- и нигде не находил ничего, что бы могло подтвердить или опровергнуть роковой слух. Иногда он сам себе становился гадок: "Что это я, -- думал он, -- жду, как ворон крови, верной вести о смерти жены!" К Калитиным он ходил каждый день; но и там ему не становилось легче: хозяйка явно дулась на него, принимала его из снисхождения; Паншин обращался с ним преувеличенно вежливо; Лемм напустил на себя мизантропию и едва кланялся ему, -- а главное: Лиза как будто его избегала. Когда же ей случалось остаться с ним наедине, в ней, вместо прежней доверчивости, проявлялось замешательство; она не знала, что сказать ему, и он сам чувствовал смущение. Лиза в несколько дней стала не та, какою он ее знал: в ее движениях, голосе, в самом смехе замечалась тайная тревога, небывалая прежде неровность. Марья Дмитриевна, как истая эгоистка, ничего не подозревала; но Марфа Тимофеевна начинала присматривать за своей любимицей. Лаврецкий не раз упрекнул себя в том, что показал Лизе полученный им нумер журнала: он не мог не сознаться, что в его душевном состоянии было что-то возмутительное для чистого чувства. Он полагал также, что перемена в Лизе происходила от ее борьбы с самой собою, от ее сомнений: какой ответ дать Паншину? Однажды она принесла ему книгу, роман Вальтер Скотта, который она сама у него спросила.
   -- Вы прочли эту книгу? -- проговорил он.
   -- Нет; мне теперь не до книг, -- отвечала она и хотела уйти.
   -- Постойте на минуту; я с вами так давно не был наедине. Вы словно меня боитесь.
   -- Да.
   -- Отчего же, помилуйте?
   -- Не знаю.
   Лаврецкий помолчал.
   -- Скажите, -- начал он, -- вы еще не решились?
   -- Что вы хотите сказать? -- промолвила она, не поднимая глаз.
   -- Вы понимаете меня...
   Лиза вдруг вспыхнула.
   -- Не спрашивайте меня ни о чем, -- произнесла она с живостью, -- я ничего не знаю; я сама себя не знаю...
   И она тотчас же удалилась.
   На следующий день Лаврецкий приехал к Калитиным после обеда и застал у них все приготовления ко всенощной. В углу столовой на четырехугольном столе, покрытом чистой скатертью, уже находились прислоненные к стене небольшие образа в золотых окладах, с маленькими тусклыми алмазами на венчиках. Старый слуга, в сером фраке и башмаках, прошел, не спеша и не стуча каблуками, через всю комнату, поставил две восковые свечи в тонких подсвечниках перед образами, перекрестился, поклонился и тихо вышел. Неосвещенная гостиная была пуста. Лаврецкий походил по столовой, спросил -- не именинница ли кто? Ему отвечали шепотом, что нет, а что всенощную заказали по желанию Лизаветы Михайловны да Марфы Тимофеевны; что хотели было чудотворную икону поднять, но что она уехала за тридцать верст к больному. Скоро прибыл вместе с дьячками и священник, человек уже не молодой, с большой лысиной, и громко кашлянул в передней; дамы тотчас вереницей потянулись из кабинета и подошли к нему под благословение; Лаврецкий молча им поклонился; и они ему поклонились молча. Священник постоял немного, еще раз откашлянулся и спросил вполголоса басом:
   -- Приступать прикажете?
   -- Приступите, батюшка, -- возразила Марья Дмитриевна.
   Он начал облачаться; дьячок в стихаре подобострастно попросил уголька; запахло ладаном. Из передней вышли горничные и лакеи и остановились сплошной кучкой перед дверями. Роска, никогда не сходившая сверху, вдруг появилась в столовой: ее стали выгонять -- она испугалась, завертелась и села; лакей подхватил ее и унес. Всенощная началась. Лаврецкий прижался в уголок; ощущения его были странны, почти грустны; он сам не мог хорошенько разобрать, что он чувствовал. Марья Дмитриевна стояла впереди всех, перед креслами; она крестилась изнеженно-небрежно, по-барски -- то оглядывалась, то вдруг поднимала взоры кверху: она скучала. Марфа Тимофеевна казалась озабоченной; Настасья Карповна клала земные поклоны и вставала с каким-то скромным и мягким шумом; Лиза, как стала, так и не двигалась с места и не шевелилась; по сосредоточенному выражению ее лица можно было догадаться, что она пристально и горячо молилась. Прикладываясь ко кресту по окончании всенощной, она также поцеловала большую красную руку священника. Марья Дмитриевна пригласила его откушать чаю; он снял епитрахиль, принял несколько светский вид и вместе с дамами перешел в гостиную. Начался разговор, не слишком оживленный. Священник выпил четыре чашки, беспрестанно отирая платком свою лысину, рассказал, между прочим, что купец Авошников пожертвовал семьсот рублей на позолоту церковного "кумпола", и сообщил верное средство против веснушек. Лаврецкий подсел было к Лизе, но она держалась строго, почти сурово, и ни разу не взглянула на него. Она как будто с намерением его не замечала; какая-то холодная, важная восторженность нашла на нее. Лаврецкому почему-то все хотелось улыбнуться и сказать что-нибудь забавное; но на сердце у него было смущение, и он ушел наконец, тайно недоумевая... Он чувствовал: что-то было в Лизе, куда он проникнуть не мог.
   В другой раз Лаврецкий, сидя в гостиной и слушая вкрадчивые, но тяжелые разглагольствования Гедеоновского, внезапно, сам не зная почему, оборотился и уловил глубокий, внимательный, вопросительный взгляд в глазах Лизы... Он был устремлен на него, этот загадочный взгляд. Лаврецкий целую ночь потом о нем думал. Он любил не как мальчик, не к лицу ему было вздыхать и томиться, да и сама Лиза не такого рода чувство возбуждала; но любовь на всякий возраст имеет свои страданья, -- и он испытал их вполне.
  

XXXIII

  
   Однажды Лаврецкий, по обыкновению своему, сидел у Калитиных. После томительного жаркого дня наступил такой прекрасный вечер, что Марья Дмитриевна, несмотря на свое отвращение к сквозному ветру, велела отворить все окна и двери в сад и объявила, что в карты играть не станет, что в такую погоду в карты играть грех, а должно наслаждаться природой. Из гостей был один Паншин. Настроенный вечером и не желая петь перед Лаврецким, но чувствуя прилив художнических ощущений, он пустился в поэзию: прочел хорошо, но слишком сознательно и с ненужными тонкостями, несколько стихотворений Лермонтова (тогда Пушкин не успел еще опять войти в моду) -- и вдруг, как бы устыдясь своих излияний, начал, по поводу известной "Думы", укорять и упрекать новейшее поколение; причем не упустил случая изложить, как бы он все повернул по-своему, если б власть у него была в руках. "Россия, -- говорил он, -- отстала от Европы; нужно подогнать ее. Уверяют, что мы молоды, -- это вздор; да и притом у нас изобретательности нет; сам Х<омяко>в признается в том, что мы даже мышеловки не выдумали. Следовательно, мы поневоле должны заимствовать у других. Мы больны, говорит Лермонтов, -- я согласен с ним; но мы больны оттого, что только наполовину сделались европейцами; чем мы ушиблись, тем мы и лечиться должны ("Le cadastre", -- подумал Лаврецкий). У нас, -- продолжал он, -- лучшие головы -- les meilleures tetes -- давно в этом убедились; все народы в сущности одинаковы; вводите только хорошие учреждения -- и дело с концом. Пожалуй, можно приноравливаться к существующему народному быту; это наше дело, дело людей... (он чуть не сказал: государственных) служащих; но, в случае нужды, не беспокойтесь: учреждения переделают самый этот быт". Марья Дмитриевна с умилением поддакивала Паншину. "Вот какой, -- думала она, -- умный человек у меня беседует". Лиза молчала, прислонившись к окну; Лаврецкий молчал тоже; Марфа Тимофеевна, игравшая в уголке в карты с своей приятельницей, ворчала себе что-то под нос. Паншин расхаживал по комнате и говорил красиво, но с тайным озлобленьем: казалось, он бранил не целое поколенье, а нескольких известных ему людей. В саду Калитиных, в большом кусту сирени, жил соловей; его первые вечерние звуки раздавались в промежутках красноречивой речи; первые звезды зажигались на розовом небе над неподвижными верхушками лип. Лаврецкий поднялся и начал возражать Паншину; завязался спор. Лаврецкий отстаивал молодость и самостоятельность России; отдавал себя, свое поколение на жертву, -- но заступался за новых людей, за их убеждения и желания; Паншин возражал раздражительно и резко, объявил, что умные люди должны все переделать, и занесся, наконец, до того, что, забыв свое камер-юнкерское звание и чиновничью карьеру, назвал Лаврецкого отсталым консерватором, даже намекнул -- правда, весьма отдаленно -- на его ложное положение в обществе. Лаврецкий не рассердился, не возвысил голоса (он вспомнил, что Михалевич тоже называл его отсталым -- только вольтериянцем) -- и спокойно разбил Паншина на всех пунктах. Он доказал ему невозможность скачков и надменных переделок с высоты чиновничьего самосознания -- переделок, не оправданных ни знанием родной земли, ни действительной верой в идеал, хотя бы отрицательный; привел в пример свое собственное воспитание, требовал прежде всего признания народной правды и смирения перед нею -- того смирения, без которого и смелость противу лжи невозможна; не отклонился, наконец, от заслуженного, по его мнению, упрека в легкомысленной растрате времени и сил.
   -- Все это прекрасно! -- воскликнул, наконец, раздосадованный Паншин, -- вот вы, вернулись в Россию, -- что же вы намерены делать?
   -- Пахать землю, -- отвечал Лаврецкий, -- и стараться как можно лучше ее пахать.
   -- Это очень похвально, бесспорно, -- возразил Паншин, -- и мне сказывали, что вы уже большие сделали успехи по этой части; но согласитесь, что не всякий способен на такого рода занятия.
   -- Une nature poetique {Поэтическая натура (франц.).}, -- заговорила Марья Дмитриевна, -- конечно, не может пахать... et puis {и потом (франц.).}, вы призваны, Владимир Николаич, делать все en grand {в крупном масштабе (франц.).}.
   Этого было слишком даже для Паншина: он замялся -- и замял разговор. Он попытался перевести его на красоту звездного неба, на музыку Шуберта -- все как-то не клеилось; он кончил тем, что предложил Марье Дмитриевне сыграть с ней в пикет. "Как! в такой вечер?" -- слабо возразила она; однако велела принести карты.
   Паншин с треском разорвал новую колоду, а Лиза и Лаврецкий, словно сговорившись, оба встали и поместились возле Марфы Тимофеевны. Им сделалось вдруг так хорошо обоим, что они даже побоялись остаться вдвоем, -- и в то же время они почувствовали оба, что испытанное ими в последние дни смущение исчезло и не возвратится более. Старушка потрепала украдкой Лаврецкого по щеке, лукаво прищурилась и несколько раз покачала головой, приговаривая шепотом: "Отделал умника, спасибо". Все затихло в комнате; слышалось только слабое потрескивание восковых свечей; да иногда стук руки по столу, да восклицание или счет очков, да широкой волной вливалась в окна, вместе с росистой прохладой, могучая, до дерзости звонкая, песнь соловья.
  

XXXIV

  
   Лиза не вымолвила ни одного слова в течение спора между Лаврецким и Паншиным, но внимательно следила за ним и вся была на стороне Лаврецкого. Политика ее занимала очень мало; но самонадеянный тон светского чиновника (он никогда еще так не высказывался) ее отталкивал; его презрение к России ее оскорбило. Лизе и в голову не приходило, что она патриотка; но ей было по душе с русскими людьми; русский склад ума ее радовал; она, не чинясь, по целым часам беседовала с старостой материнского имения, когда он приезжал в город, и беседовала с ним, как с ровней, без всякого барского снисхождения. Лаврецкий все это чувствовал: он бы не стал возражать одному Паншину; он говорил только для Лизы. Друг другу они ничего не сказали, даже глаза их редко встречались; но оба они поняли, что тесно сошлись в этот вечер, поняли, что и любят и не любят одно и то же. В одном только они расходились; но Лиза втайне надеялась привести его к богу. Они сидели возле Марфы Тимофеевны и, казалось, следили за ее игрой; да они и действительно за ней следили, -- а между тем у каждого из них сердце росло в груди, и ничего для них не пропадало: для них пел соловей, и звезды горели, и деревья тихо шептали, убаюканные и сном, и негой лета, и теплом. Лаврецкий отдавался весь увлекавшей его волне -- и радовался; но слово не выразит того, что происходило в чистой душе девушки: оно было тайной для нее самой; пусть же оно останется и для всех тайной. Никто не знает, никто не видел и не увидит никогда, как, призванное к жизни и расцветанию, наливается и зреет зерно в лоне земли.
   Пробило десять часов. Марфа Тимофеевна отправилась к себе наверх с Настасьей Карповной; Лаврецкий и Лиза прошлись по комнате, остановились перед раскрытой дверью сада, взглянули в темную даль, потом друг на друга -- и улыбнулись; так, кажется, взялись бы они за руки, наговорились бы досыта. Они вернулись к Марье Дмитриевне и к Паншину, у которых пикет затянулся. Последний "король" кончился наконец, и хозяйка встала, кряхтя и охая, с обложенного подушками кресла; Паншин взял шляпу, поцеловал у Марьи Дмитриевны руку, заметил, что иным счастливцам теперь ничто не мешает спать или наслаждаться ночью, а ему придется до утра просидеть над глупыми бумагами, холодно раскланялся с Лизой (он не ожидал, что в ответ на его предложение она попросит подождать, -- и потому дулся на нее) -- и удалился. Лаврецкий отправился вслед за ним. У ворот они расстались; Паншин разбудил своего кучера, толкнув его концом палки в шею, сел на дрожки и покатил. Лаврецкому не хотелось идти домой: он вышел из города в поле. Ночь была тиха и светла, хотя луны не было; Лаврецкий долго бродил по росистой траве; узкая тропинка попалась ему; он пошел по ней. Она привела его к длинному забору, к калитке; он попытался, сам не зная зачем, толкнуть ее: она слабо скрыпнула и отворилась, словно ждала прикосновения его руки. Лаврецкий очутился в саду, сделал несколько шагов по липовой аллее и вдруг остановился в изумлении: он узнал сад Калитиных.
   Он тотчас же вошел в черное пятно тени, падавшей от густого орехового куста, и долго стоял неподвижно, дивясь и пожимая плечами.
   "Это недаром", -- подумал он.
   Все было тихо кругом; со стороны дома не приносилось никакого звука. Он осторожно пошел вперед. Вот, на повороте аллеи, весь дом вдруг глянул на него своим темным фасом; в двух только окнах наверху мерцал свет: у Лизы горела свеча за белым занавесом, да у Марфы Тимофеевны в спальне перед образом теплилась красным огоньком лампадка, отражаясь ровным сиянием на золоте оклада; внизу дверь на балкон широко зевала, раскрытая настежь. Лаврецкий сел на деревянную скамейку, подперся рукою и стал глядеть на эту дверь да на окно Лизы. В городе пробило полночь; в доме маленькие часики тонко прозвенели двенадцать; сторож дробно поколотил по доске. Лаврецкий ничего не думал, ничего не ждал; ему приятно было чувствовать себя вблизи Лизы, сидеть в ее саду на скамейке, где и она сидела не однажды... Свет исчез в Лизиной комнате. "Спокойной ночи, моя милая девушка", -- прошептал Лаврецкий, продолжая сидеть неподвижно и не сводя взора с потемневшего окна.
   Вдруг свет появился в одном из окон нижнего этажа, перешел в другое, в третье... Кто-то шел со свечкой по комнатам. "Неужели Лиза? Не может быть!.."
   Лаврецкий приподнялся... Мелькнул знакомый облик, и в гостиной появилась Лиза. В белом платье, с нерасплетенными косами по плечам, она тихонько подошла к столу, нагнулась над ним, поставила свечку и чего-то поискала; потом, обернувшись лицом к саду, она приблизилась к раскрытой двери и, вся белая, легкая, стройная, остановилась на пороге. Трепет пробежал по членам Лаврецкого.
   -- Лиза! -- сорвалось едва внятно с его губ.
   Она вздрогнула и начала всматриваться в темноту.
   -- Лиза! -- повторил Лаврецкий громче и вышел из тени аллеи.
   Лиза с испугом вытянула голову и пошатнулась назад: она узнала его. Он назвал ее в третий раз и протянул к ней руки. Она отделилась от двери и вступила в сад.
   -- Вы? -- проговорила она. -- Вы здесь?
   -- Я... я... выслушайте меня, -- прошептал Лаврецкий и, схватив ее руку, повел ее к скамейке.
   Она шла за ним без сопротивления; ее бледное лицо, неподвижные глаза, все ее движения выражали несказанное изумление. Лаврецкий посадил ее на скамейку и сам стал перед ней.
   -- Я не думал прийти сюда, -- начал он, -- меня привело... Я... я... я люблю вас, -- произнес он с невольным ужасом.
   Лиза медленно взглянула на него; казалось, она только в это мгновение поняла, где она и что с нею. Она хотела подняться, не могла и закрыла лицо руками.
   -- Лиза, -- произнес Лаврецкий, -- Лиза, -- повторил он и склонился к ее ногам...
   Ее плечи начали слегка вздрагивать, пальцы бледных рук крепче прижались к лицу.
   -- Что с вами? -- промолвил Лаврецкий и услышал тихое рыдание. Сердце его захолонуло... Он понял, что значили эти слезы. -- Неужели вы меня любите? -- прошептал он и коснулся ее коленей.
   -- Встаньте, -- послышался ее голос, -- встаньте, Федор Иваныч. Что мы это делаем с вами?
   Он встал и сел подле нее на скамейку. Она уже не плакала и внимательно глядела на него своими влажными глазами.
   -- Мне страшно; что это мы делаем? -- повторила она.
   -- Я вас люблю, -- проговорил он снова, -- я готов отдать вам всю жизнь мою.
   Она опять вздрогнула, как будто ее что-то ужалило, и подняла взоры к небу.
   -- Это все в божьей власти, -- промолвила она.
   -- Но вы меня любите, Лиза? Мы будем счастливы?
   Она опустила глаза; он тихо привлек ее к себе, и голова ее упала к нему на плечо... Он отклонил немного свою голову и коснулся ее бледных губ.
  

------

  
   Полчаса спустя Лаврецкий стоял уже перед калиткой сада. Он нашел ее запертою и принужден был перепрыгнуть через забор. Он вернулся в город и пошел по заснувшим улицам. Чувство неожиданной, великой радости наполняло его душу; все сомнения в нем замерли. "Исчезни, прошедшее, темный призрак, -- думал он, -- она меня любит, она будет моя". Вдруг ему почудилось, что в воздухе над его головою разлились какие-то дивные, торжествующие звуки; он остановился: звуки загремели еще великолепней; певучим, сильным потоком струились они, -- и в них, казалось, говорило и пело все его счастье. Он оглянулся: звуки неслись из двух верхних окон небольшого дома.
   -- Лемм! -- вскрикнул Лаврецкий и побежал к дому. -- Лемм! Лемм! -- повторил он громко.
   Звуки замерли, и фигура старика в шлафроке, с раскрытой грудью и растрепанными волосами, показалась в окне.
   -- Ага! -- проговорил он с достоинством, -- это вы?
   -- Христофор Федорыч, что это за чудная музыка! Ради бога, впустите меня.
   Старик, ни слова не говоря, величественным движением руки кинул из окна ключ от двери на улицу. Лаврецкий проворно вбежал наверх, вошел в комнату и хотел было броситься к Лемму; но тот повелительно указал ему на стул, отрывисто сказал по-русски: "Садитесь и слушить"; сам сел за фортепьяно, гордо и строго взглянул кругом и заиграл. Давно Лаврецкий не слышал ничего подобного: сладкая, страстная мелодия с первого звука охватывала сердце; она вся сияла, вся томилась вдохновением, счастьем, красотою, она росла и таяла; она касалась всего, что есть на земле дорогого, тайного, святого; она дышала бессмертной грустью и уходила умирать в небеса. Лаврецкий выпрямился и стоял, похолоделый и бледный от восторга. Эти звуки так и впивались в его душу, только что потрясенную счастьем любви; они сами пылали любовью. "Повторите", -- прошептал он, как только раздался последний аккорд. Старик бросил на него орлиный взор, постучал рукой по груди и, проговорив, не спеша, на родном своем языке: "Это я сделал, ибо я великий музыкант", -- снова сыграл свою чудную композицию. В комнате не было свечей; свет поднявшейся луны косо падал в окна; звонко трепетал чуткий воздух; маленькая, бедная комнатка казалась святилищем, и высоко и вдохновенно поднималась в серебристой полутьме голова старика. Лаврецкий подошел к нему и обнял его. Сперва Лемм не отвечал на его объятие, даже отклонил его локтем; долго, не шевелясь ни одним членом, глядел он все так же строго, почти грубо, и только раза два промычал: "ага!" Наконец его преобразившееся лицо успокоилось, опустилось, и он, в ответ на горячие поздравления Лаврецкого, сперва улыбнулся немного, потом заплакал, слабо всхлипывая, как дитя.
   -- Это удивительно, -- сказал он, -- что вы именно теперь пришли; но я знаю, все знаю.
   -- Вы все знаете? -- произнес с смущением Лаврецкий.
   -- Вы меня слышали, -- возразил Лемм, -- разве вы не поняли, что я все знаю?
   Лаврецкий до утра не мог заснуть; он всю ночь просидел на постели. И Лиза не спала: она молилась.
  

XXXV

  
   Читатель знает, как вырос и развивался Лаврецкий; скажем несколько слов о воспитании Лизы. Ей минул десятый год, когда отец ее умер; но он мало занимался ею. Заваленный делами, постоянно озабоченный приращением своего состояния, желчный, резкий, нетерпеливый, он не скупясь давал деньги на учителей, гувернеров, на одежду и прочие нужды детей; но терпеть не мог, как он выражался, нянчиться с писклятами, -- да и некогда ему было нянчиться с ними: он работал, возился с делами, спал мало, изредка играл в карты, опять работал; он сам себя сравнивал с лошадью, запряженной в молотильную машину. "Скоренько жизнь моя проскочила", -- промолвил он на смертном одре с горькой усмешкой на высохших губах. Марья Дмитриевна, в сущности, не много больше мужа занималась Лизой, хотя она и хвасталась перед Лаврецким, что одна воспитала детей своих; она одевала ее, как куколку, при гостях гладила ее по головке и называла в глаза умницей и душкой -- и только: ленивую барыню утомляла всякая постоянная забота. При жизни отца Лиза находилась на руках гувернантки, девицы Моро из Парижа; а после его смерти поступила в ведение Марфы Тимофеевны. Марфу Тимофеевну читатель знает; а девица Моро была крошечное сморщенное существо с птичьими ухватками и птичьим умишком. В молодости она вела жизнь очень рассеянную, а под старость у ней остались только две страсти -- к лакомству да к картам. Когда она была сыта, не играла в карты и не болтала, -- лицо у ней тотчас принимало выражение почти мертвенное: сидит, бывало, смотрит, дышит -- и так и видно, что никакой мысли не пробегает в голове. Ее даже нельзя было назвать доброю: не бывают же добры птицы. Вследствие ли легкомысленно проведенной молодости, от парижского ли воздуха, которым она надышалась с детства, -- в ней гнездилось что-то вроде всеобщего дешевенького скептицизма, выражавшегося обыкновенно словами: "Tout ca c'est des betises" {"Все это глупости" (франц.).}. Она говорила неправильным, но чисто парижским жаргоном, не сплетничала и не капризничала -- чего же больше можно желать от гувернантки? На Лизу она имела мало влияния; тем сильнее было влияние на нее ее няни, Агафьи Власьевны.
   Судьба этой женщины была замечательна. Она происходила из крестьянского семейства; шестнадцати лет ее выдали за мужика; но от своих сестер-крестьянок она отличалась резко. Отец ее лет двадцать был старостой, нажил денег много и баловал ее. Красавица она была необыкновенная, первая щеголиха по всему околотку, умница, речистая, смелая. Ее барин, Дмитрий Пестов, отец Марьи Дмитриевны, человек скромный и тихий, увидал ее однажды на молотьбе, поговорил с ней и страстно в нее влюбился. Она скоро овдовела; Пестов, хотя и женатый был человек, взял ее к себе в дом, одел ее по-дворовому. Агафья тотчас освоилась с новым своим положением, точно она век свой иначе не жила. Она побелела, пополнела; руки у ней под кисейными рукавами стали "крупичатые", как у купчихи; самовар не сходил со стола; кроме шелку да бархату она ничего носить не хотела, спала на пуховых перинах. Лет пять продолжалась эта блаженная жизнь, но Дмитрий Пестов умер; вдова его, барыня добрая, жалея память покойника, не хотела поступить с своей соперницей нечестно, тем более что Агафья никогда перед ней не забывалась; однако выдала ее за скотника и сослала с глаз долой. Прошло года три. Раз как-то, в жаркий летний день, барыня заехала к себе на скотный двор. Агафья попотчевала ее такими славными холодными сливками, так скромно себя держала и сама была такая опрятная, веселая, всем довольная, что барыня объявила ей прощение и позволила ходить в дом; а месяцев через шесть так к ней привязалась, что произвела ее в экономки и поручила ей все хозяйство. Агафья опять вошла в силу, опять раздобрела и побелела; барыня совсем ей вверилась. Так прошло еще лет пять. Несчастье вторично обрушилось на Агафью. Муж ее, которого она вывела в лакеи, запил, стал пропадать из дому и кончил тем, что украл шесть господских серебряных ложек и запрятал их -- до случая -- в женин сундук. Это открылось. Его опять повернули в скотники, а на Агафью наложили опалу; из дома ее не выгнали, но разжаловали из экономок в швеи и велели ей вместо чепца носить на голове платок. К удивлению всех, Агафья с покорным смирением приняла поразивший ее удар. Ей уже было тогда за тридцать лет, дети у ней все померли, и муж жил недолго. Пришла ей пора опомниться: она опомнилась. Она стала очень молчалива и богомольна, не пропускала ни одной заутрени, ни одной обедни, раздарила все свои хорошие платья. Пятнадцать лет провела она тихо, смиренно, степенно, ни с кем не ссорясь, всем уступая. Нагрубит ли ей кто -- она только поклонится и поблагодарит за учение. Барыня давно ей простила, и опалу сложила с нее, и с своей головы чепец подарила; но она сама не захотела снять свой платок и все ходила в темном платье; а после смерти барыни она стала еще тише и ниже. Русский человек боится и привязывается легко; но уважение его заслужить трудно: дается оно не скоро и не всякому. Агафью все в доме очень уважали; никто и не вспоминал о прежних грехах, словно их вместе с старым барином в землю похоронили.
   Сделавшись мужем Марьи Дмитриевны, Калитин хотел было поручить Агафье домашнее хозяйство; но она отказалась "ради соблазна"; он прикрикнул на нее: она низко поклонилась и вышла вон. Умный Калитин понимал людей; он и Агафью понял и не забыл ее. Переселившись в город, он, с ее согласия, приставил ее в качестве няни к Лизе, которой только что пошел пятый год.
   Лизу сперва испугало серьезное и строгое лицо новой няни; но она скоро привыкла к ней и крепко полюбила. Она сама была серьезный ребенок; черты ее напоминали резкий и правильный облик Калитина; только глаза у ней были не отцовские; они светились тихим вниманием и добротой, что редко в детях. Она в куклы не любила играть, смеялась не громко и не долго, держалась чинно. Она задумывалась не часто, но почти всегда недаром: помолчав немного, она обыкновенно кончала тем, что обращалась к кому-нибудь старшему с вопросом, показывавшим, что голова ее работала над новым впечатлением. Она очень скоро перестала картавить и уже на четвертом году говорила совершенно чисто. Отца она боялась; чувство ее к матери было неопределенно, -- она не боялась ее и не ласкалась к ней; впрочем, она и к Агафье не ласкалась, хотя только ее одну и любила. Агафья с ней не расставалась. Странно было видеть их вдвоем. Бывало, Агафья, вся в черном, с темным платком на голове, с похудевшим, как воск прозрачным, но все еще прекрасным и выразительным лицом, сидит прямо и вяжет чулок; у ног ее, на маленьком креслице, сидит Лиза и тоже трудится над какой-нибудь работой или, важно поднявши светлые глазки, слушает, что рассказывает ей Агафья; а Агафья рассказывает ей не сказки: мерным и ровным голосом рассказывает она житие пречистой девы, житие отшельников, угодников божиих, святых мучениц; говорит она Лизе, как жили святые в пустынях, как спасались, голод терпели и нужду, -- и царей не боялись, Христа исповедовали; как им птицы небесные корм носили и звери их слушались; как на тех местах, где кровь их падала, цветы вырастали. "Желтофиоли?" -- спросила однажды Лиза, которая очень любила цветы... Агафья говорила с Лизой важно и смиренно, точно она сама чувствовала, что не ей бы произносить такие высокие и святые слова. Лиза ее слушала -- и образ вездесущего, всезнающего бога с какой-то сладкой силой втеснялся в ее душу, наполнял ее чистым, благоговейным страхом, а Христос становился ей чем-то близким, знакомым, чуть не родным. Агафья и молиться ее выучила. Иногда она будила Лизу рано на заре, торопливо ее одевала и уводила тайком к заутрене; Лиза шла за ней на цыпочках, едва дыша; холод и полусвет утра, свежесть и пустота церкви, самая таинственность этих неожиданных отлучек, осторожное возвращение в дом, в постельку, -- вся эта смесь запрещенного, странного, святого потрясала девочку, проникала в самую глубь ее существа. Агафья никогда никого не осуждала и Лизу не бранила за шалости. Когда она бывала, чем недовольна, она только молчала; и Лиза понимала это молчание; с быстрой прозорливостью ребенка она так же хорошо понимала, когда Агафья была недовольна другими -- Марьей ли Дмитриевной, самим ли Калитиным. Года три с небольшим ходила Агафья за Лизой; девица Моро ее сменила; но легкомысленная француженка с своими сухими ухватками да восклицанием: "Tout ca c'est des betises" -- не могла вытеснить из сердца Лизы ее любимую няню: посеянные семена пустили слишком глубокие корни. Притом Агафья, хотя и перестала ходить за Лизой, осталась в доме и часто видалась с своей воспитанницей, которая ей верила по-прежнему.
   Агафья, однако, не ужилась с Марфой Тимофеевной, когда та переехала в калитинский дом. Строгая важность бывшей "паневницы" не нравилась нетерпеливой и самовольной старушке. Агафья отпросилась на богомолье и не вернулась. Ходили темные слухи, будто она удалилась в раскольничий скит. Но след, оставленный ею в душе Лизы, не изгладился. Она по-прежнему шла к обедне, как на праздник, молилась с наслажденьем, с каким-то сдержанным и стыдливым порывом, чему Марья Дмитриевна втайне немало дивилась, да и сама Марфа Тимофеевна, хотя ни в чем не стесняла Лизу, однако старалась умерить ее рвение и не позволяла ей класть лишние земные поклоны: не дворянская, мол, это замашка. Училась Лиза хорошо, то есть усидчиво; особенно блестящими способностями, большим умом ее бог не наградил; без труда ей ничего не давалось. Она хорошо играла на фортепьяно; но один Лемм знал, чего ей это стоило. Читала она немного; у ней не было "своих слов", но были свои мысли, и шла она своей дорогой. Недаром походила она на отца: он тоже не спрашивал у других, что ему делать. Так росла она -- покойно, неторопливо, так достигла девятнадцатилетнего возраста. Она была очень мила, сама того не зная. В каждом ее движенье высказывалась невольная, несколько неловкая грация; голос ее звучал серебром нетронутой юности; малейшее ощущение удовольствия вызывало привлекательную улыбку на ее губы, придавало глубокий блеск и какую-то тайную ласковость ее засветившимся глазам. Вся проникнутая чувством долга, боязнью оскорбить кого бы то ни было, с сердцем добрым и кротким, она любила всех и никого в особенности; она любила одного бога восторженно, робко, нежно. Лаврецкий первый нарушил ее тихую внутреннюю жизнь. Такова была Лиза.
  

XXXVI

  
   На следующий день, часу в двенадцатом, Лаврецкий отправился к Калитиным. На дороге он встретил Паншина, который проскакал мимо его верхом, нахлобучив шляпу на самые брови. У Калитиных Лаврецкого не приняли -- в первый раз с тех пор, как он с ними познакомился. Марья Дмитриевна "почивали", -- так доложил лакей; у "них" голова болела. Марфы Тимофеевны и Лизаветы Михайловны не было дома. Лаврецкий походил около сада в смутной надежде встретиться с Лизой, но не увидал никого. Он вернулся через два часа и получил тот же ответ, причем лакей как-то косо посмотрел на него. Лаврецкому показалось неприличным наведываться в тот же день в третий раз -- и он решился съездить в Васильевское, где у него без того были дела. На дороге он строил различные планы, один прекраснее другого; но в сельце его тетки на него напала грусть; он вступил в разговор с Антоном; у старика, как нарочно, все невеселые мысли на уме были. Он рассказал Лаврецкому, как Глафира Петровна перед смертью сама себя за руку укусила, -- и, помолчав, сказал со вздохом: "Всяк человек, барин-батюшка, сам себе на съедение предан". Было уже поздно, когда Лаврецкий пустился в обратный путь. Вчерашние звуки охватили его, образ Лизы восстал в его душе во всей своей кроткой ясности; он умилился при мысли, что она его любит, -- и подъехал к своему городскому домику успокоенный и счастливый.
   Первое, что поразило его при входе в переднюю, был запах пачули, весьма ему противный; тут же стояли какие-то высокие сундуки и баулы. Лицо выскочившего к нему навстречу камердинера показалось ему странным. Не отдавая себе отчета в своих впечатлениях, переступил он порог гостиной... Ему навстречу с дивана поднялась дама в черном шелковом платье с воланами и, поднеся батистовый платок к бледному лицу, переступила несколько шагов, склонила тщательно расчесанную душистую голову -- и упала к его ногам... Тут только он узнал ее: эта дама была его жена.
   Дыхание у него захватило... Он прислонился к стене.
   -- Теодор, не прогоняйте меня! -- сказала она по-французски, и голос ее как ножом резанул его по сердцу.
   Он глядел на нее бессмысленно и, однако, тотчас же невольно заметил, что она и побелела и отекла.
   -- Теодор! -- продолжала она, изредка вскидывая глазами и осторожно ломая свои удивительно красивые пальцы с розовыми лощеными ногтями. -- Теодор, я перед вами виновата, глубоко виновата, -- скажу более, я преступница; но вы выслушайте меня, раскаяние меня мучит, я стала самой себе в тягость, я не могла более переносить мое положение; сколько раз я думала обратиться к вам, но я боялась вашего гнева; я решилась разорвать всякую связь с прошедшим... puis, j'ai ete si malade, я была так больна, -- прибавила она и провела рукой по лбу и по щеке, -- я воспользовалась распространившимся слухом о моей смерти, я покинула все; не останавливаясь, день и ночь спешила я сюда; я долго колебалась предстать пред вас, моего судью -- paraitre devant vous, -- mon juge; но я решилась, наконец, вспомнив вашу всегдашнюю доброту, ехать к вам; я узнала ваш адрес в Москве. Поверьте, -- продолжала она, тихонько поднимаясь с полу и садясь на самый край кресла, -- я часто думала о смерти, и я бы нашла в себе довольно мужества, чтобы лишить себя жизни -- ах, жизнь теперь для меня несносное бремя! -- но мысль о моей дочери, о моей Адочке, меня останавливала; она здесь, она спит в соседней комнате, бедный ребенок! Она устала -- вы ее увидите: она по крайней мере перед вами не виновата, а я так несчастна, так несчастна! -- воскликнула г-жа Лаврецкая и залилась слезами.
   Лаврецкий пришел, наконец, в себя; он отделился от стопы и повернулся к двери.
   -- Вы уходите? -- с отчаяньем проговорила его жена, -- о, это жестоко! -- Не сказавши мне ни одного слова, ни одного даже упрека... Это презрение меня убивает, это ужасно!
   Лаврецкий остановился.
   -- Что вы хотите слышать от меня? -- произнес он беззвучным голосом.
   -- Ничего, ничего, -- с живостью подхватила она, -- я знаю, я не вправе ничего требовать; я не безумная, поверьте; я не надеюсь, я не смею надеяться на ваше прощение; я только осмеливаюсь просить вас, чтобы вы приказали мне, что мне делать, где мне жить. Я, как рабыня, исполню ваше приказание, какое бы оно ни было.
   -- Мне нечего вам приказывать, -- возразил тем же голосом Лаврецкий, -- вы знаете -- между нами все кончено... и теперь более, чем когда-нибудь. Вы можете жить где вам угодно; и если вам мало вашей пенсии...
   -- Ах, не говорите таких ужасных слов, -- перебила его Варвара Павловна, -- пощадите меня, хотя... хотя ради этого ангела... -- И, сказавши эти слова, Варвара Павловна стремительно выбежала в другую комнату и тотчас же вернулась с маленькой, очень изящно одетой девочкой на руках. Крупные русые кудри падали ей на хорошенькое румяное личико, на большие черные заспанные глаза; она и улыбалась, и щурилась от огня, и упиралась пухлой ручонкой в шею матери.
   -- Ada, vois, c'est ton pere {Ада, смотри, это твой отец (франц.).}, -- проговорила Варвара Павловна, отводя от ее глаз кудри и крепко целуя ее, -- prie le avec moi {проси его вместе со мной (франц.).}.
   -- C'est ca papa {Так это папа (франц.).}, -- залепетала девочка, картавя.
   -- Oui, mon enfant, n'est-ce pas que tu l'aimes? {Да, мое дитя, не правда ли, ты его любишь? {франц.).}
   Но тут стало невмочь Лаврецкому.
   -- В какой это мелодраме есть совершенно такая сцена? -- пробормотал он и вышел вон.
   Варвара Павловна постояла некоторое время на месте, слегка повела плечами, отнесла девочку в другую комнату, раздела и уложила ее. Потом она достала книжку, села у лампы, подождала около часу и, наконец, сама легла в постель.
   -- Eh bien, madame? {Ну как, мадам? (франц.).} -- спросила ее ее служанка француженка, вывезенная ею из Парижа, снимая с нее корсет.
   -- Eh bien, Justine {Да так, Жюстина (франц.).}, -- возразила она, -- он очень постарел, но, мне кажется, он все такой же добрый. Подайте мне перчатки на ночь, приготовьте к завтрашнему дню серое платье доверху; да не забудьте бараньих котлет для Ады... Правда, их здесь трудно найти; но надо постараться.
   -- A la guerre comme a la guerre {На войне как на войне (франц.).}, -- возразила Жюстина и загасила свечку.
  

XXXVII

  
   Более двух часов скитался Лаврецкий по улицам города. Пришла ему на память ночь, проведенная в окрестностях Парижа. Сердце у него надрывалось, и в голове, пустой и словно оглушенной, кружились все одни и те же мысли, темные, вздорные, злые. "Она жива, она здесь", -- шептал он с постоянно возрождавшимся изумлением. Он чувствовал, что потерял Лизу, Желчь его душила; слишком внезапно поразил его этот удар. Как мог он так легко поверить вздорной болтовне фельетона, лоскуту бумаги? "Ну, я бы не поверил, -- подумал он, -- какая была бы разница? Я бы не знал, что Лиза меня любит; она сама бы этого не знала". Он не мог отогнать от себя образа, голоса, взоров своей жены... и он проклинал себя, проклинал все на свете.
   Измученный, пришел он перед утром к Лемму. Долго он не мог достучаться; наконец в окне показалась голова старика в колпаке, кислая, сморщенная, уже нисколько не похожая на ту вдохновенно суровую голову, которая, двадцать четыре часа тому назад, со всей высоты своего художнического величия царски глянула на Лаврецкого.
   -- Что вам надо? -- спросил Лемм, -- я не могу каждую ночь играть, я декокт принял.
   Но, видно, лицо у Лаврецкого было очень странно: старик сделал себе из руки над глазами козырек, вгляделся в своего ночного посетителя и впустил его.
   Лаврецкий вошел в комнату и опустился на стул; старик остановился перед ним, запахнув полы своего пестрого, дряхлого халата, ежась и жуя губами.
   -- Моя жена приехала, -- проговорил Лаврецкий, поднял голову и вдруг сам невольно рассмеялся.
   Лицо Лемма выразило изумление, но он даже не улыбнулся, только крепче завернулся в халат.
   -- Ведь вы не знаете, -- продолжал Лаврецкий, -- я воображал... я прочел в газете, что ее уже нет на свете.
   -- О-о, это вы недавно прочли? -- спросил Лемм.
   -- Недавно.
   -- О-о, -- повторил старик и высоко поднял брови. -- И она приехала?
   -- Приехала. Она теперь у меня; а я... я несчастный человек.
   И он опять усмехнулся.
   -- Вы несчастный человек, -- медленно повторил Лемм.
   -- Христофор Федорыч, -- начал Лаврецкий, -- возьметесь вы доставить записку?
   -- Гм. Можно узнать, кому?
   -- Лиза в...
   -- А, да, да, понимаю. Хорошо. А когда нужно будет доставить записку?
   -- Завтра, как можно раньше.
   -- Гм. Можно послать Катрин, мою кухарку. Нет, я сам пойду.
   -- И принесете мне ответ?
   -- И принесу ответ.
   Лемм вздохнул.
   -- Да, мой бедный молодой друг; вы, точно, -- несчастный молодой человек.
   Лаврецкий написал два слова Лизе: он известил ее о приезде жены, просил ее назначить ему свидание, -- и бросился на узенький диван лицом к стене; а старик лег на постель и долго ворочался, кашляя и отпивая глотками свой декокт.
   Настало утро; оба они поднялись. Странными глазами поглядели они друг на друга. Лаврецкому хотелось в этот миг убить себя. Кухарка Катрин принесла им скверного кофе. Пробило восемь часов. Лемм надел шляпу и, сказавши, что урок он дает у Калитиных в десять часов, но что он найдет приличный предлог, отправился. Лаврецкий опять бросился на диванчик, и опять со дна его души зашевелился горестный смех. Он думал о том, как жена выгнала его из дому; он представлял себе положение Лизы, закрывал глаза и закидывал руки за голову. Наконец Лемм вернулся и принес ему клочок бумаги, на котором Лиза начертила карандашом следующие слова: "Мы сегодня не можем видеться; может быть -- завтра вечером. Прощайте". Лаврецкий сухо и рассеянно поблагодарил Лемма и пошел к себе домой.
   Он застал жену за завтраком; Ада, вся в буклях, в беленьком платьице с голубыми ленточками, кушала баранью котлетку. Варвара Павловна тотчас встала, как только Лаврецкий вошел в комнату, и с покорностью на лице подошла к нему. Он попросил ее последовать за ним в кабинет, запер за собою дверь и начал ходить взад и вперед; она села, скромно положила одну руку на другую и принялась следить за ним своими все еще прекрасными, хотя слегка подрисованными, глазами.
   Лаврецкий долго не мог заговорить: он чувствовал, что не владел собою; он видел ясно, что Варвара Павловна нисколько его не боялась, а показывала вид, что вот сейчас в обморок упадет.
   -- Послушайте, сударыня, -- начал он наконец, тяжело дыша и по временам стискивая зубы, -- нам нечего притворяться друг перед другом; я вашему раскаянию не верю; да если бы оно и было искренно, сойтись снова с вами, жить с вами -- мне невозможно.
   Варвара Павловна сжала губы и прищурилась. "Это отвращение, -- подумала она, -- кончено! я для него даже не женщина".
   -- Невозможно, -- повторил Лаврецкий и застегнулся доверху. -- Я не знаю, зачем вам угодно было пожаловать сюда: вероятно, у вас денег больше не стало.
   -- Увы! вы оскорбляете меня, -- прошептала Варвара Павловна.
   -- Как бы то ни было -- вы все-таки, к сожалению, моя жена. Не могу же я вас прогнать... и вот что я вам предлагаю. Вы можете сегодня же, если угодно, отправиться в Лаврики, живите там; там, вы знаете, хороший дом; вы будете получать все нужное, сверх пенсии... Согласны вы?
   Варвара Павловна поднесла вышитый платок к лицу.
   -- Я вам уже сказала, -- промолвила она, нервически подергивая губами, -- что я на все буду согласна, что бы вам ни угодно было сделать со мной; на этот раз остается мне спросить у вас: позволите ли вы мне по крайней мере поблагодарить вас за ваше великодушие?
   -- Без благодарности, прошу вас, эдак лучше, -- поспешно проговорил Лаврецкий. -- Стало быть, -- продолжал он, приближаясь к двери, -- я могу рассчитывать...
   -- Завтра же я буду в Лавриках, -- промолвила Варвара Павловна, почтительно поднимаясь с места. -- Но, Федор Иваныч (Теодором она его больше не называла)...
   -- Что вам угодно?
   -- Я знаю, я еще ничем не заслужила своего прощения; могу ли я надеяться по крайней мере, что со временем...
   -- Эх, Варвара Павловна, -- перебил ее Лаврецкий, -- вы умная женщина, да ведь и я не дурак; я знаю, что этого вам совсем не нужно. А я давно вас простил; но между нами всегда была бездна.
   -- Я сумею покориться, -- возразила Варвара Павловна и склонила голову. -- Я не забыла своей вины; я бы не удивилась, если бы узнала, что вы даже обрадовались известию о моей смерти, -- кротко прибавила она, слегка указывая рукой на лежавший на столе, забытый Лаврецким нумер журнала.
   Федор Иваныч дрогнул: фельетон был отмечен карандашом. Варвара Павловна еще с большим уничижением посмотрела на него. Она была очень хороша в это мгновенье. Серое парижское платье стройно охватывало ее гибкий, почти семнадцатилетний стан, ее тонкая, нежная шея, окруженная белым воротничком, ровно дышавшая грудь, руки без браслетов и колец -- вся ее фигура, от лоснистых волос до кончика едва выставленной ботинки, была так изящна...
   Лаврецкий окинул ее злобным взглядом, чуть не воскликнул: "Brava!", чуть не ударил ее кулаком по темени -- и удалился. Час спустя он уже отправился в Васильевское, а два часа спустя Варвара Павловна велела нанять себе лучшую карету в городе, надела простую соломенную шляпу с черным вуалем и скромную мантилью, поручила Аду Жюстине и отправилась к Калитиным: из расспросов, сделанных ею прислуге, она узнала, что муж ее ездил к ним каждый день.
  

XXXVIII

  
   День приезда жены Лаврецкого в город О..., невеселый для него день, был также тягостным днем для Лизы. Не успела она сойти вниз и поздороваться с матерью, как уже под окном раздался конский топот, и она с тайным страхом увидела Паншина, въезжавшего на двор. "Он явился так рано для окончательного объяснения", -- подумала она -- и не обманулась; повертевшись в гостиной, он предложил ей пойти с ним в сад и потребовал решения своей участи. Лиза собралась с духом и объявила ему, что не может быть его женой. Он выслушал ее до конца, стоя к ней боком и надвинув на лоб шляпу; вежливо, но измененным голосом спросил ее: последнее ли это ее слово и не подал ли он чемнибудь повода к подобной перемене в ее мыслях? Потом прижал руку к глазам, коротко и отрывисто вздохнул и отдернул руку от лица.
   -- Я не хотел пойти по избитой дороге, -- проговорил он глухо, -- я хотел найти себе подругу по влечению сердца; но, видно, этому не должно быть. Прощай, мечта! -- Он глубоко поклонился Лизе и вернулся в дом.
   Она надеялась, что он тотчас же уедет; но он пошел в кабинет к Марье Дмитриевне и около часа просидел у ней. Уходя, он сказал Лизе: "Votre mere vous appelle; adieu a jamais..." {"Ваша матушка вас зовет; прощайте навсегда..." (франц.).} -- сел на лошадь и от самого крыльца поскакал во вею прыть. Лиза вошла к Марье Дмитриевне и застала ее в слезах: Паншин сообщил ей свое несчастие.
   -- За что ты меня убила? За что ты меня убила? -- так начала свои жалобы огорченная вдова. -- Кого тебе еще нужно? Чем он тебе не муж? Камер-юнкер! не интересан! Он в Петербурге на любой фрейлине мог бы жениться. А я-то, я-то надеялась! И давно ли ты к нему изменилась? Откуда-нибудь эта туча надута, не сама собой пришла. Уж не тот ли фофан? Вот нашла советчика!
   -- А он-то, мой голубчик, -- продолжала Марья Дмитриевна, -- как он почтителен, в самой печали как внимателен! Обещался не оставлять меня. Ах, я этого не перенесу! Ах, у меня голова смертельно разболелась! Пошли ко мне Палашку. Ты убьешь меня, если не одумаешься, слышишь? -- И, назвав ее раза два неблагодарною, Марья Дмитриевна услала Лизу.
   Она отправилась в свою комнату. Но не успела она еще отдохнуть от объяснения с Паншиным и с матерью, как на нее опять обрушилась гроза, и с такой стороны, откуда она меньше всего ее ожидала. Марфа Тимофеевна вошла к ней в комнату и тотчас захлопнула за собою дверь. Лицо старушки было бледно, чепец сидел набоку, глаза ее блестели, руки, губы дрожали. Лиза изумилась: она никогда еще не видала своей умной и рассудительной тетки в таком состоянии.
   -- Прекрасно, сударыня, -- начала Марфа Тимофеевна трепетным и прерывистым шепотом, -- прекрасно! У кого ты это только выучилась, мать моя... Дай мне воды; я говорить не могу.
   -- Успокойтесь, тетушка, что с вами? -- говорила Лиза, подавая ей стакан воды. -- Ведь вы сами, кажется, не жаловали господина Паншина.
   Марфа Тимофеевна отставила стакан.
   -- Пить не могу: зубы себе последние выбью. Какой тут Паншин? К чему тут Паншин? А ты лучше мне скажи, кто тебя научил свидания по ночам назначать, а, мать моя?
   Лиза побледнела.
   -- Ты, пожалуйста, не вздумай отговариваться, -- продолжала Марфа Тимофеевна. -- Шурочка сама все видела и мне сказала. Я ей запретила болтать, а она не солжет.
   -- Я и не отговариваюсь, тетушка, -- чуть слышно промолвила Лиза.
   -- А-а! Так вот как, мать моя; ты свидание ему назначила, этому старому греховоднику, смиреннику этому?
   -- Нет.
   -- Как же так?
   -- Я сошла вниз в гостиную за книжкой: он был в саду -- и позвал меня.
   -- И ты пошла? Прекрасно. Да ты любишь его, что ли?
   -- Люблю, -- отвечала тихим голосом Лиза.
   -- Матушки мои! она его любит! -- Марфа Тимофеевна сдернула с себя чепец. -- Женатого человека любит! а? любит!
   -- Он мне сказывал... -- начала Лиза.
   -- Что он тебе сказывал, соколик эдакой, что-о?
   -- Он мне сказывал, что жена его скончалась.
   Марфа Тимофеевна перекрестилась.
   -- Царство ей небесное, -- прошептала она, -- пустая была бабенка -- не тем будь помянута. Вот как: вдовый он, стало быть. Да он, я вижу, на все руки. Одну жену уморил, да и за другую. Каков тихоня? Только вот что скажу тебе, племянница: в наши времена, как я молода была, девкам за такие проделки больно доставалось. Ты не сердись на меня, мать моя; за правду одни дураки сердятся. Я и отказать ему велела сегодня. Я его люблю, но этого я ему никогда не прощу. Вишь, вдовый! Дай-ка мне воды. А что ты Паншина с носом отослала, за это ты у меня молодец; только не сиди ты по ночам с этой козьей породой, с мужчинами; не сокрушай ты меня, старуху! А то ведь я не все ласкаться -- я и кусаться умею... Вдовый!
   Марфа Тимофеевна ушла, а Лиза села в уголок и заплакала. Горько ей стало на душе; не заслужила она такого униженья. Не веселостью сказывалась ей любовь: во второй раз плакала она со вчерашнего вечера. В ее сердце едва только родилось то новое, нежданное чувство, я уже как тяжело поплатилась она за него, как грубо коснулись чужие руки ее заветной тайны! Стыдно, и горько, и больно было ей: но ни сомненья, ни страха в ней не было, -- и Лаврецкий стал ей еще дороже. Она колебалась, пока сама себя не понимала; но после того свидания, после того поцелуя -- она уже колебаться не могла; она знала, что любит, -- и полюбила честно, не шутя, привязалась крепко, на всю жизнь -- и не боялась угроз: она чувствовала, что насилию не расторгнуть этой связи.
  

XXXIX

  
   Марья Дмитриевна очень встревожилась, когда ей доложили о приезде Варвары Павловны Лаврецкой; она даже не знала, принять ли ее: она боялась оскорбить Федора Иваныча. Наконец любопытство превозмогло. "Что ж, -- подумала она, -- ведь она тоже родная, -- и, усевшись в креслах, сказала лакею: -- Проси!" Прошло несколько мгновений; дверь отворилась; Варвара Павловна быстро, чуть слышными шагами приблизилась к Марье Дмитриевне и, не давая ей встать с кресел, почти склонила перед ней колени.
   -- Благодарствуйте, тетушка, -- начала она тронутым и тихим голосом по-русски, -- благодарствуйте; я не надеялась на такое снисхожденье с вашей стороны; вы добры, как ангел.
   Сказавши эти слова, Варвара Павловна неожиданно овладела одной рукой Марьи Дмитриевны и, слегка стиснув ее в своих бледно-лиловых жувеневских перчатках, подобострастно поднесла ее к розовым и полным губам. Марья Дмитриевна совсем потерялась, увидев такую красивую, прелестно одетую женщину почти у ног своих; она не знала, как ей быть: и руку-то свою она у ней отнять хотела, и усадить-то ее она желала, и сказать ей что-нибудь ласковое; она кончила тем, что приподнялась и поцеловала Варвару Павловну в гладкий и пахучий лоб. Варвара Павловна вся сомлела под этим поцелуем.
   -- Здравствуйте, bonjour, -- сказала Марья Дмитриевна, -- конечно, я не воображала... впрочем, я, конечно, рада вас видеть. Вы понимаете, милая моя, -- не мне быть судьею между женой и мужем...
   -- Мой муж во всем прав, -- перебила ее Варвара Павловна, -- я одна виновата.
   -- Это очень похвальные чувства, -- возразила Марья Дмитриевна, -- очень. Давно вы приехали? Видели вы его? Да сядьте же, пожалуйста.
   -- Я вчера приехала, -- отвечала Варвара Павловна, смиренно садясь на стул, -- я видела Федора Иваныча, я говорила с ним.
   -- А! Ну, и что же он?
   -- Я боялась, что мой внезапный приезд возбудит его гнев, -- продолжала Варвара Павловна, -- но он не лишил меня своего присутствия.
   -- То есть он не... Да, да, понимаю, -- промолвила Марья Дмитриевна. -- Он только с виду немного груб, а сердце у него мягкое.
   -- Федор Иваныч не простил меня; он не хотел меня выслушать... Но он был так добр, что назначил мне Лаврики местом жительства.
   -- А! прекрасное именье!
   -- Я завтра же отправляюсь туда, в исполнение его воли; но я почла долгом побывать прежде у вас.
   -- Очень, очень вам благодарна, моя милая. Родных никогда забывать не следует. А знаете ли, я удивляюсь, как вы хорошо говорите по-русски. C'est etonnant {Это удивительно (франц.).}.
   Варвара Павловна вздохнула.
   -- Я слишком долго пробыла за границей, Марья Дмитриевна, я это знаю; но сердце у меня всегда было русское, и я не забывала своего отечества.
   -- Так, так; это лучше всего. Федор Иваныч вас, однако, вовсе не ожидал... Да; поверьте моей опытности: la patrie avant tout {отечество прежде всего (франц.).}. Ах, покажите, пожалуйста, что это у вас за прелестная мантилья?
   -- Вам она нравится? -- Варвара Павловна проворно опустила ее с плеч. -- Она очень простенькая, от madame Baudran.
   -- Это сейчас видно. От madame Baudran... Как мило и с каким вкусом! Я уверена, вы привезли с собой множество восхитительных вещей. Я бы хоть посмотрела.
   -- Весь мой туалет к вашим услугам, любезнейшая тетушка. Если позволите, я могу кое-что показать вашей камеристке. Со мной служанка из Парижа -- удивительная швея.
   -- Вы очень добры, моя милая. Но, право, мне совестно.
   -- Совестно.... -- повторила с упреком Варвара Павловна. -- Хотите вы меня осчастливить -- распоряжайтесь мною, как вашей собственностью!
   Марья Дмитриевна растаяла.
   -- Vous etes charmante {Вы очаровательны (франц.).}, -- проговорила она. -- Да что же вы не снимаете вашу шляпу, перчатки?
   -- Как? вы позволяете? -- спросила Варвара Павловна и слегка, как бы с умиленьем, сложила руки.
   -- Разумеется; ведь вы обедаете с нами, я надеюсь. Я... я вас познакомлю с моей дочерью. -- Марья Дмитриевна немного смутилась. "Ну! куда ни шло!" -- подумала она. -- Она сегодня что-то нездорова у меня.
   -- О, ma tante {тетушка (франц.).}, как вы добры! -- воскликнула Варвара Павловна и поднесла платок к глазам.
   Казачок доложил о приходе Гедеоновского. Старый болтун вошел, отвешивая поклоны и ухмыляясь. Марья Дмитриевна представила его своей гостье. Он сперва было сконфузился; но Варвара Павловна так кокетливо-почтительно обошлась с ним, что у него ушки разгорелись, и выдумки, сплетни, любезности медом потекли с его уст. Варвара Павловна слушала его, сдержанно улыбалась и сама понемногу разговорилась. Она скромно рассказывала о Париже, о своих путешествиях, о Бадено; раза два рассмешила Марью Дмитриевну и всякий раз потом слегка вздыхала и как будто мысленно упрекала себя в неуместной веселости; выпросила позволение привести Аду; снявши перчатки, показывала своими гладкими, вымытыми мылом a la guimauve {алфейным (франц.).} руками, как и где носятся воланы, рюши, кружева, шу; обещалась принести стклянку с новыми английскими духами: Victoria's Essence {духи королевы Виктории (англ.).}, и обрадовалась, как дитя, когда Марья Дмитриевна согласилась принять ее в подарок; всплакнула при воспоминании о том, какое чувство она испытала, когда в первый раз услыхала русские колокола: "Так глубоко поразили они меня в самое сердце", -- промолвила она.
   В это мгновенье вошла Лиза.
   С утра, с самой той минуты, когда она, вся похолодев от ужаса, прочла записку Лаврецкого, Лиза готовилась к встрече с его женою; она предчувствовала, что увидит ее. Она решилась не избегать ее, в наказание своим, как она назвала их, преступным надеждам. Внезапный перелом в ее судьбе потряс ее до основания; в два каких-нибудь часа ее лицо похудело; но она и слезинки не проронила. "Поделом!", -- говорила она самой себе, с трудом и волнением подавляя в душе какие-то горькие, злые, ее самое пугавшие порывы. "Ну, надо идти!" -- подумала она, как только узнала о приезде Лаврецкой, и она пошла... Долго стояла она перед дверью гостиной, прежде чем решилась отворить ее; с мыслью "Я перед нею виновата" -- переступила она порог и заставила себя посмотреть на нее, заставила себя улыбнуться. Варвара Павловна пошла ей навстречу, как только увидала ее, и склонилась перед ней слегка, но все-таки почтительно. "Позвольте мне рекомендовать себя, -- заговорила она вкрадчивым голосом, -- ваша maman так снисходительна ко мне, что я надеюсь, что и вы будете... добры". Выражение лица Варвары Павловны, когда она сказала это последнее слово, ее хитрая улыбка, холодный и в то же время мягкий взгляд, движение ее рук и плечей, самое ее платье, все ее существа -- возбудили такое чувство отвращения в Лизе, что она ничего не могла ей ответить и через силу протянула ей руку. "Эта барышня брезгает мною", -- подумала Варвара Павловна, крепко стискивая холодные пальцы Лизы и, обернувшись к Марье Дмитриевне, промолвила вполголоса: "Mais elle est delicieuse!" {"Да она прелестна!" (франц.).} Лиза слабо вспыхнула: насмешка, обида послышались ей в этом восклицании; но она решилась не верить своим впечатлениям и села к окну за пяльцы. Варвара Павловна и тут не оставила ее в покое: подошла к ней, начала хвалить ее вкус, ее искусство... Сильно и болезненно забилось сердце у Лизы: она едва переломила себя, едва усидела на месте. Ей казалось, что Варвара Павловна все знает и, тайно торжествуя, подтрунивает над ней. К счастью ее, Гедеоновский заговорил с Варварой Павловной и отвлек ее внимание. Лиза склонилась над пяльцами и украдкой наблюдала за нею. "Эту женщину, -- думала она, -- любил он". Но она тотчас же изгнала из головы самую мысль о Лаврецком: она боялась потерять власть над собою; она чувствовала, что голова у ней тихо кружилась. Марья Дмитриевна заговорила о музыке.
   -- Я слышала, моя милая, -- начала она, -- вы удивительная виртуозка.
   -- Я давно не играла, -- возразила Варвара Павловна, немедленно садясь за фортепьяно, и бойко пробежала пальцами по клавишам. -- Прикажете?
   -- Сделайте одолжение.
   Варвара Павловна мастерски сыграла блестящий и трудный этюд Герца. У ней было очень много силы и проворства.
   -- Сильфида! -- воскликнул Гедеоновский.
   -- Необыкновенно! -- подтвердила Марья Дмитриевна. -- Ну, Варвара Павловна, признаюсь, -- промолвила она, в первый раз называя ее по имени, -- удивили вы меня; вам хоть бы концерты давать. Здесь у нас есть музыкант, старик, из немцев, чудак, очень ученый; он Лизе уроки дает; тот просто от вас с ума сойдет.
   -- Лизавета Михайловна тоже музыкантша? -- спросила Варвара Павловна, слегка обернув к ней голову.
   -- Да, она играет недурно и любит музыку; но что это значит перед вами? Но здесь есть еще один молодой человек; вот с кем вы должны познакомиться. Это -- артист в душе и сочиняет премило. Он один может вас вполне оценить.
   -- Молодой человек? -- проговорила Варвара Павловна. -- Кто он такой? Бедный какой-нибудь?
   -- Помилуйте, первый кавалер у нас, да не только у нас -- et a Petersbourg. Камер-юнкер, в лучшем обществе принят. Вы, наверное, слыхали о нем: Паншин, Владимир Николаич, Он здесь по казенному поручению... будущий министр, помилуйте!
   -- И артист?
   -- Артист в душе, и такой любезный. Вы его увидите. Он все это время очень часто у меня бывал; я пригласила его на сегодняшний вечер; надеюсь, что он приедет, -- прибавила Марья Дмитриевна с коротким вздохом и косвенной горькой улыбкой.
   Лиза поняла значение этой улыбки; но ей было не до того.
   -- И молодой? -- повторила Варвара Павловна, слегка модулируя из тона в тон.
   -- Двадцати восьми лет -- и самой счастливой наружности. Un jeune homme accompli {Вполне светский молодой человек (франц.).}, помилуйте.
   -- Образцовый, можно сказать, юноша, -- заметил Гедеоновский.
   Варвара Павловна внезапно заиграла шумный штраусовский вальс, начинавшийся такой сильной и быстрой трелью, что Гедеоновский даже вздрогнул; в самой середине вальса она вдруг перешла в грустный мотив и кончила ариею из "Лучии": Fra poco... {Вскоре затем... (итал.).} Она сообразила, что веселая музыка нейдет к ее положению. Ария из "Лучии", с ударениями на чувствительных нотках, очень растрогала Марью Дмитриевну.
   -- Какая душа, -- проговорила она вполголоса Гедеоновскому.
   -- Сильфида! -- повторил Гедеоновский и поднял глаза к небу.
   Настал час обеда. Марфа Тимофеевна сошла сверху, когда уже суп стоял на столе. Она очень сухо обошлась с Варварой Павловной, отвечала полусловами на ее любезности, не глядела на нее. Варвара Павловна сама скоро поняла, что от этой старухи толку не добьешься, и перестала заговаривать с нею; зато Марья Дмитриевна стала еще ласковей с своей гостьей: невежливость тетки ее рассердила. Впрочем, Марфа Тимофеевна не на одну Варвару Павловну не глядела: она и на Лизу не глядела, хотя глаза так и блестели у ней. Она сидела, как каменная, вся желтая, бледная, с сжатыми губами -- и но ела ничего. Лиза казалась спокойной; и точно: у ней на душе тише стало; странная бесчувственность, бесчувственность осужденного нашла на нее. За обедом Варвара Павловна говорила мало: она словно опять оробела и распространила по лицу своему выражение скромной меланхолии. Один Гедеоновский оживлял беседу своими рассказами, хотя то и дело трусливо посматривал на Марфу Тимофеевну и перхал, -- перхота нападала на него всякий раз, когда он в ее присутствии собирался лгать, -- но она ему не мешала, не перебивала его. После обеда оказалось, что Варвара Павловна большая любительница преферанса; Марье Дмитриевне это до того понравилось, что она даже умилилась и подумала про себя: "Какой же, однако, дурак должен быть Федор Иваныч: не умел такую женщину понять!"
   Она села играть в карты с нею и Гедеоновским, а Марфа Тимофеевна увела Лизу к себе наверх, сказав, что на ней лица нету, что у ней, должно быть, болит голова.
   -- Да, у ней ужасно голова болит, -- промолвила Марья Дмитриевна, обращаясь к Варваре Павловне и закатывая глаза. -- У меня самой такие бывают мигрени...
   -- Скажите! -- возразила Варвара Павловна.
   Лиза вошла в теткину комнату и в изнеможении опустилась на стул. Марфа Тимофеевна долго молча смотрела на нее, тихонько стала перед нею на колени -- и начала, все так же молча, целовать попеременно ее руки. Лиза подалась вперед, покраснела -- и заплакала, но не подняла Марфы Тимофеевны, не отняла своих рук: она чувствовала, что не имела права отнять их, не имела права помешать старушке выразить свое раскаяние, участие, испросить у ней прощение за вчерашнее; и Марфа Тимофеевна не могла нацеловаться этих бедных, бледных, бессильных рук -- и безмолвные слезы лились из ее глаз и глаз Лизы; а кот Матрос мурлыкал в широких креслах возле клубка с чулком, продолговатое пламя лампадки чуть-чуть трогалось и шевелилось перед иконой; в соседней комнатке, за дверью, стояла Настасья Карповна и тоже украдкой утирала себе глаза свернутым в клубочек клетчатым носовым платком.
  

XL

  
   А между тем внизу, в гостиной, шел преферанс; Марья Дмитриевна выиграла и была в духе. Человек вошел и доложил о приезде Паншина.
   Марья Дмитриевна уронила карты и завозилась на кресле; Варвара Павловна посмотрела на нее с полуусмешкой, потом обратила взоры на дверь. Появился Паншин, в черном фраке, в высоких английских воротничках, застегнутый доверху. "Мне было тяжело повиноваться; но вы видите, я приехал" -- вот что выражало его неулыбавшееся, только что выбритое лицо.
   -- Помилуйте, Вольдемар, -- воскликнула Марья Дмитриевна, -- прежде вы без докладу входили!
   Паншин ответил Марье Дмитриевне одним только взглядом, вежливо поклонился ей, но к ручке не подошел. Она представила его Варваре Павловне; он отступил на шаг, поклонился ей так же вежливо, но с оттенком изящества и уважения, и подсел к карточному столу. Преферанс скоро кончился. Паншин осведомился о Лизавете Михайловне, узнал, что она не совсем здорова,
   изъявил сожаленье; потом он заговорил с Варварой Павловной, дипломатически взвешивая и отчеканивая каждое слово, почтительно выслушивая ее ответы до конца. Но важность его дипломатического тона не действовала на Варвару Павловну, не сообщалась ей. Напротив: она с веселым вниманием глядела ему в лицо, говорила развязно, и тонкие ее ноздри слегка трепетали, как бы от сдержанного смеха. Марья Дмитриевна начала превозносить ее талант; Паншин учтиво, насколько позволяли ему воротнички, наклонил голову, объявил, что "он был в этом заранее уверен", -- и завел речь чуть ли не о самом Меттернихе. Варвара Павловна прищурила свои бархатные глаза и, сказавши вполголоса: "Да ведь вы тоже артист, un confrere" {собрат (франц.).}, -- прибавила еще тише: "Venez!" {"Идите!" (франц.).} -- и качнула головой в сторону фортепьяно. Это одно брошенное слово: "Venez!" -- мгновенно, как бы по волшебству, изменило всю наружность Паншина. Озабоченная осанка его исчезла; он улыбнулся, оживился, расстегнул фрак и, повторяя: "Какой я артист, увы! Вот вы, я слышал, артистка истинная", -- направился вслед за Варварой Павловной к фортепьяно.
   -- Заставьте его спеть романс -- как луна плывет, -- воскликнула Марья Дмитриевна.
   -- Вы поете? -- промолвила Варвара Павловна, озарив его светлым и быстрым взором. -- Садитесь.
   Паншин стал отговариваться.
   -- Садитесь, -- повторила она, настойчиво постучав по спинке стула.
   Он сел, кашлянул, оттянул воротнички и спел свой романс.
   -- Charmant {Прелестно (франц.).}, -- проговорила Варвара Павловна, -- вы прекрасно поете, vous avez du style {у вас есть стиль (франц.).}, -- повторите.
   Она обошла вокруг фортепьяно и стала прямо напротив Паншина. Он повторил романс, придавая мелодраматическое дрожание своему голосу. Варвара Павловна пристально глядела на него, облокотись на фортепьяно и держа свои белые руки в уровень своих губ. Паншин кончил.
   -- Charmant, charmante idee {Прелестно, прелестная идея (франц.).} , -- сказала она с спокойной уверенностью знатока. -- Скажите, вы написали что-нибудь для женского голоса, для mezzo-soprano?
   -- Я почти ничего не пишу, -- возразил Паншин, -- я ведь это только так, между делом... А разве вы поете?
   -- Пою.
   -- О! спойте нам что-нибудь, -- проговорила Марья Дмитриевна.
   Варвара Павловна отвела рукою волосы от заалевшихся щек и встряхнула головой.
   -- Наши голоса должны идти друг к другу, -- промолвила она, обращаясь к Паншину, -- споемте дуэт. Знаете ли вы Son geloso, или La ci darem, или Mira la bianca luna? {"Я ревную"... "Дай мне (руку)"... "Смотри, вот бледная луна" (итал.).}
   -- Я пел когда-то Mira la bianca luna, -- отвечал Паншин, -- да давно, забыл.
   -- Ничего, мы прорепетируем вполголоса. Пустите меня.
   Варвара Павловна села за фортепьяно. Паншин стал возле нее. Они спели вполголоса дуэт, причем Варвара Павловна несколько раз его поправляла, потом спели громко, потом два раза повторили: Mira la bianca lu... u... una. Голос у Варвары Павловны утратил свежесть, но она владела им очень ловко. Паншин сперва робел и слегка фальшивил, потом вошел в азарт, и если пел не безукоризненно, то шевелил плечами, покачивал всем туловищем и поднимал по временам руку, как настоящий певец. Варвара Павловна сыграла две-три тальберговские вещицы и кокетливо "сказала" французскую ариетку. Марья Дмитриевна уже не знала, как выразить свое удовольствие; она хотела несколько раз послать за Лизой; Гедеоновский также не находил слов и только головой качал, -- но вдруг неожиданно зевнул и едва успел прикрыть рот рукою. Зевок этот не ускользнул от Варвары Павловны; она вдруг повернулась спиной к фортепьяно, промолвила: "assez de musique comme ca {ну, довольно музыки (франц.).}, будем болтать", -- и скрестила руки. "Oui, assez de musique" {"Да, довольно музыки" (франц.).}, -- весело повторил Паншин и завязал с ней разговор -- бойкий, легкий, на французском языке. "Совершенно как в лучшем парижском салоне", -- думала Марья Дмитриевна, слушая их уклончивые и вертлявые речи. Паншин чувствовал полное удовольствие; глаза его сияли, он улыбался; сначала он проводил рукой по лицу, хмурил брови и отрывисто вздыхал, когда ему случалось встретиться взглядами с Марьей Дмитриевной; но потом он совсем забыл о ней и отдался весь наслаждению полусветской, полухудожнической болтовни. Варвара Павловна показала себя большой философкой: на все у ней являлся готовый ответ, она ни над чем не колебалась, не сомневалась ни в чем; заметно было, что она много и часто беседовала с умными людьми разных разборов. Все ее мысли, чувства вращались около Парижа. Паншин навел разговор на литературу; оказалось, что она, так же как и он, читала одни французские книжки; Жорж-Санд приводила ее в негодование, Бальзака она уважала, хоть он ее утомлял, в Сю и Скрибе видела великих сердцеведцев, обожала Дюма и Феваля; в душе она им всем предпочитала Поль де Кока, но, разумеется, даже имени его не упомянула. Собственно говоря, литература ее не слишком занимала. Варвара Павловна очень искусно избегала всего, что могло хотя отдаленно напомнить ее положение; о любви в ее речах и помину не было: напротив, они скорее отзывались строгостью к увлечениям страстей, разочарованьем, смирением. Паншин возражал ей; она с ним не соглашалась... Но, странное дело! -- в то самое время, как из уст ее исходили слова осуждения, часто сурового, звук этих слов ласкал и нежил, и глаза ее говорили... что именно говорили эти прелестные глаза -- трудно было сказать; но то были не строгие, не ясные и сладкие речи. Паншин старался понять их тайный смысл, старался сам говорить глазами, но он чувствовал, что у него ничего не выходило; он сознавал, что Варвара Павловна, в качестве настоящей, заграничной львицы, стояла выше его, а потому он и не вполне владел собою. У Варвары Павловны была привычка во время разговора чуть-чуть касаться рукава своего собеседника; эти мгновенные прикосновения очень волновали Владимира Николаича. Варвара Павловна обладала уменьем легко сходиться со всяким; двух часов не прошло, как уже Паншину казалось, что он знает ее век, а Лиза, та самая Лиза, которую он все-таки любил, которой он накануне предлагал руку, -- исчезала как бы в тумане. Подали чай; разговор стал еще непринужденнее. Марья Дмитриевна позвонила казачка и велела сказать Лизе, чтобы она сошла вниз, если ее голове стало легче. Паншин, услышав имя Лизы, пустился толковать о самопожертвовании, о том, кто более способен на жертвы -- мужчина или женщина. Марья Дмитриевна тотчас пришла в волненье, начала утверждать, что женщина более способна, объявила, что она это в двух словах докажет, запуталась и кончила каким-то довольно неудачным сравнением. Варвара Павловна взяла тетрадь нот, до половины закрылась ею и, нагнувшись в сторону Паншина, покусывая бисквит, с спокойной улыбочкой на губах и во взоре, вполголоса промолвила: "Elle n'a pas invente la poudre, la bonne dame" {"Она не изобрела пороха, эта милая дама" (франц.).}. Паншин немножко испугался и удивился смелости Варвары Павловны; но он не понял, сколько презрения к нему самому таилось в этом неожиданном излиянии, и, позабыв ласки и преданность Марьи Дмитриевны, позабыв обеды, которыми она его кормила, деньги, которые она ему давала взаймы, -- он с той же улыбочкой и тем же голосом возразил (несчастный!): "Je crois bien" -- и даже не: "Je crois bien", а -- "J'crois ben!" {"Да, я думаю" (франц.).}
   Варвара Павловна бросила на него дружелюбный взгляд и встала. Лиза вошла; -- Марфа Тимофеевна напрасно ее удерживала: она решилась выдержать испытание до конца. Варвара Павловна пошла ей навстречу вместе с Паншиным, на лице которого появилось прежнее дипломатическое выражение.
   -- Как ваше здоровье? -- спросил он Лизу.
   -- Мне лучше теперь, благодарствуйте, -- отвечала она.
   -- А мы здесь немного занялись музыкой; жаль, что вы не слыхали Варвары Павловны. Она поет превосходно, en artiste consommee {как законченная артистка (франц.).}.
   -- Пойдите-ка сюда, ma chere {моя дорогая (франц.).}, -- раздался голос Марьи Дмитриевны.
   Варвара Павловна тотчас, с покорностью ребенка, подошла к ней и присела на небольшой табурет у ее ног. Марья Дмитриевна позвала ее для того, чтобы оставить, хотя на мгновенье, свою дочь наедине с Паншиным: она все еще втайне надеялась, что она опомнится. Кроме того, ей в голову пришла мысль, которую ей непременно захотелось тотчас высказать.
   -- Знаете ли, -- шепнула она Варваре Павловне, -- я хочу попытаться помирить, вас с вашим мужем; не отвечаю за успех, но попытаюсь. Он меня, вы знаете, очень уважает.
   Варвара Павловна медленно подняла глаза на Марью Дмитриевну и красиво сложила руки.
   -- Вы были бы моей спасительницей, ma tante, -- проговорила она печальным голосом, -- я не знаю, как благодарить вас за все ваши ласки; но я слишком виновата перед Федором Иванычем; он простить меня не может.
   -- Да разве вы... в самом деле... -- начала было с любопытством Марья Дмитриевна...
   -- Не спрашивайте меня, -- перебила ее Варвара Павловна и потупилась. -- Я была молода, легкомысленна... Впрочем, я не хочу оправдываться.
   -- Ну, все-таки, отчего же не попробовать? Не отчаивайтесь, -- возразила Марья Дмитриевна и хотела потрепать ее по щеке, но взглянула ей в лицо -- и оробела. "Скромна, скромна, -- подумала она, -- а уж точно львица".
   -- Вы больны? -- говорил между тем Паншин Лизе.
   -- Да, я нездорова.
   -- Я понимаю вас, -- промолвил он после довольно продолжительного молчания. -- Да, я понимаю вас.
   -- Как?
   -- Я понимаю вас, -- повторил значительно Паншин, который просто не знал, что сказать.
   Лиза смутилась, а потом подумала: "Пусть!" Паншин принял таинственный вид и умолк, с строгостью посматривая в сторону.
   -- Однако уже, кажется, одиннадцать часов пробило, -- заметила Марья Дмитриевна.
   Гости поняли намек и начали прощаться. Варвара Павловна должна была обещать, что приедет обедать на следующий день и прквезет Аду; Гедеоновский, который чуть было не заснул, сидя в углу, вызвался ее проводить до дому. Паншин торжественно раскланялся со всеми, а на крыльце, подсаживая Варвару Павловну в карету, пожал ей руку и закричал вслед: "Au revoir!" {"До свидания!" (франц.).} Гедеоновский сел с ней рядом; она всю дорогу забавлялась тем, что ставила, будто не нарочно, кончик своей ножки на его ногу; он конфузился, говорил ей комплименты; она хихикала и делала ему глазки, когда свет от уличного фонаря западал в карету. Сыгранный ею самою вальс звенел у ней в голове, волновал ее; где бы она ни находилась, стоило ей только представить себе огни, бальную залу, быстрое круженье под звуки музыки -- и душа в ней так и загоралась, глаза странно меркли, улыбка блуждала на губах, что-то грациозно-вакхическое разливалось по всему телу. Приехавши домой, Варвара Павловна легко выскочила из кареты -- только львицы умеют так выскакивать, -- обернулась к Гедеоновскому и вдруг расхохоталась звонким хохотом прямо ему в нос.
   "Любезная особа, -- думал статский советник, пробираясь к себе па квартиру, где ожидал его слуга со стклянкой оподельдока, -- хорошо, что я степенный человек... только чему ж она смеялась?"
   Марфа Тимофеевна всю ночь просидела у изголовья Лизы.
  

XLI

  
   Лаврецкий провел полтора дня в Васильевском и почти все время пробродил по окрестностям. Он не мог оставаться долго на одном месте: тоска его грызла; он испытывал все терзанья непрестанных, стремительных и бессильных порывов. Вспомнил он чувство, охватившее его душу на другой день после приезда в деревню; вспомнил свои тогдашние намерения и сильно негодовал на себя. Что могло оторвать его от того, что он признал своим долгом, единственной задачей своей будущности? Жажда счастья -- опять-таки жажда счастья!" "Видно, Михалевич прав, -- думал он. -- Ты захотел вторично изведать счастья в жизни, -- говорил он сам себе, -- ты позабыл, что и то роскошь, незаслуженная, милость, когда оно хоть однажды посетит человека. Оно не было полно, оно было ложно, скажешь ты; да предъяви же свои права на полное, истинное счастье! Оглянись, кто вокруг тебя блаженствует, кто наслаждается? Вон мужик едет на косьбу; может быть, он доволен своей судьбою... Что ж? захотел ли бы ты поменяться с ним? Вспомни мать свою: как ничтожно малы были ее требования, и какова выпала ей доля? Ты, видно, только похвастался перед Паншиным, когда сказал ему, что приехал в Россию затем, чтобы пахать землю; ты приехал волочиться на старости лет за девочками. Пришла весть о твоей свободе, и ты все бросил, все забыл, ты побежал, как мальчик за бабочкой..." Образ Лизы беспрестанно представлялся ему посреди его размышлений; он с усилием изгонял его, как и другой неотвязный образ, другие, невозмутимо-лукавые, красивые и ненавистные черты. Старик Антон заметил, что барину не по себе; вздохнувши несколько раз за дверью да несколько раз на пороге, он решился подойти к нему, посоветовал ему напиться чего-нибудь тепленького. Лаврецкий закричал на него, велел ему выйти, а потом извинился перед ним; но Антон от этого еще больше опечалился. Лаврецкий не мог сидеть в гостиной: ему так и чудилось, что прадед Андрей презрительно глядит с полотна на хилого своего потомка. "Эх ты! мелко плаваешь!" -- казалось, говорили его набок скрученные губы. "Неужели же, -- думал он, -- я не слажу с собою, поддамся этому... вздору?" (Тяжело раненные на войне всегда называют "вздором" свои раны. Не обманывать себя человеку -- не жить ему на земле.) "Мальчишка я, что ли, в самом деле? Ну да: увидал вблизи, в руках почти держал возможность счастия на всю жизнь -- оно вдруг исчезло; да ведь и в лотерее -- повернись колесо еще немного, и бедняк, пожалуй, стал бы богачом. Не бывать, так не бывать -- и кончено. Возьмусь за дело, стиснув зубы, да и велю себе молчать; благо, мне не в первый раз брать себя в руки. И для чего я бежал, зачем сижу здесь, забивши, как страус, голову в куст? Страшно беде в глаза взглянуть -- вздор!" -- Антон! -- закричал он громко, -- прикажи сейчас закладывать тарантас. "Да, -- подумал он опять, -- надо велеть себе молчать, надо взять себя в ежовые рукавицы..."
   Такими-то рассуждениями старался помочь Лаврецкий своему горю, но оно было велико и сильно; и сама выжившая не столько из ума, сколько изо всякого чувства, Апраксея покачала головой и печально проводила его глазами, когда он сел в тарантас, чтобы ехать в город. Лошади скакали; он сидел неподвижно и прямо, и неподвижно глядел вперед на дорогу.
  

XLII

  
   Лиза накануне написала Лаврецкому, чтобы он явился к ним вечером; но он сперва отправился к себе на квартиру. Он не застал дома ни жены, ни дочери; от людей он узнал, что она отправилась с ней к Калитиным. Это известие и поразило его и взбесило. "Видно, Варвара Павловна решилась не давать мне жить", -- подумал он с волнением злобы на сердце. Он начал ходить взад и вперед, беспрестанно отталкивая ногами и руками попадавшиеся ему детские игрушки, книжки, разные женские принадлежности; он позвал Жюстину и велел ей убрать весь этот "хлам". "Oui, monsieur" {"Да, сударь" (франц.).}, -- сказала она с ужимкой и начала прибирать комнату, грациозно наклоняясь и каждым своим движением давая Лаврецкому чувствовать, что она считает его за необтесанного медведя. С ненавистью смотрел он на ее истасканное, но все еще "пикантное", насмешливое, парижское лицо, на ее белые нарукавнички, шелковый фартук и легкий чепчик. Он услал ее, наконец, и после долгих колебаний (Варвара Павловна все не возвращалась) решился отправиться к Калягиным, -- не к Марье Дмитриевне (он бы ни за что не вошел в ее гостиную, в ту гостиную, где находилась его жена), но к Марфе Тимофеевне; он вспомнил, что задняя лестница с девичьего крыльца вела прямо к ней. Лаврецкий так и сделал. Случай помог ему: он на дворе встретил Шурочку; она провела его к Марфе Тимофеевне. Он застал ее, против ее обыкновения, одну; она сидела в уголку, простоволосая, сгорбленная, с скрещенными на груди руками. Увидев Лаврецкого, старушка очень всполошилась, проворно встала и начала ходить туда и сюда по комнате, как будто отыскивая свой чепец.
   -- А, вот ты, вот, -- заговорила она, избегая его взора и суетясь, -- ну, здравствуй. Ну, что ж? Что же делать? Где ты был вчера? Ну, она приехала, ну да. Ну, надо уж так... как-нибудь.
   Лаврецкий опустился на стул.
   -- Ну, садись, садись, -- продолжала старушка. -- Ты прямо наверх прошел? Ну да, разумеется. Что ж? ты на меня пришел посмотреть? Спасибо.
   Старушка помолчала; Лаврецкий не знал, что сказать ей; но она его понимала.
   -- Лиза... да, Лиза сейчас здесь была, -- продолжала Марфа Тимофеевна, завязывая и развязывая шнурки своего ридикюля. -- Она не совсем здорова. Шурочка, где ты? Поди сюда, мать моя, что это ты посидеть не можешь? И у меня голова болит. Должно быть, от эфтого от пенья да от музыки.
   -- От какого пенья, тетушка?
   -- Да как же; тут уж эти как, бишь, они по-вашему, дуэты пошли. И все по-итальянски: чи-чи да ча-ча, настоящие сороки. Начнут ноты выводить, просто так за душу и тянут. Паншин этот да вот твоя. И как это все скоро уладилось: уж точно по-родственному, без церемоний. А впрочем, и то сказать: собака -- и та пристанища ищет, не пропадать же, благо люди не гонят.
   -- Все-таки, признаюсь, я этого не ожидал, -- возразил Лаврецкий, -- тут смелость нужна была большая.
   -- Нет, душа моя, это не смелость, это расчет. Да господь с ней! Ты ее, говорят, в Лаврики посылаешь, правда?
   -- Да, я предоставляю это именье Варваре Павловне.
   -- Денег спрашивала?
   -- Пока еще нет.
   -- Ну, это не затянется. А я тебя только теперь разглядела. Здоров ты?
   -- Здоров.
   -- Шурочка, -- воскликнула вдруг Марфа Тимофеевна, -- поди-ка скажи Лизавете Михайловне -- то есть, нет, спроси у ней... ведь она внизу?
   -- Внизу-с.
   -- Ну да; так спроси у ней: куда, мол, она мою книжку дела? Она уж знает.
   -- Слушаю-с.
   Старушка опять засуетилась, начала раскрывать ящики в комоде. Лаврецкий сидел неподвижно на своем стуле.
   Вдруг послышались легкие шаги по лестнице -- и вошла Лиза.
   Лаврецкий встал и поклонился; Лиза остановилась у двери.
   -- Лиза, Лизочка, -- хлопотливо заговорила Марфа Тимофеевна, -- куда ты мою книжку, книжку куда положила?
   -- Какую книжку, тетенька?
   -- Да книжку, боже мой! Я тебя, впрочем, не звала... Ну, все равно. Что вы там внизу делаете? Вот и Федор Иваныч приехал. Что твоя голова?
   -- Ничего.
   -- Ты все говоришь: ничего. Что у вас там внизу, опять музыка?
   -- Нет -- в карты играют.
   -- Да, ведь она на все руки. Шурочка, я вижу, тебе по саду бегать хочется. Ступай.
   -- Да нет, Марфа Тимофеевна...
   -- Не рассуждай, пожалуйста, ступай. Настасья Карповна в сад пошла одна: ты с ней побудь. Уважь старуху. -- Шурочка вышла. -- Да где ж это мой чепец? Куда это он делся, право?
   -- Позвольте, я поищу, -- промолвила Лиза.
   -- Сиди, сиди; у меня самой ноги еще не отвалились. Должно быть, он у меня там в спальне.
   И, бросив исподлобья взор на Лаврецкого, Марфа Тимофеевна удалилась. Она оставила было дверь отворенной, до вдруг вернулась к ней и заперла ее.
   Лиза прислонилась к спинке кресла и тихо занесла себе руки на лицо; Лаврецкий остался, где был.
   -- Вот как мы должны были увидеться, -- проговорил он наконец.
   Лиза приняла руки от лица.
   -- Да, -- сказала она глухо, -- мы скоро были наказаны.
   -- Наказаны, -- проговорил Лаврецкий. -- За что же вы-то наказаны?
   Лиза подняла на него свои глаза. Ни горя, ни тревоги они не выражали; они казались меньше и тусклей. Лицо ее было бледно; слегка раскрытые губы тоже побледнели.
   Сердце в Лаврецком дрогнуло от жалости и любви.
   -- Вы мне написали: все кончено, -- прошептал он, -- да, все кончено -- прежде чем началось.
   -- Это все надо забыть, -- проговорила Лиза, -- я рада, что вы пришли; я хотела вам написать, но этак лучше. Только надо скорее пользоваться этими минутами. Нам обоим остается исполнить наш долг. Вы, Федор Иваныч, должны примириться с вашей женой.
   -- Лиза!
   -- Я вас прошу об этом; этим одним можно загладить... все, что было. Вы подумаете -- и не откажете мне.
   -- Лиза, ради бога, вы требуете невозможного. Я готов сделать все, что вы прикажете; но теперь примириться с нею!.. Я согласен на все, я все забыл; но не могу же я заставить свое сердце... Помилуйте, это жестоко!
   -- Я не требую от вас... того, что вы говорите; не живите с ней, если вы не можете; но примиритесь, -- возразила Лиза и снова занесла руку на глаза. -- Вспомните вашу дочку; сделайте это для меня.
   -- Хорошо, -- проговорил сквозь зубы Лаврецкий, -- это я сделаю, положим; этим я исполню свой долг. Ну, а вы -- в чем же ваш долг состоит?
   -- Про это я знаю. Лаврецкий вдруг встрепенулся.
   -- Уж не собираетесь ли вы выйти за Паншина? -- спросил он.
   Лиза чуть заметно улыбнулась.
   -- О нет! -- промолвила она.
   -- Ах, Лиза, Лиза! -- воскликнул Лаврецкий, -- как бы мы могли быть счастливы! Лиза опять взглянула на него.
   -- Теперь вы сами видите, Федор Иваныч, что счастье зависит не от нас, а от бога.
   -- Да, потому что вы...
   Дверь из соседней комнаты быстро растворилась, и Марфа Тимофеевна вошла с чепцом в руке.
   -- Насилу нашла, -- сказала она, становясь между Лаврециим и Лизой, -- Сама его заложила. Вот что значит старость-то, беда! А впрочем, и молодость не лучше. Что, ты сам с женой в Лаврики поедешь? -- прибавила она, оборотясь к Федору Иванычу.
   -- С нею в Лаврики? я? Не знаю, -- промолвил он, погодя немного.
   -- Ты вниз не сойдешь?
   -- Сегодня -- нет.
   -- Ну, хорошо, как знаешь; а тебе, Лиза, я думаю, надо бы вниз пойти. Ах, батюшки светы, я и забыла снегирю корму насыпать. Да вот постойте, я сейчас...
   И Марфа Тимофеевна выбежала, не надев чепца.
   Лаврецкий быстро подошел к Лизе.
   -- Лиза, -- начал он умоляющим голосом, -- мы расстаемся навсегда, сердце мое разрывается, -- дайте мне вашу руку на прощание.
   Лиза подняла голову. Ее усталый, почти погасший взор остановился на нем...
   -- Нет, -- промолвила она и отвела назад уже протянутую руку, -- нет, Лаврецкий (она в первый раз так его называла), не дам я вам моей руки. К чему? Отойдите, прошу вас. Вы знаете, я вас люблю... да, я люблю вас, -- прибавила она с усилием, -- но нет... нет.
   И она поднесла платок к своим губам.
   -- Дайте мне по крайней мере этот платок.
   Дверь скрыпнула... Платок скользнул по коленям Лизы. Лаврецкий подхватил его, прежде чем он успел упасть на пол, быстро сунул его в боковой карман и, обернувшись, встретился глазами с Марфой Тимофеевной.
   -- Лизочка, мне кажется, тебя мать зовет, -- промолвила старушка.
   Лиза тотчас встала и ушла.
   Марфа Тимофеевна опять села в свой уголок. Лаврецкий начал прощаться с нею.
   -- Федя, -- сказала она вдруг.
   -- Что, тетушка?
   -- Ты честный человек?
   -- Как?
   -- Я спрашиваю тебя: честный ли ты человек?
   -- Надеюсь, да.
   -- Гм. А дай мне честное слово, что ты честный человек.
   -- Извольте. Но к чему это?
   -- Уж я знаю, к чему. Да и ты, мой кормилец, коли подумаешь хорошенько, ведь ты не глуп, сам поймешь, к чему я это у тебя спрашиваю. А теперь прощай, батюшка. Спасибо, что навестил; а слово сказанное помни, Федя, да поцелуй меня. Ох, душа моя, тяжело тебе, знаю; да ведь и всем не легко. Уж на что я, бывало, завидовала мухам: вот, думала я, кому хорошо на свете пожить; да услыхала раз ночью, как муха у паука в лапках ноет, -- нет, думаю, и на них есть гроза. Что делать, Федя; а слово свое все-таки помни. Ступай.
   Лаврецкий вышел с заднего крыльца и уже приближался к воротам... Его нагнал лакей.
   -- Марья Дмитриевна приказали просить вас к ней пожаловать, -- доложил он Лаврецкому.
   -- Скажи, братец, что я не могу теперь... -- начал было Федор Иваныч.
   -- Приказали очинно просить, -- продолжал лакей, -- приказали сказать, что они одни.
   -- А разве гости уехали? -- спросил Лаврецкий.
   -- Точно так-с, -- возразил лакей и осклабился. Лаврецкий пожал плечами и отправился вслед за ним.
  

XLIII

  
   Марья Дмитриевна сидела одна у себя в кабинете на вольтеровском кресле и нюхала одеколон; стакан воды с флер-д'оранжем стоял возле нее на столике. Она волновалась и как будто трусила.
   Лаврецкий вошел.
   -- Вы желали меня видеть, -- сказал он, холодно кланяясь.
   -- Да, -- возразила Марья Дмитриевна и отпила немного воды. -- Я узнала, что вы прошли прямо к тетушке; я приказала вас просить к себе: мне нужно переговорить с вами. Садитесь, пожалуйста. -- Марья Дмитриевна перевела дыхание. -- Вы знаете, -- продолжала она, -- ваша жена приехала.
   -- Это мне известно, -- промолвил Лаврецкий.
   -- Ну да, то есть я хотела сказать: она ко мне приехала, и я приняла ее; вот о чем я хочу теперь объясниться с вами, Федор Иваныч. Я, слава богу, заслужила, могу сказать, всеобщее уважение и ничего неприличного ни за что на свете не сделаю. Хоть я и предвидела, что это будет вам неприятно, однако я не решилась отказать ей, Федор Иваныч; она мне родственница -- по вас: войдите в мое положение, какое же я имела право отказать ей от дома, -- согласитесь?
   -- Вы напрасно волнуетесь, Марья Дмитриевна, -- возразил Лаврецкий, -- вы очень хорошо сделали; я нисколько не сержусь. Я вовсе не намерен лишать Вар-- вару Павловну возможности видеть своих знакомых; сегодня я не вошел к вам только потому, что не хотел встретиться с нею, -- вот и все.
   -- Ах, как мне приятно слышать это от вас, Федор Иваныч, -- воскликнула Марья Дмитриевна, -- впрочем, я всегда этого ожидала от ваших благородных чувств. А что я волнуюсь -- это не удивительно: я женщина и мать. А ваша супруга... конечно, я не могу судить вас с нею -- это я ей самой сказала; но она такая любезная дама, что, кроме удовольствия, ничего доставить не может.
   Лаврецкий усмехнулся и поиграл шляпой.
   -- И вот что я хотела вам еще сказать, Федор Иваныч, -- продолжала Марья Дмитриевна, слегка подвигаясь к нему, -- если б вы видели, как она скромно себя держит, как почтительна! Право, это даже трогательно. А если б вы слышали, как она о вас отзывается! Я, говорит, перед ним кругом виновата; я, говорит, не умела ценить его, говорит; это, говорит, ангел, а не человек. Право, так и говорит: ангел. Раскаяние у ней такое... Я, ей-богу, и не видывала такого раскаяния!
   -- А что, Марья Дмитриевна, -- промолвил Лаврецкий, -- позвольте полюбопытствовать: говорят, Варвара Павловна у вас пела; во время своего раскаяния она пела -- или как?..
   -- Ах, как вам не стыдно так говорить! Она пела и играла для того только, чтобы сделать мне угодное, потому что я настоятельно ее просила об этом, почти приказывала ей. Я вижу, что ей тяжело, так тяжело; думаю, чем бы ее развлечь, -- да и слышала-то я, что талант у ней такой прекрасный! Помилуйте, Федор Иваныч, она совсем уничтожена, спросите хоть Сергея Петровича; убитая женщина, tout-a-fait {совершенно (франц.).}, что вы это?
   Лаврецкий только плечами пожал.
   -- А потом, что это у вас за ангелочек эта Адочка, что за прелесть! Как она мила, какая умненькая; по-французски как говорит; и по-русски понимает -- меня тетенькой назвала. И знаете ли, этак чтобы дичиться, как все почти дети в ее годы дичатся, -- совсем этого нет. На вас так похожа, Федор Иваныч, что ужас. Глаза, брови... ну, вы, как есть -- вы. Я маленьких таких детей не очень люблю, признаться; но в вашу дочку просто влюбилась.
   -- Марья Дмитриевна, -- произнес вдруг Лаврецкий, -- позвольте вас спросить, для чего вы это все мне говорить изволите?
   -- Для чего? -- Марья Дмитриевна опять понюхала одеколон и отпила воды. -- А для того, Федор Иваныч, я это говорю, что... ведь я вам родственница, я принимаю в вас самое близкое участие... я знаю, сердце у вас добрейшее. Послушайте, mon cousin, я все-таки женщина опытная и не буду говорить на ветер! простите, простите вашу жену, -- Глаза Марьи Дмитриевны вдруг наполнились слезами. -- Подумайте: молодость, неопытность... ну, может быть, дурной пример: не было такой матери, которая наставила бы ее на путь. Простите ее, Федор Иваныч, она довольно была наказана.
   Слезы закапали по щекам Марьи Дмитриевны; она не утирала их: она любила плакать. Лаврецкий сидел как на угольях. "Боже мой, -- думал он, -- что же это за пытка, что за день мне выдался сегодня!"
   -- Вы не отвечаете, -- заговорила снова Марья Дмитриевна, -- как я должна вас понять? Неужели вы можете быть так жестоки? Нет, я этому верить не хочу. Я чувствую, что мои слова вас убедили. Федор Иваныч, бог вас наградит за вашу доброту, а вы примите теперь из рук моих вашу жену...
   Лаврецкий невольно поднялся со стула; Марья Дмитриевна тоже встала и, проворно зайдя за ширмы, вывела оттуда Варвару Павловну. Бледная, полуживая, с опущенными глазами, она, казалось, отреклась от воякой собственной мысли, от всякой воли -- отдалась вся в руки Марьи Дмитриевны.
   Лаврецкий отступил шаг назад.
   -- Вы были здесь! -- воскликнул он.
   -- Не вините ее, -- поспешно проговорила Марья Дмитриевна, -- она ни за что не хотела остаться, но я приказала ей остаться, я посадила ее за ширмы. Она уверяла меня, что это еще больше вас рассердит; я и слушать ее не стала; я лучше ее вас знаю. Примите же из рук моих вашу жену; идите, Варя, не бойтесь, припадите к вашему мужу (она дернула ее за руку) -- и мое благословение...
   -- Постойте, Марья Дмитриевна, -- перебил ее Лаврецкий глухим, но потрясающим голосом. -- Вы, вероятно, любите чувствительные сцены (Лаврецкий не ошибался: Марья Дмитриевна еще с института сохранила страсть к некоторой театральности); они вас забавляют; но другим от них плохо приходится. Впрочем, я с вами говорить не буду: в этой сцене не вы главное действующее лицо. Что вы хотите от меня, сударыня? -- прибавил он, обращаясь к жене. -- Не сделал ли я для вас, что мог? Не возражайте мне, что не вы затеяли это свидание; я вам не поверю, -- и вы знаете, что я вам верить не могу. Что же вы хотите? Вы умны, -- вы ничего не делаете без цели. Вы должны понять, что жить с вами, как я жил прежде, я не в состоянии; не оттого, что я на вас сержусь, а оттого, что я стал другим человеком. Я сказал вам это на второй же день вашего возвращения, и вы сами, в это мгновенье, в душе со мной согласны. Но вы желаете восстановить себя в общем мнении; вам мало жить у меня в доме, вы желаете жить со мной под одной кровлей -- не правда ли?
   -- Я желаю, чтобы вы меня простили, -- проговорила Варвара Павловна, не поднимая глаз.
   -- Она желает, чтобы вы ее простили, -- повторила Марья Дмитриевна.
   -- И не для себя, для Ады, -- шепнула Варвара Павловна.
   -- Не для нее, для вашей Ады, -- повторила Марья Дмитриевна.
   -- Прекрасно. Вы этого хотите? -- произнес с усилием Лаврецкий. -- Извольте, я и на это согласен.
   Варвара Павловна бросила на него быстрый взор, а Марья Дмитриевна воскликнула: "Ну, слава богу!" -- и опять потянула Варвару Павловну за руку. -- Примите же теперь от меня...
   -- Постойте, говорю вам, -- перебил ее Лаврецкий. -- Я соглашаюсь жить с вами, Варвара Павловна, -- продолжал он, -- то есть я вас привезу в Лаврики и проживу с вами, сколько сил хватит, а потом уеду -- и буду наезжать. Вы видите, я вас обманывать не хочу, но не требуйте больше ничего. Вы бы сами рассмеялись, если бы я исполнил желание почтенной нашей родственницы и прижал бы вас к своему сердцу, стал бы уверять вас, что... что прошедшего не было, что срубленное дерево опять зацветет. Но я вижу: надо покориться. Вы это слово не так поймете... это все равно. Повторяю... я буду жить с вами... или нет, я этого обещать не могу... Я сойдусь с вами, буду вас снова считать моей женой...
   -- Дайте же ей по крайней мере на том руку, -- промолвила Марья Дмитриевна, у которой давно высохли слезы.
   -- Я до сих пор не обманывал Варвару Павловну, -- возразил Лаврецкий, -- она мне поверит и так. Я ее отвезу в Лаврнки -- и помните, Варвара Павловна: уговор наш будет считаться нарушенным, как только вы выедете оттуда. А теперь позвольте мне удалиться.
   Он поклонился обеим дамам и торопливо вышел вон.
   -- Вы не берете ее с собою, -- крикнула ему вслед Марья Дмитриевна...
   -- Оставьте его, -- шепнула ей Варвара Павловна и тотчас же обняла ее, начала ее благодарить, целовать у ней руки, называть ее своей спасительницей.
   Марья Дмитриевна снисходительно принимала ее ласки; но в душе она не была довольна ни Лаврецким, ни Варварой Павловной, ни всей подготовленной ею сценой. Чувствительности вышло мало; Варвара Павловна, по ее мнению, должна была броситься к ногам мужа.
   -- Как это вы меня не поняли, -- толковала она, -- ведь я вам сказала: припадите.
   -- Этак лучше, милая тетушка; не беспокойтесь -- все прекрасно, -- твердила Варвара Павловна.
   -- Ну, да ведь и он -- холодный, как лед, -- заметила Марья Дмитриевна. -- Положим, вы не плакали, да ведь я перед ним разливалась. В Лавриках запереть вас хочет. Что ж, и во мне вам нельзя будет ездить? Все мужчины бесчувственны, -- сказала она в заключение и значительно покачала головой.
   -- Зато женщины умеют ценить доброту и великодушие, -- промолвила Варвара Павловна и, тихонько опустившись на колени перед Марьей Дмитриевной, обвила ее полный стан руками и прижалась к ней лицом. Лицо это втихомолку улыбалось, а у Марьи Дмитриевны опять закапали слезы.
   А Лаврецкий отправился к себе, заперся в комнатке своего камердинера, бросился на диван и пролежал так до утра.
  

XLIV

  
   На следующий день было воскресенье. Колокольный звон к ранней обедне не разбудил Лаврецкого -- он не смыкал глаз всю ночь, -- но напомнил ему другое воскресенье, когда он, по желанию Лизы, ходил в церковь. Он поспешно встал; какой-то тайный голос говорил ему, что он и сегодня увидит ее там же. Он без шума вышел из дома, велел сказать Варваре Павловне, которая еще спала, что он вернется к обеду, и большими шагами направился туда, куда звал его однообразно-печальный звон. Он пришел рано: почти никого еще не было в церкви; дьячок на клиросе читал часы; изредка прерываемый кашлем, голос его мерно гудел, то упадая, то вздуваясь. Лаврецкий поместился недалеко от входа. Богомольцы приходили поодиночке, останавливались, крестились, кланялись на все стороны; шаги их звенели в пустоте и тишине, явственно отзываясь под сводами. Дряхлая старушонка в ветхом капоте с капюшоном стояла на коленях подле Лаврецкого и прилежно молилась; ее беззубое, желтое, сморщенное лицо выражало напряженное умиление; красные глаза неотвратимо глядели вверх, на образа иконостаса; костлявая рука беспрестанно выходила из капота и медленно и крепко клала большой широкий крест. Мужик с густой бородой и угрюмым лицом, взъерошенный и измятый, вошел в церковь, разом стал на оба колена и тотчас же принялся поспешно креститься, закидывая назад и встряхивая голову после каждого поклона. Такое горькое горе сказывалось в его лице, во всех его движениях, что Лаврецкий решился подойти к нему и спросить его, что с ним. Мужик пугливо и сурово отшатнулся, посмотрел на него... "Сын помер", -- произнес он скороговоркой и снова принялся класть поклоны... "Что для них может заменить утешения церкви?" -- подумал Лаврецкий и сам попытался молиться; но сердце его отяжелело, ожесточилось, и мысли были далеко. Он все ждал Лизы -- но Лиза не приходила. Церковь стала наполняться народом; ее все не было. Обедня началась, дьякон уже прочитал евангелие, зазвонили к достойной; Лаврецкий подвинулся немного вперед -- и вдруг увидел Лизу. Она пришла раньше его, но он ее не заметил; прижавшись в промежуточек между стеной и клиросом, она не оглядывалась не шевелилась. Лаврецкий не свел с нее глаз до самого конца обедни: он прощался с нею. Народ стал расходиться, а она все стояла; казалось, она ожидала ухода Лаврецкого. Наконец она перекрестилась в последний раз и пошла, не оборачиваясь: с ней была одна горничная. Лаврецкий вышел вслед за ней из церкви и догнал ее на улице; она шла очень скоро, наклонив голову и спустив вуаль на лицо.
   -- Здравствуйте, Лизавета Михайловна, -- сказал он громко, с насильственной развязностью, -- можно вас проводить?
   Она ничего не сказала; он отправился с ней рядом.
   -- Довольны вы мной? -- спросил он ее, понизив голос. -- Вы слышали, что вчера произошло?
   -- Да, да, -- проговорила она шепотом, -- это хорошо.
   И она пошла еще быстрей.
   -- Вы довольны?
   Лиза только головой кивнула.
   -- Федор Иваныч, -- начала она спокойным, но слабым голосом, -- я хотела вас просить: не ходите больше к нам, уезжайте поскорей; мы можем после увидеться -- когда-нибудь, через год. А теперь сделайте это для меня; исполните мою просьбу, ради бога.
   -- Я вам во всем готов повиноваться, Лизавета Михайловна; но неужели мы так должны расстаться: неужели вы мне не скажете ни одного слова?..
   -- Федор Иваныч, вот вы теперь идете возле меня... А уж вы так далеко, далеко от меня. И не вы одни, а...
   -- Договаривайте, прошу вас! -- воскликнул Лаврецкий, -- что вы хотите сказать?
   -- Вы услышите, может быть... но что бы ни было, забудьте... нет, не забывайте меня, помните обо мне.
   -- Мне вас забыть...
   -- Довольно, прощайте. Не идите за мной.
   -- Лиза, -- начал было Лаврецкий...
   -- Прощайте, прощайте! -- повторила она, еще ниже опустила вуаль и почти бегом пустилась вперед.
   Лаврецкий посмотрел ей вслед и, понурив голову, отправился назад по улице. Он наткнулся на Лемма, который тоже шел, надвинув шляпу на нос и глядя себе под ноги.
   Они молча посмотрели друг на друга.
   -- Ну, что скажете? -- проговорил наконец Лаврецкий.
   -- Что я скажу? -- угрюмо возразил Лемм. -- Ничего я не скажу. Все умерло, и мы умерли (Alles ist todt, und wir sind todt). Ведь вам направо идти?
   -- Направо.
   -- А мне налево. Прощайте.
  

------

  
   На следующее утро Федор Иваныч с женою отправился в Лаврики. Она ехала впереди в карете, с Адой и с Жюстиной; он сзади -- в тарантасе. Хорошенькая девочка все время дороги не отходила от окна кареты; она удивлялась всему: мужикам, бабам, избам, колодцам, дугам, колокольчикам и множеству грачей; Жюстина разделяла ее удивление; Варвара Павловна смеялась их замечаниям и восклицаниям. Она была в духе; перед отъездом из города О... она имела объяснение с своим мужем.
   -- Я понимаю ваше положение, -- сказала она ему, -- и он, по выражению ее умных глаз, мог заключить, что она понимала его положение вполне, -- но вы отдадите мне хоть ту справедливость, что со мной легко живется; я не стану вам навязываться, стеснять вас; я хотела обеспечить будущность Ады; больше мне ничего не нужно.
   -- Да, вы достигли всех ваших целей, -- промолвил Федор Иваныч.
   -- Я об одном только мечтаю теперь: зарыться навсегда в глуши; я буду вечно помнить ваши благодеяния...
   -- Фи! полноте, -- перебил он ее.
   -- И сумею уважать вашу независимость и ваш покой, -- докончила она свою приготовленную фразу.
   Лаврецкий ей низко поклонился. Варвара Павловна поняла, что муж в душе благодарил ее.
   На второй день к вечеру прибыли они в Лаврики; неделю спустя Лаврецкий отправился в Москву, оставив жене тысяч пять на прожиток, а на другой день после отъезда Лаврецкого явился Паншин, которого Варвара Павловна просила не забывать ее в уединении. Она его приняла как нельзя лучше, и до поздней ночи высокие комнаты дома и самый сад оглашались звуками музыки, пенья и веселых французских речей. Три дня прогостил. Паншин у Варвары Павловны; прощаясь с нею и крепко пожимая ее прекрасные руки, он обещался очень скоро вернуться -- и сдержал свое обещание.
  

XLV

  
   У Лизы была особая, небольшая комнатка во втором этаже дома ее матери, чистая, светлая, с белой кроваткой, с горшками цветов по углам и перед окнами, с маленьким письменным столиком, горкою книг и распятием на стене. Комнатка эта прозывалась детской; Лиза родилась в ней. Вернувшись из церкви, где ее видел Лаврецкий, -она тщательнее обыкновенного привела все у себя в порядок, отовсюду смела пыль, пересмотрела и перевязала ленточками все свои тетради и письма приятельниц, заперла все ящики, полила цветы и коснулась рукою каждого цветка. Все это она делала не спеша, без шума, с какой-то умиленной и тихой заботливостью на лице. Она остановилась, наконец, посреди комнаты, медленно оглянулась и, подойдя к столу, над которым висело распятие, опустилась на колени, положила голову на стиснутые руки и осталась неподвижной.
   Марфа Тимофеевна вошла и застала ее в этом положении. Лиза не заметила ее прихода. Старушка вышла на цыпочках за дверь и несколько раз громко кашлянула. Лиза проворно поднялась и отерла глаза, на которых сияли светлые, непролившиеся слезы.
   -- А ты, я вижу, опять прибирала свою келейку, -- промолвила Марфа Тимофеевна, низко наклоняясь к горшку с молодым розаном. -- Как славно пахнет!
   Лиза задумчиво посмотрела на свою тетку.
   -- Какое вы это произнесли слово! -- прошептала она.
   -- Какое слово, какое? -- с живостью подхватила старушка. -- Что ты хочешь сказать? Это ужасно, -- заговорила она, вдруг сбросив чепец и присевши на Лизиной кроватке, -- это сверх сил моих: четвертый день сегодня, как я словно в котле киплю; я не могу больше притворяться, что ничего не замечаю, не могу видеть, как ты бледнеешь, сохнешь, плачешь, не могу, не могу.
   -- Да что с вами, тетушка? -- промолвила Лиза, -- я ничего...
   -- Ничего? -- воскликнула Марфа Тимофеевна, -- это ты другим говори, а не мне! Ничего! А кто сейчас стоял на коленях? у кого ресницы еще мокры от слез? Ничего! Да ты посмотри на себя, что ты сделала с своим лицом, куда глаза свои девала? -- Ничего! разве я не все знаю?
   -- Это пройдет, тетушка; дайте срок.
   -- Пройдет, да когда? Господи боже мой, владыко! неужели ты так его полюбила? да ведь он старик, Лизочка. Ну, я не спорю, он хороший человек, не кусается; да ведь что ж такое? все мы хорошие люди; земля не клином сошлась, этого добра всегда будет много.
   -- Я вам говорю, все это пройдет, все это уже прошло.
   -- Слушай, Лизочка, что я тебе скажу, -- промолвила вдруг Марфа Тимофеевна, усаживая Лизу подле себя на кровати и поправляя то ее волосы, то косынку. -- Это тебе только так, сгоряча кажется, что горю твоему пособить нельзя. Эх, душа моя, на одну смерть лекарства нет! Ты только вот скажи себе: "Не поддамся, мол, я, ну его!" -- и сама потом как диву дашься", как оно скоро, хорошо проходит. Ты только потерпи.
   -- Тетушка, -- возразила Лиза, -- оно уже прошло, все прошло.
   -- Прошло! какое прошло! Вот у тебя носик даже завострился, а ты говоришь: прошло. Хорошо "прошло!"
   -- Да, прошло, тетушка, если вы только захотите мне помочь, -- произнесла с внезапным одушевлением Лиза и бросилась на шею Марфе Тимофеевне. -- Милая тетушка, будьте мне другом, помогите мне, не сердитесь, поймите меня...
   -- Да что такое, что такое, мать моя? Не пугай меня, пожалуйста; я сейчас закричу, не гляди так на меня; говори скорее, что такое!
   -- Я... я хочу... -- Лиза спрятала свое лицо на груди Марфы Тимофеевны... -- Я хочу идти в монастырь, -- проговорила она глухо.
   Старушка так и подпрыгнула на кровати.
   -- Перекрестись, мать моя, Лизочка, опомнись, что ты это, бог с тобою, -- пролепетала она наконец, -- ляг, голубушка, усни немножко; это все у тебя от бессонницы, душа моя.
   Лиза подняла голову, щеки ее пылали.
   -- Нет, тетушка, -- промолвила она, -- не говорите так; я решилась, я молилась, я просила совета у бога; все кончено, кончена моя жизнь с вами. Такой урок недаром; да я уж не в первый раз об этом думаю. Счастье ко мне не шло; даже когда у меня были надежды на счастье, сердце у меня все щемило. Я все знаю, и свои грехи, и чужие, и как папенька богатство наше нажил; я знаю все. Все это отмолить, отмолить надо. Вас мне жаль, жаль мамаши, Леночки; но делать нечего; чувствую я, что мне не житье здесь; я уже со всем простилась, всему в доме поклонилась в последний раз; отзывает меня что-то; тошно мне, хочется мне запереться навек. Не удерживайте меня, не отговаривайте, помогите мне, не то я одна уйду...
   Марфа Тимофеевна с ужасом слушала свою племянницу.
   "Она больна, бредит, -- думала она, -- надо послать за доктором, да за каким? Гедеоновский намедни хвалил какого-то; он все врет -- а может быть, на этот раз и правду сказал". Но когда она убедилась, что Лиза небольна и не бредит, когда на все ее возраженья Лиза постоянно отвечала одним и тем же, Марфа Тимофеевна испугалась и опечалилась не на шутку.
   -- Да ведь ты не знаешь, голубушка ты моя, -- начала она ее уговаривать, -- какова жизнь-то в монастырях! Ведь тебя, мою родную, маслищем конопляным зеленым кормить станут, бельище на тебя наденут толстое-претолстое; по холоду ходить заставят; ведь ты всего этого не перенесешь, Лизочка. Это все в тебе Araшины следы; это она тебя с толку сбила. Да ведь она начала с того, что пожила, и в свое удовольствие пожила; поживи и ты. Дай мне по крайней мере умереть спокойно, а там делай что хочешь. И кто ж это видывал, чтоб из-за эдакой из-за козьей бороды, прости господи, из-за мужчины в монастырь идти? Ну, коли тебе так тошно, съезди, помолись угоднику, молебен отслужи, да не надевай ты черного шлыка на свою голову, батюшка ты мой, матушка ты моя...
   И Марфа Тимофеевна горько заплакала.
   Лиза утешала ее, отирала ее слезы, сама плакала, но осталась непреклонной. С отчаянья Марфа Тимофеевна попыталась пустить в ход угрозу: все сказать матери... но и это не помогло. Только вследствие усиленных просьб старушки Лиза согласилась отложить исполнение своего намерения на полгода; зато Марфа Тимофеевна должна была дать ей слово, что сама поможет ей и выхлопочет согласие Марьи Дмитриевны, если через шесть месяцев она не изменит своего решения.
  

------

  
   С наступившими первыми холодами Варвара Павловна, несмотря на свое обещание зарыться в глуши, запасшись денежками, переселилась в Петербург, где наняла скромную, но миленькую квартиру, отысканную для нее Паншиным, который еще раньше ее покинул О...скую губернию. В последнее время своего пребывания в О... он совершенно лишился расположения Марьи Дмитриевны; он вдруг перестал ее посещать и почти не выезжал из Лавриков. Варвара Павловна его поработила, именно поработила: другим словом нельзя выразить ее неограниченную, безвозвратную, безответную власть над ним.
   Лаврецкий прожил зиму в Москве, а весною следующего года дошла до него весть, что Лиза постриглась в Б......м монастыре, в одном из отдаленнейших краев России.
  

ЭПИЛОГ

  
   Прошло восемь лет. Опять настала весна... Но скажем прежде несколько слов о судьбе Михалевича, Паншина, г-жи Лаврецкой -- и расстанемся с ними. Михалевич, после долгих странствований, попал, наконец, на настоящее свое дело: он получил место старшего надзирателя в казенном заведении. Он очень доволен своей судьбой, и воспитанники его ""обожают", хотя и передразнивают его. Паншин сильно подвинулся в чинах и метит уже в директоры; ходит несколько согнувшись: должно быть, Владимирский крест, пожалованный ему на шею, оттягивает его вперед. Чиновник в нем взял решительный перевес над художником; его все еще моложавое лицо пожелтело, волосы поредели, и он уже не поет, не рисует, но втайне занимается литературой: написал комедийку, вроде "пословиц", и так как теперь все пишущие непременно "выводят" кого-нибудь или что-нибудь, то и он вывел в ней кокетку и читает ее исподтишка двум-трем благоволящим к нему дамам. В брак он, однако, не вступил, хотя много представлялось к тому прекрасных случаев: в этом виновата Варвара Павловна. Что касается до нее, то она по-прежнему постоянно живет в Париже: Федор Иваныч дал ей на себя вексель и откупился от нее, от возможности вторичного неожиданного наезда. Она постарела и потолстела, но все еще мила и изящна. У каждого человека есть свой идеал: Варвара Павловна нашла свой -- в драматических произведениях г-на Дюма-сына. Она прилежно посещает театр, где выводятся на сцену чахоточные и чувствительные камелии; быть г-жою Дош кажется ей верхом человеческого благополучия: она однажды объявила, что не желает для своей дочери лучшей участи. Должно надеяться, что судьба избавит mademoiselle Ada от подобного благополучия: из румяного, пухлого ребенка она превратилась в слабогрудую, бледненькую девочку; нервы ее уже расстроены. Число поклонников Варвары Павловны уменьшилось, но они не перевелись; некоторых она, вероятно, сохранит до конца своей жизни. Самым рьяным из них в последнее время был некто Закурдало-Скубырников, из отставных гвардейских усоносов, человек лет тридцати восьми, необыкновенной, крепости сложения. Французские посетители салона г-жи Лаврецкой называют его "le gros taureau de l'Ukraine" {"тучный бык с Украины" (франц.).}; Варвара Павловна никогда не приглашает его на свои модные вечера, но он пользуется ее благорасположением вполне.
   Итак... прошло восемь лет. Опять повеяло с неба сияющим счастьем весны; опять улыбнулась она земле и людям; опять под ее лаской все зацвело, полюбило и запело. Город О... мало изменился в течение этих восьми лет; но дом Марьи Дмитриевны как будто помолодел: его недавно выкрашенные стены белели приветно, и стекла раскрытых окон румянились и блестели на заходившем солнце; из этих окон неслись на улицу радостные, легкие звуки звонких молодых голосов, беспрерывного смеха; весь дом, казалось, кипел жизнью и переливался весельем через край. Сама хозяйка дома давно сошла в могилу: Марья Дмитриевна скончалась года два спустя после пострижения Лизы; и Марфа Тимофеевна не долго пережила свою племянницу; рядом покоятся они на городском кладбище. Не стало и Настасьи Карповны; верная старушка в течение нескольких лет еженедельно ходила молиться над прахом своей приятельницы... Пришла пора, и ее косточки тоже улеглись в сырой земле. Но дом Марьи Дмитриевны не поступил в чужие руки, не вышел из ее рода, гнездо не разорилось: Леночка, превратившаяся в стройную, красивую девушку, и ее жених -- белокурый гусарский офицер; сын Марьи Дмитриевны, только что женившийся в Петербурге и вместе с молодой женой приехавший на весну в О...; сестра его жены, шестнадцатилетняя институтка с алыми щеками и ясными глазками; Шурочка, тоже выросшая и похорошевшая -- вот какая молодежь оглашала смехом и говором стены калитинекого дома. Все в нем изменилось, все стало под лад новым обитателям. Безбородые дворовые ребята, зубоскалы и балагуры, заменяли прежних степенных стариков; там, где некогда важно расхаживала зажиревшая Роска, две легавых собаки бешено возились и прыгали по диванам; на конюшне завелись поджарые иноходцы, лихие коренники, рьяные пристяжные с плетеными гривами, донские верховые кони; часы завтрака, обеда, ужина перепутались и смешались; пошли, по выражению соседей, "порядки небывалые".
   В тот вечер, о котором зашла у нас речь, обитатели калитинского дома (старшему из них, жениху Леночки, было всего двадцать четыре года) занимались немногосложной, но, судя по их дружному хохотанью, весьма для них забавной игрой: они бегали по комнатам и ловили друг друга; собаки тоже бегали и лаяли, и висевшие в клетках перед окнами канарейки наперерыв драли горло, усиливал всеобщий гам звонкой трескотней своего яростного щебетанья. В самый разгар этой оглушительной потехи к воротам подъехал загрязненный тарантас, и человек лет сорока пяти, в дорожном платье, вылез из него и остановился в изумленье. Он постоял некоторое время неподвижно, окинул дом внимательным взором, вошел через калитку на двор и медленно взобрался на крыльцо. В передней никто его не встретил; но дверь залы быстро распахнулась -- из нее, вся раскрасневшаяся, выскочила Шурочка, и мгновенно, вслед за ней, с звонким криком выбежала вся молодая ватага. Она внезапно остановилась и затихла при виде незнакомого; но светлые глаза, устремленные на него, глядели так же ласково, свежие лица не перестали смеяться. Сын Марья Дмитриевны подошел к гостю и приветливо опросил его, что ему угодно?
   -- Я Лаврецкий, -- промолвил гость.
   Дружный крик раздался ему в ответ -- и не потому, чтобы вся эта молодежь очень обрадовалась приезду отдаленного, почти забытого родственника, а просто потому, что она готова была шуметь и радоваться при всяком удобном случае. Лаврецкого тотчас окружили: Леночка, как старинная знакомая, первая назвала себя, уверила его, что еще бы немножко -- и она непременно его бы узнала, и представила ему все остальное общество, называя каждого, даже жениха своего, уменьшительными именами. Вся толпа двинулась через столовую в гостиную. Обои в обеих комнатах были другие, но мебель уцелела; Лаврецкий узнал фортепьяно; даже пяльцы у окна стояли те же, в том же положении -- и чуть ли не с тем же неконченным шитьем, как восемь лет тому назад. Его усадили на покойное кресло; все чинно уселись вокруг него. Вопросы, восклицания, рассказы посыпались наперерыв.
   -- А давно мы вас не видали, -- наивно заметила Леночка, -- и Варвару Павловну тоже не видали.
   -- Еще бы! -- поспешно подхватил ее брат. -- Я тебя в Петербург увез, а Федор Иваныч все жил в деревне.
   -- Да, ведь с тех пор и мамаша скончалась.
   -- И Марфа Тимофеевна, -- промолвила Шурочка.
   -- И Настасья Карповна, -- возразила Леночка, -- и мосье Лемм...
   -- Как? и Лемм умер? -- спросил Лаврецкий.
   -- Да, -- отвечал молодой Калитин, -- он уехал отсюда в Одессу; говорят, кто-то его туда сманил; там он и скончался.
   -- Вы не знаете, музыки после него не осталось?
   -- Не знаю; едва ли.
   Все замолкли и переглянулись. Облачко печали налетело на все молодые лица.
   -- А Матроска жив, -- заговорила вдруг Леночка.
   -- И Гедеоновский жив, -- прибавил ее брат. При имени Гедеоновского разом грянул дружный смех.
   -- Да, он жив и лжет по-прежнему, -- продолжал сын Марьи Дмитриевны, -- и. вообразите, вот эта егоза (он указал на институтку, сестру своей жены) вчера ему перцу в табакерку насыпала.
   -- Как он чихал! -- воскликнула Леночка, -- и снова зазвенел неудержимый смех.
   -- Мы о Лизе недавно имели вести, -- промоловил молодой Калитин, -- и опять кругом все притихло, -- ей хорошо, здоровье ее теперь поправляется понемногу.
   -- Она все в той же обители? -- спросил не без усилия Лаврецкий.
   -- Все в той же.
   -- Она к вам пишет?
   -- Нет, никогда; к нам через людей вести доходят. -- Сделалось внезапное, глубокое молчанье; вот "тихий ангел пролетел", -- подумали все.
   -- Не хотите ли вы в сад? -- обратился Калитин к Лаврецкому, -- он очень хорош теперь, хотя мы его и запустили немножко.
   Лаврецкий вышел в сад, и первое, что бросилось ему в глаза, -- была та самая скамейка, на которой он некогда провел с Лизой несколько счастливых, не повторившихся мгновений; она почернела, искривилась; но он узнал ее, и душу его охватило то чувство, которому нет равного и в сладости и в горести, -- чувство живой грусти об исчезнувшей молодости, о счастье, которым когда-то обладал. Вместе с молодежью прошелся он по аллеям; липы немного постарели и выросли в последние восемь лет, тень их стала гуще; зато все кусты поднялись, малинник вошел в силу, орешник совсем заглох, и отовсюду пахло свежим дромом, лесом, травою, сиренью.
   -- Вот где хорошо бы играть в четыре угла, -- вскрикнула вдруг Леночка, войдя на небольшую зеленую поляну, окруженную липами, -- нас, кстати, пятеро.
   -- А Федора Ивановича ты забыла? -- заметил ее брат. -- Или ты себя не считаешь? Леночка слегка покраснела.
   -- Да разве Федор Иванович, в его лета, может... -- начала она.
   -- Пожалуйста, играйте, -- поспешно подхватил Лаврецкий, -- не обращайте внимания на меня. Мне самому будет приятнее, когда я буду знать, что я вас не стесняю. А занимать вам меня нечего; у нашего брата, старика, есть занятие, которого вы еще не ведаете и которого никакое развлечение заменить не может: воспоминания.
   Молодые люди выслушали Лаврецкого с приветливой и чуть-чуть насмешливой почтительностью, -- точно им учитель урок прочел, -- и вдруг посыпали от него все прочь, вбежали на поляну; четверо стало около деревьев, один на середине -- и началась потеха.
   А Лаврецкий вернулся в дом, вошел в столовую, приблизился к фортепьяно и коснулся одной из клавиш; раздался слабый, но чистый звук и тайно задрожал у него в сердце: этой нотой начиналась та вдохновенная мелодия, которой, давно тому назад, в ту же самую счастливую ночь, Лемм, покойный Лемм, привел его в такой восторг. Потом Лаврецкий перешел в гостиную и долго не выходил из нее: в этой комнате, где он так часто видал Лизу, живее возникал перед ним ее образ; ему казалось, что он чувствовал вокруг себя следы ее присутствия; но грусть о ней была томительна и не легка: в ней не было тишины, навеваемой смертью. Лиза еще жила где-то, глухо, далеко; он думал о ней, как о живой, и не узнавал девушки, им некогда любимой, в том смутном, бледном призраке, облаченном в монашескую одежду, окруженном дымными волнами ладана. Лаврецкий сам бы себя не узнал, если б мог так взглянуть на себя, как он мысленно взглянул на Лизу. В течение этих восьми лет совершился, наконец, перелом в его жизни, тот перелом, которого многие не испытывают, но без которого нельзя остаться порядочным человеком до конца; он действительно перестал думать о собственном счастье, о своекорыстных целях. Он утих и -- к чему таить правду? -- постарел не одним лицом и телом, постарел душою; сохранить до старости сердце молодым, как говорят иные, и трудно и почти смешно; тот уже может быть доволен, кто не утратил веры в добро, постоянства воли, охоты к деятельности. Лаврецкий имел право быть довольным: он сделался действительно хорошим хозяином, действительно выучился пахать землю и трудился не для одного себя; он, насколько мог, обеспечил и упрочил быт своих крестьян.
   Лаврецкий вышел из дома в сад, сел на знакомой ему скамейке -- и на этом дорогом месте, перед лицом того дома, где он в последний раз напрасно простирал свои руки к заветному кубку, в котором кипит и играет золотое вино наслажденья, -- он, одинокий, бездомный странник, под долетавшие до него веселые клики уже заменившего его молодого поколения, оглянулся на свою жизнь. Грустно стало ему на сердце, но не тяжело и не прискорбно: сожалеть ему было о чем, стыдиться нечего. "Играйте, веселитесь, растите, молодые силы, -- думал он, и не было горечи в его думах, -- жизнь у вас впереди, и вам легче будет жить: вам не придется, как нам, отыскивать свою дорогу, бороться, падать и вставать среди мрака; мы хлопотали о том, как бы уцелеть -- и сколько из нас не уцелело! -- а вам надобно дело делать, работать, и благословение нашего брата, старика, будет с вами. А мне, после сегодняшнего дня, после этих ощущений, остается отдать вам последний поклон -- и, хотя с печалью, но без зависти, безо всяких темных чувств, сказать, в виду конца, в виду ожидающего бога: "Здравствуй, одинокая старость! Догорай, бесполезная жизнь!"
   Лаврецкий тихо встал и тихо удалился; его никто не заметил, никто не удерживал; веселые клики сильнее прежнего раздавались в саду за зеленой сплошной стеной высоких лип. Он сел в тарантас и велел кучеру ехать домой и не гнать лошадей.
  

------

  
   "И конец? -- спросит, может быть, неудовлетворенный читатель. -- А что же сталось потом с Лаврецким? с Лизой?" Но что сказать о людях, еще живых, но уже сошедших с земного поприща, зачем возвращаться к ним? Говорят, Лаврецкий посетил тот отдаленный монастырь, куда скрылась Лиза, -- увидел ее. Перебираясь с клироса на клирос, она прошла близко мимо него, прошла ровной, торопливо-смиренной походкой монахини -- и не взглянула на него; только ресницы обращенного к нему глаза чуть-чуть дрогнули, только еще ниже наклонила она свое исхудалое лицо -- и пальцы сжатых рук, перевитые четками, еще крепче прижались друг к другу. Что подумали, что почувствовали оба? Кто узнает? Кто скажет? Есть такие мгновения в жизни, такие чувства... На них можно только указать -- и пройти мимо.
  

ВАРИАНТЫ

  
   В настоящем разделе публикуются варианты всех прижизненных изданий входящих в данный том произведений, варианты наборных рукописей, а также некоторые варианты черновых автографов. Из вариантов рукописей в настоящем разделе приводятся:
   к повести "Поездка в Полесье" -- первая и вторая редакции начала продолжения ("Третий день") по черновому автографу и варианты наборной рукописи;
   к повести "Ася" -- варианты наборной рукописи;
   к роману "Дворянское гнездо" -- наиболее существенные варианты чернового автографа.
   Все варианты рукописей публикуются в настоящем издании впервые.
   Варианты черновых автографов повести "Ася" и рассказа "Поездка в Полесье", не вошедшие в настоящий том, будут напечатаны в одном из "Тургеневских сборников", издаваемых Институтом русской литературы АН СССР.
   Описания сохранившихся черновых автографов "Поездки в Полесье", "Аси" и "Дворянского гнезда" -- с приведением некоторых вариантов, помогающих воссоздать историю текстов, -- даются в разделе "Примечания", в комментариях к каждому из указанных произведений.
   Система подачи вариантов изложена в уже вышедших томах настоящего издания (см. т. I, стр. 475-476; т. V, стр. 434; т. VI, стр. 400).
   Варианты, находящиеся в разных источниках, но совпадающие между собой, объединяются и помещаются однажды, лишь с указанием к каждому такому варианту (в скобках) всех источников текста, в которых имеется данный вариант.
   Источники текстов даются в следующих сокращениях (сиглах):
   Рукописные источники
  
   HP -- наборная рукопись.
   ЧА -- черновой автограф.
   Печатные источники
   Б Чт -- "Библиотека для чтения".
   С -- "Современник".
   1856 -- Повести и рассказы И. С. Тургенева. С 1844 г. по 1856 г. Часть III. СПб., 1856.
   1859 -- Дворянское гнездо. Роман И. С. Тургенева. М., 1859.
   1860 -- Сочинения И. С. Тургенева. Исправленные и дополненные. Издание Н. А. Основского. Тома I, III и IV. М., 1860.
   1865 -- Сочинения И. С. Тургенева (1844-1864). Издание братьев Салаевых. Тома III и IV. Карлсруэ, 1865.
   1868 -- Сочинения И. С. Тургенева (1844-1868). Издание братьев Салаевых. Часть 4. М., 1868.
   1869 -- Сочинения И. С. Тургенева (1844-1868). Издание братьев Салаевых. Часть 3. М., 1869.
   1874 -- Сочинения И. С. Тургенева (1844-1868). Издание братьев Салаевых. Части 3 и 4. М.. 1874.
   1880 -- Сочинения И. С. Тургенева (1844-1868-1874-1880). Издание книжного магазина наследников братьев Салаевых. Тома III и VIII. М., 1880.
   1883 -- Полное собрание сочинений И. С. Тургенева. Посмертное издание Глазунова. Том VII. СПб., 1883.
  

ПРИМЕЧАНИЯ

Условные сокращения {*}

{* В список не включены сокращения, совпадающие с сиглами, указанными на стр. 297-298.}

  

Места хранения рукописей

  
   ИРЛИ -- Институт русской литературы (Пушкинский Дом) Академии наук СССР (Ленинград).
   ЦГАЛИ -- Центральный государственный архив литературы и искусства (Москва)
   Bibl Nat -- Национальная библиотека в Париже.
  

Печатные источники

  
   Анненков -- П. В. Анненков. Литературные воспоминания. Гослитиздат, М., 1960.
   Боткин и Тургенев -- В. П. Боткин и И. С. Тургенев. Неизданная переписка 1851-1869. По материалам Пушкинского Дома и Толстовского музея. Приготовил к печати Н. Л. Бродский. "Academia", M.-Л., 1930.
   Б Чт -- "Библиотека для чтения" (журнал).
   Герцен -- А. И. Герцен. Собрание сочинений в тридцати томах, тт. I-XXIX. Издательство Академии наук СССР, М., 1954-1964. Издание продолжается.
   Гончаров, Необыкновенная история -- И. А. Гончаров. Необыкновенная история. -- В кн.: Сборник Российской публичной библиотеки, т. II, вып. 1. Пгр., 1924, стр. 7-189.
   Гончаров и Тургенев -- И. А. Гончаров и И. С. Тургенев. По неизданным материалам Пушкинского Дома. С предисл. и примеч. Б, М. Энгельгардта. "Academia", Пгр., 1923.
   Добролюбов -- Н. А. Добролюбов. Полное собрание сочинений под общей редакцией П. И. Лебедева-Полянского, тт. I-VI. ГИХЛ и Гослитиздат, М. -- Л., 1934-1941 (1945).
   Историч Вестн -- "Исторический вестник" (журнал).
   Клеман, Летопись -- М. К. Клеман. Летопись жизни и творчества И. С. Тургенева. Ред. Н. К. Пиксанова. "Academia", M. -- Л., 1934.
   Лит Насл -- "Литературное наследство", тт. 1-71. Издательство Академии наук СССР, М., 1931-1963. Издание продолжается.
   Моск Вед -- "Московские ведомости" (газета).
   Некрасов -- H. A. Некрасов. Полное собрание сочинений и писем под общей редакцией В. Е. Евгеньева-Максимова, А. М. Еголина и К. И. Чуковского, тт. I-XII. Гослитиздат, М., 1948-1953.
   ОЗ -- "Отечественные записки" (журнал).
   ПД, Описание -- Описание рукописных и изобразительных материалов Пушкинского Дома, вып. IV, И. С. Тургенев. Издательство Академии наук СССР, Л., 1958.
   Писарев -- Д. И. Писарев. Сочинения в четырех томах. Гослитиздат, М., 1955-1956.
   P Вести -- "Русский вестник" (журнал).
   P Сл -- "Русское слово" (журнал).
   Салтыков-Щедрин -- Н. Щедрин (M. E. Салтыков). Полное собрание сочинений, тт. I-XX. Гослитиздат, М. -- Л., 19341941.
   Сб. ПД 1923 -- "Сборник Пушкинского Дома на 1923 год". Пгр., 1922.
   Спб Вед -- "С. -- Петербургские ведомости" (газета).
   Творч путь Т, Сб -- Творческий путь Тургенева. Сборник статей под редакцией Н. Л. Бродского. Издательство "Сеятель", Пг., 1923.
   Т и его время -- Тургенев и его время. Первый сборник под редакцией Н. Л. Бродского. М. -- Пгр., 1923.
   Т и круг Совр -- Тургенев и круг "Современника". Неизданные материалы. 1847-1861. "Academie", M. -- Л., 1930.
   Толстой -- Л. Н. Толстой. Полное собрание сочинений, тт. 190. Гослитиздат, М. -- Л., 1928-1958.
   Т, Письма -- И. С. Тургенев. Полное собрание сочинений и писем. Письма, тт. Т-VI. Издательство Акячемии наук СССР, М. -- Л., 1961-1963. Издание продолжается.
   Труды ГБЛ -- Труды Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина, вып. III и IV. "Academia", M., 1934 и 1939.
   Т сб (Пиксанов) -- Тургеневский сборник. Пг. (Тургеневский кружок под рук. Н. К. Пиксанова), 1915.
   Т, Сочинения -- И. С. Тургенев. Сочинения под редакцией К. Халабаева и Б. Эйхенбаума, тт. I-XII. Госиздат и ГИХЛ, М. -- Л., 1928-1934.
   Т, СС -- И. С. Тургенев. Собрание сочинений в двенадцати томах, тт. I-XII. Гослитиздат, М., 1953-1958.
   Фет -- А. Фет. Мои воспоминания, ч. 1. М., 1890.
   Чернышевский -- Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений, тт. I-XVI. Гослитиздат, М., 1939-1953.
   Щукинский сб -- "Щукинский сборник", вып. I-X, М., 19021912.
   Dolch -- Oscar Dolch. Geschichte des deutschen Studententhums von der Grundung der deutschen Universitaten bis zu den deutschen Preihetskriegen. Leipzig, 1858.
   Mazon -- Manuscrits parisiens d'Ivan Tourguenev. Notices et extraits par Andre Mazon. Paris, 1930.
   1858, Scenes -- Scenes de la vie russe, par M. I. Tourgueneff. Paris, Hachette, 1858.
  
   Седьмой том полного собрания сочинений И. С. Тургенева содержит произведения, написанные и изданные в 1856-1859 годах: повести "Фауст" (1856), "Поездка в Полесье" (1853-1857), "Ася" (1857-1858), роман "Дворянское гнездо" (1856-1859). Период, когда они написаны (за исключением "Поездки в Полесье", задуманной и начатой еще во время Спасской ссылки Тургенева), начинается после выхода в свет "Рудина", т. е. весной 1856 года, и кончается опубликованием в январском номере "Современника" 1859 г. "Дворянского гнезда", когда писатель уже начал работу над своим третьим романом -- "Накануне".
   Повесть "Фауст", напечатанная в октябрьской книжке "Современника" 1856 г. и одновременно включенная в трехтомное издание "Повестей и рассказов" Тургенева, вышедшее в свет в самом начале ноября 1856 года, была последним произведением, написанным Тургеневым за его шестилетнее пребывание в России, в 1850-1856 годах. Создание "Аси" и начало работы над "Дворянским гнездом" относятся ко времени жизни писателя за границей -- во Франции, Италии, Германии, Австрии; "Дворянское гнездо" обрабатывается и завершается по возвращении в Россию, летом и осенью 1858 года, в Спасском и в Петербурге. За границей же получает в 1857 году окончательный вид и начатая за четыре года перед тем "Поездка в Полесье". Эти биографические обстоятельства наложили известный отпечаток на все названные произведения, объединяющиеся в одном томе не только по хронологическим, но и по внутренним признакам.
   "Рудиным" в основном была завершена длительная и многосторонняя работа Тургенева над художественным воплощением социально-психологического типа, занимавшего значительное место в русской общественной жизни в годы николаевской реакции, -- типа "лишних людей", или, как называл их сам Тургенев, "русских людей культурного слоя" {См. в томе VI вступительную статью к примечаниям.}. Но тема и ее проблематика далеко еще не были исчерпаны, хотя восприятие автором героев рудинского типа, его суждение об их исторической роли определились уже в первом романе Тургенева, После "Рудина" перед писателем возникают новые проблемы, относящиеся к тому же общему вопросу -- об исторической и современной роли дворянской интеллигенции, но возникают они в новых аспектах и изображаются с других сторон. К развитию и углублению этой темы побуждало Тургенева то новое состояние, в которое вступило русское общество после окончания Крымской войны: сознание происшедшего перелома и невозможности сохранения старого, николаевского порядка; ожидание близких реформ и надежда на новое царствование, быстрое разочарование и недовольство медлительностью и колебаниями правительства в вопросе о реформах; далее -- с конца 1857 года -- первые, робкие и неясные, но уже реальные шаги в сторону отмены крепостного права.
   В предстоящих реформах, как думал Тургенев и как считали близкие ему дворянские деятели, с которыми он общался за границей и особенно в Риме зимой 1857-58 годов, роль передовой дворянской интеллигенции должна была быть очень велика, и так называемые "лишние люди" должны были найти себе достойное применение в реальной общественной деятельности.
   Но вместе с тем личные переживания Тургенева, его собственное мироощущение в те же годы складывались так, что наряду с общественными вопросами, выдвигавшимися русской жизнью и волновавшими его, для писателя возникали и вопросы иного, индивидуально-этического порядка. Этическая проблематика была существенным звеном в прогрессивной идеологии этого переходного времени; в нее входили и вопросы воспитания и подготовки участников и деятелей новой исторической эпохи. Вопросы этики в их соотношении с общественным делом занимали большое место и в системе воззрений революционных демократов, в частности у Чернышевского, ко трактовались ими не так, как Тургеневым.
   Тургенев, считая эти годы переломными для себя не только в литературно-общественном, но и в личном плане, переломными для всей его жизни, особенно склонен был подводить итоги своему прошлому и заниматься вопросами, одновременно лично психологического и общефилософского значения: вопросом "личного счастья" человека или, точнее, его права на личное счастье в столкновении с его нравственным и общественным долгом; вопросом об отношении человеческой индивидуальности к окружающему ее миру, к природе, о месте человека в природе; наконец -- опять-таки не только в общественном, но и в лично-этическом плане -- вопросом об отношении дворянского интеллигента к народу и о его долге перед народом.
   Первый из этих вопросов -- о возможности достижения человеком личного счастья, когда эта возможность вступает в столкновение с моральным долгом, -- лежит в основе и "Фауста", и "Дворянского гнезда", и, хотя и в меньшей степени, "Аси". Как это наблюдается не раз в творчестве Тургенева, вопрос этот облекается в сюжетные формы, характерные для писателя, -- в формы "испытания" героев чувством любви, причем в обеих повестях -- и в "Фаусте", и в "Асе" -- герой не выдерживает "испытания" и, как это уже было перед тем в "Рудине", оказывается морально слабым и неустойчивым по сравнению с героиней.
   Та же основная тема в "Дворянском гнезде" осложняется и углубляется тем, что, в отличие от "Рудина" и ряда других предшествующих произведений, оба центральных персонажа романа, каждый по-своему, являются морально сильными и своеобразными людьми. Поэтому и тема невозможности "личного счастья" развита в "Дворянском гнезде" с наибольшей глубиной и наибольшим трагизмом. При этом, однако, в самой сюжетной ситуации, изображенной в романе, содержится новый элемент, отсутствующий в пессимистическом "Фаусте", -- суд писателя над прежними его идеалами самопожертвования. В отказе новых героев Тургенева от личного счастья нашла проявление та душевная ущербность, которая не дает им возможности стать новыми историческими деятелями. Но крушение надежд на личное счастье приводит Лаврецкого к новой проблеме -- к мыслям о нравственном долге перед народом и о необходимости действенно помогать ему. В эти переживания Лаврецкого, в разрешение моральных проблем, поставленных в романе, Тургенев вложил много личного, отражающего испытанный им зимой 1856-37 годов глубокий творческий и психологический кризис.
   Между "Фаустом", наиболее законченно выражающим философию отречения и пессимистический взгляд на жизнь, и "Дворянским гнездом", где идея отречения подвергается пересмотру и, в конце концов, осуждению, лежит переход, заполненный не только хронологически, но и в идейно-творческом отношении "Асей" и "Поездкой в Полесье". Последняя повесть (или, точнее, очерк) по своему происхождению и по времени замысла (1853) является своего рода продолжением "Записок охотника", в число которых она даже была включена в ближайшем издании сочинений Тургенева, 1860 года (но изъята из "Записок" и перенесена в состав повестей во всех следующих изданиях). "Поездка в Полесье" писалась с большими перерывами и при ее окончательной обработке в 1856-57 годах приобрела новые качества и наполнилась новым содержанием, глубоко разнящимся от содержания и тона "Записок охотника". Большое место в ней заняла философия природы в виде занимавшей Тургенева проблемы отношений между человеком и природой, проблемы ничтожества человеческого разума перед ее вечной стихийной жизнью, перед всемогущей силой, которой человек подвластен. Постановка и разрешение этой проблемы восходят, с одной стороны, к давним размышлениям Тургенева, неоднократно выражавшимся в его письмах, с другой -- к воздействию философии Шопенгауэра, которая именно в это время особенно внимательно воспринимается Тургеневым.
   Переход от "Фауста" и "Поездки в Полесье" к "Дворянскому гнезду" знаменует, по существу, новый этап творческого пути Тургенева. В этом романе, несмотря на то, что действие его отодвинуто назад, и даже на довольно значительное расстояние (хронология событий, изображенных в нем, точно определена как весна и лето 1842 года; предыстория -- женитьба Лаврецкого -- относится к началу 30-х годов, а эпилог отнесен ко времени через восемь лет после основного действия, т. е. к 1850 году, и все это вполне соответствует реалиям романа), -- несмотря на это, проблематика его вполне современна годам, в которые он был написан. То же мы видим и в "Асе", действие которой происходит "лет двадцать тому назад", т. е. в конце 1830-х годов. Такой герой, как Лаврецкий, мог явиться только после Рудина, и некоторые его демократические, "мужицкие" черты открывают путь к героям нового типа -- Инсарову и, в дальнейшем, Базарову. Что же касается "Аси", то недаром Чернышевский воспользовался образами этой повести, имевшими 20-летнюю давность, для приговора над дворянским либерализмом конца 50-х годов. В эпоху предреформенных ожиданий и все углубляющихся расхождений между разночинцами-демократами и дворянами-либералами шедшие навстречу революции демократы не только отказывались от союза с "лишними людьми" (союза, который Чернышевский еще в конце 1856 года считал полезным и желательным), но отказывали самим "лишним людям" в личной и общественной положительной значимости. И сам Тургенев, признав крушение стремлений Лаврецкого к личному счастью, увидел лишь один выход для его "одинокой старости" и "бесполезной жизни": путь практической деятельности на пользу крепостного крестьянства.
   Таковы основные черты, определяющие эволюцию творчества Тургенева за короткий, но наполненный важным содержанием период, охватываемый произведениями 1856-1858 годов.
   Тексты произведений, входящих в настоящий том, печатаются по последним прижизненным авторизованным изданиям: "Фауст", "Поездка в Полесье", "Ася" -- по изданию Глазунова, СПб., 1883, том VII; последний отредактирован самим Тургеневым. "Дворянское гнездо" -- по предшествующему изданию, наследников братьев Салаевых, СПб., 1880, том III, так как в издании 1883 года том III, содержащий этот роман, Тургенев, будучи во время его подготовки тяжело болен {Текст тома III для издания 1883 года -- тома, содержащего "Рудина" и "Дворянское гнездо", был просмотрен Тургеневым, но при пересылке из Парижа в Россию затерялся, и писатель, не имея возможности просмотреть его вторично, поручил это своему парижскому знакомому А. Ф. Онегину (см. наст, изд., т. VI, стр. 494-495).}, просмотреть не смог.
   Следует отметить, что в обоих изданиях -- 1880 и 1883 -- тексты, по сравнению со всеми предшествующими изданиями, а также с автографами, подверглись пересмотру и исправлению по линии приближения некоторых просторечных и архаических форм языка, в их лексической и грамматической структуре, к общелитературным формам, выработанным к концу 70-х годов. Таковы: "в уголке", "роста", "раза" (1880 и 1883) вместо "в уголку", "росту", "разу" (предшествующие издания); "расстраивает" вместо "расстроивает"; "квартира" вместо "квартера"; "клирос" вместо "крылос"; "плевательница" вместо "плевальница"; "шкаф" вместо "шкап"; полные формы отчеств ("Иванович") вместо сокращенных ("Иваныч").
   Эти и подобные им формы слов воспроизведены в издании по источникам, взятым за основу, а соответствующие им устарелые написания в разделе вариантов не приводятся.
   Тексты и варианты произведений, входящих в настоящий том, подготовили и комментарии к ним написали: И. А. Битюгова ("Фауст"), Т. П. Голованова ("Дворянское гнездо"), Л. М. Лотман ("Ася"), А. П. Могилянский ("Поездка в Полесье"). Раздел ""Дворянское гнездо" в иностранных переводах" и реальный комментарий к роману написаны М. П. Алексеевым, предисловие к вариантам и вступительная статья к комментариям -- Н. В. Измайловым.
   Редакторы тома: М. П. Алексеев и Н. В. Измайлов.
  
  

Варианты чернового автографа (ЧА)

  
   Эпиграф: "На что душа рождена, того бог и дал"
   Кирша Данилов {Перед этим начато и зачеркнуто: Древний}. Песнь о кн. Репнине
  
   (дело происходило в 1842 году) / (дело происходило в [1850] [1849] [1850] [1845] [1840] 1849 году) -- вписано.
  
   Калитиной. / Калитиной... Она была вдова.
   умер лет десять тому назад. / умер 14 лет тому назад.
  
   сословии / звании
  
   еще в детстве лишилась родителей / происходила из дворянского рода. Она еще [в детстве] в молодости лишилась родителей
  
   селе / а. по<местье> б. сельце
  
   После: ее свадьбы -- начато: Калитин не мог покинуть город -- он не имел ни малейших наклонностей к деревенскому уединению
  
   знанием света / знанием жизни
  
   пятнадцатилетнего брака / десятилетнего брака
  
   зато она была ~ не прекословил. / а. зато никто не мог быть ласковее, когда все исполнялось по ее желанию, чего нельзя сказать о наших барынях вообще. Все знакомые ее любили. Она одевалась со вкусом, б. зато она была очень ласкова и любезна, когда никто ей не прекословил и все ее желания исполнялись, что не всегда можно сказать о наших барынях вообще. Она одевалась со вкусом и радушно принимала гостей, в. зато она была очень ласкова и любезна, когда все ее желания исполнялись и никто ей не прекословил; вообще можно сказать, что все знакомые ее любили.
  
   держалась так / а. держала себя так независимо и с таким достоинством б. так себя держала
  
   После: вздыхаешь, мать моя? -- Мария Дмитриевна подняла тихонько глаза и посмотрела на тетку усталым и томным взглядом.
  
   Почтенный! -- повторила с укоризной старушка. / Он почтенный лгун.
  
   Еще бы! ~ проворчала Марфа Тимофеевна / Марфа Тимофеевна только головой покачала
  
   голова вся седая / голова вся седая и голос такой [сладкий] тихий
  
   эта слабость ~ не получил / Эта слабость в нем есть, конечно, но в городе все его уважают [и он очень, говорят, начальством любим], начальство его любит.
   -- Да у вас в городе кого не уважают! -- перебила Марфа Тимофеевна.
   -- Сергей Петрович, тетушка, воспитания, конечно, не получил.
  
   По-французски не говорит, -- эка беда! / По-французски не говорит! [Да] Лучше бы он ни по-каковски не говорил. Это не беда!
  
   коротеньких панталонах, серых замшевых перчатках и вписано.
  
   Марфе Тимофеевне / Мавре Тимофеевне {В таком написании это имя встречается до IX главы.}
  
   подошел к ручке / подошел к руке
  
   преудивительная: / преудивительная. Слышал я, будто г-н губернатор получил наистрожайшее предписание насчет г-жи помещицы Ферапонтовой, по случаю... -- Гедеоновский кашлянул {Было: по случаю... по случаю -- Гедеоновский искал, заикаясь, слова } -- по случаю скрытия танцевального преподавателя. -
   -- Г-н Гедеоновский, -- резко перебила его Марфа Тимофеевна.
   -- Что прикажете-с?
   -- Сознайтесь, что вы эту новость сейчас выдумали сами.
   Гедеоновский [закрыл] наклонил голову несколько набок...
   -- Вы всегда изволите сомневаться в истине моих показаний, -- проговорил он смиренно. -- Впрочем, я имею сообщить вам другую новость! "
  
   Вот они изволят ~ сбоку подойти, вписано.
  
   После: подойти. -- Мария Дмитриевна улыбнулась.
  
   вашу белоснежную ручку / а. вашу беленькую ручку б. вашу нежную ручку в. вашу ручку
  
   Он приложился к ней губами / Он напечатлел на ней поцелуй
  
   Помилуйте-с. / Помилуйте-с.
   -- Он вас обо мне не спрашивал?
   -- Никак нет-с. Да я их, так сказать, мельком видел-с.
  
   Марья Дмитриевна подняла глаза к небу, вписано.
  
   наше нижайшее / наше почтение
  
   отойдя в угол / отойдя в уголок
  
   После: всадник. -- Мое почтение, Сергей Петрович.
  
   несмотря на его сопротивление / несмотря на его прыткий н<оров>
  
   высокая черноволосая / и высокая
  
   лет девятнадцати / лет восемнадцати
   Далее вписано и зачеркнуто: с большими темно-серыми глазами на бледном, но свежем лице
  
   Он служил в Петербурге чиновником по особым поручениям / Он недавно прибыл из Петербурга, где состоял чиновником по особенным поручениям
  
   в министерстве внутренних дел / а. у губернатора города О. -- генерала Зонненберга б. в министерстве внутренних дел и [попал в город О.] находился в городе О.
  
   отставной штабс-ротмистр / отставной офицер
  
   за ловкого ~ и задушевного малого / за ловкого и изворотливого [человека] малого
  
   Зато он ~ по-немецки дурно. / Начато: а. Владимир Николаич получил воспитание поверхностное; он выучился болтать по-французски и даже по-английски б. Владимир Николаевич прекрасно говорил по-французски и с 15-летнего возраста уже умел не смущаясь в. Зато он по своим понятиям
  
   германское словцо / немецкие словечки
  
   можно / а. прилично б. хорошо в. дело хоро<шее)>
  
   как выражаются петербургские парижане. / как говорят петербургские франц<узы> в подражание парижанам, никогда не употребляющим гер<манских> (не закончено.)
  
   какому-нибудь важному лицу / какому-нибудь графу или важному лицу, с которым (не закончено.)
  
   развязен, забавен / ловок, весел, забавен
  
   un charmant garcon / "a perfect gentleman" {"совершенный джентльмен" (англ.).}
  
   Заветная область раскрылась перед ним. / Заколдованный круг раскрылся перед ним.
  
   Паншин скоро понял / а. Паншин был умен и скоро понял б. Как дельный человек, Паншин скоро понял тайны
  
   После: умел начато: полупрезрительно
  
   одевался по-английски. / а. одевался [по-английски] изящно и вне света etc. etc. б. и, главное, умел правиться
  
   В короткое время ~ очень даровит / а. Словом, он был светский молодой человек. Но в нем было еще кое-что, не всем заметное. Так, Паншин был [чрезвычайно] очень даровит б. Словом, он был джентельмен -- хоть куда. Но в нем было еще кое-что, чего у всех светских людей [не встретишь] не встречаешь, а именно: даровитость. в. Словом, он был светский молодой человек. Но в Паншине [имелась] [замечалась] была одна особенность, которой у всех светских людей не встречаешь часто, [а именно в нем есть ко<е-что>] а именно: даровитость, г. [несколько] В самое короткое время он [считался] прослыл одним из самых [лучших] любезных светских молодых людей [Петербурга] в Петербурге. Паншин был действительно очень ловок [не хуже отца] [и притом он был сам]; он был также очень даровит
  
   -- и мило пел, бойко рисовал / очень мило пел, рисовал недурно
  
   писал стихи, весьма недурно играл на сцене / а. [играл весьма] очень недурно играл на сцене б. лепил [фигурки] статуэтки, [легко] писал стихи, весьма недурно играл на сцене.
  
   После: играл на сцене. -- Правда, все [это у него выходило] что он ни делал, выходило у него [по-дилетантски] достоинства второстепенного [на] a la dillettante, но и этого было за глаза; [никто никогда не] он сам от себя больше ничего не требовал; -- а другие уже подавно. Как человек не чуждый художеству, он чувствовал в себе и жар, и некоторое увлечение, и восторг.
   Против этого места на полях помета: Не после ли?
  
   Паншин твердо со проницательность / а. Он верил в свое счастье, ему [легко] жилось легко б. Паншин верил в себя, в свой ум, в свою проницательность, в свое счастье, о
  
   жизнь его текла как по маслу вписано.
  
   особенно женщин / особенно женщин, что до некоторой степени и было справедливо
  
   чести со своими победами, вписано.
  
   и, повернувшись на каблуках ~ в лоб / а. и сел на кресло б. Начато: промолвил в. и поцеловал Леночку в лоб
  
   в преферанс / в ералаш
  
   и подобострастным -- вписано
  
   И в высшей сфере со ни малейшей. / И светский молодой человек, и служит примерно
  
   работа кипела у него в руках; он говорил о ней шутя, как оно и следует светскому человеку, не придающему особенного значения своим трудам / а. Начато: он легко
  
   Исправлено: а. но оттого именно оно и нравилось б. но от этого именно оно и имело успех. б. он и работать умел легко и еще легче говорить о работе в. он работал легко и шутя -- он говорил о работе как о шутке г. работа ему так же легко давалась, как и все другое, говорил о ней [он] как о шутке, не придавая [труду своему] значения своему труду д. работа кипела у него в руках и говорил о ней шутя, не придавая в качестве светского человека никакого значения своему труду. Слов: но был "исполнитель" -- нет.
  
   Начальники любят таких подчиненных / а. Начальники к нему благоволили и даже давали ему выгодные и приятные поручения б. Все его начальники втайне к нему благоволили и [возлагали на него] [прочили его] всячески [старались дать ему ход] ему покровительствовали. Вы изволите говорить со двенадцать рублей? / А на прошлой неделе кто у меня выиграл 13 руб. с лишком? -- проговорил Гедеоновский. на деле у ней со ничего нет; вписано. написал в Москву / а. Как в тексте, б. в Петербург слова тоже мои. / а. на слова Гейне: Der Mond ist auf {См. реальный комментарий, стр. 504} [Si vous voulez que je vous dise] {Если вы хотите, чтобы я сказал (франц.).} -- вы [знаете] помните? б. слова я тоже сочинил.
  
   Не знаю, что из этого вышло; / Я не знаю, что из этого вышло. Вы мне скажите ваше мнение. Беленицына со желаю знать вписано.
  
   с какой-то светлой и сладкой улыбкой ~ вдруг вписано.
  
   запел, четко отделяя слова, следующий романс / с надлежащим чувством и выражением спел свой романс "Прелестно" / a. Charmant / б. Parfait! и поэзия и гармония одинаково восхитительны!.. вписано. и гармония / и музыка
  
  
   всем присутствовавшим / всем находившимся в [кабинете] гостиной
  
   за дверью гостиной / за дверью комнаты
  
   толстым носовым платком / толстым синим носовым платком
  
   пришли дать урок музыки Лизе / а. пришли урок давать Лизе б. Начато: разве сегодня урок
  
   остановил его. / а. остановил его, положив ему руку на плечо б. остановил его, слегка коснувшись его руки.
  
   бросил косвенный взгляд / бросил быстрый косвенный взгляд
  
   осклабился, поклонился вписано.
  
   на одном из ее полей / а. на ее полях б. на дне ее
  
   После: с Марьей Дмитриевной. -- вписано и зачеркнуто: Лемм побежал за ними.
  
   1786 году / [1796] [1798] 1790 году Далее зачеркнуто: а. (во время нашего рассказа ему было 55 лет) б. (в эпоху нашего рассказа ему, следовательно, было 55 лет) 4 на валторне / на флейте
  
   сам он ~ инструментах. / Начато: и сам с ранних лет начал заниматься музыкой, как и
  
   Восьми лет он осиротел вписано.
  
   а с десяти начал зарабатывать /а с восьми лет уже зарабатывал
  
   играл везде ~ на балах / а. Он играл везде -- и на улицах с другими такими же горемыками, и на крестьянских свадьбах б. Он играл везде -- в трактирах и на улицах маленьких городов и деревушек, иногда один, -- большей частью в обществе других таких же горемык в. Соединившись с другими такими же горемыками, долго вел он бродячую жизнь, играл везде -- и в трактирах, и на ярмарках, и [в деревушках] на крестьянских свадьбах г. Он долго вел бродячую жизнь, играл везде -- в трактирах и на ярмарках, на крестьянских свадьбах и на водах
  
   достиг дирижерского места / а. сделался [наконец] капельмейстером б. попал в капельмейстеры
  
   хотел дать ему ~ словом вписано.
  
   Ему советовали ~ свое счастье, вписано.
  
   не хотел вернуться домой нищим из России / Начато: а. не хотел явиться домой, побывав б. Начато: не хотел явиться домой таким же бедным, как в. хотел явиться домой во всей красе.
  
   он решился остаться и испытать свое счастье / а. хотел испробовать свое счастье б. [Лемм] он решился испытать свое счастье
  
   в течение двадцати лет бедный немец / [Долго потом] Лет десять бедный Лемм
  
   побывал ~ узнал нищету вписано.
  
   узнал нищету / доходил до крайности
  
   терпел и сносил многое, узнал нищету / а. доходил до [крайности] край<ней> нищеты; притом мысль о возвращении (не закончено.) б. доходил до крайней бедности, даже и до нищеты
  
   навсегда / безнадежно
  
   После: Россию -- вписано и зачеркнуто: старался даже не думать о родине
  
  
   с криво выдавшимися лопатками и втянутым животом / а. с неприятно втянутым животом б. с втянутым животом, криво выдавшимися плечами
  
   с большими плоскими ступнями / с большими ногами
  
   с бледно-синими ногтями на твердых, не разгибавшихся пальцах жилистых красных рук / а. Начато: с большими красными руками б. с жилистыми красными руками с твердыми [кривыми] неразгибавшимися пальцами
  
   впалые щеки и сжатые губы / а. [под] весьма подвижные и сжатые губы б. Начато: крошечные глаза, впалые щеки в. впалые щеки и [плоские] широкие, сжатые губы
  
   обычной молчаливости / вечной молчаливости
  
   почти зловещее / а. странное [и] почти страшное / б. странное, почти зловещее
  
   как только что залитые угольки, глухо тлели / а. какой-то глухой огонь не умирал в его крошечных неподвижных глазах б. как далекие угли глухо тлели
  
  
   бедного музикуса / а. бедного немца б. бедного музыканта
  
   полуразрушенном существе / старом разрушенном человеке
  
   Баха и Генделя / Баха и Бетховена
  
   одаренный живым воображением ~ германскому племени вписано.
  
   притом и годы брали свое, он зачерствел / притом же он состарелся, зачерствел
  
   Один, с старой кухаркой ~ женат не был) вписано.
  
   псалмов / церковных гимнов
  
   После: переводе. -- Знакомство с Лизой его несколько расшевелило.
  
   собрания псалмов / собрания гимнов
  
   и земные надежды / и гордыню
  
   ее учителем / ее преданным учителем
  
   вторую руку / вторую партию
  
   Зачем вы не сдержали ~ ему о ней. / Зачем вы сказали Х<ристофор>у Ф<едоры>чу, что видели его кантату?
  
   от младых ногтей вписано.
  
   подмывает / подбивает
  
   Вам хочется дразнить его? вписано.
  
   Нет, не возражайте ~ знаю, вписано.
  
   Паншин помолчал ~ невольно, вписано.
  
   терпеть не может / терпеть не может -- я это вижу.
  
   могу все это делать ~ вот и все. вписано.
  
   Смею думать ~ ни приятеля. Эта вставка первоначально была сделана после слов "за эгоиста" (строка 22)
  
   После: говорить обо мне -- начато: Простите мне мою откровенность -- и
  
   называйте меня даже эгоистом -- так и быть! вписано.
  
   а именно то, что я плохой артист вписано.
  
   После: Начнем же. -- Лиза хотела было отвечать Паншину, но подумала [промолчала -- и соната началась] и промолчала.
  
   После: ошибался -- начато: сбивался с такту и брал не 27-30 и посмотрел ее золотое кольцо, вписано.
  
   как-то скосясь -- вписано.
  
   на большом пальце / на первом пальце
  
   размашисто проложил несколько длинных штрихов / [начал] принялся бойко и смело прокладывать смелые штрихи
  
   Фразы: Он постоянно ее горы на небосклоне. -- нет.
  
   да и вообще в жизни вписано.
  
   сухо / а. слегка б. торопливо продолжал Паншин
  
   светло улыбаясь вписано.
  
   и все тут / а. его дело -- легкий товар, второй <сорт>
  
   б. и больше ничего в. вот и все тут [баста!]
  
   спешная работа / дилетантова работа
  
  
   стыдно / а. бол<ьно> б. неловко
  
   Вежливо / а. Низко б. Сладко
  
   от знакомых он отворачивался / знакомых он избегал
  
   такое уж он положил себе правило вписано.
  
   воскликнула она растянутым и почти слезливым голосом / сказала она, как только гость вошел в комнату, и протянула: как я рада вас видеть
  
   мой дорогой Федор Иваныч / a. mon cher cousin б. мой милый Федор Иваныч
  
  
   Мсье Паншин... Сергей Петрович Гедеоновский / Мсье Паншина и Сергея Петровича Гедеоновского. Далее вписано и зачеркнуто: Он меня известил о вашем приезде.
  
   Гляжу на вас ~ Как здоровье ваше? / Надолго ли вы к нам? О здоровье вашем вас, кажется, [нечего] спрашивать нечего.
  
   Да и вы ее восемь лет / а. Да, впрочем, не к молодости мы с вами пришли б. Да и вы не похудели мечтательно промолвила Марья Дмитриевна / продолжала Марья Дмитриевна, покачивая головой Вы откуда теперь? / а. Вы откуда теперь? А право (же закончено.) б. -- Вы откуда теперь? -- Из Немечины. Где вы оставили... вписано. в деревню / в свою деревню
  
   После: надолго -- начато: а. и сколько я там пробуду. Я не хотел
  
   Это деревушка ее самая вписано.
  
   После: досталась? -- Глафира Петровна, бедная, не дождалась вас.
  
   до того смешалась, что даже выпрямилась и руки развела / а. Начато: спохватилась, что б. смутилась и пришла даже в замешательство, в. смутилась и пришла даже в замешательство. Она [решительно] видимо не знала [о чем с ним заговорить], что ей сказать?
  
   и вступил в разговор ~ свое словечко вписано.
  
   опустилась на спинку кресел / закинула голову назад и подняла обе руки в уровень своего лица
  
   вставляла / ввертывала
  
   и так уныло покачивала головой вписано.
  
   довольно резко вписано.
  
   с гуся вода; / с гуся вода. Вишь как раздобрел.
  
   иной бы ~ говорила изящнее, вписано.
  
   разнесло / расперло
  
   краснощекого, чисто русского / широкого, краснощекого, прямо русского
  
   немного толстым носом / прямым носом
  
   одних только ~ несколько неподвижных / Начато: а. Только во взгл<яде> б. Только в выражении его голубых, на выкате, несколько неподвижных глаз
  
   о котором ~ ни единым словом, вписано.
  
   промолвила она, отодвигаясь от его лица / твердила она ласковым голосом
  
  
   сморщенные / старые
  
   А ведь ты у меня на руках родился, пострел эдакой! вписано.
  
  
   в Васильевское / в Васильевку
  
   старушка потрепала ~ это прозывается? вписано
  
   проболтался / а. прожил б. остался
  
   раскудахталась / разболталась
  
   на террасу / на балкон
  
   а ты, Федюша, дай мне руку, вписано.
  
   Слов: О! да какая же ~ не упадешь -- нет.
  
   За исключением Гедеоновского ~ госте по городу, вписано.
  
   вот что происходило / Начато: происходили две различные
  
   улучив удобное мгновение вписано.
  
   привлекает сюда / привлекает в ваш дом
  
   при свете лампадки / при свете [лампадок] трех лампадок
  
   тусклыми старинными вписано.
  
   на руки / Далее зачеркнуто: щеки его были влажны от слез -- и старушка
  
   и она его не расспрашивала... вписано.
  
   о чем расспрашивать вписано.
  
   дворянского племени / дворянского рода
  
   Родоначальник Лаврецких / Основатель фамилии Лаврецких
  
   в княжение Василия Темного / в царствование Василья Темного
  
   из Пруссии / из венгерской земли
  
   и был пожалован двумястами четвертями земли / и был пожалован ....... земли (В рукописи оставлено место для цифры).
  
   под князьями и людьми именитыми вписано.
  
   Андрей / Тимофей
  
   об его самоуправстве / а. Как в тексте, б. об его неистовом самоуправстве
  
   и безбород вписано.
  
   и тем больше трепетали все вокруг него / тем страшнее были его дела
  
   вокруг него / Далее зачеркнуто: а. Сын Ивана Петр был б. Сын Тимофея Петр не походил [на своего отца] на него в. Он [между прочим] [например] слыл отличным хозяином и никогда не отдавал дворовых мальчиков в учение; и [в то же время] между тем все у него в доме делалось его людьми; [человека] мальчика, назначенного стать сапожником, [секли до тех пор, пока] наказывали [жестоко] неотступно, пока он сам не выучивался шить сапоги; и он выучивался и шил хорошие сапоги... {К этим наброскам на полях сделана помета "после". Ниже, тоже на полях, -- записан сходный текст (в качестве варианта к строке 33 страницы 192), но и он в окончательную редакцию не вошел.}
  
   Пучеглазая / Черноглазая
  
   и мстительная / а. жадная до денег б. скаредная в. скупая
  
   После: с ним грызлась. -- Тимофей оставил после себя 2000 душ в отличном порядке.
  
  
   Слов: Федоров дед -- нет.
  
   крикун и копотун / хлопотун и привередник
  
   хлебосол и псовый охотник / а. большой хлебосол, охотник с собаками б. большой хлебосол, охотник до собак и до рысаков в. большой хлебосол, псовый охотник, конный заводчик г. большой. хлебосол, псовый охотник; в 12-ом году [он] будучи предводителем уездным, он [содержал] один содержал на свой счет [целый полк] 2 полка ратников Далее зачеркнуто: а. и порядком расстроил свое имение б. В доме у него и дым, как говорится; в. людей своих он разбаловал, хоть нередко они и босиком ходили г. Он до страсти любил строиться и переделывать построенное
  
   Ему было за тридцать ~ дворню избаловал, вписано.
  
   как тараканы ~ без них скучал, вписано.
  
   наедалось чем попало, но досыта / пило, едало досыта
  
   Жена Петра Андреича ~ к игорному столу / Жена у него была доброе и смирное существо; любила играть в карты и закрывала рукой записанный на нее проигрыш, когда муж подходил к столу
  
   у богатой старой тетки / а. в Петербурге у родственницы своего отца б. в Петербурге, у старой тетки, богатой сто<личной> (не закончено.) в. в Петербурге у богатой старой тетки
  
   одевала / не жалела на него денег, одевала
  
   чуть не семидесяти лет / сама чуть не в 80 лет от роду
  
   перевела на его имя со работы Петито в руках / а. перевела на его имя все свое состояние и умерла, окруженная арапами, собаками, попугаями б. перевела на его имя все свое состояние и разрумяненная, раздушенная амброй a la Richelieu скоро умерла на шелковом кривом диванчике в стиле Луд. XV, окруженная арапчонками, тонконогими собачонками и крикливыми попугаями, с кофейной чашкой в руках
  
   табакеркой / табатеркой
  
   и умерла, оставленная мужем / -- умерла одна
  
   вкрадчивый вписано.
  
   двадцатый год / 19-ый год
  
   Слов: мы говорим о браке княжны, не об ее смерти -- нет.
  
   он не захотел ~ перед ним закрылось / а. оставаться в Петербурге, где он из богатого наследника внезапно превратился в приживальщика, -- в Петербурге, [где он должен] где общество, в котором он вырос, перед ним закрылось, было ему невозможно; б. он [верн<улся)>] [не хотел] почувствовал невозможность оставаться в теткином доме, где он из богатого наследника превратился в приживальщика, в Петербурге, где общество, в котором он вырос, перед ним закрылось
  
   к службе с низких ~ отвращение / начать службу с [незначитель<ных>] низких чинов, глухо и темно, он тоже не хотел
  
   глушь и копоть ~ зато вписано.
  
   скука его грызла / все это возмущало его
  
   его опрятность / его опрятность и [вежливость] гадливость; за столом, бывало, он привередничал, не ел, духоты переносить не мог, пьяных тоже не мог видеть
  
   После: гадливость; -- зачеркнуто: Он чувствовал, что между им и сыном целая бездна, и все в нем его раздражало
  
   людского запаху вписано.
  
   драться при нем ~ не доросли до них? вписано.
  
   "изувера" Дидерота / Дидерота
  
   После: Дидерота -- начато: а. про которого у него сложилось весьма странное понятие: бог то ведает, какое [произв<едение>?] из его сочинений б. которого постоянно величал
  
   Бывший наставник ~ премудрость XVIII века / Бывший аббат перелил в него неиноеликом всю премудрость 18-го века, как переливают вино в бутылку.
  
   не смешавшись ~ крепким убеждением / не смешавшись с его кровью, с его душой, не [окрепнув до убеждения] дозрев до убеждений. Да, убеждений (не закончено.)
  
  
   от молодого малого от мальчика
  
   После; тому назад -- начато: Мы еще и теперь не доросли до той силы самосознания, при которой они только
  
   он ими гнушался, они его боялись вписано.
  
   двенадцатью годами а. тремя годами б. восемью годами
  
   горбатая вписано.
  
   Слов: цыганку, жену Андрея -- нет.
  
   Настойчивая, властолюбивая / а. Гордая, строптивая б. Жадная, властн<ая> в. Властолюбивая, с волей непреклонной и независимостью
  
   слышать не хотела о замужестве / а. не вышла замуж из боязни подчиниться) б. слышать не хотела о замужестве. Под конец жизни Петра Тимофеича она [царствовала] всем в доме завладела -- домом, хозяйством -- решительно прибрала всех и все в руки. Она не могла простить И. Т. его возвращения. Она была скупа, как старуха
  
   Ивана Петровича / Ивана Тимофеевича
  
   ей пришлось не по нутру / ее сильно встревожило: несмотря на [в 20 лет] (не закончено.)
  
   После: отцовского имения зачеркнуто: а. теперь ее б. характер у ней был железн<ый>
  
   она и по скупости вышла в бабку вписано.
  
   от тоски и скуки ее за десять лет / а. от скуки и как можно меньше сидел дома б. от тоски и скуки; год, проведенный им в деревне, показался ему за десять лет
  
   незатейливую / добрую
  
   хорошенькая / миленькая
  
   с ясными, кроткими глазами ее казалась милей вписано.
  
   тонкими чертами лица / тонкими чертами лица и маленькими бледными ручками
  
   по имени Маланья / звали ее Маланьей. Далее зачеркнуто: [Держала] Вела она себя
  
   Она с первого разу приглянулась Ивану Петровичу / а. Она ему приглянулась -- ее тихий голосок [все] [скромная], тихая улыбка б. Она ему приглянулась -- он начал за ней ухаживать. Она полюбила его, как только русские девушки любить умеют
  
   стыдливые ответы / стыдливый разговор
  
   никакая тайна долго держаться не может / [делается то] ничего долго в тайне быть не может
  
   все узнали о связи молодого барина / все узнали как-то о проступке Маланьи
  
   Петра Андреича / Петра Тимофеевича
  
   После: в чулан; -- вписано и зачеркнуто, мимо бежавший казачок получил затрещину от камердинера
  
   Она попыталась было укротить мужа вписано.
  
   в безбожии, в притворстве / в ханжест<ве>, в безбожии я вас всех удивлю вписано.
  
   свою вину / свое прош<лое>
  
   тем охотнее ~ всяких предрассудков вписано.
  
   Произнеся эти слова ее своей цели вписано.
  
   Произнеся эти слова ~ на мгновенье / а. Услышав эти слова, Тимофей Петрович разинул рот и глаза б. Услышав эти слова, Тимофей Петрович до того изумился (не закончено.)
  
   на беличьем меху / на заячьем меху который, как нарочно ~ в обтяжку, вписано.
  
   Иван Петрович спрятался у соседнего однодворца вписано.
  
   Фразы: Деньгами его снабдил ~ благородной истории. -- нет.
  
   Иван Петрович ~ письмо Петру Андреичу / -- он дал знать отцу о своем браке
  
   Марфой Тимофеевной. / Маврой Тимофеевной. Далее зачеркнуто: Он поручил им обоим свою жену, причем всплакнул
  
   Он рассказал ~ слове "жена" он вписано.
  
   слег в постель / перепорол всю свою дворню, слег в постель
  
   Слов: заняла у благочинного и -- нет.
  
   сухопарого мужичка ~ верст вписано.
  
   в сутки по шестидесяти верст / в день по 70 верст
  
   приняться за другие дела / начать другое
  
   княжна Кубенская ~ амуров, вписано.
  
   Слов: едва ли не последние свои денежки -- нет.
  
   да лепиковские часы со амуров / и часы с его [шифром] вензелем
  
   при русской миссии в Лондоне / при иностранной миссии
  
   (пароходов тогда еще в помине не было) вписано.
  
   получил он письмо от Пестова / а. где-то [в] [на Рейне] на [берегах] водах в Спаа получил он известие о рождении сына Федора 6. на водах в Спаа получил он письмо от Пестова
  
   поздравлял Ивана Петровича с 20 августа 1807 года / поздравлял его с сыном, родившимся у него в деревне 20-го июля 1807 г.
  
   Слов: в честь святого мученика Феодора Стратилата -- нет.
  
   (классические названия еще процветали в то время) / а. (как говорилось в то время) б. Начато: [они] слово: камелии в. (классические предметы еще процветали в то время)
  
   бешеном вихре / бешеном вихре самозабвения
  
   После: очень мало -- зачеркнуто: одна мать по-прежнему [тайком] высылала ему что [сколько] могла
  
   участвовал во всех возможных увеселениях вписано.
  
   Слов: и постучав по нем для страха клюкою -- нет.
  
   убил бы его / засек бы его
  
   и хорошо бы сделал вписано и зачеркнуто.
  
   в котором тот упоминал о его невестке вписано.
  
   Огорченный старик / Старик
  
   послал собственный со Маланьей Сергеевной / послал за Маланьей Сергеевной
  
   Она приехала ее ~ в обиду, вписано.
  
   Нянька несла за ней Федю, вписано.
  
   ее трепетные губы ~ в беззвучный поцелуй, вписано
  
   обняла ее / обняла и поцел<овала>
  
   не печалься вписано.
  
   и Ваньку для нее помилую, вписано.
  
   с усилием вписано.
  
   Он известил сына ос свое благословение вписано. Далее зачеркнуто: а. и оставляет б. и прощает его
  
   Маланью Сергеевну оставляет у себя в доме. / Маланья Сергеевна осталась у него в доме. Далее зачеркнуто: а. Сперва ей было б. Мучительно тяжело и неловко ей было сперва
  
   Текста: он представил ~ казачка для посылок. -- нет.
  
   Марфа Тимофеевна ~ поссорилась с нею. вписано.
  
   хотя почти никогда не говорил с ней вписано.
  
   от своей золовки / а. от Глафиры б. от своей снохи
  
   без ее разрешения ~ взялась проучить выскочку, и вписано.
  
   с самовольной, надменной Глафирой вписано.
  
   дня не проходило со ее положения / а. Если б даже Глафира не напоминала ей, как у ней косу расплетали, башмаки с нее снимали, Маланья Сергеевна сама все это очень хорошо помнила б. Начато: Пускай Глафира не намекала, [почему] что она
  
   ребенок поступил в ее полное распоряжение / и вертела [мальчиком] ребенком как хотела
  
   и не ехал. / и оставался за границей. Далее начато. Но вот настал двенадцатый год
  
   поднималась на врага / а. поднималась и закипал<а> б. поднималась против врага
  
   Фразы: Петр Андреич ~ полк ратников. -- нет (ср. вариант "г" к строке 23 страницы 149).
  
   слишком мало для него значила / ровно ничего не значила
  
  
   безропотно, в несколько дней, угасла она. / а тихо [как лампадка] [как свеча] угасла она; [с тем же тихи<м>] тихое [вни<мание>] недоумение по-прежнему выражалось на ее лице. б. Начато: в несколько дней недуг в. в несколько дней все было кончено. [Она и с недугом не боролась, как] Она ни с чем никогда не сражалась.
  
   покорностью / покорностью и страхом
  
   единственного вписано.
  
   тихое и доброе ~ как вырванное деревцо / смиренное существо, бог ведает зачем вырванное и брошенное как деревцо
  
   оно пропало без следа / оно исчезло
  
   это существо / это бедное существо -- вписано.
  
   Старику недоставало ее молчаливого присутствия / а. Старик привык к ее доброму лицу и ее молчаливому присутствию б. Старику недоставало ее доброго лица и молчаливого присутствия
  
   Прости ~ в церкви / Прощай, моя безответная! -- [шептали его губы] прошептал он, кланяясь ей в последний раз -- вписано.
  
   После: в ее могилу. -- Впрочем, старики, когда плачут -- плачут только о самих себе.
  
   Слов: и завещал похоронить ~ с "Малашей" -- нет.
  
   вернулся в Россию англоманом / а. вернулся из Парижа, но англоманом б. вернулся в Россию хотя из Парижа, но англоманом
  
   накрахмаленное жабо ~ воротничков вписано.
  
   не придерживался ни одной русской привычки вписано.
  
   и по-русски изъяснялся странно / и даже по-русски говорил как-то странно Далее зачеркнуто: а. с неуместными и протяжными ударениями б. растягивая слова и в. с галлицизмами и неуместными ударениями на словах. Он считал себя патриотом, вероятно потому, что привез с собою разные планы об устройстве и улучшении государства (ср. вариант к строке 28-30)
  
   вялая / тягучая
  
   касался предметов важных / возвышался над обыденным уровнем
  
   После: самоусердия" -- "сохранность"
  
   Иван Петрович привез ~ улучшения государства / Он считал себя патриотом -- вероятно потому, что привез с собою разные планы [целую библиотеку] об устройстве и улучшении всего государства, судил обо всем весьма [определительно]. строго. Далее зачеркнуто: [особенно] и обращал в особенности
  
   что видел / что нашел в своем отечестве
  
   при свидании с сестрою он с первых же слов объявил ей / Начато: а. И он, увидевшись с б. Сестре при свидании в. Первым словом его при свидании г. Он [везде] всюду хотел ввести [систему] свою систему
  
   что Он намерен ввести коренные преобразования / что намерен все переделать у себя в хозяйстве и в доме
  
   После: Ивану Петровичу -- начато: но на сердце
  
   точно произошли некоторые перемены / а. действительно произошли перемены; часы завтрака, обода, ужина изменились б. точно завелись некоторые новизны приживальщики и тунеядцы со очень глупый человек вписано.
  
   приживальщики ее изгнанию / а. преобразования начались с немедленного изгнания тунеядцев б. приживальщики и тунеядцы подверглись изгнанию черным хлебом / ржаным хлебом умывальные столики / умывальные столики, ванны завтрак стал иначе подаваться / а. Завтрак, обеды, ужины изменились б. Завтраки иначе подавались; вышел приказ более (не закончено.)
  
   иностранные вина изгнали водки и наливки / французские вина заменили наливки; новый повар (не закончено). После: новые ливреи -- зачеркнуто: а. прежних б. камердинеру из немцев приказано бы<ло> в. вышел приказ камердинеру из немцев говорить "вы" и кормить его с господского стола.
  
   Слов: к фамильному гербу со "In recto virtus" -- нет. вывезенный из-за границы вписано.
  
   из эльзасцев / из немцев
  
   ему покровительствовал / говорил ему: "вы".
  
   Слов: да мужикам ~ к Ивану Петровичу -- нет.
  
   патриот очень уж презирал своих сограждан, вписано.
  
   До возвращения ~ Федя находился / Начато: а. Пока он находился на руках Глафиры б. До 12-летнего (возраста)
  
   Против этих вариантов -- на полях помета: "NB. О том, как ведут себя матери".
  
   об ее тихом и бледном лице, об ее унылых взглядах и робких ласках вписано.
  
   но он смутно со существовала преграда / а. Начато: но он очень скоро понял, что [она была] между им и ею положена преграда б. он не мог попять, но смутно чувствовал ее положение и что между им и ею положена преграда не смела и не могла разрушить / а. не смела разрушить б. не в силах была и не смела разрушить в. не могла и не смела разрушить да и сам Иван Петрович со считал дурачком, вписано.
  
   гладил его по головке / трепал его по щеке
  
   пикнуть при ней / а. ни играть при ней, ни дви<гаться> б. крикнуть при ней
  
   по воскресеньям, после обедни, позволяли ему играть, то есть давали ему толстую книгу ~ будили его воображение: других развлечений он не знал / а. По воскресениям [ему] его водили к обедне и давали ему игрушки: три вырезанных из картона [человечка] фигурки -- и позволяли их перекладывать с места на место, других развлечений он не знал б. По воскресениям его водили к обедне, где [он] на крылосе дедушка [осип<шим>] [басом за] с достоинством и словно сердясь подтягивал дьячкам.
  
   толстую книгу ~ "Мало-помалу" вписано.
  
   на пяти языках / на шести языках
  
   Купидон с голым и пухлым телом / Амур
  
   "Цаплю, летящую с фиалковым цветком во рту" / хищную птицу, хотящую нечто похитить из кипящего котла.
  
   "Тебе все они суть известны" / "Никогда чуждого не ищи".
  
   шведку / а. Как в тексте. б. шведку m-lle [Экеблад] Экеблам
  
   с заячьими глазами / с светлыми глазами
  
   старой сенной девушки Васильевны / старой девки Агафь<и>
  
   "Эмблемами" / картонными фигурками
  
   После: сидит... сидит -- [и то на] и вдруг примется глядеть кругом
  
   в низкой комнате / в комнате
  
   пахнет гераниумом вписано.
  
   сверчок трещит ~ грызет за обоями вписано.
  
   После: свечка -- вписано и зачеркнуто: кот замурлычет сквозь сон
  
   маленькие часы торопливо чикают на. стене / а. [стенные] часы торопливо чикают на стене и размахив<ают> б. стенные часы торопливо чикают
  
   тени от рук ~ дрожат в полутьме вписано.
  
   полутемные мысли / а. нелепые мысли б. зыбкие образы
  
   был довольно бледен, но толст / был довольно толст, ел и спал много и (не закончено.)
  
   и неловок ~ Глафиры Петровны вписано.
  
   бледность скоро бы ~ выпускали на воздух / Начато: и если бы его почаще выпускали на воздух, щеки его
  
   После: порядочно -- зачеркнуто: а. ел и спал много и никогда не выходил из себя б. хоть не тупо, но лениво
  
   часто ленился / а. не выказывал особенной быстроты соображения, но всегда б. не выказывал быстроты соображения и немилосердно ленился, но [не отставал от] всегда кончал тем, что все же одолевал свой урок в. особенной быстроты соображения не выказывал и часто ленился
  
   он никогда не плакал / а. Он никогда [не выходил из себя] не сердился и не плакал б. Он и не плакал
  
   После: с ним сладить -- а. Начато: Глафира Петровна б. Начато: он вдруг наклонял голову, как баран и в. Он никого не любил из окружавших его. г. Одни только слова: а что бы твоя покойная [мамаша] мать сказала? -- смягчали его.
  
   и не только человека, но спартанца / гражданина, спартанца -- вписано.
  
   изучивший гимнастику до совершенства / изучивший все тонкости гимнастики
  
   международное право вписано.
  
   будущий "человек" / Федя
  
   Слов: и заставляли бегать ~ на веревке -- нет.
  
   в твердости воли / в твердости воли и в презрении к боли
  
   После: впечатления -- зачеркнуто: а. Иван Петрович почел б. новый образ жизни благотворно подействовал на его здоровье.
  
   a Иван Петрович ~ притиснула ее вписано.
  
   стал молодцом / окреп. Как только минул ему 16 год
  
   Отец гордился ~ произведение мое вписано.
  
   После: гордился им -- зачеркнуто: несмотря на то, что в науках [он] Федя успел мало
  
   презрение / отв<ращение>
  
   с робостью на душе / с тайными на<деждами?>
  
   с первым пухом на губах / с первым пухом юности на щеках
  
   полный соков / полный жизни, соков
  
   холодным вписано.
  
   останавливался в трактире / останавливался в гостинице
  
   и развивал свои планы вписано.
  
   Слова: брюзгой -- нет.
  
   Прошел еще год и вписано.
  
   болтовню старого дворецкого / болтовню няньки
  
   сжег все свои планы, всю переписку вписано.
  
   с закаленною волей / с твердою волей
  
   Слов: когда у него вскакивал веред -- нет.
  
   подавали тарелку холодного супу / подавали дурной суп
  
   Глафира Петровна опять ее дворовые люди, вписано.
  
   Опять завладела всем в доме / а. снова стала первым лицом в доме б. окончательно завладела всем в доме
  
   с заднего крыльца / с заднего девичьего крыльца
  
   простые мужики / простые мужички
  
   и он начинал размышлять / а. Он многое уже понимал теперь ясно б. Он многое начал понимать, чего не пони<мал> в. Он начинал смекать кое-что
  
   и высвобождаться из-под гнета давившей его руки
  
   Он выпрямлялся понемногу
  
   разладицу / тайную разладицу
  
   между его широкими либеральными ~ деспотизмом вписано.
  
   мелким / тяжелым
  
   Застарелый эгоист вдруг выказался весь, вписано.
  
   он стал хлопотать о позволении отправиться за границу / а. Начато: он, как только несколько опом<нился> б. он тотчас отправился за границу в. он, как только выдали позволение, отправился за границу и взял с собою сына.
  
   проскитался по России от одного доктора к другому / а. провел [он за <границей>] в чужих краях
  
   своим малодушием и нетерпением / а. своим малодушием, нетерпением и совершенным [упадком] нравственным уничтожением б. своим малодушием и яростью
  
   совершенной тряпкой ~ в Лаврики. вписано.
  
   Иван Петрович утихал ~ не давал покоя, вписано.
  
   бранил политику ~ что не верит, и вписано.
  
   молился снова / Начато: а. объя<вил> б. уверял
  
   Далее вписано и зачеркнуто: цинически хвастался своими победами
  
   Слов: которые он ~ экая чепуха!" -- нет.
  
   Так проскрипел / В таком унизительном и тяжелом состоянии проскрипел
  
   умер ~ на солнце / а. умер, вынесенный на балкон, под лучи весеннего солнца б. умер в креслах, в первых числах мая, вынесенный на балкон, на солнце
  
   благовонный и зеленый / а. благоухающий и цветущий б. благовонный и разряженный <?> в. благовонный и радостно новый
  
   в лучах золотого весеннего солнца / в лучах [кроткого] [смеющегося] светлого весеннего солнца
  
   как страшно, как незаметно скоро пронеслись эти двадцать три года / а. Как в тексте, б. (как незаметно, как страшно скоро пронеслися эти 23 года!)
  
   вписано. Далее на полях зачеркнута помета: NB Гл<афира> будет скитаться.
  
   куда влекло его темное, но сильное чувство вписано.
  
   После: воротить упущенное -- вписано и зачеркнуто: а. узнать, что ему делать на земле, к чему себя направить б. Надобно же, -- думал он, -- быть на земле чем-то?
  
   кое-что увидел / много видел
  
   После: его познаниям -- начато: Но зная [кое-что] некоторые
  
   каждому гимназисту давным-давно известно. / а. каждый гимназист обязан знать б. Как в тексте. Далее зачеркнуто: Тяжким бременем легло на него [отцовское] [данное ему] воспитание, данное отцом в. Как в тексте. Далее знак "NB" и сноска, против которой на полях помета -- "Главное: он чувствовал себя нравственно вывихнутым". Помета зачеркнута и над ней надпись: Потом (ср. текст, строку 33 стр. 202).
  
   он втайне чувствовал себя чудаком / Начато: а. втайне он б. не владея собою
  
   Недобрую шутку сыграл англоман с своим сыном вписано.
  
   капризное / а. спартанское б. Как в тексте, е. прошлое
  
   принесло свои плоды / оставило свой след
  
   безотчетно смирялся перед отцом своим / а. благоговел перед [ним] отцом своим и если благоговел, то (не закончено.) б. смирялся, чуть не благоговел перед отцом своим
  
   Он не умел сходиться с людьми / Он дичился с людьми и не умел сходиться с ними.
  
   с неукротимой ~ сердце / а. с жаждой любви в сердце б. с тайной жаждой любви в чистом сердце
  
   созерцанию / самосозерцанию
  
   жизненный водоворот / укрепляющий водоворот жизни
  
   в искусственном уединении / в искусственном и вредном уединении
  
   а он продолжал стоять на одном месте / а. но он уже сам потом [не мог] [не хотел] [не решался] не умел выйти [из заколдованного круга] за него б. Но он не умел перейти заветную черту
  
   надеть студенческий мундир / а. поступать в университет б. начать с [университета] университетской лавки
  
   не боялся насмешек / не боялся быть смешным
  
   спартанское ~ на то пригодилось / якобы спартанское воспитание имело хоть то хорошее
  
   После: к чужим толкам -- зачеркнуто: а. и после Парижа и Лондона, после житья за границей б. и после житья за границей, после Парижа и Лондона
  
   Он поступил в физико-математическое отделение, вписано.
  
   молчаливый / вечно молчаливый и [неловкий] угрюмый
  
   После: суровом муже -- [уже проявившем] совершившем уже путь по Европе
  
   искренно вписано.
  
   важной / а. коренной б. главной
  
   После: девушку -- зачеркнуто: а. лицо которой [его поразило] [мгновенно] его тронуло б. и в первый раз сердце его сильно забилось в. Должно сказать, что он по-прежнему избегал женщин
  
   и хотя ~ не забилось вписано.
  
   угрюмой фигуры / угрюмой и суровой фигуры
  
   девушка не шевелилась -- а. она внимательно [глядела] смотрела на сцену; тонким и быстрым умом, живой игрою дышали ее выразительные (не закончено.) б. эта девушка не шевелилась
  
   чуткая, молодая жизнь ! одета она была прелестно. вписано.
  
   изящный ум сказывался в прекрасных глазах / а. [тонкий и быстрый] [острый] тонкий ум светился в ее небольших, но прекрасных глазах б. изящный ум сказывался во всем ее существе
  
   внимательно и мягко глядевших из-под тонких бровей / значительно выглядывавших из-под [прям<ых>] тонких бровей
  
   выразительных губ / ее алых губ
  
   Рядом с нею / За ней в углублении ложи
  
   в черном токе / а. Начато: в [жел<том>] б. в р<озовом> берете
  
   с беззубою улыбкой ее пустом лице / а. с слад<кою> улыбкой и напряженным выражением в лице б. с слад<кою> улыбкой и напряженным выражением пустоты на лице 34 в широком сюртуке и высоком галстуке / в высоком бархатном галстуке
  
   слова: с выражением тупой величавости ~ в маленьких глазках -- перенесены из дальнейшего текста (ср. вариант к строке 38).
  
   измятыми щеками / а. измятыми щеками и тупой величавостью в глазках б. измятыми щеками и с выражением тупой величавости и какой-то заискивающей подозрительности в маленьких глазках
  
   от поразившей его девушки / а. от красавицы б. девушки, поразившей его
  
   во всей Москве ~ появление его вписано.
  
   в обществе ~ его внимание / в ложе, где находилась [первая] единственная девушка, обратившая на себя его внимание
  
  
   красавицу / красавицу -- и, как это часто случается, глаза их встретились
  
   Прорвалась наконец искусственно возведенная плотина; {На полях против этого места записана и зачеркнута фраза: "Плотина прорвалась", введенная в текст ниже (см. стр. 167, строки 15-16).}
  
   он и дрожал и горел вписано.
  
   и дрожал / и плакал и дрожал
  
   год тому назад / Начато: в прошло<м>
  
   энтузиаст / он
  
   со свойственною ему порывистой певучестью в голосе / Начато: со свойственным ему стремительным
  
   надел новенький мундир и / в лучшем своем платье
  
   фрунтовиком / кавалеристом
  
   по бедности вписано.
  
   женился на дочери ~ приданого вписано.
  
   После: и смотров -- зачеркнуто: а. так что б. в свободное время от занятий и банкетов сидел дома в замасленном шлафроке перед зеркалом
  
   и, наконец, годиков через двадцать вписано.
  
   придумал было ~ на него донесли / затевал довольно обширную спекуляцию на счет казенного фуража
  
   дочь вышла ее с каждым днем вписано.
  
   2750 рублей / 1750 р. сер.
  
   Москва -- город хлебосольный ~ за шестерых вписано.
  
   засаленной анненской лентой / стальной пряжкой
  
   угрюмо скитающимся / лениво бро<дящим>
  
   Слов: конечно, не с лицами чинов высших -- нет.
  
   из левого ее глаза ~ чувствительную женщину вписано.
  
   Слов: словно не доела -- нет.
  
   неуловимой ~ негой вписано.
  
   После: женски-проницательных -- зачеркнуто: а. тонких замечаний б. тонких суждений
  
   Слов: за столом генерал ~ к Депре -- нет.
  
   в оцепенении ~ стоит жить / а. в каком-то оцепенении очарования. Он замер и не смел шевельнуться. Свершилось [Он как] [Он повер<ил>] он узнал теперь, для чего живет. Далее зачеркнуто: Он не узнавал себя [и в то же время чувствовал, что только теперь его жизнь получила значение], его подняло, сорвало с места и унесло, как волной, б. Все вдруг в нем изменилось, [Он не узнавал себя] [Роковой] [час его пробил] вся жизнь его получила значение.
  
   вся душа его со женской любви. / а. любить, любить -- вот чего [хотел он] хотелось ему, все остальное -- это вздор и прах, думал он. б. Любовь, ее любовь -- вот что наполняло и жгло его душу и [больше ничего] пускай сердце сгорит до тла. в. Начато: Он замирал, грудь его г. Любовь женская, сладкая [думал он] [вот что было ему нужно] вот чего он хотел д. Все его прежние намерения слились в одно чувство любви и желания е. 36 лет прожив в избытке собственных сил, душа растаяла. [Все в нем слилось] Вся его душа слилась в одно чувство, в одно желание ж. Начато: Молодость торжествовала [в нем] свою победу в нетронутом сердце з. [Сердце его] Что-то вспыхнуло в нем, зазвучало, разорвалсь
  
   спросил у Михалевича / выспросил у М-а
  
   которая во все время ~ и Варваре Павловне вписано.
  
   ухаживания молодого человека / а. возрастания любви Лаврецкого б. ухаживания за нею
  
   а Каллиопа Карловна ~ eine schone Partie" / а. Каллиопа Карловна поплакала немного слепыми глазами и благословила свою дочь на брак б. Даже чувствительная Каллиопа Карловна тоже все знала, однако она поплакала немного слепыми глазами, когда благословила свою дочь на давно желанный брак (этот вариант вписан и зачеркнут, окончательной редакции в рукописи нет).
  
   26 лет / 27 лет
  
   он предавался ~ юный Алкид. вписано.
  
   все в них ~ с дома / а. переделала его до основания б. переделала все -- дом и сад
  
   кротко перенося / весело и спокойно перенося
  
   Марфа Тимофеевна приехала ~ не понравилась, вписано.
  
   повела свою атаку ~ она понемногу вписано.
  
   не выдаваясь вперед / Начато: не подавая никаких пово<дов>
  
   Глафиру / своего мужа
  
   не свить же и тебе гнезда / не успокоиться тебе
  
   скитаться тебе век / скитаться тебе вовек
  
   8 управление всем имением / все именье Против этих строк на полях, без связи с текстом, запись (использована в гл. XX, стр. 190, строки 5-в, и в гл. XXXVI, стр. 244, строки 27-25): NB Сударик! (Дядя, лаская Катю) Каждый человек самому себе на съедение предан.
  
   много выезжали ~ танцевальные вечеринки вписано.
  
   жена советовала ~ оставался в Петербурге вписано.
  
   После: на службу -- начато: и даже указывала ему путь, как
  
   Слов: да и по своим понятиям -- нет.
  
   в угоду Варваре Павловне оставался в Петербурге / а. продолжал жить в Петербурге -- явление [редкое и странное] странное и редкое б. в угоду жене -- оставался в Петербурге
  
   стал читать со английского языка / стал читать, [заниматься] работать, занялся даже английским языком. Он попытался отыскать [свою профессию] то свое, что он называл [делом своей жизни] своей специальностью широкоплечую фигуру / [прям<ую>] степную фигуру с широким, волосатым, румяным <лицом]>
  
   После: тетради -- зачеркнуто: Утрами его никто не видел (Варвара Павловна была хозяйка хоть куда) вписано.
  
   очарованный ~ мир / [какой-то] очарованный пахучий светлый [сияющий] мир
  
   та же рачительная хозяйка вписано.
  
   Она порадовала его рождением сына / У них родился сын
   как оно и следовало ожидать вписано.
  
   свить себе гнездышко / устроить себя и составить себе
  
   кружок знакомых
  
   Квартиру она нашла ~ скоро обзавелась, вписано.
  
   одни русские / одни русские да артисты
  
   французы ~ холостые / а. французы, весьма любезные французы б. французы, весьма любезные, учтивые, холостые, голодные
  
   с благозвучными фамилиями / с хорошими фамилиями
  
   все они ~ щурили глаза / а. глаза у всех говорили скоро и много б. глаза у всех [были] приятно блестели в. все они говорили скоро и много, кланялись, поводили глазами
  
   белые зубы / ослепительной белизны зубы
  
   После: Lavretski -- начато: или, как выражался од<ин>
  
   в 1836 году /в 183... году
  
   фельетонистов / нынешних фельетонистов
  
   и битые люди /как все битые люди
  
   рассказывал всему свету ~ похвал нет вписано.
  
   подписчиков / а. тупоумных подписчиков б. постоянных подписчиков
  
   своей легкой, улетающей одежды / своего легкого платьица
  
   по миру вписано.
  
   Девица Марс / M-lle Mars
  
   прилично зевала во Французской комедии вписано.
  
   французской комедии / a. Theatre francaise б. Romedie francaise
  
   и плакала от игры госпожи Дорваль / [позволяла себе всплакнуть] плакала от игры г-жи Дорваль или Фредерика Леметра
  
   за прениями палат / за [Парла<ментом>] прениями в палатах, много занимался
  
   Слов: об ирригациях -- нет.
  
   непременно вернуться в Россию и вписано.
  
   Трудно сказать ~ это дело / а. Начато: В чем собственно состояло это дело не совсем б. Трудно сказать, ясно ли он сознавал, в чем состояло собственно это дело и как он ухитрится отыскать свою специальность.
  
   слов -- написанное на французском языке -- нет.
  
   Бетси / Бетти
  
   (я никак не решаюсь ~ или Varvara) вписано.
  
   в половине второго вписано.
  
   Пускина (de votre poete Pouskine) вписано.
  
   и заплакал в одно мгновение / и обезумел в одно и то же время. Удар был слишком [неожидан] жесток.
  
   со вздернутым носиком и тонкими усиками вписано.
  
   После: знакомых -- зачеркнуто: а. Кровь подступила к самой б. Кровь подступала [в горло] к горлу Лаврецкому -- он стоял в. Сердце [стучало] [билось] перестало
  
   сквозь какой-то ~ бледные лица /и в его воображении на этом полу сквозь какой-то темный вихрь расплывалось [безобразное] самодовольное лицо Эрнеста
  
   мучительно замирало ее конца не было вписано.
  
   затрепетал весь и бросился вон; он вписано.
  
   избить ее до полусмерти / а. избить ее кула<ком> б. задушить ее в. истерзать ее, задушить ее г. избить ее, задушить, как кошку д. избить ее, потащить ее за косу е. избить ее до полусмерти, как [оскорбленный] мужик бьет свою бабу.
  
   После: своими руками. -- Прадедовская кровь заговорила в нем.
  
   за город / в Верс<аль>
  
   всплескивая руками / всплескивая руками; опускался в изнеможении. Он никак [понять не мог] не понимал (не закончено.)
  
   он то безумствовал ~ отдаться этому французу и вписано.
  
   зашел в дрянной загородный трактир / зашел в трактир [чтобы] и [заперся в лучшей комнате] заперся
  
   После: сел на стул -- а. и скрестил руки в изнеможенье -- впрочем (не закончено.) б. сомкнул веки и судорожно зевнул
  
   спокойной / спокойной и веселой
  
   Ничего не понимаю! -- шептали его засохшие губы. вписано.
  
   в Петербурге... /и в Петербурге -- спрашивал он себя
  
   И он не доканчивал вопроса / и не доканчивал мысли и махал рукой
  
   дрожа и пожимаясь всем телом / весь дрожа от холода
  
   Светлые и темные воспоминания ~ тоска в его сердце вписано.
  
   сказать им ~ сам был мужик" вписано
  
   и даже не сон а так, вздор какой-то вписано.
  
   Прошедшее, будущее, вся жизнь была отравлена вписано.
  
   Он вернулся наконец в Париж / Он вернулся в Париж на следующий день
  
   Кстати скажу ~ нескольких часов.) вписано.
  
   15 000 франков / 12 000 франков
  
   Присылайте ваш адрес в деревенскую контору, вписано.
  
   Лаврецкий написал ~ непостижимого дела, вписано.
  
   последние его сомнения ~ оставались еще сомнения вписано.
  
   Тогда же попросил ~ совершенно излишне вписано.
  
   совершенно излишне / совершенно [лишено] излишне, но [имение] деревеньку свою [оставила ему в наследство] никому другому не передала.
  
   Из газет он узнал / Он прочел в газетах
  
   в этой статейке ~ чтении этой статейки, вписано.
  
   месяца через два / месяца через три
  
   Потом стали ходить ~ стала "известностью" вписано.
  
   по всем журналам / по всей Европе
  
   Все было кончено / а. Как в тексте. б. Все было яс<но> в. Все было решено. Лаврецкий окончательно вырвал ее из своего сердца и дал себе слово <не закончено.> Лаврецкий перестал се с собою сладить. / а. Долго не мог он с собою сладить, но время шло недаром. б. И при всем том Лаврецкий не скоро мог с собою справиться, в. Лаврецкий наконец решился ее забыть, но не скоро мог он с собою сладить.
  
   Иногда такая ~ в своей руке вписано.
  
   все бы отдал ~ в своей руке / а. готов был ей все простить б. с радостью согласился бы ей все простить, чтобы только чувствовать ее [ножку] руку в своей руке или услышать ее ласковый шепот. Далее зачеркнуто: [иногда ему приходило в голову, что он наказал ее слишком жестоко] иногда он даже упрекал себя в жестокости. После: страдальцем -- начато: он овладел он понял се расстанешься вписано.
  
   работать / читать
  
   хотя уже ~ забрался в его душу вписано.
  
   Он стал очень равнодушен ко всему / Он ни во что не верил [и] Ему ни до чего не было дела, [Что было дорого, изменило] на все дорогое он махнул рукой. Состояние, в котором он находился всегда, укрепилось в нем. Никогда не чувствовал он себя более здоровым и бодрым. Он перестал желать [что] и чем-нибудь (интересоваться). Далее записан ряд цифр: 35, 36, 37, 42 {Очевидно, автор высчитывал возраст Лаврецкого к моменту повествования (в связи с колебаниями его, к какому году приурочить время действия -- ср. варианты к строкам 6-7 стр. 125).}.
  
   Прошло года четыре, и / Три года спустя
  
   часу в десятом / рано
  
   всходил на крыльцо калитинского дома / а. шел в гостиную к Калитиным б. подходил к дому Калитиных
  
   к обедне? / к обедне? -- [небрежно] проговорил он небрежным голосом
  
   на пороге ~ горничной, вписано.
  
   прямо глядя ему в лицо вписано.
  
   От нее пахло одеколоном и мятой, вписано.
  
   приятный молодой / любезный
  
   После: по секрету -- начато: (Марья Дмитриевна сделала
  
   Слов: ну, камер-юнкер -- нет.
  
   от родителей зависит счастие детей / родители отвечают за счастие детей
  
  
   все я... я / все я., я... для них только ради, для них от всего отказалась. Затем следует зачеркнутая вставка на полях: и Марья Дмитриевна пустилась восхвалять свою самоотверженность)
  
   Слов: я вот и теперь со выписала -- нет.
  
   слушал ее молча / молчал, посматривая на Марью Дмитриевну
  
   встал, откланялся и / и, посидев еще немного, [встал] простился с нею и
  
  
   Слова: мужик! -- нет.
  
   в комнате / в комнатке
  
   Слов: которого она ~ таскать воду -- нет.
  
   с огромными глазами и вострым носиком вписано.
  
   пожилой женщины / а. Как в тексте. б. бедной пожилой женщины
  
   в белом чепце ~ темном платье вписано.
  
   на темном платье / на темном бумажном платье
  
   по имени Настасьи Карповны Огарковой / а. Настасьи Карповны Кашуровой б. Настасьи Карповны Огарковой
  
   мещаночка / бедная мещаночка
  
  
   сам недоедал и племянницу не кормил / только тем и оказывал внимание племяннице, что не кормил ее
  
   Текста: (она понравилась Марфе Тимофеевне за то, что, по ее словам, очень вкусно молилась) -- нет.
  
   женщина самого ~ из бедных дворянок / из бедных дворянок, нрав имела [добрый] ласков<ый> и веселый, сердце нежное и слабое: ее очень легко было обмануть,
  
   она чувствовала ~ невинной шутки / а. Начато: ее точно очень легко было обмануть и б. ко всем молодым людям она чувствовала слабость [и в то же время] была доверчива, чиста [и стыдлива], как девочка, и краснела от самой невинной шутки.
  
   Мы все к чаю ~ праздничный чай. вписано.
  
   После: оцарапает. -- Я за то его люблю, что он [никого знать не хочет] царапается.
  
   на низкое стульце / на низкий табурет возле теткиных ног
  
   Да сиди со стул сломаешь, вписано. После: с тобою, Федя -- зачеркнуто: а. Лаврецкий б. Что вы это так о себе говорите, -- заметила Настасья Карповна. Это грешно. -- Ведь я о себе, а не о тебе говорю.
  
   И сегодня ~ к поздней пойдете. / И часто вы в церковь не ходили?
  
   Слов: чаем уж очень себя балую -- нет. Шушукала бы с своим поповичем / а. Мало ей с Гедеоновским шушукаться б. Шушукалась бы с Гедеоновским по шее / по шее. А то как же? -- продолжала неугомонная [М-а Т-а] старушка. Ты [извест<ная>] ведь такая у нас чувствительная. [Да обмануть тебя всякой может. Твой муж ведь обманул тебя, ведь отнял у тебя последние деньги. А ведь только и взял он тем] Владимир Николаевич, чай понравился, не ты ли нам его все хвалишь? Такой-де он милый, славный.
  
   -- Что же, я не говорю, -- возразила Н-я К-а и потупилась, -- В. Н., конечно, [очень видный] такой внимательный всегда
  
   И ведь знает, плут ~ не оправдывайся, вписано.
  
   И ведь знает со ее прельстить / а. И ведь опять, плут, ухаживает за тобой б. И ведь знает, плут, очень знает твою слабость
  
   табакерку ей / табатерку тебе
  
   попроси у ней табачку понюхать / предложи-ка ей
  
   показать свою табатерку
  
   Поем, не оправдывайся. -- Вот посмотри. Он тебя обманет. Настасья К<арповна> вздрогнула. -- Что вы это? Чем же он может меня обмануть?
  
   После: отмахивалась. -- Лаврецкий внимательно посмотрел на Марфу Тимофеевну.
  
   Кажется, он ей нравится, а впрочем вписано.
  
   да ведь ты в Васильевское едешь ~ к ним пришел. вписано.
  
   целковый / целковый для попа
  
   умница была; ну и тебя не обидела, вписано.
  
   а то я тебе надоем ~ племянника вписано. Далее зачеркнуто: Часа четыре спустя
  
   А Лизе за Паншиным не быть / А за Лизой я присмотрю
  
   ехал домой / уже ехал домой в свою деревеньку по проселочной мягкой дороге. Далее вписано и зачеркнуто: а. Держалась жаркая погод<а> б. Погода была жаркая, какая часто бывает в начале лета в наших черноземных краях.
  
   Тарантас его ~ не разгоняя зноя вписано.
  
   Недели две как / Уже давно
  
   тонкий туман разливался молоком в воздухе / Тонкий пар стоял в воздухе
  
   застилал / а. ложился пластами б. застилал густыми слоями
  
   темноватых тучек / [белых] светлых тучек
  
   довольно крепкий ветер мчался / сухой ветер бежал
  
   загоны / борозды
  
   длинные межи / желт<ые> межи
  
   овраги с приземистыми дубовыми кустами вписано.
  
   как она умирала вписано.
  
   слепого ~ Варвару Павловну -- и вписано.
  
   как щурится человек от мгновенной внутренней боли / как бы ощущая мгновенную внутреннюю боль
  
   После: девушка -- начато: мила она, да и
  
   свежее лицо / свежее чистое лицо волосы / пышные волосы
  
   мешаясь и путаясь с другими представлениями вписано.
  
   Далее зачеркнуто: среди различных образов представлялось ему сражение
  
   о том, как бы он выиграл ~ от ветра вписано.
  
   надувается от ветра / отдувается ветром; ласточки безмолвно пролетали одна за другой, они точно и (не закончено).
  
   После: кривым крылечком -- зачеркнуто: перед ним обгороженный широкий двор с сквозными воротами; крапива на нем росла
  
   тебя, кажется, Антоном зовут? Ты жив еще? вписано.
  
   Пока он бегал ~ в пояс вписано.
  
   поглядывая на запертую дверь / искоса поглядывая на дом
  
   из прочного соснового леса / из прочного соснового леса, как строили тогда -- его наружность (не закончено).
  
   или более / или более. Комнат в нем было немного и к великому беспокойству ~ под притолоками вписано.
  
   с самой смерти ~ не отпирал их / никто не отпирал их по смерти Гл-ы П-ы. Мебель в гостиной была (не закончено.)
  
   как было / как было, живо напоминая екатерининские времена
  
   Тонконогие белые диванчики / Начато: Мебель вся
  
   Тонконогие белые диванчики ее доложил Антон, вписано.
   не прислонялась / не прислонялась: на стенках висели (не закончено.)
  
   висел ~ Андрея Лаврецкого / а. висели три портрета: прадеда Андрея, деда Петра и его жены Анны П<авловн>ы б. висели четыре фамильных портрета
  
   угрюмо глядели / глядели прямо. Петр [Федорович]
  
   Андреевич был представлен (не закончено).
  
   узкая кровать / двуспальная кровать
  
   горка полинялых подушек ~ губами вписано.
  
   висел образ "Введение во храм пресвятой богородицы" / висел образ Введенск<ой> богородицы
  
   После: стенами -- зачеркнуто: А в гостиной мебель была вся бел<ая>
  
   Слов: и в то же время ~ сожаление -- нет.
  
   оказалось ~ тому назад / Оказалось, что ей лет 70
  
   трех / двух
  
   правнуков / правнуков, торопливо высланных за ут<варью>
  
   двигаться и влачить свою ношу / а. пере<двигаться> б. шевелиться и таскать свое бремя в. двигаться и влачить свою цепь
  
   Осмотрев дом ~ захотелось есть вписано.
  
   Он весь зарос ~ много тени / Он весь зарос и заглох, но тени в нем было много; [оканчивался он] на конце сада находился небольшой светлый пруд.
  
   с каймой из высокого красноватого тростника / окруженным высоким красноватым тростником
  
   поставил перед прибором со узким горлышком вписано.
  
   Трех ножках / о трех ножках с двумя голубками на крышке
  
   и распространяя ~ кипарисового дерева вписано.
  
   Пообедав ~ словно гость, вписано.
  
   он испытывал чувство со недоумевают вписано.
  
   Антон дольше всех остался на ногах ~ вдоволь вписано.
  
   На другой день ~ чувство родины (глава XX). -- Вписана позднее.
  
   побывал на гумне / ходил на ригу
  
   тому и удача / тот проложит свой след
  
   какая сила ~ стебле, вписано.
  
   богородицыны слезки еще выше выкидывают / подплакунец еще выше выкидывает
  
   овес уже пошел в трубочку / овес уже начинает выпетляться пусть же вытрезвит ~ не спеша делать дело вписана.
  
   какие они ~ бережливые / как они за две недели перед кончиной приказали [выдать] дать ему двенадцать лозоков и какие они были рассудительные и [умные] бережливые
  
   и желтое платье из трю-трю-левантина вписано. Старинных бумаг со не оказалось никаких / Начато: Лаврецкий надеялся было найти в
  
   Лаврецкий нашел ~ портрета, вписано.
  
   почти стертый портрет бледной женщины в белом платье / Начато: портрет его матери [в белом] хоша и в господских хоромах тогда жительства не имел / хоть и в господских хоромах тогда не жил
  
   Раз я им ~ послали, вписано.
  
   и старшого над собой ~ чудная такая ладанка / да что и строг же был, покойник, Чтобы эдак в учение дворовых мальчишек или девок отдавать, этого у них и в заведении не было; а кого назначут [например] примерно в сапожники или в столяры, жестоко [наказывали] наказывать велят лозоками, пока не выучатся; и [скоро] выучивались, батюшка, скоро выучивались, [такие выходили искусники, что на славу] искусники выходили на славу. Иной, случалось, точно, и не выдерживал; но [на то] на тот случай был у вашего прадедушки крест чудная така ладанка
  
   монах ту ладанку ~ суда не бойся". / а. монах подарил; никакой неприятности, говорит, иметь не будешь б. монах этот крест подарил: судить, мол, тебя, боярик, будут -- а не засудят.
  
   Бывало ~ любимое слово, вписано.
  
   Тот-то графинчик ~ кушали, вписано.
  
   и шили они хуже ~ порадела вписано.
  
   что батюшка ~ возразил старик, вписано.
  
   трех недель / двух недель
  
   Паншина в тот вечер со за город, вписано.
  
   Лемм оживился ~ и дирижировал / Старик [дирижиро<вал>] расходился и пришел в азарт
  
   Марья Дмитриевна ~ В полночь вписано.
  
   сутулина ~ кончил тем, что вписано.
  
   сутулина его ~ приподнялися над лбом / Начато: а. оживленье б. глаза его расширились и взор
  
   целую положенную им на музыку балладу / из положенной им на ноты музыки
  
  
   Лаврецкий похвалил его / Начато: Лаврецкий пригласил его съезди<ть>
  
   крепко пожал его руку / и даже взмахнул рукою
  
   прищурился / прищурился, опустился вдруг
  
   После: в комнату -- зачеркнуто: и так дружелюбно начал его уговаривать, что
  
   но уже не так ~ в последний раз. / а. впрочем, не так приятно б. довольно приятно, но уже не так, как в последний раз. Лемм не выходил из своего угла.
  
   После: стал прощаться. -- Уже луна взошла, когда сытая четверка быстро помчала коляску по ровной дороге.
  
   ежиться / ежиться, но вот город исчез [в нежном сумраке], потянулись [поля] сумрачные поля
  
   он как будто ~ говорил о Лизе. / Он смущался, когда говорил о ней.
  
   Лаврецкий навел речь на его сочинение / а. Начато: Лаврецкий старался б. Лаврецкий [стал] начал расспрашивать его о том, чувствует ли он в себе еще силу
  
   теперь лишился сил моих / теперь ничего более не пишу
  
   Но если б я мог еще что-нибудь сделать вписано.
  
   взираете одинаково / глядите одинаково
  
   это все не то / что за вздор
  
   любовь / [чистая] святая любовь
  
   тяжело стало / горько стало
  
   песнь / песенку
  
   Чистая девушка / Чистое создание
  
   сидел ~ тетрадкой на коленях / [раскладыв<ал>] перебирал привезенные с собою ноты небывалая, сладкая вписано.
  
   горел и волновался, он вписано.
  
   ее приближения / ее близости
  
   После: Не поэт -- вписано и зачеркнуто: уже ставш<ий>
  
   Заметили ~ за ней ухаживал? вписано.
  
   справедливая / честная
  
   Слов: хоть ей и девятнадцать лет -- нет. После: не прекрасна. -- А Лизавета Михайловна девушка необыкновенная [по чистоте и возвышенности своих чувств]
  
   перед чайным столиком и бегая глазами по земле / перед Лаврецким, но, впрочем, не глядя на него Я не безумец вписано. в полном цвету / во всем блеске Вам это будет приятно? / Как вы думаете? Лемм наклонил голову над тарелкой вписано.
  
   Слов: чуть слышно -- нет.
  
   но не близких вписано.
  
   усмешках / улыбках ласково вписано.
  
   перед ней. / перед ней (он до тех пор все ходил по комнате).
  
   как будто не расслушав его вписано.
  
   Лиза побледнела / вздохнула слегка все тело ее слегка затрепетало / а. легкая дрожь начала бить ее б. Начато: ее руки слегка
  
   Слов: но она не замолчала -- нет.
  
   Имя ее не должно быть произносимо вами, вписано.
  
   с усилием вписано.
  
   Зачем я женился ~ будем покоряться вписано.
  
   я не знал женщин, я ничего не знал. / Я до тех пор ни с одной женщиной не говорил даже.
  
   но поверьте / но в этих делах
  
   но тогда надо ~ не будем покоряться... / но ведь это долг, -- я не умею говорить, но если мы не будем исполнять наш долг, что же останется...
  
   Далее следовало: Лаврецкий быстро встал со стула. Против этого места помета на полях: "Злее!"
  
   неожиданно вписано.
  
   знаете ~ гостит у меня / знаете, Лемм у меня находится, до нас всего 25 верст
  
   сирень теперь цветет ~ согласны вы? / а. вы в тот же день можете вернуться, сирень цветет -- и вы подышите деревенским воздухом. По рукам, что ли? б. в тот же день можете вернуться, теперь сирень цветет [я вас] -- и вы подышите деревенским воздухом, а за сливки и за повара ручаюсь в. в тот же день можете вернуться, теперь сирень цветет -- и вы подышите деревенским воздухом. Согласны?
  
   Лиза взглянула на мать, а вписано.
  
   приняла болезненный вид / отвечала, что очень была бы рада навестить
  
   Марья Дмитриевна ее вовсе не ожидавшая / Марья Дмитриевна вовсе не ожидала
  
   от "тюленя" / а. от "парижанина" б. от "чудака"
  
   Пока она соображала со шепнул ей "Спасибо / Назначили день; Лаврецкий улучил случай сказать Лизе "Спасибо
  
  
   вы добрая девушка вписано.
  
   бледное лицо заалелось / все еще бледное лицо расцвело и заалелось
  
   веселой и стыдливой со улыбнулись / [тихой] веселой и стыдливой улыбкой -- а в ее глазах дрожал какой-то тихий свет.
  
   она до того мгновенья боялась, не оскорбила ли она его вписано.
  
   Решено было взять Леночку и Шурочку, вписано.
  
   и ночевать ~ скачет вписано.
  
   и стыдно немножко вписано.
  
   с морщинистым, но оживленным лицом / с [измя<тым>] изможденным [помя<тым>] лицом
  
   это был Михалевич ~ по университету, вписано.
  
   но горячо ~ назвал себя / Начато: но как только Михалевич себя назвал
  
   они не виделись с Москвы / а. Они не виделись с университета б. Они с тех пор не виделись
  
   выступили ~ воспоминания / а. выкопали стародавнюю старину б. выступили на свет божий стародавние воспоминания
  
   удачей в предприятиях своих он похвастаться не мог вписано.
  
   Месяц тому назад ~ от города О. / Он ехал верст за 300 от города О. определяться.
  
   из-за границы вписано.
  
   говорил так же порывисто / остался тем же
  
   да -- я верую, верую / верую
  
   стихи / стишки
  
   Я тебе прочту / Вот слушай
  
   мою последнюю пиесу / мое последнее стихотворение
  
   в ней ~ убеждения / в нем я выразил все самые задушевные мои воззрения
  
   легкие судороги ~ пробежали вписано.
  
   по его широким губам / по его губам
  
   просветлело / засветилось
  
   После: зашевелился в нем -- зачеркнуто: а. ему б. Накануне он отдался в. робкая [неловкая, но тихая] восторженность немца Лемма его тронула накануне, но в конце надоела
  
   всегда готовая / внезапная
  
   московского студента / Михалевича
  
   загорелся / закипел
  
   С оника / Часто
  
   не понимая ~ словами вписано.
  
   ни чужих, ни даже собственных мыслей / а. ни друг друга, ни даже самого себя б. ни мыслей чужих, ни своих
  
   страстной вписано.
  
   я был тут орудием ~ выражаться вписано.
  
   Доказывает то ~ как бы то ни было вписано.
  
   Ты эгоист ~ наименования вписано.
  
   ты желал жить только для себя / а. Начато: один насла<диться>
  
   твоими ногами / наши<ми> ногами. И все оттого, что опоры (не закончено)
  
  
   пожалуй, смейся / ты не веруешь
  
   Слов: ум, все один только копеечный ум -- нет.
  
   Да, такой же ~ не подозреваешь / Сам того не зная, -- но ты вол<ьтерьянец>
  
   лежат себе на печи и ничего не делают / лежат себе на печи [трут<нями>], отращивают себе брюхо и ничего не делают, [и все только]
  
   они и не думают ничего / не делают и не думают
  
   мыслящий человек -- и вписано.
  
   ты мог бы что-нибудь делать и ничего не делаешь / а. знаешь, что ничего не делаешь б. думаешь, что мог бы делать, и ничего не делаешь.
  
   лежишь сытым брюхом кверху вписано.
  
   на какую ножку ~ у французов / что у немцев дурного, и у англичан, и у французов
  
   ваше жалкое знание / это все
  
   постыдную вписано.
  
   гнусное вписано.
  
   хлопочут. Да! / Хлопочут. Напишет вам кто-нибудь статейку о пошлости современного человечества, [и] вы рукоплещете,
  
   Демосфен полтавский! / [Цицерон] Зенон из Гадяча
  
   Помещик ~ нет веры и нет откровения вписано.
  
   дай же по крайней мере отдохнуть ~ не должна, вписано.
  
   с повелительным / с нетерпеливым
  
   но уже несколько осипшим голосом вписано.
  
   на каждой отдельной личности лежит долг / когда каждая соха нужна
  
   перед самим собою! вписано.
  
   Мы, как петухи, дерем горло / Как [на<стоящие?>] горькие пьяницы, мы дерем горло
  
   Послушай-ка, это никак уже третьи кричат вписано.
  
   и всунул трубку в кисет / и крепко стиснул руку друга
  
   Лаврецкий уже накануне ~ Оказалось также вписано.
  
   заметил в нем ~ одной пуговицы / заметил, что сапоги у него были сбиты, сзади на сюртуке недоставало одной пуговицы -- все привычки бедности
  
   не ведали перчаток / [отроду] [никогда] не знали перчаток
  
   Слов: раздирая руками мясо -- нет.
  
   со всем тем , -- ~ c голоду, вписано.
  
   Михалевич женат не был, но влюблялся без счету / а. Влюблялся Михалевич без счету -- и даже был женат б. Михалевич женат, конечно, не был, но влюблялся без счету
  
   всех своих возлюбленных / все свои предметы к таинственную вписано.
  
   Михалевич не сошелся / Михалевич -- странное дело -- не сошелся
  
   Горемыка издали ее сходится с ним / и притом должно заметить, что под старость горемыка редко сходится с другим горемыкой
  
   умолял его ~ и тут же вписано.
  
   серьезно заняться бытом своих крестьян / смело заняться своими крестьянами
  
   сравнил себя ~ я вижу вписано.
  
   Текста: тебе нужно ~ не смущаясь, Михалевич. -- нет.
  
   на судьбы России / на будущность России
  
   и водил смуглой ~ благоденствия вписано.
  
   Лошади тронулись наконец / Лошади тронулись наконец, но он высунулся из тарантаса
  
   религия, прогресс, человечность / бог, прогресс, человечность
  
   фуражкой / фуражкой и с кисточкой на фуражке
  
   вдаль по дороге / вдоль по дороге
  
   Будь только ~ не может. / Михалевич был добряк,
  
   а будь только человек добр, [он будет неотразимым] его никто отразить не может.
  
   После: по комнатам -- зачеркнуто: а. и пожелала напиться чаю б. томно все похвалила, томно и приветливо улыбнулась, когда Апраксея подошла к ней к ручке в. томно все похвалила. [Посещен<ие>] Ее визит Лаврецкому казался ей самой великим снисхожденьем; она томно и приветливо улыбнулась, когда Апраксея, по стародавней дворовой привычке, [назв<ала)>] подошла к ней к ручке
  
   К великой досаде Антона со стал он / Антон, надевший дворецкие перчатки, стал
  
   Давно не бывалое ~ знаются, вписано.
  
   Лаврецкий ~ продолжалось / Начато: а. Лаврецкий с удовольствием заметил, что совершавшееся между им и Лизой б. Лаврецкий убедился, что в. Лаврецкий с удовольствием заметил, как сблизил г. Лаврецкий с удовольствием заметил, что он, как и Лиза
  
   как только вошла, дружелюбно / так доверчиво
  
   и даже сам закидывал со всем корпусом вписано.
  
   Слов: Тень от близкой липы падала на обоих. -- нет.
  
   Слов: топорный человек, а -- нет.
  
   Быть молодым ~ уходят силы вписано.
  
   Быть молодым и не уметь / Молодость не умеет
  
   но состариться и быть не в силах / но старость не в силах
  
   такие удары / такие неудачи
  
   Берегитесь, у вас клюет... вписано.
  
   После: спросил Лаврецкий -- зачеркнуто: заглядывая ей в [глаза]
  
   А как, по-вашему / А как вы полагаете
  
   Да. Ведь я ~ дядей? / Да. Как родственник.
  
   А вы его со отворотил голову. / Лаврецкий долго посмотрел на [Лизу] нее. Странное, не то горестное, не то насмешливое выражение промелькнуло у него на лице. Ну и дай бог вам счастья, -- прошептал он, наклоняя голову.
  
   Улыбка сошла с лица Лизы / Лиза не отвечала ни слова.
  
   за меня вписано.
  
   Вы? пожалуйста, не говорите легко об этом ~ должен умереть вписано.
  
   Лизу / ее
  
   слов; что он глубоко уважает всякие убеждения; потом -- нет.
  
   о ее значении в истории человечества, о значении христианства / об ее значении [месте] в истории христианства
  
   христианином ~ не для того / Христианство, -- заговорила не без некоторого усилия Лиза, -- не для того
  
   удивлением / а. Как в тексте, б. смущением
  
   ее взгляд / ее спокойный и чистый взгляд
  
   Какое это вы промолвили слово, -- сказал он. / а. Вы добры, как ангел, -- сказал он, -- и не можете [1 нрзб] любить г-на Паншина, б. Вы добры, как ангел, -- сказал он и задумался.
  
   Текста: Это слово не мое со стиснуть их... -- нет.
  
   а Лаврецкий остался ~ думал он. вписано.
  
   текста: Уходя, Лиза повесила со ленты. -- нет.
  
   Лиза скоро ее опять стала на плот, вписано.
  
   а впрочем время все покажет / а впрочем -- [что ваше сердце вам говорит?] скажите, что ваше собственное сердце вам говорит?
  
   О своем житье-бытье в Васильевском / о Лемме ~ он чувствовал потребность со ему в душу / а. он чувствовал [Желание] потребность все сказать, все рассказать Лизе, что полни<ло> (не закончено.) б. Ему было весело говорить [болтать] с Лизой, сообщить ей все, что приходило ему в душу
  
  
   так внимательно / так внимательно -- умно
  
   После: вечер наступал -- зачеркнуто: а. и пора ехать б. ночь приближалась в. и Марья Дмитриевна заявила, что пора ехать домой
  
   оторвали от пруда, снарядили / а. оторвали от пруда, снарядили их, подали карету б. оторвали от пруда, напоили чаем, снарядили
  
   Антон ее "Пошел, кучер!" вписано.
  
   Вечер стоял теплый и тихий / День был [чудн<ый>] прекрас<ный>, теплый и тихий
  
   После: опущены -- вписано и зачеркнуто: а. Карета катилась б. Солнце село: наступила ночь в. Заря погасла. Наступила ночь.
  
   Заря исчезла / Заря погасла
  
   скоро задремала / Начато: сперва было вмешивалась
  
   После: было хорошо -- начато: оба они заметили, как
  
   сказал: "Ведь мы ~ кивнула головой, он вписано.
  
   и в то же время со этом покое вписано.
  
   все покоилось / Начато: а. все спало и все слушало б. все дремало в окрестности и погруженное в сон <не закончено>.
  
   молодая расцветающая ее покое. / а. Начато: проблеск первой б. Начато: молодая только что расцветшая в. смелая недавно расцветшая жизнь чувствовалась в самом этом покое. Все наливалось, росло, расцветало кругом.
  
  
   было что-то ~ крике перепелов, вписано.
  
   и падал пятном дымчатого золота / а. Пятном золота падало его сияние б. [Желтое] [кружевное] бледное золото [горит] падало в. падал пятном нежного золота
  
   на проходившие близко тонкие тучки / и проходившие близко его тонкие облачка озарялись желтым (не закончено).
  
   легкую влажность / легкую слезу
  
   ласково охватывала все члены / кралась [чуткой] дрожью по всем членам
  
   лилась вольною струею в грудь вписано.
  
   Ну, мы еще поживем / Так мы еще поживем, так мы еще молоды
  
   Текста: Слезая с коня ее никогда не открывать их. -- нет.
  
   Ложась спать, Лаврецкий со одной из газет / Ложась спать, он [взял] нашел на ночном своем столике несколько [неразвернутых] газет и кувертов, [привезенных] [только что] привезенных в полдень с почты. Он развернул одну из них, французскую -- бегло пробежал ее и хотел уже ее бросить [и вдруг увидел в фельетоне слова M-me de L *** Он стал читать] и вдруг вскочил с постели. В фельетоне этой газеты
  
   одна из цариц моды, украшение парижских салонов / а. царица Парижа б. одна из цариц моды, украшение Парижа [и роди<ны>] и других мест
  
   вышел в сад вписано.
  
   взад и вперед все по одной аллее / а. по комнате б. по саду
  
   Лаврецкий ~ казался рассеянным / Лаврецкий посмотрел на Лемма и не сразу [его] понял, что тот ему говорил; он молчал и казался рассеянным
  
   Без помощи слуги ~ лошадей, вписано.
  
   Выходя из кабинета, Лаврецкий положил в карман / Выходя из своего кабинета, [чтобы] он торопливо Сунул [сам не зная для чего] в боковой карман
  
   на жизнь, на свет и на службу / на жизнь и на назн<ачение>
  
   о будущности России / а. о своем поручении б. о назначении России
  
   Слов: тут же весело подтрунил над самим собою -- нет.
  
   Он говорил довольно долго ~ y него с языка вписано.
  
   и, как фокусник ~ политическими вопросами / и как опытный жонглер своими светлыми шарами, так и он безмятежно играл и позировал [острыми] [политическими] самыми важными вопросами
  
   умный и непринужденно изящный человек. / умный, мягкий и благо<воспитанный> молодой человек. Далее зачеркнуто: а. да и кроме того, не до того [самому] ему было -- у него самого не то в голове было б. странной и подозрительной казалась ему легкость, с которой, как бы шутя бойкой самоуверенностью светского человека
  
   с свойственным ему ~ ощущений другого / с свойственной ему проницательностью
  
   потом приехала и любительница музыки, Беленицына ~ своим поросеночком вписано.
  
   худенькая дама / черноволосая дама
  
   краснощекий / белокурый
  
   глядела на него в лорнет / кривлялась
  
   Далее зачеркнуто: а. и все чему-то смеялась без всякой на то надобности б. то щурилась [слепыми], то посмеивалась и поводила свои ми узкими [плечами] плечиками, то выпрямляла стан, [казал<ось)>] встряхивала кудрями, словом, ни на одно мгновение не оставляла самой себя в покое.
  
   После: два слова наедине -- зачеркнуто: а. но. это было невозможно б. но упорная Беленицына не отступала от него как нарочно ни на шаг в. в течение всего вечера не представлялось удобного [случая] мгновенья г. в течение всего вечера окружали ее д. в течение всего вечера не мог улучить
  
   с тайной радостью / с тайным удовольствием
  
   взором / взором. Она заметила. Спокойствие звучало в ее ти<хом> (не закончено.)
  
   близости Беленицыной / близости Беленицыной, которая жеманилась и кривлялась, [как] кокетничала с Паншиным.
  
   двигалась на стуле / кривлялась, встряхивала кудрями, разводила руками -- и
  
   После: не смеялась -- начато: Сначала играли
  
   Паншин принял / а. Как в тексте, б. Паншин вдруг, бог его знает отчего, принял
  
   выражался кратко ~ художник вписано.
  
   После: говорил мало -- начато: Лиза заметила наконец
  
   невольно ~ в его сторону / обернулась и быстро глянула на него
  
   Прошу хранить это в тайне / Я получил его сегодня
  
   я зайду завтра утром вписано.
  
   Лиза изумилась / а. Лиза с изумлением посмотрела па него б. Начато: Лиза изумилась и вертела его
  
   Видно, в карты ~ выдумки сочинять, вписано.
  
   Лаврецкий посмотрел на нее, она на него посмотрела / а. Лаврецкий не тотчас решился посмотреть на нее. Их глаза встретились -- и как-то (не закончено.) б. Лаврецкий посмотрел на нее
  
   стало почти жутко / стало как-то неловко (?) и чудно, почти жутко. Он показался ей (не закончено.)
  
   он и не думал о сне / а. Как в тексте, б. он как будто был занят
  
   и он останавливался ~ свою жизнь / и он не знал, какие чувства возмутила в нем статья
  
   весьма коварно / весьма холод<но>
  
   промолвила / а. Как в тексте, б. воскликнула
  
   не отвечал / не отвечал, только посмотрел на нее
  
   и оттого-то ее никому / а. Вы ангел по-прежнему б. Оттого-то я и просил вас не говорить об этом никому, -- [проговорил] сказал он
  
   любили прежде / любили? прежде?
  
   очень?
  
   -- Очень, вписано.
  
   что вы говорите вписано.
  
   Вчера у вас такое нехорошее было лицо... вписано.
  
   Лаврецкий горько ~ По крайней мере вписано.
  
   о прощении / Начато: о том, чтобы
  
   Текста: -- Кому меня ~ кроме бога? -- нет.
  
   Лаврецкий схватил ее за руку, вписано.
  
   Лизавета Михайловна, поверьте, -- воскликнул он вписано.
  
   вы забыли ~ вы не хотели ее прощать, вписано.
  
   О, не беспокойтесь! вписано.
  
   На другой день после вашего посещения / Третьего дня
   [вечер<ом>], проводивши вас
  
   никогда не бывало. / и не было, счастья-то... Он открыл мне глаза.
  
   откровенность / дружба
  
   произнесла Лиза / произнесла Лиза после небольшого молчанья
  
   серьезно / приветливо
  
   Лаврецкий, в свою очередь ~ -- Ну и вписано.
  
   Ведь вы его любите? / Разве вы его не любите?
  
   Да / а. Как в тексте, б. Нет
  
   четвертого дня / третьего дня
  
   тем сильным, страстным чувством / тем чувством
  
   Как? / а. Как не нуж<но>? б. Как нужно?
  
   Маменьке он ~ он добрый / Маменька желает этого брака. Он добрый человек.
  
   не берите на себя ~ прах и суета! вписано.
  
   ответственности перед тем человеком / ответственности перед собою, перед тем человеком
  
   Лаврецкий всплеснул руками, вписано.
  
   неискушенный / неопытный
  
   притом она чувствовала большое волнение вписано.
  
   и почти с испугом, но внимательно глядела на него вписано.
  
   Для иных людей ~ вашей ясной душой! вписано.
  
   брак по любви / брак по страсти
  
   ясной душой! / правдивой душой!
  
   не выходите ~ отречения, что ли / не отдавайтесь без любви, по долгу -- вписано.
  
   то же безверие вписано.
  
   Поверьте мне ~ за это право, вписано.
  
   чувство, похожее на страх, захватило дыхание / словно лихорадка захватила ей дыхание
  
   и заперся / заперся и начал ходить взад и вперед по комнате
  
   ощущения / новые желания
  
   изменило его положение? / исторгло его из этого оцепенения?
  
   неизбежная вписано.
  
   После: глазами -- начато: он чувствовал, что она
  
   говорил самому себе / говорил и вздыхал
  
   отнесенное им к прошедшему, к невозможному вписано
  
   Он шел поспешно вписано.
  
   В доме он никого не встретил / В доме никого не было
  
   и счел девяносто ~ брать взятки / а. Паншин играл важно и спокойно б. Паншин бросал карты важно и спокойно
  
   с строгим и достойным / с строгим и несколько грустным
  
   так должны играть ~ зрелости, вписано.
  
   Художника в нем уже не замечалось и тени, вписано.
  
   покраснела. / покраснела; [ему] ей [тотчас] пришло в голову, [не подумает ли он/ как бы не подумал он, что она его отыскивала
  
   не дать ему знать / не дать ему понять
  
   и в церковь редко ходит вписано.
  
   сообщает ему / доверяет ему
  
   участие / такое искреннее участие
  
   стыдно стало, точно чужой / стыдно и неловко стало, точно чужой челов<ек>
  
   Слов: он для меня слишком умен -- нет. После: подавай. -- Что вы это, М-а Т-а, Христос с вами, -- воскликнула бедная вдова и замахала руками, ты у меня умница вписано.
  
   а я вот ее отыграться хочу / а я пока отыграюсь
  
   сердце людское исполнено противоречий / женщины исполнены противоречий
  
   прибавила она ~ сбежала с лестницы / прибавила она,
  
   взглянув на Лаврецкого и спускаясь с лестницы
  
   и сел так, что мог смотреть на нее / только позвольте мне сесть так, чтобы я мог вас видеть
  
   Мне кажется ~ страшны. вписано.
  
   своего партнера; но тот / своего партнера -- и вздохнула -- но тот
  
   более важный / более многозначительный
  
   Не много радости со убеждение / Это открытие не много радости принесло ему
  
   она не отвлекла бы меня от моих занятий вписано.
  
   к прекрасной цели / рука об руку
  
   страшен / страшен и возмущало ее молодую душу!
  
   четырех дней / трех дней
  
   его томило ~ писем вписано.
  
   После: ожидание -- начато: как-нибудь подтвердить известие
  
   несмотря на то ~ ridicule, вписано.
  
   советовала не быть слишком фамильярной с человеком / говорила, что [ей нельзя интимно] ей бы не следовало болтать с [тем] человеком
  
   за упокой ее души / за нее
  
   к обедне / в церковь
  
   Она заметила его, хотя не обернулась к нему, вписано.
  
   усердно / усердно и [медленно] [тихо] степенно
  
   тихо светились ее глаза / тихо горели ее глаза
  
   тихо склонялась и поднималась ее голова / а. Начато: ее бледное прекрасное лицо опускалось и поднималось сквозь тонкий б. Как в тексте, в. тихо склонялось и подымалось ее бледное лицо
  
   ему было и хорошо и немного совестно. вписано.
  
   чинно стоявший народ со говорило его сердцу, вписано.
  
   согласное пение / простое пение
  
   не обращался к богу / не молился
  
   молитвенных вписано.
  
   фразы он ~ слов даже не молился -- нет.
  
   то всем помыслом своим / то душою
  
   приник смиренно / приник душою смиренно
  
   После: в детстве он -- зачеркнуто: только тогда был доволен своей молитвой в церкви, когда
  
   После: избрания. -- зачеркнуто: Много лет прошло с тех пор, снова его души коснулся ангел, и он знал, он чувствовал его увлекающую и недремлющую руку
  
   ты меня ~ радостным вписано.
  
   и ласковой / и благожелательной
  
   Солнце ярко ~ Лизиной шляпы, вписано.
  
   в постоянной лихорадке / в лихорадочной тревоге
  
   с волненьем / с трепетом
  
   подтвердить или опровергнуть роковой слух / опровергнуть полученное им известие
  
   его избегала / избегала его
  
   Далее зачеркнуто: Сперва он [думал] полагал, что это ему только так [кажется] показалось, но он принужден был убедиться [сознаться] наконец в том, что [Лиза точно сторонилась его] он не ошибался.
  
   Лиза в несколько ~ ее знал / а. Лиза была не та б. Ему казалось, что она уже [догадалась, что он был] угадала его любовь
  
   небывалая прежде неровность ~ любимицей вписано.
  
   он не мог ~ возмутительное / он чувствовал, что в его положении -- пока продолжалась эта тягостная неизвестность [жива или нет его жена?] -- было что-то возмутительное, пожалуй, даже не честное
  
   от ее сомнений / и сомнений насчет ответа, ожидаемого Паншиным
  
   Нет, мне теперь не до книг / Нет, -- ответила она, -- мне теперь не до того
  
   Текста: Вы словно меня боитесь.
   -- Да.
   -- Отчего же, помилуйте?
   -- Не знаю.
   Лаврецкий помолчал. -- нет.
  
   Вы понимаете меня / Вы понимаете меня... Паншина... Предложение...
  
   Лиза вдруг вспыхнула, вписано.
  
   Текста: На следующий день со проникнуть не мог, -- нет.
  
   вкрадчивые, но вписано.
  
   в глазах Лизы / в глазах Лизы: он даже вздрогнул
  
   не успел еще опять войти в моду / временно был не в моде упрекать новейшее поколение / упрекать [во всем] [вообще] новейшие поколения
  
   причем не упустил случая ~ самый этот быт", вписано.
  
   нужно / должно.
  
   подогнать ее / а. подогнать ее -- [пожалуй] хоть на<сильно> б. подогнать ее -- нечего ждать, пока она сама вздумает развиваться
  
   Уверяют ~ Мы больны -- дополнительная вставка.
  
   Слов: говорит Лермонтов, -- я согласен с ним; но -- нет.
  
   существующему народному вписано.
  
   с умилением поддакивала Паншину / а. поддакивала ему, мысленно исключа его из числа "плодов до времени созрелых" б. поддакивала ему с умилением
  
   Лаврецкий молчал тоже вписано.
  
   с тайным озлобленьем / с тайною желчью
  
   отстаивал молодость и самостоятельность России / заступился за молодость России
  
   правда, весьма отдаленно вписано.
  
   не возвысил голоса вписано.
  
   он вспомнил ~ вольтериянцем / слова М<ихалеви>ча мелькнули в его голове
  
   спокойно разбил / окончательно разбил
  
   чиновничьего самосознания / чиновничьей самонадеянности
  
   Требовал ~ против лжи невозможна вписано.
  
   народной правды / а. жизненной правды, б. жизненной
  
   народной правды
  
   вот вы, вернулись в Россию вписано.
  
   на красоту звездного неба, на музыку Шуберта / на вечер, на песни соловья, на музыку
  
   Паншин с треском разорвал новую колоду / Они уселись друг против друга
  
   Им сделалось ~ остаться вдвоем / а. Им и неловко было оставаться друг против друга б. Им хотелось быть поближе друг от друга в. Им было так хорошо обоим, что они не хотели остаться вдвоем, боялись заговорить друг с другом
  
   и в то же время ее не возвратится более / [хотя] и тут же они почувствовали, что испытанное ими в последнее время смущение исчезло навсегда
  
   восковых свечей / восковых свечей, едва колеблемых [ветром] дыханием ночи
  
   могучая / а. сильная б. чистая
  
   внимательно следила за ним / ничего не пропустила
  
   Политика ~ одному Паншину, он вписано.
  
   самонадеянный тон / а. самонадеянность б. самонадеянный сухой тон
  
   Слов: он никогда еще так не высказывался -- нет.
  
   ее отталкивал / а. ее оскор<бил> б. ее оттолкнул оскорбило / оскорбляло. Она любила родину горячей, но простой и неприхотливой любовью {Вариант записан на полях, где ранее была сделана помета: "патриотка".}
  
   Слов: Лизе и в голову не приходило, что она патриотка -- нет.
  
   но ей было по душе с русскими людьми / ей было [весело] по душе с русскими людьми
  
   не чинясь / не чинясь и не снисходя к нему чувствовал / чувствовал и понимал тесно сошлись / а. тесно и близко сошлись б. еще ближе сошлись в. навсегда сошлись
  
   Текста: В одном только ~ его к богу. -- нет.
  
   у каждого из них сердце росло в груди / их сердце росло у них в груди, неистово стучало, призванное к жизни и расцветанию вписано.
  
   наливается и зреет зерно в лоне жизни / а. зреет и окрашивается цветок, еще сжатый оболочкой распуколки б. зреет и наливается зерно, еще сжатое своей оболочкой в лоне земли
  
   отправилась к себе наверх / ушла спать
  
   разбудил ~ в шею / разбудил своего кучера, толкнул его концом палки в спину -- вписано.
  
   Он тотчас же вошел / Он вздрогнул и вошел тотчас дивясь и пожимая плечами / дивясь, пожимая плечами, порывисто и глубоко дыша
  
   После: подумал он. -- вписано и зачеркнуто: "Что за сила привела меня сюда?"
  
   Не может быть!.. ~ появилась Лиза / а. Начато: Не успела эта мысль сверкнуть б. Не успел он подумать это, как в гостиной появилась она.
  
   с нерасплетенными косами по плечам / а. с свечкой в руках б. Начато: с расплетенными на <ночь>
  
   Лиза с испугом вытянула голову и пошатнулась назад / Она пошатнулась назад и подняла одну руку
  
   он назвал ее ~ к ней руки / "Лиза", -- повторил он в третий раз и протянул к ней руки. Против этих строк на полях помета: "Проще"
  
   выслушайте меня, прошептал Лаврецкий / а. Я... я люблю вас -- выслушайте меня, -- говорил ей Лаврецкий б. Я, я здесь -- выслушайте меня, -- говорил ей Лаврецкий
  
   схватив ее руку / схватив ее холодную руку
  
   хотела подняться, не могла / хотела подняться, опять села
  
   произнес Лаврецкий / произнес Лаврецкий с замираньем 33 Ее плечи начали слегка вздрагивать / Голова ее начала тихо вздрагивать
  
   Сердце его захолонуло / Сердце его дрогнуло все
  
   прошептал / а. Как в тексте, б. пролепетал
  
   проговорил он снова / проговорил он снова, -- я только теперь узнал, что значит любовь
  
   опять вздрогнула, как будто ее что-то ужалило и вписано.
  
   промолвила она / прошептала она. Он ухватил ее за руку
  
   упала к нему на плечо / склонилась на его плечо
  
   Он отклонил немного свою голову и коснулся ее бледных губ / Он [наклонил! отклонил немного голову -- и отыскал ее губы...
  
   Полчаса спустя ~ калиткой сада. / Несколько времени спустя он уже шел по улице, сам не зная куда.
  
   певучим, сильным потоком струились они / широкой сильной волной [струилась какая-то] струились они
  
   оглянулся: звуки неслись / поднял голову. Песня эта неслась
  
   в шлафроке ~ растрепанными волосами вписано.
  
   проговорил он с достоинством / а. проговорил он неуверенно б. проговорил он спокойно в. отвечал Лемм
  
   Христофор Федорович, что эта за чудная музыка! / а. Лемм, ради бога, впустите меня б. Лемм, что [вы] за чудная музыка!
  
   величественным движением руки вписано.
  
   сладкая, страстная со вся томилась / а. [Лемм] [это было] [какая на] б. музыка росла как [море] сияние в. сладкая страстная мелодия охватывала всю душу; [она] росла и переливалась [и горела], вся пылала и горела
  
   и таяла ~ бессмертной грустью / таяла и переливалась как море и как огнем <не закончено.>
  
   похолоделый и бледный от восторга / бледный от волненья
  
   эти звуки ~ любовью, вписано.
  
   в комнате ее было свечей ~ голова старика, вписано.
  
   не шевелясь ни одним членом вписано.
  
   Текста: Читатель знает, как вырос ~ Такова была Лиза (глава XXXV). -- нет.
  
   на дороге ~ прекраснее другого вписано.
  
   и, помолчав, сказал со вздохом / и кончил неожиданным замечаньем
  
   После: впечатлениях -- зачеркнуто: а. и почему-то б. и отчего-то в. и словно боясь расспросов г. и боясь спросить что бы то ни было у камердинера
  
   склонила тщательно расчесанную душистую голову вписано.
  
   душистую / а. молодую б. гордую
  
   Дыхание у него захватило / Голова у него закружилась
  
   по-французски вписано.
  
   что она и побелела и отекла / как она постарела, опухла и побелела
  
   Слов: скажу более, я преступница; но -- нет.
  
   вы выслушайте меня ~ mon juge, но вписано.
  
   слухом о моей смерти / слухом о моей смерти -- я сама распространила этот слух
  
   После: mon juge -- но куда же мне было преклонить голову? К родителям я не дерзнула ехать... [я воспользовалась]
  
   После: край кресла -- но [еще] сильнее прежнего ломая руки
  
   очень изящно одетой вписано.
  
   C'est ca os tu l'aimes? вписано.
  
   достала книжку, села у лампы вписано.
  
   Слов: шептал он с постоянно возрождавшимся изумлением -- нет.
  
   потерял Лизу / потерял Лизу и, содрогаясь, не мог смириться
  
   Измученный / Измученный, полуживой
  
   24 часа тому назад / 48 часов тому назад
  
   После: на Лаврецкого -- зачеркнуто: Однако Лемм впустил его
  
   сделал себе из руки над глазами козырек вписано.
  
   Лаврецкий вошел ~ жуя губами, вписано.
  
   Христофор Федорыч / Христиан Федорыч
  
   два слова Лизе ~ ему свидание / записку, отдал ее Лемму
  
   со дна его души зашевелился горестный смех / в его [растерзанной] душе со дна взметнулся, как стон, зашевелился горестный смех
  
   положение Лизы / ужас Лизы
  
   вечером. Прощайте / [перед обедом] вечером; все кончено -- прощайте сухо и рассеянно вписано.
  
   подрисованными / насурмленными
  
   Текста: Лаврецкий долго ~ в обморок упадет. -- нет.
  
   тяжело дыша и по временам стискивая зубы вписано.
  
   После: Варвара Павловна -- начато: пристально, в упор
  
   и застегнулся доверху вписано. Не могу же я вас прогнать... и вписано. живите там вписано.
  
   вы знаете, хороший дом / вы, я думаю, знаете, хороший дом; вы будете жить в нем хозяйкой
  
   поднесла вышитый платок к лицу / поднесла [угол] платок к губам
  
   промолвила она, нервически подергивая губами вписано.
  
   Слов: Теодором она его больше не называла -- нет.
  
   Слов: да ведь и я ~ совсем не нужно -- нет.
  
   Я не забыла своей вины ~ посмотрела на него, вписано.
  
   Слов: ровно дышавшая грудь -- нет.
  
   злобным взглядом / [быстрым] [холодным] недобрым взглядом
  
   Чуть не воскликнул: "Brava!" / чуть не ударил ее кулаком по темени
  
   из расспросов ее каждый день вписано.
  
   я не хотел ~ Прощай, мечта! вписано.
  
   хотел найти себе подругу / хотел жениться
  
   Votre mere vous appelle вписано.
  
   Камер-юнкер! ~ мог бы жениться вписано; на полях знак NB.
  
   После: как внимателен! -- вписано и зачеркнуто: Я просто и не видела такого человека, который был так [молча]
  
   Обещался не оставлять меня, вписано.
  
   Ты убьешь меня, если не одумаешься, слышишь? вписано.
  
   Марфа Тимофеевна ~ последние выбью. вписано.
  
   я его люблю, но этого я ему никогда не прощу, вписано.
  
   старуху! ~ кусаться умею... вписано.
  
   то новое, нежданное / ей самой непонятное
  
   заветной тайны! / а. заветной тайны! Но она ни в чем себя винить не могла б. заветной тайны! Вдруг все раскрыто, все вызвано наружу, о чем она сама еще так недавно ничего не ведала
  
   Лаврецкий стал ей еще дороже / Лаврецкий сделался ей дороже. Ее любовь к нему не боялась ничего, ни даже и укоров
  
   Она колебалась ~ не боялась угроз вписано.
  
   пока сама себя не понимала / Начато: пока сама не прочла
  
   но после того свидания, после того поцелуя / а. но с этого мгновенья, когда она позволила коснуться своих чистых уст б. но после того, что произошло менаду ними, после того лобзанья -- колебан<ий> (не закончено.)
  
   она уже колебаться ее честно, не шутя / а. она отдалась [ему] б. она уже не могла колебаться, она честно, не шутя полюбила его
  
   не боялась угроз: она чувствовала, что насилию / она чувствовала, что никаким силам
  
   она боялась оскорбить Федора Иваныча вписано.
  
   по-русски вписано.
  
   неожиданно / неожиданно и грациозно
  
   жувеневских вписано.
  
   подобострастно поднесла ее к розовым и полным губам / поднесла ее к губам
  
   гладкий и пахучий вписано.
  
   Текста: А! Ну и что же он? ~ меня выслушать... -- нет.
  
   Слов: Родных никогда забывать не следует -- нет.
  
   Варвара Павловна вздохнула, вписано.
  
   Слов: это лучше всего -- нет.
  
   Слов: как вашей собственностью -- нет.
  
   выдумки, сплетни ~ с его уст / а. Начато: ложь потекла б. выдумки, любезности, сплетни потекли медом с его уст: получаса не прошло, как уже В-а Л-а обворожила всех в гостиной М-и Д-ы.
  
   Варвара Павловна ~ понемногу разговорилась / я. Со своей стороны, В-а П-а всех обворожила в гостиной М-и Д-ы б. В-а П-а скоро освоилась в гостиной М. Д.
  
   раза два ее неуместной веселости вписано.
  
   рюши, кружева / рюши, тальи, рукав
  
   Слов: Victoria's Essence -- нет.
  
   не избегать ее / не избегать ее в наказание себе
  
   в два каких-нибудь часа ее лицо похудело вписано.
  
   "Ну, надо идти ~ и она пошла... вписано.
  
   и она пошла / и она пошла, как идут на плаху, задыхаясь перед неумолимым судьею
  
   перед ней слегка, но все-таки почтительно / перед нею,
  
   хотя не так уничиженно, как перед М-ей Д-ой, но все же почтительно и даже [несколько] робко
  
   она боялась ее тихо кружилась / ей неудобно было, как говорится, [что злые чувства держат] за свою ревнивость
  
   виртуозка / мастерица
  
   После: проворства -- зачеркнуто: а. Марья Д-а даже руки сложила от удивления [на груди] б. Марья Д-а [даже] руками всплеснула. -- Сильфида! -- воскликнул Гедеоновский в. Сильфида! -- воскликнул Гедеоновский, а Марья Дмитриевна даже руками всплеснула
  
   и любит музыку вписано.
  
   первый кавалер у нас / это будущий министр
  
   Камер-юнкер, в лучшем обществе принят / De la meilleure societe
  
   я пригласила его ее он приедет вписано.
  
   Лиза поняла ее не до того, вписано.
  
   помилуйте ~ заметил Гедеоновский вписано.
  
   шумный штраусовский вписано.
  
   хотя глаза так и блестели у ней. Она вписано.
  
   вся желтая вписано.
  
   Один Гедеоновский ~ не перебивала его. вписано.
  
   сказав, что на ней лица нету ~ к Варваре Павловне. вписано.
  
   Текста: и закатывая глаза се Варвара Павловна. -- нет.
  
   все так же молча / все так же молча, со слезами
  
   подалась вперед, покраснела вписано.
  
   Слов: не подняла Марфы Тимофеевны -- нет. свернутым в клубочек / свернутым в комочек
  
   в высоких английских воротничках вписано.
  
   вежливо / а. с преувеличенной вежливостью б. изящно
  
   и уважения, и подсел ~ с Варварой Павловной / и... уважения. Потом он осведомился о Лизавете Михайловне, узнал, что она нездорова, изъявил сожаление [об ее нездоровье] и подсел к карточному столу. -- Преферанс скоро кончился. Паншин заговорил с В-ой П-ой -- вписано.
  
   не сообщалась ей вписано.
  
   развязно / а. как бы шутя б. с ним полушутя
  
   насколько позволяли ему воротнички вписано.
  
   сказала она ~ Скажите / повторила она
  
   возразил Паншин / возразил Паншин, -- впрочем, я подумаю
  
   Слов: и если пел ее настоящий певец -- нет.
  
   кокетливо "сказала" / кокетливо спела
  
   После: рукою -- начато: а. Варвара П-а не отходя от фортепьян б. В-а П-а не оконч<ив> в. В-а П-а отошла от фортепьян, [ПаншиБн>] [подошел к ней] Паншин забыл про свое горе
  
   Зевок этот ~ полное удовольствие вписано.
  
   Oui, assez de musique / Будем болтать
  
   уклончивые и вертлявые / французские
  
   полухудожнической / а. полухудожес<твенной> б. полуартистической
  
   она ни над чем ~ ни в чем вписано.
  
   с умными людьми разных разборов / а. с умными людьми всех разборов б. с умными и самоуверенными людьми разных разборов
  
   все ее мысли ~ не слишком занимала, вписано.
  
   но он чувствовал ~ сознавал, что вписано.
  
   Слов: а Лиза ~ как бы в тумане -- нет.
  
   Марья Дмитриевна позвонила ~ стало легче, вписано.
  
   кончила ~ неудачным сравнением / кончила тем, что произнесла какое-то довольно неуклюжее замечание
  
   взяла тетрадь нот, до половины закрылась ею, и вписано
  
   немножко испугался и вписано.
  
   с покорностью ребенка вписано.
  
   у ее ног вписано.
  
   которую ей непременно захотелось тотчас высказать / которой она очень обрадовалась
  
   Слов: Он меня, вы знаете, очень уважает. -- нет.
  
   я не знаю ~ ласки вписано.
  
   Лиза смутилась вписано.
  
   Слов: а потом подумала: "Пусть!" -- нет.
  
   и умолк, с строгостью посматривая в сторону / и принялся глядеть в сторону
  
   его ногу / а. Как в тексте, б. его широкую плоскую ногу
  
   она хихикала ~ западал в карету / а она смеялась и раза два на толчках слегка прислонялась к нему
  
   Сыгранный ею ~ по всему телу, вписано.
  
   огни, бальную залу / огни, бравую музыку, бал
  
   обернулась к Гедеоновскому ~ у изголовья Лизы, вписано.
  
   и вдруг расхохоталась звонким хохотом прямо ему в нос / и вдруг рассмеялась ему в нос
  
   единственной задачей своей будущности? / задачей своих будущих трудов?
  
   Жажда счастья -- опять-таки жажда счастья / жажда счастья, опять [та же] [все-таки] одного счастья!
  
   Ты захотел ~ жизни / Безумец
  
   и то роскошь, незаслуженная милость / а. Начато: как будто уже б. уже это милость, роскошь, блаженство
  
   Оно не было полно ~ истинное счастье! вписано.
  
   блаженствует, кто наслаждается? / счастлив?
  
   захотел ли бы ты поменяться с ним? / захотел ли бы ты его счастья?
  
   Вспомни мать свою ~ ее требования / а. Начато: мать твоя -- не заслуживала ли она, если не блаженства, то хотя бы б. Вспомни мать свою, [какой] неужели она не заслуживала лучшей участи, если не блаженства, то по крайней мере спокойствия
  
   и какова выпала ей доля? / а. и какова была ее доля на земле? б. и каково прожила она [свой короткий век] свои недолгие дни? в. и каково ей было жить на земле?
  
   ты приехал волочиться на старости лет за девочками вписано.
  
   Фразы: Пришла весть ~ мальчик за бабочкой... -- нет.
  
   неотвязный образ / ненавистный образ
  
   вздохнувши ~ на пороге, он вписано.
  
   закричал на него вписано.
  
   потомка / правнука
  
   его набок скрученные губы / горько набок скрученные губы
  
   После: вздору. Не бывать так и не бывать -- и кончено.
  
   (Тяжело раненные ~ ему на земле) вписано.
  
   благо мне ~ ежовые рукавицы... вписано.
  
   и каждым своим движением ~ медведя вписано.
  
   за необтесанного медведя / за толстого медведя, за дурака
  
   После: к Марфе Тимофеевне. -- Увидевши его, старушка очень всполошилась.
  
  
   простоволосая, сгорбленная вписано.
  
   Она не совсем здорова, вписано. Далее зачеркнуто: Она расстроена
  
   чи-чи да ча-ча ~ и тянут вписано.
  
   И как это все ~ господь с ней! вписано.
  
   Тут смелость ~ это расчет. / тут нужен лоб. -- нет, душа моя, не лоб -- это в наше время не так называли.
  
   Слов: Ну, это не затянется. -- нет.
  
   А я тебя только теперь разглядела. / А я тебя не разглядела -- ты бледен.
  
   ведь она внизу ~ спроси у ней вписано.
  
   Старушка опять засуетилась / Да пусть она сама сюда придет, -- быстро проговорила старушка и опять засуетилась по комнате
  
   начала раскрывать ящики в комоде вписано.
  
   Да книжку ~ твоя голова? / То есть не книжку, а... ну все равно. Сядь-ка, побудь с нами. -- Что вы там внизу делаете? Вот Федор Иваныч приехал. Сядь. Что твоя голова? [Лиза села] [Мне теперь лу<чше>] Ничего
  
   уважь старуху, вписано.
  
   у меня самой ноги еще не отвалились / ноги у меня есть
  
   Она оставила ~ заперла ее. вписано.
  
   прислонилась к спинке кресла и вписано.
  
   свои глаза / свои усталые г<лаза>
  
   Ни горя, ни тревоги / Ни горя, ни радости
  
   бледно / бледно и выражало большую усталость
  
   от жалости и любви / от жалости, горя и любви
  
   Я согласен на все / Я от всего отказался
  
   Помилуйте, это жестоко! / а. Начато: Любить то, что б. Измениться -- это невозможно в. Помилуйте -- это ужасно!
  
   не живите ~ примиритесь / Живите с ней -- это вы можете
  
   Вспомните вашу дочку / Я вас прошу об этом
  
   мы расстаемся навсегда вписано.
  
   Фразы: Ее усталый ~ остановился на нем... -- нет.
  
   Нет, -- промолвила она / а. Нет, Лаврецкий, -- промолвила она б. Нет, вы [даете мне слово] обещаетесь исполнить то, о чем я вас просила?
   -- [Да] Я постараюсь, [я застав<лю>] [я поручиться не могу] я заставлю себя, но не требуйте решительного обещания -- вписано.
  
   После: нет, Лаврецкий -- зачеркнуто: а. лучше не надо б. лучше не давать мне руки
  
   дверь скрыпнула. Платок скользнул по коленям Лизы. / Дверь скрыпнула. Возьмите, поспешно проговорила Лиза и [протянула] [уронила] платок [в его руку] скользнул по ее коленям.
  
   быстро сунул его в боковой карман / положил его в карман
  
   встретился глазами с Марфой Тимофеевной / встретил
  
   пристальный взгляд Марфы Т<имофеевн>ы
  
   Лаврецкий начал прощаться с нею / Лаврецкому хотелось уйти, но [она] старушка так на него глядела, что ему [нельзя было прощаться с нею] неловко [становилось] стало
  
   Спасибо, что навестил ~ Ступай, вписано.
  
   Спасибо, что навестил / Что тебе меня, старуху, занимать -- и на том спасибо, что навестил
  
   нагнал лакей / а. Как а тексте, б. нагнал саженный лакей в гороховой ливрее
  
   что я не могу теперь вписано.
  
   стакан воды со на столике / красные пятна выступили у нее на лице
  
   возразила Мария Дмитриевна и отпила немного воды вписано.
  
   я приказала вас просить к себе / я приказала вас просить
  
   вот о чем ~ Федор Иваныч / вот об этом же я и хочу объясниться с вами -- вписано.
  
   Фразы: Я, слава богу, заслужила ~ не сделаю. -- нет.
  
   Фразы: A что я волнуюсь ~ женщина и мать. -- нет.
  
   я не могу судить ~ но она / я ее не оправдываю
  
   говорит, перед ним кругом виновата вписано.
  
   Слов: спросите хоть Сергея Петровича -- нет.
  
   Слов: и по-русски понимает -- меня тетенькой назвала -- нет.
  
   Глаза, брови... ну, вы, как есть -- вы. вписано.
  
   Я маленьких таких детей не очень люблю / Я всех детей люблю
  
   самое близкое участие / самое близкое, так сказать, родственное участие
  
  
   Послушайте ~ на ветер вписано.
  
   простите, простите вашу жену /а. простите, Федор Иваныч б. Простите, mon cousin. -- Мария Дмитриевна заплакала.
  
   Глаза Марьи Дмитриевны ~ Федор Иваныч вписано.
  
   После: наказана -- а. Марья Дмитриевна заплакала, веки съежились, нос покраснел б. М. Д. сложила руки
  
   припадите к вашему мужу (она дернула ее за руку) / припадите к нему (она задергала ее за руку)
  
   не ошибался / не обманывался
  
   Впрочем ~ действующее лицо, вписано.
  
   вы умны ~ без цели, вписано.
  
   сказал вам ~ согласны, вписано.
  
   опять зацветет / опять цветет
  
   дайте же ей ~ высохли слезы, вписано.
  
   Фразы: Я ее отвезу ~ выедете оттуда. -- нет.
  
   тотчас же обняла ее / тотчас же бросилась ей на шею
  
   Чувствительности вышло мало вписано.
  
   Текста: В Лавриках запереть ее ездить? -- нет.
  
   После: до утра -- зачеркнуто: крепко стискивая руками отданный ему платок
  
   к ранней обедне вписано.
  
   явственно отзываясь под сводами / и четко отдавались под сводами. Подле Лаврецкого [молил<ась>] [стояла и] усердно молилась (не закончено.)
  
   Дряхлая старушонка ~ иконостаса вписано.
  
   угрюмым лицом / угрюмым, грубым лицом
  
   поспешно креститься / беспрерывно класть земные поклоны
  
   После: поклона. -- начато: а. Лицо его показалось Лаврецкому так б. этот мужик
  
   Такое горькое горе сказывалось в его лице / Такое [ожесточенное] горькое горе было написано на его лице
  
   помер / умер
  
   что для них может заменить утешения церкви?" / "Что им обоим заменит церковь?"
  
   в промежуточке между стеной и клиросом / между стеной и крылосом
  
   прощался с нею / прощался с ней: не до молитв ему было
  
   не оборачиваясь вписано.
  
   После: на улице -- зачеркнуто: а. она наклонила голову б. не без труда
  
   только головой кивнула / ничего не с<казала>
  
   спокойным, но слабым голосом вписано.
  
   когда-нибудь, через год вписано.
  
   далеко, далеко от меня / далеко, далеки -- и взор не достигает, как далеко
  
   После: будущность Ады -- вписано и зачеркнуто: "И свою кстати", -- подумал Лаврецкий.
  
   всех ваших целей / своей цели
  
   Об одном ~ навсегда в глуши вписано.
  
   докончила она свою приготовленную фразу вписано.
  
   На второй день ~ в Лаврики / а. Они приехали в Лаврики б. Прибыли они в Лаврики к вечеру в. На третий день к вечеру прибыли они в Лаврики
  
   неделю спустя / дня два спустя
  
   явился Паншин ~ в уединении / Паншин, которого она просила не забывать ее в деревне, приехал погостить
  
   три дня ~ у Варвары Павловны / Паншин прогостил у В-ы П-ы два дня и уезжая (не закончено.)
  
   ее прекрасные руки / ее прекрасные и душистые руки
  
   небольшая комнатка / небольшая комната
  
   прозывалась детской; Лиза родилась в ней. / а. прозывалась детской и имела вид детской. В ней не было даже кресла б. прозывалась детской. Она [прожила] жила в ней с самого своего рождения, в. прозывалась детской, она родилась в этой комнатке.
  
   отовсюду смела пыль вписано.
  
   и перевязала ленточками вписано.
  
   все свои тетради и письма приятельниц / а. бумаги б. Начато: свою небольшую 6 заперла все ящики вписано.
  
   После: каждого цветка -- зачеркнуто: Легко и бесшумно двигалась с
  
   вдруг сбросив ~ сил моих вписано.
  
   Слов: четвертый день сегодня, как я словно в котле киплю -- нет.
  
   не могу больше притворяться / а. не могу больше это выносить, не могу притворяться б. не могу, не могу больше притворяться
  
   не могу видеть ~ плачешь / не могу видеть тебя в таком положении
  
   что ты сделала с своим лицом, куда глаза свои девала? / ты на себя не стала похожа!
  
   После: не все знаю? -- разве ты сама мне не [все мне сказала] во всем мне созналась?
  
   да когда? Господи боже мой, владыко! / то-то и есть, что оно не проходит
  
   Слов: да ведь он старик, Лизочка -- нет.
  
   не кусается вписано.
  
   Текста: Слушай, Лизочка ~ все прошло. -- нет.
  
   Не пугай меня / Начато: Я отроду не верила в
  
   я сейчас закричу вписано.
  
   Лиза подняла голову, щеки ее пылали. / Лиза подняла голову, и М-а Т-а увидала, что щеки ее пылали.
  
   Счастье ~ все щемило, вписано.
  
   даже когда со все щемило / я. когда я предавалась надеждам, у меня всегда сердце щемило б. когда даже у меня и были надежды [на счастье], сердце у меня все щемило
  
   и свои грехи, и чужие / а. и свои грехи я знаю б. и свои грехи -- и другие
  
   Все это отмолить, отмолить надо, вписано.
  
   я уже ~ в последний раз вписано.
  
   тошно мне, хочется мне запереться навек / тошно мне здесь, хочется уйти навек
  
   а может быть на этот раз к правду сказал / а все-таки позвать надо
  
   возраженья / а. убежденья, возраженья, просьбы б. насмешки, возраженья в. убежденья, возраженья
  
   не перенесешь, Лизочка / а. не выдержишь б. не вынесешь
  
   Текста: Это все в тебе ~ поживи и ты -- нет.
  
   После: ты моя... -- вписано и зачеркнуто: о-о-она себя
  
   Слов: сама плакала -- нет.
  
   именно поработила вписано.
  
   безответную / торжествующую
  
   текста -- Опять настала весна ~ Итак... прошло восемь лет. -- нет.
  
   восьми лет / семи лет
  
   Слов: гнездо не разорилось -- нет.
  
   белокурый / а. лихой б. блестящий
  
   с алыми щеками и вписано.
  
   но светлые глаза со так же ласково / [сияющие] [радостные] молодые глаза, устремленные на него, так же светло и [радушно] приветливо глядели
  
   и чуть ли не с тем же неконченным шитьем вписано.
  
   на покойное кресло вписано.
  
   И Варвару Павловну тоже не видали вписано.
  
   Как? и Лемм ~ и скончался вписано.
  
   отвечал молодой Калитин / отвечала Леночка
  
   Текста: Вы не знаете, музыки ~ едва ли. -- нет.
  
   разом грянул / а. зазвенел б. поднялся в. раздался задорный
  
   и лжет по-прежнему вписано.
  
   не повторившихся вписано.
  
   искривилась / и скривилась
  
   чувство живой грусти об исчезнувшей молодости / а. грусть о молодости б. живая грусть воспоминания о молодости
  
   Вместе с молодежью прошелся он / Он прошелся
  
   постарели и выросли / почастели и выросли
  
   малинник вошел в силу / малинник вошел в полную свою силу
  
   войдя ~ липами вписано.
  
   пятеро / Против этого места на полях: Шу<рочка>. Ле<ночка>, Ка<литин>, Гус<ар>, Женя
  
   Да разве Федор Иванович, в его лога, может... / Да ведь Ф. И. может...
  
   После: на меня -- начато: я вас стеснять
  
   воспоминания / наш брат носится и возится с своими воспоминаниями
  
   давно тому назад / когда-то
  
   возникал перед ним ее образ / возникал ее [милый] чистый образ
  
   не было тишины, навеваемой смертью / не было той тишины, которая сопровожда<ет> (не закончено.)
  
   глухо, далеко / далеко
  
   которого многие не испытывают / до которого многие не доживают
  
   тот уже может быть доволен, кто / человек уж тем должен быть доволен, если он
  
   веры в добро / веры в идеал
  
   Слов: насколько мог -- нет.
  
   быт своих крестьян / быт своих крестьян, поднял их нравственно, вселил в них, вместе с сознанием упроченной собственности, чувство обязанности -- и чувство права (те чувства, которыми до сих пор [так] еще бедна богатая русская душа).
  
   наслажденья / наслаждения и до которого ему [не суждено было] не было дано коснуться губами
  
   будет жить: вам не придется ~ последний поклон / будет жить. Вы не заражены своим прошедшим, вас не вывихнули с молодости, вы не узнаете невозвратимых утрат борьбы с самим собою -- вы прямо возьметесь за дело! А я -- кончил свою работу -- и отдыхаю теперь, как пахарь, с трудом и в поте лица поднявший скудную ниву. Я сделал мало -- но я сделал, что мог; делайте больше, делайте много -- и дай вам бог, когда и вам придет черед, отдыхать среди обильных, уже при вас созревших плодов своей работы! Примите тайное, безвестное для вас благословение [старого] человека, который уже перестал идти, [и мне], но не перестал глядеть вперед и [рад, что вы его сменили] следить за жизнью, а [мне остается] ему после сегодняшнего дня, после этих [последних]
  
   в первый и последний раз возобновленных ощущений, остается отвернуться от них навсегда
  
   без зависти / без зависти, без горечи
  
   Слов: в виду конца, в виду ожидающего бога -- нет.
  
   Догорай, бесполезная жизнь! / Догорай бесполезно, теперь бесполезная жизнь!
  
   Текста: И конец ~ и пройти мимо -- нет. Вместо этого текста в автографе -- Заключение, соответствующее тексту стр. 287-288 (строки 21-29) со следующими, вариантами:
  
   Но скажем прежде ~ и расстанемся с ними. / Скажем еще несколько слов об остальных лицах этой повести.
  
   попал, наконец, на настоящее свое дело: он вписано.
  
   Владимирский крест / Анненский крест
  
   чиновник ее над художником / Он стал гораздо солиднее
  
   не рисует / не рисует, не лепит статуэток
  
   вроде "пословиц" / вроде французской пословицы
  
   и так как теперь ~ в ней кокетку / в ней он вывел кокетку (все пишущие теперь [и писатели] непременно выводят кого-нибудь или что-нибудь) -- вписано.
  
   от возможности вторичного неожиданного наезда вписано.
  
   и потолстела вписано.
  
   мила и изящна / мила -- и уже никто в самом Париже не одевается так изящно, как она, [никто не] ни у кого нет такой прелестно убранной квартиры
  
   После: камелии -- зачеркнуто: и однажды до того увлеклась
  
   После: расстроены. -- Зато здоровье ее матери процветает: в салоне ее по-прежнему толпятся разные французы, русские путешественники. {Далее начато: и даже} Мосье Жюля она однако не принимает {Вместо этого было начато: Мосье Жюлю она однако отказать от дома}, оказалось, что он передергивал карты не хуже любого шулера, посещающего наши великорусские ярмарки
  
   некоторых она ~ своей жизни / а. она, вероятно, сохранит двух-трех б. она, вероятно, сохранит до конца своего хоть одного поклонника
  
   усоносов / поручиков-усоносов
  
   необыкновенной крепости сложения. / с бычачьей шеей, калмыцкими глазами и необыкновенной крепости сложения. Он уже второй год живет в Париже, каждое утро заходит [в пирожную] к Феликсу, съедает несколько пирожков, выпивает [несколько] рюмок шесть ликеру и при всяком удобном случае упоминает имя В-ы П-ы, это, -- говорит он [тогда] с расстановкой, косо поводя глазами и дергая себя за усы, -- это есть именно то, что я называю женщиной в полном смысле слова.
  
   называют его / а. хорошо его знают и называют б. хорошо знают отставного гвардейца и называют его
  
   После: благорасположением вполне. -- Слезливая матушка В-ы П-ы скончалась. Батюшка ее, бесприютный и отставной генерал Коробьин хотел было [pour tenir la maison] для "решпекта", как он выражался, примазаться к ней, но она очень ловко и скоро от него отделалась -- и он живет теперь в Москве, но уже не в Старой Конюшенной и не в доме с [саженным] гербом на крыше, а в номере. Главным источником его доходов [стали] служат купеческие свадьбы, на которых он присутствует в [виде] качестве посаженого генерала; но и тут он [принужден] теряет и принужден брать с купцов подешевле -- у него нет звезды: видно, так уж на свете все устроено, что каждому человеку чего-нибудь
  
   Варианты прижизненных изданий
  
   Перед главой I в С -- эпиграф:
  
   "На что душа рождена, того бог и дал".
   Кирша Данилов. Песня о князе Репнине.
  
   зелеными рощами / зелеными рощицами (С, 1859, 1860. 1865, 1868, 1874)
  
   проговорила Марья Дмитриевна. -- По-родственному: ведь он мне / проговорила Марья Дмитриевна, -- по-родственному. Ведь он мне (С, 1859)
  
   (Сергей Петрович ~ развертывать) / То же без скобок (С, 1869, 1860)
  
   (Сергей Петрович ~ к своим глазам) / То же без скобок (С, 1859, 1860)
  
   коленом / коленном (С, 1859, 1860, 1865, 1868, 1874)
  
   свое неповоротливое тело / все свое неповоротливое тело (С, 1859, 1860)
  
  
   ему было очень больно / ему стало очень больно (С, 1869, 1860, 1865)
  
   посмотрел, как-то скосясь, / посмотрел (С)
  
   Матушка / Мамаша (С, 1859, 1860, 1865, 1868, 1874)
  
   Федор Иванович / Федор Иваныч (С, 755.9, 1860, 1806, 1868, 1874)
  
   Слов: мы говорим о браке княжны, не об ее смерти -- нет. (С, 1859, 1860)
  
   приживальщика; в Петербурге общество / приживальщика, -- в Петербурге, где общество (С, 1859)
  
   и он полюбил ее / он полюбил ее (С, 1859, 1860)
  
   побежал / побежал, побежал (С, 1869)
  
   переложит гнев на милость / преложит гнев на милость (С, 1859, 1860, 1865, 1868)
  
   желал видеть / желал увидеть (С, 1859, 1860, 1866, 1868, 1874)
  
   недоставало ее молчаливого присутствия / недоставало ее доброго лица, ее молчаливого присутствия (С, 1859, 1860, 1865, 1868)
  
   в последний раз, в церкви / в последний раз (С, 1859), 1860)
  
   Что же до хозяйства / Что же касается до хозяйства (С, 1859, 1860, 1865)
  
   свечка / свеча (С, 1859, 1860, 1865, 1868, 1874)
  
   изучивший гимнастику до совершенства / изучивший все тонкости гимнастики (С, 1859, 1860, 1865, 1868); изучивший тонкости гимнастики (1874)
  
   путаницу в его голове / путаницу в его голову (С)
  
   фразы: Близкие знакомые и приятели Ивана Петровича подверглись тяжким испытаниям. -- нет. (С)
  
   26 рублей / рублей серебром (С, 1859, 1860, 1865, 1868, 1874)
  
   упивался счастьем / упоевался счастьем (С, 1859, 1860, 1865; 1868}
  
   тебе век / тебе ввек (С, 1859, 1860, 1865, 1863, 1874
  
   Бетси / Бетти (С, 1859, 1860, 1865, 1868, 1874)
  
   мог только прошептать "Бетси" / только мог прошептать: "Бетти" (С) / мог только прошептать "Бетти" (1859, 1860, 1865, 1868, 1874)
  
   прадед мой мужиков за ребра вешал / прадед мой круто расправлялся с мужиками (С)
  
   Глафира Петровна / но Глафира Петровна (С, 1859, 1860, 1868, 1874)
  
   госпожи Болюс / госпожи Бюлюс (С, 1859, 1860, 1865, 1868, 1874)
  
   табакерку, табакерка / табатерку, табатерка (С, 1859)
  
   полевой рябиной / полевой рябинкой (С, 1859)
  
   и снова закричал / и закричал (С, 1859, 1860)
  
   высоко поднимая / и высоко поднимая (С, 1859, 1860, 1865, 1868, 1874)
  
   стирая ее / стирала ее (С, 1859, 1860, 1865, 1868, 1874)
  
   долго шептался / много шептался (С, 1859, 1860, 1865, 1868, 1874)
  
   с дворовой собаки / с дворной собаки (С, 1859, 1860, 1865, 1868, 1874)
  
   лучшие года / лучшие годы (С, 1859, 1860, 1865, 1868, 1874)
  
   проговорил он чуть слышно / проговорил он (С, 1859, 1860)
  
   голос ее начинал прерываться) / То же без скобок (С, 1859)
  
   издали тотчас / издали и тотчас (С, 1859)
  
   покачав только / покачал только (С, 1859, 1860, 1865, 1868, 1874)
  
   и изредка / изредка (С, 1859, 1800)
  
   небольшой свой / свой небольшой (С, 7559, 1860, 1865, 1868, 1874)
  
   изящный человек / изящный молодой человек (С, 1859, 1860, 1865, 1868, 1874)
  
   да это неправда / Да ведь это неправда (С, 1859, 1860, 1865, 1868, 1874)
  
   называете своим другом / назвали своим другом (С, 1869, 1860, 1865, 1868, 1874)
  
   никогда не бывало / никогда и не бывало (С, 1859, 1860, 1865, 1865, 1874)
  
   в тиши ночи / в тишине ночи (С, 1859, 1860, 1865, 1865, 1874)
  
   комнату / комнатку (С, 1859, 1860, 1865, 1865, 1874)
  
   сердце людское исполнено противоречий / женщины исполнены противоречий (С, 1859, 1860)
  
   оно останется / останется оно (С, 1859, 1860, 1865)
  
   она попросит подождать / она попросит его подождать (С, 1859, 1860, 1865)
  
   и коснулся ее бледных губ / и отыскал ее губы (С, 1859, 1860)
  
   стоял уже / уже стоял (С, 1859)
  
   она будет моя / она моя (С, 1859)
  
   побежал / подбежал (С, 1859, 1860, 1865)
  
   тихо, смиренно / тихо, смирно (С, 1859, 1860, 1865, 1868, 1874)
  
   чепец подарила / чепец ей подарила (С, 1859, 1860, 1865, 1865, 1874)
  
   свечку / свечу (С, 1859, 7560, 1865)
  
   пестрого, дряхлого / дряхлого, пестрого (С)
  
   Христофор Федорыч / Христиан Федорович (С, 1859, 1860)
  
   он уже отправился / он уже ехал (С, 1859, 1860, 1865)
  
   отговариваться / отговориться (С, 1859, 1860)
  
   молча смотрела / молча посмотрела (С, 1859, 1860, 1865, 1865, 1874)
  
   в соседней / и в соседней (С, 1859, 1860, 1865, 1865, 1874)
  
   выиграла / выигрывала (С, 1859, 1860, 1865, 1869)
  
   Я пел / Я певал (С, 1859, 1860, 1865)
  
   он знает / он знал (С, 1859, 1860, 1865, 1868, 1874)
  
   Пойдите-ка сюда, ma chere / Пойдите-ка сюда (С, 1859, 1860)
  
   блуждала на губах / блуждала по губам (С, 1859, 1860, 1865)
  
   выпала ей / ей выпала (С, 1859)
  
   Дверь скрипнула... Платок скользнул по коленям Лизы / Дверь скрыпнула. -- Возьмите, -- поспешно проговорила Лиза. Платок скользнул по ее коленям (С, 1859, 1860, 1865, 1868)
  
   Ступай / Ступай, ступай (С, 1859, 1860, 1865, 1868, 1874)
  
   остаться / оставаться (С, 1859)
  
   не ходите / не приходите (С, 1859, 1860, 1865, 1868, 1874)
  
   письменным столиком / письменным столом (С, 1859, 1860, 1865, 1868, 1874)
  
   в табакерку / в табатерку (С, 1859)
  
   и благословение ~ будет с вами / и благословения нашего брата, старика, будут с вами (С, 1859, 1860, 1865)
  
   увидел ее / и увидал ее (С, 1859, 1860, 1865, 1868, 1874)
  

ИСТОЧНИКИ ТЕКСТА

  
   ЧЛ -- "Дворянское гнездо. Повесть Ивана Тургенева". Черновой автограф в 2-х тетрадях. Хранится в отделе рукописей Bibl Nat, Slave 92, 94, 981; описание см.: Mazon, стр. 63; фотокопия -- ПРЛИ, Р. I, он. 29,No191. С, 1859,No1, отд. 1, стр. 5-160.
   САН -- Вырезка из С (полный текст, стр. 5-160), подаренная Тургеневым П. В. Анненкову, с поправками автора на стр. 31, 40, 51. См. ПД, Описание, стр. 45,No410.
   1859 -- Дворянское гнездо. Роман И. С. Тургенева. Москва, 1859.
   1860, том IV, стр. 135-300.
   1865, том IV, стр. 57-239.
   1868, часть 4, стр. 57-235.
   1874, часть 4, стр. 55-233.
   1880, том III, стр. 145-326.
   Впервые опубликован в С, 1859,No1, с подписью: Ив. Тургенев (ценз. разр. 1 января 1859 г., первое объявление о выходе в "Прибавлениях к Московским ведомостям" от 25 января 1859, Э22).
   Печатается по тексту 1880 с учетом списков опечаток, приложенных к т. VII 1874 и к т. I 1880, и устранением явных опечаток, не замеченных Тургеневым, а также со следующими исправлениями по другим источникам:
  
   "позаботился" вместо "заботился" (по всем другим источникам).
  
   "ребенком" вместо "ребенок" (по всем другим источникам).
  
   "показалось ему" вместо "показалось" (по всем другим источникам).
  
   "умеют привязываться" вместо "умеют привязаться" (по всем другим печатным источникам).
  
   "часы торопливо чикают на стене" вместо "стенные часы торопливо чикают на стене" (по ЧА).
  
   "очарованный" вместо "очаровательный" (по всем другим источникам).
  
   "скрыпят" вместо "скрипят" (по всем другим источникам).
  
   "нянчит" вместо "нянчил" (по всем другим источникам).
  
   "наперед ни за что" вместо "ни за что" (по всем другим источникам).
  
   "начинал" вместо "начал" (по всем другим источникам).
  
   "разве и это не все равно" вместо "разве это не все равно" (по всем другим источникам).
  
   "Я? -- Не думаю" вместо "Я не думаю" (по ЧА).
  
   "перепелов" вместо "перепелок" (по всем другим источникам).
  
   "невыказавшийся" вместо "невысказавшийся" (по ЧА).
  
   "пришла ей на помощь" вместо "пришла на помощь" (по всем другим источникам).
  
   "спокойно" вместо "покойно" (по всем другим источникам).
  
   "переделок с высоты чиновничьего самосознания -- переделок, не оправданных" вместо "переделок, не оправданных" (по всем другим источникам).
  
  
   "почивали" вместо "почивала" (по ЧА, С, 1859, 1860).
  
   "как бы от сдержанного смеха" вместо "как от сдержанного смеха" (по ЧА, С, 1859).
  
   "полухудожнической" вместо "полухудожественной" (по ЧА).
  
   "показала" вместо "показывала" (по всем источникам до 1880).
  
   "что это ты" вместо "что это" (по ЧА, С, 1859,1860, 1865, 1868).
  
   "обвила" вместо "обняла" (по ЧА).
  

ПАРИЖСКИЙ АВТОГРАФ "ДВОРЯНСКОГО ГНЕЗДА"

  
   Автограф "Дворянского гнезда", хранящийся в Bibl Nat {Краткое описание его см.: Mazon, стр. 63. Автограф впервые изучен и в отрывках опубликован А. Гранжаром в исследовании "Ivan Tourguenev, la comtesse Lambert et" Nid de seigneurs"". Paris, 1960, стр. 208-233, a также в статье того же автора "L'elaboration artistique de "Nid de seigneurs"". -- "Revue des etudes slaves", 1961, t. 38, стр. 89-98.}, представляет собой единственный дошедший до нас рукописный источник текста романа. Это черновая рукопись, запечатлевшая различные стадии работы автора над произведением -- от первоначальной записи текста, рабочих помет и программ до последующих редакций, создававшихся в соответствии с изменениями исходного замысла. Автограф состоит из двух тетрадей; в первой из них на 200 страницах содержится большая часть романа, во второй, на 40 страницах -- 4 последние главы и эпилог.
   Текст, представленный черновым автографом, не окончательный: последний слой авторской правки не всегда совпадает с известным нам печатным текстом. Очевидно, существовала еще одна не дошедшая до нас наборная рукопись, в которой были произведены писателем последние исправления и дополнения {Есть основания предполагать, что эта последняя рукопись представляла собой авторизованную писарскую копию с парижского автографа. Об этом можно судить по искажениям текста, возникшим в тех местах, где в черновом автографе особенно грязно или неразборчиво записаны отдельные слова или фразы. Видимо, неправильно разобранные переписчиком, они попали из копии в печатный текст, не будучи выправленными автором в тех случаях, когда не представляли собой бессмыслицы. Например, в черновом автографе слово "выспросил" написано с переносом "вы-спросил", во время переписки первый слог в конце строки не был замечен и в печатный текст (во всех изданиях) попала только вторая часть слова: "спросил"; в черновом автографе читаем: "почернела и скривилась" (соединительный союз стоит близко ко второму глаголу) -- в печатном тексте воспроизведено: "почернела, искривилась"; в черновом автографе -- "вдаль по дороге", в печатном тексте -- "вдоль по дороге" и т. п.}. В черновом автографе отсутствуют около 350 строк, имеющихся в окончательном тексте. Чаще всего это уточнения ранее сделанных характеристик -- отдельные фразы и слова, иногда -- эпизоды (сцена всенощной в доме Калитиных) и глава, посвященная детству Лизы (XXXV). С другой стороны, некоторые развернутые в автографе описания и характеристики (Гедеоновского, Настасьи Карповны, Коробьина, Варвары Павловны, ее матери) позднее писателем сокращены и в печатный текст не попали (см. варианты чернового автографа). Примерно пятая часть текста романа представляет собой позднейшее включение в автограф в виде отдельных вставок и записей на полях, в ряде случаев повлекших за собой перестановки. Наряду с отдельными словами и фразами, не поместившимися между строками над зачеркнутым текстом, на поля вынесены большие текстовые куски -- сцены, характеристики, диалоги. Вставки эти в большинстве случаев отличаются единством содержания и позволяют судить о направлении мысли писателя в процессе совершенствования романа. Так, много дополнений сделал Тургенев, описывая быт Васильевского. На небольшую главу (XIX), состоящую из 120 строк, приходится 66 строк, вписанных Тургеневым на полях. Позднее введена в текст а глава XX, также посвященная жизни в Васильевском. Подавляющее большинство вставок касается религиозных вопросов -- идей христианской морали, понятий смирения и долга, церковной обрядности. Все эти дополнения так или иначе связаны с образом Лизы, значительно изменившимся после переработки.
   Обилие правки (полный свод черновых вариантов составляет 10 печатных листов при общем объеме романа -- 8 печ. л.) свидетельствует о том, что основная работа писателя над "Дворянским гнездом" проходила в рукописи. Последующие исправления, сделанные автором уже в печатном тексте прижизненных изданий, не столь значительны как по объему (0,5 печ. л.), так и по содержанию. Это в основном стилистическая правка, часто -- устранение уменьшительных форм имен существительных, освобождение от лишних местоимений, уточнение некоторых мыслей, упорядочение синтаксических конструкций (см. варианты прижизненных изданий).
   К наиболее существенным смысловым исправлениям в прижизненных изданиях относятся следующие:
   В 1859 устранен эпиграф, имевшийся в автографе и в журнальном первопечатном тексте; там же восстановлена по автографу фраза, исключенная в журнальном тексте по цензурным соображениям: "Близкие знакомые и приятели Ивана Петровича подверглись тяжким испытаниям" (речь идет о репрессиях после поражения восстания декабристов), а фраза: "прадед мой круто расправлялся с мужиками" заменена фразой: "прадед мой мужиков за ребра вешал" (как в автографе). Последние два исправления внесены рукой Тургенева в оттиск из журнальной публикации, подаренный автором П. В. Анненкову. Там же сделано еще одно исправление: восстановлены по автографу слова "перепоров всю деревню" (см. варианты ЧА к стр. 154, строка 9). В отличие от предыдущих поправок, последняя не перенесена автором в текст позднейших печатных изданий (см. об этом: С. М. Петров. Тургенев. Творческий путь. Гослитиздат, М., 1961, стр. 255).
   В 1874 в сцене прощания Лизы с Лаврецким, когда он просит у нее на память платок, выпущена реплика: "Возьмите, -- поспешно проговорила Лиза" (в окончательном тексте платок падает из рук Лизы непроизвольно). На этой поправке Тургенев особенно настаивал в письме от 1-го декабря 1868 г. к переводчику "Дворянского гнезда" на английский язык Рольстону (Т, Письма, т. VII, стр. 247, 414; об этом же см.: Mazon, стр. 32-33).
   Процесс работы писателя нашел отражение и в пометах, сделанных автором на полях рукописи. Иногда это записи, намечающие дальнейший ход повествования. Таковы, например, пометы: "NB. О том, как ведут себя матери" -- перед рассказом о разлуке Маланьи с сыном. "NB. Глафира будет скитаться" (этот план не осуществлен). В других случаях это следы повторного чтения рукописи -- пометы о необходимости переделок. Так, на л. 18 автографа против перечеркнутого рассказа о дилетантизме Паншина стоит на полях помета: "Не после ли?" В других местах Тургенев делает на полях против не удовлетворившего его места пометы: "Проще!" (в сцене ночного свидания Лизы и Лаврецкого), "Злее!" (в разговоре Лизы и Лаврецкого о долге и смирении) -- и в соответствии с этими пометами переделывает текст.
   Встречаются на полях автографа и характерные для Тургенева записи важных для него мыслей, отдельных фраз, целых эпизодов, которые сначала просто фиксируются автором для памяти, а затем по ходу повествования органически вводятся в текст. Например, в начале главы XI, где рассказывается о первых шагах Лаврецкого после смерти отца, на полях автографа имеется помета: "NB. Главное, он чувствовал себя нравственно вывихнутым". Эти слова зачеркнуты и нище добавлено: "Потом". Наиболее подходящее место для этих слов писатель нашел в главе XXV, в сцене встречи Лаврецкого с Михалевичем. Опередила повествование и записанная на полях автографа фраза: "Плотина прорвалась" (тоже о Лаврецком). Она введена автором в текст через страницу. Характерная памятная запись сделана на одной из страниц главы XV: "NB. Сударик! (Дядя, лаская Катю)" {В Спасском, когда Тургенев работал над романом, жил дядя писателя H. H. Тургенев с семьей.}. И ниже: "Каждый человек самому себе на съедение предан" {Источник афоризма указан Тургеневым в письме к Я. П. Полонскому от 9/21 ноября 1869 г.: "Сколько раз в жизни мне случается припоминать слова, сказанные мне одним старым мужиком: "Коли человек сам бы себя не истреблял -- кто его истребить может?"" (Т, Письма, т. VIII, No 2410).}. Никакого отношения к смежному тексту эта запись на полях не имеет. Очевидно, автор записал на рукописи про запас только что услышанные и понравившиеся ему выражения. Первое из них введено в текст в главе XX (слова крепостного старика Антона), второе -- в главе XXXVI (тоже слова Антона).
   Ряд помет на полях и в тексте позволяет судить о работе писателя над композицией романа. Тексту в автографе предшествует подробное оглавление (по рукописи) той части романа, которая находится в первой тетради (кончая главой XII второй части) {На листе с оглавлением Тургенев сделал помету: "Продолжение в другой книжке", но во второй тетради его нет.}. По этому оглавлению и правке, в нем произведенной, а также по пометам в самом тексте автографа видно, как менялась композиция романа в процессе работы.
   Первоначально текст романа разделялся на две части (не по расположению в тетрадях, а по содержанию). В окончательной редакции, как известно, роман состоит из 45 глав без всякого деления на части. На начальной стадии работы, отравившейся в черновом автографе, первая часть состояла из 18 глав, вторая -- из 16 глав и эпилога. Первая часть кончалась главой XXVII окончательной редакции (вестью о смерти Варвары Павловны). Затем Тургенев разбивает одну из глав первой части (одиннадцатую по первоначальной нумерации) на две главы (XII и XIII в окончательной редакции) и вводит в первую часть еще одну дополнительную главу (по первоначальной нумерации пятнадцатую, соответствующую нынешней главе XX) {Пятнадцатая глава первой части записана Тургеневым без всякой связи с предыдущим текстом (в качестве вставки с отсылкой к предшествующим страницам) после текста главы III второй части окончательной редакции (главы XXX). Эта вставка, содержащая описание тихой, естественной жизни в Васильевском, имеет существенное значение для концепции романа.}. После этих изменений первая часть романа в автографе содержит 20 глав, вторая -- 16 глав и эпилог. Таков первый этап работы, отраженный и в оглавлении.
   В первопечатном тексте романа (журнальная редакция 1859 г.) уже нет деления на части и общее количество глав увеличилось с 36 (сумма обеих частей, без эпилога) до 45 (тоже без эпилога). В автографе сохранились следы и этой перестройки композиции. Увеличение количества глав произошло за счет дробления некоторых больших глав первоначального текста и за счет введения в текст второй части дополнительной главы (глава XXXV по новой нумерации, описание детства Лизы), отсутствующей в автографе {О роли этой главы в композиционной системе романа см.: И. И. Виноградов. Проблемы содержания и формы литературного произведения. Изд. Московского гос. университета, 1958, стр. 202.}. Главы X и XI, XII и XIII, XV и XVI, XVII и XVIII, XXII и XXIII (по новой нумерации) образовались путем разделения глав, в автографе представленных еще в слитном тексте, но с пометами на полях рукописи против тех мест, где в новой редакции проходит граница раздела: "Глава", "Гл." (в одном случае поставлена короткая черта). Эти пометы, поскольку новое деление не отражено в оглавлении, появились, по-видимому, перед изготовлением наборной копии. Между главами XXVI и XXVII, XXXII и XXXIII (по новой нумерации), которые тоже возникли в результате деления больших глав первой редакции, в соответствующих местах автографа никаких помет нет. Надо полагать, что решение разделить эти главы явилось у Тургенева еще позднее, когда производилась и другая правка в тексте романа, не отраженная в автографе.
   Еще одно композиционное изменение касается главы XLIV (по новой нумерации), по рукописи главы XVI второй части. Границы этой последней в романе главы были Тургеневым передвинуты еще в автографе. Первоначально глава XVI начиналась после слов Лизы: "Прощайте, прощайте! -- повторила она, еще ниже спустила вуаль и почти бегом пустилась вперед" (см. стр. 282). Затем Тургенев дописал эпизод встречи Лаврецкого с Леммом; отделив предшествующий текст линейкой, добавил эпизод отъезда Лаврецкого с женой в Лаврики и только тогда начал главу XVI.
   Изменена в окончательном тексте и композиция эпилога. Эпизод последнего приезда Лаврецкого в дом Калитиных предшествует в автографе сведениям о других персонажах романа. Произведение кончается в рукописи характеристикой жалкой и опустившейся фигуры генерала Коробьина и словами: "Видно, так уж на свете устроено, что каждому человеку чего-нибудь да недостает" (см. варианты ЧА, стр. 378).
   Черновой автограф представляет ценнейший материал для установления творческой истории "Дворянского гнезда". Прежде всего, он дает возможность с большой точностью определить время работы писателя над этим произведением. Кроме хронологических помет, сделанных самим автором на рукописи {На обложке первой тетради, содержащей автограф произведения, написано: ""Дворянское гнездо", повесть Ивана Тургенева. Задумана в начале 1856-го года; долго очень не принимался за нее, все вертел ее в голове; начал вырабатывать ее летом 1858-го года в Спасском. Кончена в понедельник, 27-го октября 1858-го года в Спасском". В конце рукописи эти сведения повторяются с некоторым уточнением: "[Кон.]. С. Спасское, 27-го октября 1858, в 1 час пополудни, накануне того дня, когда мне стукнет 40 лет". Впервые воспроизведено: Mazon, стр. 15.}, имеются косвенные данные о том или ином этапе работы писателя над романом. Как свидетельствует характер правки, произведенной в рукописи, Тургенев неоднократно обращался к тексту, исправляя, дополняя и совершенствуя его. Чернила, почерк и расположение поправок позволяют выделить первичный этап работы, когда писатель, находясь в Спасском, создавал первый вариант текста, еще достаточно тесно связанный с замыслом 1856 г. (насколько можно судить по сходству с другими произведениями этого периода) и значительно более краткий по объему, чем окончательная редакция. На этом этапе автор, уже довольно четко представлявший себе основные черты действующих лиц и общий план произведения (обычный для Тургенева "формулярный список" персонажей "Дворянского гнезда" и план романа до нас не дошли), стремился лучшим образом "разместить" задуманное, иногда меняя по ходу работы детали отдельных сюжетных ситуаций или подробности характеристик. Например, вначале слепой отец Лаврецкого метался в поисках исцеления не по городам России, а за границей; слух о смерти Варвары Павловны Лаврецкой в первом варианте распространяла она сама и т. п. На первом же этапе, как всегда у Тургенева, тщательно отрабатывалась и стилистическая ткань произведения.
   Автограф содержит интересный материал для суждений о художественном мастерстве Тургенева-романиста. Правка текста, система этой правки делают очевидным процесс поисков наиболее выразительных средств повествования, позволяют судить о художественной требовательности писателя, о его необыкновенной чуткости к слову.
   Сравнительное сопоставление интенсивности правки в различных частях автографа приводит к заключению, что с наибольшей затратой труда на первом этапе создания романа писатель вырабатывал текст в тех местах, где говорится о Лемме, о Паншине, о Варваре Павловне {П. В. Анненков, хорошо знавший, как шла работа Тургенева над романом, отмечает: "Паншин этот, по выделке, по обилию и роскоши второстепенных подробностей, может быть, уступает в романе только изображению "львицы" Варвары Павловны, обработанному автором с изумительной тщательностью" (П. В. Анненков. Воспоминания и критические очерки, отд. II. СПб., 1879, стр. 202).}. Результатом длительных поисков явились и известные нам по окончательному тексту описания душевного состояния Лаврецкого в момент зарождения его первой любви и в пору горестного известия об измене жены. Почти каждая строка в этих эпизодах имеет по несколько вариантов, иногда до 8 (см. варианты к стр. 170, строки 10-12).
   С такой же взыскательностью относится Тургенев к своим пейзажным зарисовкам. Упорная правка обращает на себя внимание в частности в тех местах, где описывается путь Лаврецкого в Васильевское, старый сад родового имения, весеннее пробуждение природы в день смерти старика Лаврецкого.
   Второй этап работы Тургенева определяется по содержанию некоторых дополнений, а также по расположению этих дополнений на полях рукописи. По воспоминаниям П. В. Анненкова, И. А. Гончарова и другим свидетельствам, известно, когда и какие замечания были сделаны Тургеневу после чтения рукописи в узком кругу литераторов в Петербурге (см. об этом ниже). Многие вставки представляют собой прямые отклики на эти замечания.
   О третьем этапе сигнализируют те места текста, которые отсутствуют в автографе, но появились в окончательной редакции. Последние доделки Тургенев произвел уже в наборной рукописи романа перед отправкой ее в редакцию журнала или в корректуре.
   Кроме хронологических уточнений, черновой автограф "Дворянского гнезда" дополняет наше представление о творческой истории этого произведения с точки зрения эволюции его замысла, дает возможность проследить за тем, как, видоизменяясь и созревая по ходу работы, воплощалась мысль писателя в художественных образах, как преломлялись в творческом процессе современная автору идеологическая и политическая жизнь, журнальная полемика, отдельные биографические моменты.
  

ИСТОРИЯ СОЗДАНИЯ "ДВОРЯНСКОГО ГНЕЗДА".

  
   Известный нам текст романа создавался на протяжении нескольких месяцев, начиная с середины июня 1858 г., когда писатель приехал в Спасское, до середины декабря того же года, когда в Петербурге были им закончены последние исправления. Но замысел произведения, по собственному признанию Тургенева, относится к 1856 г.
   Первое упоминание о "Дворянском гнезде" как о повести, предназначавшейся для "Современника", содержится в письме Тургенева к И. И. Панаеву от 3/15 октября 1856 г.: "Моя новая большая повесть поспеет, если я буду жив и здоров, к Новому году", -- сообщает автор. Через три недели, 25 октября/6 ноября, он о том же пишет из Парижа В. П. Боткину: "...у меня уже совсем сложен в голове план романа, и я набросал первые сцены...". Сообщение о задуманной им "очень большой повести" повторяется и в письме Тургенева к M. H. Лонгинову от 7/19 ноября 1856 г. Но в середине декабря творческий подъем писателя заметно падает: постоянные недомогания мешают ему работать -и 16/28 декабря 1856 г. он сообщает И. И. Панаеву о том, что не закончит свою большую повесть к февральскому номеру "Современника" и что повесть эта отложена в сторону (Т, Письма, т. III, стр. 18, 23, 36, 59).
   Всю зиму 1856/57 г. Тургенев болел и жаловался на падение работоспособности. Единственное его произведение этой поры -- "Поездка в Полесье". Тяжелые настроения, владевшие писателем в это время, привели к решительному отказу от прежних творческих замыслов. Так, 17 февраля/1 марта 1857 г. Тургенев сообщает В. П. Боткину, что он уничтожил все свои начинания, планы и т. д. (там же, т. III, стр. 91-92).
   Возможно, что вместе с другими материалами были уничтожены и первые наброски будущего "Дворянского гнезда". Каковы были эти первые наброски и планы -- сказать трудно, данных об этом не сохранилось. Можно только предположить, что в этой первой редакции произведение имело другое название.
   В письме к английскому переводчику "Дворянского гнезда" В. Рольстону от 8 декабря н. ст. 1868 г. Тургенев сообщает: "Я нахожу, что заглавие "Лиза" очень удачное, тем более, что название "Дворянское гнездо" -- не совсем точное и было выбрано не мной, а моим издателем" (Т, Письма, т. VII, стр. 251, 415). В черновом автографе романа заглавие "Дворянское гнездо" написано рукой Тургенева. По всей вероятности, говоря о другом заглавии, писатель имел в виду первоначальный замысел 1856 г. Но и в 1856 году самое понятие "дворянского гнезда" как синонима дворянской усадьбы {О родовых гнездах в том же значении говорится в самом тексте романа (слова Глафиры Петровны, гл. XV).} было только повторением устойчивой у Тургенева формулы. В рассказе "Мой сосед Радилов" (1847) Тургенев сам дает толкование этого понятия: "Прадеды наши, при выборе места для жительства, непременно отбивали десятины две хорошей земли под фруктовый сад с липовыми аллеями. Лет через пятьдесят, много семьдесят, эти усадьбы, "дворянские гнезда", понемногу исчезали с лица земли..." (см. наст, изд., т. IV, стр. 53). Образ "гнезда" в применении к собственной судьбе Тургенева неоднократно встречается в письмах его к разным адресатам (см. Т, Письма, т. 1, стр. 41).
   Расширительное значение названия "Дворянское гнездо", оттенявшее социальную принадлежность действующих лиц романа, было замечено в критике П. В. Анненковым, который усмотрел в этом названии оттенок горькой иронии писателя по отношению к кругу поместного дворянства {П. В. Анненков. "Дворянское гнездо". Роман И. С. Тургенева. -- P Вести, 1859, т. XXII.No8. стр. 532.}. Социальный аспект, характерный для "Дворянского гнезда", очевидно, существовал уже и в замысле 1856 года. Сообщая в письме к В. П. Боткину об отказе от прежних замыслов, Тургенев не случайно сопоставляет двух "писателей с тенденциями": одного, якобы уходящего со сцены, т. е. самого себя; и второго, пришедшего ему на смену -- M. E. Салтыкова-Щедрина, автора "Губернских очерков".
   Новые упоминания о "Дворянском гнезде" в переписке Тургенева появляются только в конце 1857 г. 22 декабря ст. ст.
   1857 г. Тургенев, незадолго до того окончивший "Асю", в письме к Е. Е. Ламберт рассказывает о своих новых литературных замыслах: "Я теперь занят другою, большою повестью, главное лицо которой -- девушка, существо религиозное..." 1/13 января
   1858 г. в письме к Панаеву Тургенев обещает привезти повесть к маю; 18/30 января сообщает о том, что он занят большой повестью, Некрасову ("план ее известен Боткину и весьма им одобрен...") и в письме ему же от 27 марта/8 апреля обещает привезти свою "штуку" весной (Т, Письма, т. III, стр. 179, 186, 190,208).
   Все это время Тургенев жил в Риме, где, по словам писателя, застали его первые вести о намерении правительства освободить крестьян. Вести эти горячо были встречены соотечественниками, находившимися тогда в Риме вместе с Тургеневым (В. А. Черкасский, Н. Я. Ростовцев, В. П. Боткин и другие), -- устраивались сходки, произносились речи, обсуждалась идея создания специального журнала для освещения важнейших сторон "жизненного вопроса" (Т, Письма, т. III, стр. 544, 546). Тургенев и сам пишет в это время "Записку об издании журнала "Хозяйственный указатель"". Весной 1857 г. писатель отправляется в путешествие по Италии, посещает Германию и Францию; в начале мая он едет в Лондон к Герцену и только 27 мая (8 июня) 1858 г. возвращается в Россию.
   Напряженная работа над "Дворянским гнездом", самый процесс написания романа начались после возвращения писателя на родину, в спокойной обстановке жизни в Спасском. Но и предшествующий период, насыщенный разнообразными впечатлениями, -- частые переезды в новые места, встречи с многими людьми, беседы с Черкасским, Боткиным, Анненковым, Герценом, с другими современниками, олицетворявшими мысль и дух века; размышления о событиях, происходивших в русской общественной жизни, о развертывавшейся подготовке к освобождению крестьян, о роли дворянства в атом процессе, -- был периодом интенсивного накопления материала и вынашивания основных образов и идей романа.
   П. В. Анненков, встречавшийся с Тургеневым весной 1858 г. в Дрездене, так характеризует в своих воспоминаниях этот этап, весьма знаменательный в истории создания романа: "^Дворянское гнездо" зрело в уме Тургенева <...> Тургенев обладал способностью в частых и продолжительных своих переездах обдумывать нити будущих рассказов, так же точно, как создавать сцены и намечать подробности описаний, не прерывая горячих бесед кругом себя и часто участвуя в них весьма деятельно" (Анненков, стр. 424). Первое сообщение из Спасского о "Дворянском гнезде" мы находим в письме Тургенева к Н. X. Кетчеру от 30 июня/12 июля: "...Я охочусь (не совсем удачно) и работаю много -- тоже не знаю -- удачно ли?" Более подробно рассказывается о том же в письме к П. Виардо от 30 июля/Il августа 1858 г.: "Вот что я делал в течение прошедших девяти дней: я много трудился над романом, который начал и надеюсь окончить к наступлению зимы". И далее: "Я упомянул Вам о романе, который начал писать. Как бы я был счастлив, если бы мог изложить Вам его план, представить характеры, поставленную мною перед собой цель и проч. <...> Я чувствую себя в настроении для работы, а между тем жар молодости уже покинул меня; я пишу с каким-то удивительным для себя спокойствием: лишь бы оно не отразилось на самом произведении!" (Т, Письма, т. III, стр. 226, 230-231, 421).
   Затем сообщения о романе, как и вообще деятельная переписка, прерываются почти на месяц, -- очевидно, в это время и шла самая горячая и безотрывная работа писателя. 25 августа/6 сентября Тургенев пишет А. В. Дружинину: "Я прибуду в Петербург -- если буду жив и здоров -- к 20-му октября. Надеюсь окончить к тому времени довольно большую вещь, над которой сижу теперь, -- и подвергну ее на суд ареопага, который будет состоять из Вас, Боткина (он тоже хочет вернуться), великого Анненкова и Писемского" (там же, стр. 234). А 17/29 сентября в письме Н. А. Некрасову Тургенев отодвигает возможный срок свидания в Петербурге до последних чисел октября: "Я оттого так долго намерен здесь пробыть, что мне не хочется выехать, не кончивши большой повести (вдвое больше "Рудина"), -- которую я писал в теченье лета", -- добавляет он (там же, стр. 236).
   11/23 октября этот срок -- конец октября -- снова отодвигается писателем. "Я буду в Петербурге -- если бог даст -- к 8 ноября и привезу повесть", -- сообщает он Некрасову, с которым ведет переговоры о согласии напечатать "Дворянское гнездо" в "Современнике" при условии, если Некрасов вернет Тургеневу "позволение печатать 2-ое издание "Записок охотника"" (Т, Письма, т. III, стр. 243, 575, примеч. 4).
   Точных сведений о дате приезда Тургенева в Петербург в 1858 г. нет, но, судя по его переписке, это произошло около 10 ноября ст. ст. (см. Т, Письма, т. III, стр. 249-252). О том, как складывалась дальше работа над романом, можно судить по отрывочным сведениям, содержащимся в письмах, в воспоминаниях литературных друзей Тургенева и по состоянию черновой рукописи. В один из декабрьских предновогодних понедельников 1858 г. (вернее всего, это было 8 декабря ст. ст. -- ср. Т, Письма, т. III, стр. 253 и 581 ) Тургенев сообщил E. E. Ламберт о том, что его новая повесть, как он чаще всего называет "Дворянское гнездо", уже читалась и обсуждалась друзьями. "Анненков за меня (так как у меня нет голоса) прочел мою повесть моим литературным собратьям; они остались вообще довольны -- но я хотел бы услышать суд не литератора, именно Ваш суд". Из той же записки мы узнаем, что рукопись романа еще не была отправлена в журнал, но автор явно спешил это сделать ("теперь придется ее отдать в печать, не подвергнув ее Вашему суду; по крайней мере я надеюсь быть в состоянии привезти Вам корректурные листы <...> и, в случае надобности, сделаю перемены").
   Следовательно, основные доделки и "перемены" были уже к этому времени осуществлены и прежде всего -- правка, которую повлекло за собой дружеское обсуждение романа в литературном "ареопаге". Во всяком случае 10/22 декабря 1858 г. Тургенев уже сообщал Каткову, что он принялся за другую вещь -- за статью "Гамлет и Дон-Кихот", которая с 1856 г. писалась параллельно с "Дворянским гнездом" (точнее -- Тургенев постоянно обращался то к ней, то к "Дворянскому гнезду" после окончания работы над "Фаустом", "Поездкой в Полесье", "Асей"). По-видимому, и на этот раз писатель обратился снова к статье после завершения работы над "Дворянским гнездом". Зная, когда состоялось чтение, и памятуя, что 1 января 1859 г. было получено уже цензурное разрешение на тот номер журнала, где печатался роман (это значит, что произведение должно было поступить в редакцию около середины декабря {В письме Н. А. Добролюбова к С. Т. Славутинскому от 14 (26) декабря 1858 г. сообщается о том, что роман Тургенева получил одобрение "всех читавших" и что сам Добролюбов "читал пока лишь несколько глав, которые действительно производят сильное впечатление" ("Огни", кн. 1. Пг., 1916, стр. 39). Из этого сообщения видно, что к 14 (26) декабря рукопись романа была уже перебелена, читалась и, по всей вероятности, была уже сдана в редакцию "Современника", где Добролюбов и начал с ней знакомиться.}), мы можем установить время работы Тургенева над основным текстом романа на ее втором, наиболее значительном этапе.
   Точных сведений о дате этого чтения не сохранилось, но по совокупности довольно расплывчатых хронологических свидетельств И. А. Гончарова ("однажды осенью", после возвращения Тургенева в Петербург, но не сразу, как все ожидали, а некоторое время спустя -- из-за болезни писателя) {Гончаров. Необыкновенная история, стр. 19.}, П. В. Анненкова ("В один зимний вечер" -- 1858 г.) {Анненков, стр. 425.}, а также по названному выше письму Тургенева к E. E. Ламберт можно заключить, что коллективное чтение и обсуждение литераторами "Дворянского гнезда" состоялись в конце ноября -- начале декабря 1858 г.
   В литературу, посвященную "Дворянскому гнезду", вкрались и долгое время служили источником для различных умозаключений ошибочные сведения о дате чтения, состоявшегося якобы 28 и 29 декабря ст. ст. 1858 г. {В письме к А. В. Дружинину от 25 августа/6 сентября 1858 г. Тургенев называет желательных участников обсуждения нового романа, а в письме к П. В. Анненкову от 19 февраля/3 марта 1878 г. вспоминает о тех, кто действительно присутствовал на чтении.} Ошибка эта произошла из-за неправильно понятой записи в "Дневнике" Никитенко, где под датой 28 декабря (суббота) сообщается: "Был у И. С. Тургенева. Он написал новый роман совершенно в художественном направлении. Вот это хорошо! Пора перестать делать из литературы только деловые записки о казусных происшествиях и считать ее исключительно исправительным бичом". Никаких указаний на то, что Никитенко был у Тургенева во время коллективного чтения и обсуждения "Дворянского гнезда", здесь нет, как нет и вообще в мемуарной литературе указаний на то, что Никитенко находился среди присутствовавших на чтении.
   Если судить по словам самого Тургенева {H. M. Гутьяр. Хронологическая канва для биографии Тургенева. -- Сборник Отделения русского языка и словесности ИАН, т. LXXXVII,No2, СПб., 1910, стр. 37; Клемап, Летопись, стр. 102; Т, СС, т. II, стр. 321; А. В. Никитенко. Дневник, т. II. Гослитиздат, 1955, комментарии, стр. 570; комментарии к изданию: Анненков, стр. 629.}, а также по воспоминаниям П. В. Анненкова и И. А. Гончарова, на коллективном чтении, кроме этих трех лиц, присутствовали H. A. Некрасов, В. П. Боткин, И. И. Панаев, С. С. Дудышкин, Н. Н. Тютчев, И. И. Маслов, М. А. Языков, А. Ф. Писемский и А. В. Дружинин {Из сохранившихся свидетельств участников чтения обычно не учитывается письмо А. Ф. Писемского к А. Н. Майкову от 24 ноября ст. ст. 1858 г., где автор, сообщая о многих литературных новостях Петербурга, говорит только о приезде и серьезной болезни Тургенева, ни словом не упоминая о его романе (А. Ф. Писемский. Письма. Изд. АН СССР, М. -- Л., 1936, стр. 127. Литературный архив). Из этого следует, что чтение состоялось не ранее 24 ноября. Близкой датой (26 ноября) кончается последняя запись 1858 г. в неопубликованном "Дневнике" А. В. Дружинина. Здесь тоже упоминаются многие литературные события, встречи и обеды, но ничего не говорится о "Дворянском гнезде" (ЦГАЛИ, ф. 167, он. 3,No108).}.
   Литературный "ареопаг", как его называл Тургенев, отнесся к новому роману писателя чрезвычайно благосклонно. П. В. Анненков в "Литературных воспоминаниях" так рассказывает об этом знаменательном для автора событии:
   "В один зимний вечер 1858 года Тургенев пригласил Некрасова, Дружинина и нескольких литераторов в свою квартиру с намерением познакомить их с новым своим произведением. Сам он читать не мог, нашив себе сильнейший бронхит и получив предписание от врача своего, доктора Шипулинского, не только не читать ничего для публики, но даже и не разговаривать с приятелями. Присужденный к безусловному молчанию, Тургенев завел аспидную доску и вступал посредством нее в беседу с нами, иногда даже очень продолжительную, что с некоторым навыком происходило довольно ловко и быстро. Чтение романа поручено было мне; оно заняло два вечера" {Анненков, стр. 425. Последнее утверждение поддерживается надписью Тургенева на оттиске из журнальной публикации "Дворянского гнезда", подаренном П. В. Анненкову: "Павлу Васильевичу Анненкову на память двукратного чтения в очках во время моей безголосицы. От любящего его автора" (Библиотека ИРЛИ).}.
   По воспоминаниям того же Анненкова, мнением которого Тургенев особенно дорожил {Боясь, что Анненков уедет из Петербурга и не будет участвовать в обсуждении "Дворянского гнезда", Тургенев писал А. В. Дружинину из Спасского 10/22 октября 1858 г.: "Объясните ему, как это будет для меня и неприятно и дорого; употребите Ваше красноречие, пустите в ход лафит, дружбу, ростбиф, литературу, шампанское и обязанность перед отечеством; удержите его в Петербурге, -- и благодарность пламенного сердца да будет Вашей наградой!" (Т, Письма, т. III, стр. 241-242).}, автор был удовлетворен во время обсуждения "всеми отзывами о произведении и еще более кой-какими критическими замечаниями, которые тоже все носили сочувственный и хвалебный оттенок" {Анненков, стр. 425.}. Анненков не приводит самих отзывов -- ни своего, ни других лиц, но из писем и воспоминаний И. А. Гончарова видно, что ряд критических замечаний относился к образу Лизы Калитиной. Он сам называет его "недосказанным, недопетым" в письме к Тургеневу от 28 марта ст. ст. 1859 г. ("Русская старина", 1900, N 1, стр. 13), а позднее передает слова Анненкова, сказанные Тургеневу после чтения: "Анненков ему сказал, что не видно источника ее <Лизы> религиозности -- и тогда Тургенев приделал какую-то набожную няню" {Гончаров, Необыкновенная история, стр. 21.}. Верность этого свидетельства подтверждается тем, что Тургенев действительно после обсуждения написал новую главу для романа о детстве и воспитании Лизы Калитиной (глава XXXV, в автографе она отсутствует).
   О роли Анненкова в создании названной главы рассказывается и в воспоминаниях M. M. Ковалевского. По словам мемуариста, на одном из вечеров, устроенных им для встречи с Тургеневым деятелей литературы и искусства, Тургенев пообещал в следующий раз "прочесть вновь написанный им рассказ: "Я сделаю это, как только рассказ вернется от Анненкова, мнения которого я всегда спрашиваю, прежде чем напечатать что-либо". Послышался окрик: "Ну, какая польза вам в том! Не такой уж Анненков стилист!" Тургенев ответил опять-таки серьезно: "Анненкову я обязан тем, что вставил в "Дворянское гнездо" целую главу, выясняющую, как сложился характер Лизы. Анненков убедил меня, что без этого исход моего романа остается непонятным"" {М. Ковалевский. За рубежом. (Из переписки русских деятелей за границей: Герцена, Лаврова и Тургенева). -- "Вестник Европы", 1914,No3, стр. 229; сходные сведения содержатся в воспоминаниях И. Павловского (Isaac Pavlovsky, Souvenirs sur Tourgueneff. Paris, 1887, гл. XII, стр. 171-172).}.
   Анненков увидел в "самоотречении" Лизы проявление ущербности ее натуры. Тургенев при литературной правке романа уделил большое внимание прояснению своей позиции в этом вопросе, но критик был не вполне удовлетворен результатами.
   На том же собрании литераторов разыгрался известный эпизод объяснения между Тургеневым и Гончаровым, заподозрившим автора "Дворянского гнезда" в плагиате {О конфликте между Тургеневым и Гончаровым, обострившемся в период создания романа "Накануне" и приведшем к третейскому суду писателей, см.: Гончаров, Необыкновенная история; Гончаров и Тургенев; Анненков, стр. 441; Л. Н. Майков. Ссора между И. А. Гончаровым и И. С. Тургеневым в 1859 и 60 годах. -- "Русская старина", 1900,No1, стр. 5-23; Д. Д. Минаев. Стихотворение "Парнасский приговор". -- "Искра", 1860,No19.}.
   Болезненно мнительный Гончаров увидел в романе Тургенева "сжатый, но довольно полный очерк "Обрыва"", программу которого он читал Тургеневу в 1855 г. По утверждению писателя, "основанием" романа Тургенева взята была развернутая в плане "Обрыва" глава о предках Райского, "сколком" с Райского явились якобы образы Лаврецкого и Паншина, заимствованными считал Гончаров также образы Лемма, Михалевича и Марфы Тимофеевны. Особенное раздражение Гончарова вызвало сходство некоторых черт Лизы и Веры (религиозность, отношения Лизы с Марфой Тимофеевной и Веры с бабушкой). Тургенев отвел обвинения Гончарова, но по его просьбе изменил в рукописи некоторые детали повествования. Так, первоначально в сцене объяснения Лизы и Марфы Тимофеевны, когда старушка упрекает Лизу за ночное свидание с Лаврецким в саду (конец главы XXXVIII), проскальзывал намек на "падение" девушки. В черновой редакции рассказывалось подробнее о страданиях Лизы, нравственное чувство которой подверглось суровому испытанию. После Слов: "...как грубо коснулись чужие руки ее заветной тайны!" (стр. 254, строка 10) следовал текст: "Но она ни в чем себя винить не могла, и Лаврецкий стал ей еще дороже. Ее любовь к нему не боялась ничего, ни даже и укоров. Она сильно и крепко привязалась к нему". Эти строки густо зачеркнуты чернильными петлями и вместо них под соответствующим значком на полях записан новый вариант, также затем зачеркнутый: "Вдруг все раскрыто, все вырвано наружу, о чем она сама еще так недавно ничего не ведала". На том же листе автографа зачеркнуто: "она отдалась ему" (первый вариант строк: "она уже колебаться не могла; она знала, что любит, и полюбила честно, не шутя" -- стр. 254, строки 14-16). Все зачеркнутые строки сами по себе не имеют прямой аналогии в романе Гончарова, но если допустить, что они связаны с первоначальным замыслом Тургенева усугубить нравственную трагедию Лизы противоречием между ее строгими нравственными, принципами и ее беззащитностью перед натиском подлинной страсти, то можно найти сходство в любовных ситуациях, послуживших предметом объяснений между Лизой и Марфой Тимофеевной в "Дворянском гнезде" и между Верой и бабушкой в "Обрыве" {В тексте "Дворянского гнезда" Лиза дважды объясняется с Марфой Тимофеевной. О первом объяснении говорилось выше; во втором случае Марфа Тимофеевна просит у племянницы прощения за свои несправедливые упреки (конец главы XXXIX). М. К. Клеман, не видевший автографа, выразил предположение, что Тургенев произвел правку по просьбе Гончарова во втором из названных эпизодов (И. С. Тургенев. Рудин. Дворянское гнездо. "Academie", M. -- Л., 1933, стр. 493; эта гипотеза в виде утверждения повторена в комментариях к "Дворянскому гнезду": Т, СС, т. II, стр. 321). Однако автограф не подтверждает этого предположения. На л. 192 в соответствующем месте текста нет никаких сокращений и вычерков.}.
   Об этом сходстве и говорит Гончаров в своих воспоминаниях: "Когда я заметил ему (Тургеневу), отчего ж он не приводит в письме {За объяснением после чтения "Дворянского гнезда" последовал обмен письмами между Гончаровым и Тургеневым. Упоминаемое Гончаровым письмо Тургенева не сохранилось.} о падении Веры (в плане она называлась у меня Еленой), о сценах между ею и бабушкой, он замялся: ему, очевидно, не хотелось упоминать об этом -- по будущим своим соображениям. Но нечего делать -- упомянул" {Гончаров, Необыкновенная история, стр. 23, а также Гончаров и Тургенев, стр. 37-38.}.
   В письмах Гончарова к Тургеневу от 28 марта/9 апреля 1859 г. и от 27 марта/8 апреля 1860 г. прямо названа исключенная Тургеневым сцена. В первом из них говорится: "Разбор и переписку моих ветхих лоскутков взяла на себя милая больная <С. А. Никитенко>. "Это займет меня", -- говорит она. Она до слез была тронута тою сценой бабушки с внучкой, сценой, в пользу которой вы так дружески и великодушно пожертвовали похожим на эту сцену, но довольно слабым местом Вашей повести, чтобы избежать сходства" {Гончаров и Тургенев, стр. 34.}.
   Во втором письме -- снова о той же сцене: "...я, при появлении "Дворянского гнезда", опираясь на наши старые приятельские отношения, откровенно выразил Вам мысль мою о сходстве этой повести с сюжетом моего романа, как он был Вам рассказан по программе. Вы тогда отчасти согласились в сходстве общего плана и отношений некоторых лиц между собой, даже исключили одно место, слишком живо напоминавшее одну сцену, и я удовольствовался" {Там же, стр. 31. В "Литературных воспоминаниях" П. В. Анненкова также есть рассказ о том, что Тургенев "согласно с указанием И. А. Гончарова, выключил из своего романа одно место, напоминавшее какую-то подробность" (Анненков, стр. 441).}.
   Следы устранения из текста другой детали, раздражившей Гончарова, сохранились в том месте автографа, где рассказывается о старинном доме Лаврецких в Васильевском и, в частности, о семейных портретах. В окончательной редакции дано описание одного портрета -- прадеда Лаврецкого Андрея (глава XIX). А в автографе вначале упоминались три портрета (прадеда Андрея, деда Петра и его жены Анны Павловны), затем четыре портрета (без указания имен), и, наконец, автор остановился на одном портрете. Судя по дальнейшей переписке, Гончарову были известны варианты, предшествующие окончательному. Они и вызвали его подозрительность. Отвечая на объяснения Тургенева, пытавшегося, вероятно, доказать, что родословная Лаврецких, сходная во многих деталях с историей рода Лутовиновых (см. об этом нише), была осуществлением давно намеченного замысла, Гончаров писал: "Вы могли говорить об этом очень давно, и все это ничего не значит. У меня и в бумагах есть коротенькая отметка о деде, отце и матери героя. Но говорить о четырех портретах предков (из письма) вы не могли..." {Письмо Гончарова к Тургеневу от 28 марта/9 апреля 1859 г. (Гончаров и Тургенев, стр. 29).}
   Правка Тургенева в автографе, внесенная им при переработке романа, не ограничивалась отдельными исправлениями, сделанными в связи с тем или иным критическим замечанием. Она представляет собой систему дополнений и изменений, углублявших основные идеи романа и оттенявших то новое, что появилось в отношении автора к издавна волновавшим его проблемам счастья, любви, долга, самопожертвования в конкретных исторических условиях конца 50-х годов. Изменения эти заключаются в следующем.
   На полях в виде вставки записана наиболее значительная часть спора Михалевича с Лаврецким -- 24 строки, содержащие упреки в адрес Лаврецкого за эгоизм, цинизм, безверие и "постыдное", сознательное бездействие. Здесь же формулируется понятие "дела", которым "необходимо заниматься на земле" (основная идеологическая проблема эпохи). Автором вписана фраза: "умолял его [смело] серьезно заняться [своими крестьянами] бытом своих крестьян" -- совет Михалевича, осуществленный затем в деятельности Лаврецкого.
   В разговоре тех же лиц о нравственных качествах деятеля добавлена фраза о "нравственном вывихе" Лаврецкого, записанная ранее на полях в виде программы с пометами "NB" и "Главное". Тургенев вписывает также строки, вложенные в уста Михалевича, о происхождении Лаврецкого от материкрестьянки ("благодари бога, что и в твоих жилах течет честная плебейская кровь"). Писатель упорно оттеняет вставками важное для него обстоятельство -- мужицкие черты в характере Лаврецкого. Говоря о сходстве Лаврецкого с матерью (глава VII), Марфа Тимофеевна произносит: "Ну, а молодец ты, молодед; чай, по-прежнему десять пудов одной рукой поднимаешь?" (стр. 147). Фраза: "а ты, Федюшка, дай мне руку" также вставлена. В дальнейшем Тургенев еще усиливает это место "богатырскими" ассоциациями. Он добавляет после слова "руку": "О! да какая же она у тебя толстая! Небось с тобой не упадешь". (В автографе это дополнение отсутствует, оно сделано, очевидно, в наборной рукописи или в корректуре.) В главе XVI к фразе "избить ее до полусмерти" (реакция Лаврецкого на измену жены) автор добавляет вставкой: "по-мужицки" (стр. 175). Через страницу -- аналогичное дополнение: "Вы со мной напрасно пошутили; прадед мой мужиков за ребра вешал, а дед мой сам был мужик" (стр. 176). В главе XVII -- снова вставка на ту же тему. Во фразе: "Марья Дмитриевна с неудовольствием посмотрела ему вслед и подумала: "Экой тюлень, мужик!.."" слово "мужик" добавлено позднее.
   Дополняя характеристику Лаврецкого сопоставлением с Михалевичем, Тургенев в то же время вносит дополнительные штрихи и в его портрет. В тексте появляются 9 дополнительных строк, характеризующих бедность Михалевича, его дурные привычки, вызванные полуголодным существованием, его пренебрежение к одежде и по контрасту -- его преданность идеалу, во имя которого он готов подвергаться всем возможным лишениям. В этих дополнениях обнаруживается текстуальное сходство с характеристикой Дон-Кихота в статье Тургенева о "Гамлете и Дон-Кихоте".
   Михалевич относится к эпизодическим персонажам, посвященные ему страницы занимают скромное место в романе, но вокруг этого образа сконцентрированы основные проблемы произведения -- самая волнующая проблема конца 50-х годов: "Что делать?", крестьянский вопрос и социально-этическая проблематика. Тот же круг вопросов разрешался и в статье "Гамлет и Дон-Кихот". Впервые на сходство Михалевича и тургеневского Дон-Кихота обратили внимание А. И. Незеленов (Тургенев в его произведениях. СПб., 1885, стр. 138) и А. Д. Галахов в статье "Сороковые годы" (Историч Вест, 1892,No1, стр. 143). Кроме замеченных идейных параллелей между этими двумя образами, может быть, следовало бы еще отметить такие черты внешнего "дон-кихотства" в Михалевиче, как его облик ("человек высокого роста и худой", "окутанный в какой-то испанский плащ с порыжелым воротником и львиными лапами вместо застежек"), как его беззаветная влюбленность в "таинственную и чернокудрую" красавицу, сомнительная репутация которой не мешала ей быть воспетой стихами, достойными прекрасной Дульцинеи. Автограф свидетельствует о том, что Тургенев сознательно вводил и подчеркивал черты сходства между Михалевичем и Дон-Кихотом. Основную самохарактеристику Михалевича: "я по-прежнему верю в добро, в истину; но я не только верю, -- я верую теперь, да -- я верую, верую" -- Тургенев усиливает двукратным повторением: он вставляет слова "нет в тебе веры, нет теплоты сердечной" в реплику Михалевича, упрекающего Лаврецкого в вольтерьянстве (стр. 203), и фразы: "Помещик, дворянин -- и не знает, что делать! Веры нет, а то бы знал; веры нет -- и нет откровения" в разговор о предстоящей деятельности Лаврецкого (стр. 204).
   Лучшим авторским комментарием к этим высказываниям Михалевича является следующее место статьи "Гамлет и Дон-Кихот": "Что выражает собою Дон-Кихот? Веру прежде всего; веру в нечто вечное, незыблемое <...> в истину, находящуюся вне отдельного человека, не легко ему дающуюся, требующую служения и жертвы". И в другом месте: "...он верит, верит крепко и без оглядки. Оттого он бесстрашен, терпелив, довольствуется самой скудной пищей, самой бедной одеждой...".
   Трудно не заметить сходства этих слов с характеристикой Михалевича в романе, с описанием признаков и привычек его застарелой бедности: изношенной одежды, неопрятности, жадности к еде. И все это -- в сопоставлении с его несокрушимым идеализмом и искренними заботами о судьбах человечества, о собственном призвании (стр. 204). Важно отметить, что эти детали характеристики Михалевича вписаны Тургеневым на полях рукописи.
   Несомненна симпатия, с которой писатель относится к Михалевичу, несмотря на смешные его черты. В статье мы находим объяснение и этой особенности авторского отношения: "...в донкихотстве нам следовало бы признать высокое начало самопожертвования, только схваченное с комической стороны" ("чтобы гусей не дразнить", -- добавляет автор в другом месте). По мысли Тургенева, "крепость нравственного состава" Дон-Кихота придает "особенную силу и величавость всем его суждениям и речам, всей его фигуре, несмотря на комические и унизительные положения, в которые он беспрестанно впадает". "Он знает в чем его дело, зачем он живет на земле, а это -- главное знание". На стороне Михалевича, энтузиаста и мечтателя, -- силы прогресса, "без них бы не развивалась история". И наконец еще одна деталь, свидетельствующая о намеренном сопоставлении писателем Михалевича с Дон-Кихотом. Глава о Михалевиче кончается, как известно, сентенцией о доброте как важном элементе нравственного облика человека: "Будь только человек добр -- его никто отразить не может" (в рукописи первоначально было: "Михалевич был добряк"). Статья -"Гамлет и Дон-Кихот" также завершается этой мыслью применительно к Дон-Кихоту. Автор приводит в этой связи подлинное имя своего героя Alonso ei Bueno, что и переводится как Алонзо добрый.
   Другая значительная категория авторских вставок в текст романа объединяется темой религии. Писатель делает множество вставок на полях автографа и на отдельных страницах, касающихся идей христианской морали, понятий смирения и долга, философских и культовых основ религии. Вставки эти по содержанию распадаются на две разные части. Одна из них, теснее всего связанная с образом Лизы Калитиной, оттеняем этическую сторону религиозности, способствующей воспитанию нравственной цельности, твердости убеждений, готовности к самопожертвованию во имя блага ближних, -- воспитывающей в конечном счете чувство родины. Характерны испещренные вставками страницы, где описывается молитва обездоленных людей, ищущих в церкви утешения (стр. 230, 281). Писатель дополнительно вводит в текст диалог между Лаврецким и Лизой о значении религии в истории человечества, о смысле христианства (стр. 210); делает большую вставку о патриотизме и народолюбии Лизы (стр. 234), заключающую сцену спора Лаврецкого и Паншина (весь монолог Паншина, обнаруживающий его прозрение к России и поверхностное западничество, также вписан на полях автографа); вставлена мотивировка решения Лизы уйти в монастырь ("Я все знаю, и свои грехи, и чужие, и как папенька богатство наше нажил; я знаю все. Все это отмолить, отмолить надо" {Вставлено подчеркнутое курсивом.}, стр. 286). Неоднократно уточняются в тексте те места, где говорится о религиозных расхождениях Лаврецкого и Лизы. В этом смысле обращает на себя внимание последовательность правки в описании "молитвы" Лаврецкого во время обедни, на которую он пришел по просьбе Лизы после известия о смерти Варвары Павловны (конец главы XXXI). Уже в первоначальном варианте текста говорилось, что Лаврецкий, давно не посещавший церкви и не обращавшийся к богу, не произносил и теперь никаких молитвенных слов, а только проникся чувством смирения и умиления при воспоминании о детской своей вере в ангела-хранителя. Далее в автографе следовал текст: "Много лет прошло с тех пор, снова его души коснулся ангел, и он знал, он чувствовал его увлекающую и недремлющую руку". Затем Тургенев решительно зачеркивает этот текст и добавляет детали, как бы оправдывающие умиление Лаврецкого и объясняющие его состояние внешними впечатлениями. Автор вписывает: "Ему было и хорошо и немного совестно. Чинно стоявший народ, родные лица, согласное пение, запах ладану, длинные косые лучи от окон, самая темнота стен и сводов -- все говорило его сердцу" (стр. 227). При дальнейшей отделке этого места, уже не в автографе, он еще раз добавляет: "он без слов даже не молился". А в главе XXXIV вписывает не вызывающую сомнений фразу: "В одном только они расходились; но Лиза втайне надеялась привести его к богу" (стр. 234).
   Тургенев подчеркнул стихийно возникшее стремление Лаврецкого вырваться из круга христианских представлений о долге смирения, отрицавших право человека на счастье. Особенно характерна правка в сцене объяснения Лизы и Лаврецкого перед приглашением Калитиных в Васильевское (глава XXIV, стр. 199). Первоначально в автографе разговор о женитьбе Лаврецкого занимал всего три строки:
   "Зачем же вы женились на ней, -- прошептала Лиза и потупила глаза.
   Лаврецкий быстро встал со стула.
   -- Не сердитесь, простите меня, -- торопливо произнесла Лиза".
   Затем автор дополняет ответ Лаврецкого рассказом о своей неопытности и вводит реплику Лизы о необходимости "исполнять наш долг", которую, снова заключает словами: "Лаврецкий быстро поднялся со стула" (см. варианты чернового автографа к стр. 199, строки 17-29).
   Возвратившись к этому месту при доработке, Тургенев сделал на полях против последней фразы помету с восклицательным знаком: "Злее!". В соответствии с этой пометой рассуждение Лизы о долге он заменяет известными нам по окончательному тексту словами: "но тогда надо будет покориться; я не умею говорить, но если мы не будем покоряться...", а фразу "Лаврецкий поднялся со стула" заменяет более резкой: "Лаврецкий топнул ногой". В дальнейшем Тургенев еще усиливает реакцию Лаврецкого на слова Лизы, вставив слова "стиснул руки" (в автографе этих слов нет). В этом же смысле характерно дополнение в главе XXIX (разговор Лаврецкого с Лизой о Паншине), где Тургенев вписывает в реплику Лаврецкого "Умоляю вас, не выходите замуж без любви" слова: "по чувству долга, отречения что ли... Это то же безверие".
   Имеются в автографе и другие вставки, относящиеся также к религиозной проблематике, но отличающиеся совсем другой, сатирической тональностью. ХК таким вставкам, появившимся в тексте романа на последней стадии работы писателя, относится, в частности, описание суетной набожности барства в сцене всенощной в доме Калитиных (глава XXXII).
   Изменения, вносившиеся Тургеневым в текст романа во второй половине декабря и уже не попавшие в черновой автограф, продолжали намеченную писателем ранее перестройку основных образов романа. Так, в текст романа введены отсутствующие в автографе разговор Лаврецкого и Лизы о христианстве (стр. 210-211, строки 33-4), второй разговор тех же лиц о боге (стр. 219, строки 6-8) и упоминавшаяся уже выше глава о народных источниках религиозности героини (стр. 233-244); соответственно вставлена фраза об "Агашиных следах в Лизе" на стр. 286 (строка 4).
   Из приведенных примеров видно, что самым значительным изменениям в процессе создания "Дворянского гнезда" подвергся образ Лизы Калитиной. Иными стали не только отдельные черты ее облика, видоизменился самый замысел этого персонажа. В первоначальном слое черновой рукописи почти отсутствовала интеллектуальная характеристика героини, зато значительно рельефнее выделялись черты, оттенявшие ее милую женственность: "чистая женская душа", кротость смирения, мягкая набожность, взгляд "честный и невинный", "доброе молодое лицо", "чистый, несколько строгий профиль", голос "тихий", "говоривший простые, добрые вещи", движения исполнены "ласковой важности", "и так легко ходит". Эта "ангелоподобность" облика Лизы подчеркивалась в тексте словами Лаврецкого: "Вы добры, как ангел" (гл. XXVI), "Вы, ангел по-прежнему" (гл. XXIX). Автохарактеристика Лизы ("у меня своих слов нету", гл. XXVI) подтверждалась авторским текстом. В окончательной редакции текста сохранилась фраза о "редких замечаниях и возражениях" Лизы в разговорах с Лаврецким и о том, что она "так мило, так внимательно" умела его слушать. Это -- следы первоначального намерения автора показать Лизу в основном через ее поступки, а не через ее слова. Рассуждения Лаврецкого о боге, о любви, о долге, адресованные Лизе, в первом слое черновой рукописи завершались лишь краткими авторскими ремарками: "Лиза вздохнула", "Лиза побледнела", "Лиза взглянула" и т. п. Но постепенно Тургенев насыщает текст деталями, свидетельствующими о силе ее характера, об уме и о самостоятельности ее взглядов. Лиза начинает возражать Лаврецкому. Вписываются фразы: все тело ее слегка затрепетало, но она не замолчала", "продолжала Лиза, как будто не расслышав его" (гл. XXTV, стр. 198). Вписываются, как уже говорилось, и сцены споров Лаврецкого с Лизой, в которых она порицав! слабости Лаврецкого, требует от него объяснения его поступков, вступает с ним в разговор о христианстве, утверждает свое понятие долга.
   Обещание Лизы помолиться за Лаврецкого первоначально вызывало у него лишь реакцию "умиления" ее добротой. Затем Тургенев вставляет в текст рассуждение Лизы о смерти в ее христианском осмыслении и слова об "умилении" заменяет словами о "невольном удивлении" (стр. 210).
   С каждой вставкой образ Лизы все усложняется и все полнее выражает отношение Тургенева к ее нравственным исканиям.
   Еще в Э57 году, в цитировавшемся выше письме к E. E. Ламберт, Тургенев, говоря, что к героине новой его повести он был приведен "наблюдениями над русской жизнью", добавлял: "...не скрываю от себя трудности моей задачи, но не могу отклонить ее от себя" (Т, Письма, т. III, стр. 179).
   Трудность заключалась в том, что мотивы, настойчиво звучавшие у Тургенева в произведениях середины 50-х годов (смирение перед "неодолимыми" стихиями природы и общественной жизни, культ самопожертвования в борьбе между естественными стремлениями человека и веригами долга), вступили в сложное противоречие с историческими условиями конца 50-х годов. В поисках тех нравственных начал, которые способствовали, по его мнению, формированию сильной и цельной, стойкой и самоотверженной натуры, Тургенев и в "Дворянском гнезде" обращается к религии как к источнику национальных и народных по своему характеру этических традиций, но как писатель-реалист он не мог не видеть тех антиобщественных, реакционных тенденций, которые были заложены в догмах христианской морали. Отсюда в романе столь контрастное изображение народной и барской религиозности. Отсюда же те колебания в авторском отношении к образу героини, которые так очевидны при сопоставлении этических убеждений Лизы и Лаврецкого.
   Называя "безверием" Лизино отречение от счастья, Лаврецкий всем своим опытом убеждает Лизу исключить из понятия долга самопожертвование в любви. "Поверьте мне -- я имею право это говорить: я дорого заплатил за это право" (стр. 222 -- вписано). Так рассуждает человек, для которого проблема долга является основной проблемой, а чувство веры -- веры в истину, в высокий идеал -- основной потребностью. Только из этого примера видно, какой сдвиг произошел в отношении Тургенева к тем вопросам, которые ставились и по-иному разрешались в "Фаусте" и "Асе" {Ср. в "Фаусте" (стр. 50): "...жизнь не шутка и не забава, жизнь даже не наслаждение... жизнь -- тяжелый труд. Отречение, отречение постоянное -- вот ее тайный смысл, ее разгадка; не исполнение любимых мыслей и мечтаний, как бы они возвышенны ни были, -- исполнение долга, вот о чем следует заботиться человеку; не наложив на себя цепей, железных цепей долга, не может он дойти, не падая, до конца своего поприща".}.
   Лаврецкий не отказывается от счастья, он видит его в гармоническом сочетании естественных влечений и общественно-полезной деятельности: "...Лиза не чета той: она бы не потребовала от меня постыдных жертв; она не отвлекла бы меня от моих занятий; она бы сама воодушевила меня на честный, строгий труд, и мы пошли бы оба вперед к прекрасной цели" (стр. 226). В этих мечтах нет философии отречения, нет противопоставления понятий счастья и долга, любви и "дела". Только вмешательство враждебных обстоятельств, косной среды, антигуманных нравственных законов, категорий не вечных и подлежащих изменению, заставляет Лаврецкого смириться. Но когда совершился, наконец, перелом в его жизни, когда "он действительно перестал думать о собственном счастье, своекорыстных целях", когда стал хорошим хозяином, он, почувствовав себя конченым человеком, уже ушел с исторической сцены. В самой сюжетной ситуации не утверждение, а критика аскетического самоотречения, и первым доказательством этого служит написанный Тургеневым позднее роман "Накануне", доказывающий возможность гармоничного сочетания чувства свободной любви и гражданского долга.
   Во многом предвосхитила образ Лизы Калитиной героиня повести Тургенева "Ася": она напоминает Лизу и своей нравственной чистотой, и правдолюбием, и способностью к сильным всепоглощающим страстям. И она, как Лиза Калитина, воспитана в духе народных национальных традиций, и она мечтает "пойти куда-нибудь далеко, на молитву, на трудный подвиг". Но, напоминая Асю, Лиза Калитина не повторяет ее. Образ любимой героини Тургенева является развитием заветных мыслей писателя, возникших еще в 1856 г., но значительно усложнившихся в4 период создания "Дворянского гнезда". Тургенев не только восхищается Лизой, но и судит ее. Он видит не только сильные стороны ее нравственных убеждений, но и губительную силу воспитавших ее религиозных устоев. Не только женственная, но и сильная, не только чувствующая, но и размышляющая, Лиза уходит в монастырь, никому не принеся счастья своим поступком. Более того, жестокая непреклонность ее религиозных убеждений нравственно обезоруживает Лаврецкого. А между тем в характере Лизы заложены силы, которые могли бы найти лучшее применение. Ее твердость духа и высокое представление о долге граничат с непримиримостью и подвижничеством. Чуждая эгоизма, она уходит в монастырь не только в порыве отчаяния за свою судьбу, но и в надежде исправить зло на земле. Гражданские эти черты тесно связаны с патриотизмом и демократизмом Лизы, с ее близостью к народной русской жизни {С. М. Степняк-Кравчинский в предисловии к английскому переводу "Дворянского гнезда" писал о Лизе как о натуре не выдающейся, но русской и милой сердцу своей нравственной силой и красотой. Критик отмечал, что "в этой серьезной девственной душе скрыты великие задатки будущего, и что страна, в которой мужчины могут рассчитывать на поддержку таких женщин, имеет право надеяться на лучшую долю" (Собрание сочинений, ч. VI. СПб., 1908, стр. 229).}. Не случайно Тургенев так подробно рассказывает о детстве Лизы, о духовном влиянии на нее крестьянской женщины Агафьи, которая воспитывала подрастающую душу не сказками, а рассказами о житии "святых мучеников", которые "даже царей не боялись".
   От решительного разрыва Лизы со средой, от независимости ее чувств и поступков -- один шаг до судьбы Елены Стаховой {В статье А. И. Белецкого "Тургенев и русские писательницы 30-60-х гг.", посвященной выяснению реальных источников литературных образов Тургенева, говорится: "Судьба охотно сводила Тургенева с самыми яркими и противоположными друг другу женскими личностями его эпохи: в 1848 г. она познакомила его с Н. А. Герцен, у которой так много общего -- насколько мы можем судить теперь -- и с Лизой Калитиной, и с Еленой Стаховой..." (Творч путь Т, Сб, стр. 139).}.
   Именно так понял Лизу и Гончаров, обеспокоенный ее сходством с образом Веры, которая в одном из первых вариантов "Обрыва" уходила за Марком Волоховым. Он писал по этому поводу Тургеневу: "...я было обрадовался, когда вы сказали, что предметом задумываемого вами произведения ("Накануне") избираете восторженную девушку, но вспомнил, что вы ведь дипломат: не хотите ли обойти или прикрыть этим эпитетом другой (нет ли тут еще гнезда, продолжения его, т. е. одного сюжета, разложенного на две повести и приправленного болгаром)" {Из письма к Тургеневу от 28 марта/9 апреля 1859 г, (Гончаров и Тургенев, стр. 32).}.
   Изменения, внесенные Тургеневым в освещение центральных персонажей романа, свидетельствуют о том, что многие коренные вопросы, определявшие первоначальный замысел произведения, были додуманы и пересмотрены писателем в ходе работы. И это понятно: произведение, задуманное автором в 1856 году и осуществленное в конце 1858 года, не могло не отразить существенных перемен во взглядах и настроениях писателя. Идеологически между 1856 и 1859 годами у Тургенева пролегает грань, измеряемая не тремя годами, а целым десятилетием: от круга идей, связанных с последствиями реакции после разгрома революции 1848 года -- философского и исторического пессимизма, совершен переход к идеологии конца 50-х -- начала 60-х годов с характерным для нее подъемом политической активности, возрождением надежд на лучшее будущее, новым интересом к этической проблематике эпохи {Связь проблематики "Дворянского гнезда" с эпохой конца 50-х годов замаскирована у Тургенева отсылкой к 1842 году -- времени действия романа. Трудно сказать, чем была вызвана эта маскировка, но важно отметить, что в рукописи указание времени действия появилось на полях в виде вставки в текст, не содержащий вначале хронологических определений, и что 1842 год возник в этой вставке после длительных колебаний автора. Вначале был указан 1850 год, затем последовательно: 1849, 1850, 1845, 1849 гг., и только после этого писатель остановился на 1842 годе.}.
   Перелом в настроениях и взглядах писателя между 1856 и 1859 годами отразился и в переписке его за эти годы, в частности в письмах Тургенева к E. E. Ламберт -- лицу, весьма близкому писателю на протяжении ряда лет и особенно в период создания "Дворянского гнезда".
   В 1856 году письма Тургенева к этой корреспондентке пронизаны настроениями опустошенности, мыслями о суетности человеческих исканий перед лицом смерти, о бессмысленности всякого протеста против зла, об "удовольствии смирения". "Должно учиться у природы ее правильному и спокойному ходу, ее смирению", -- писал Тургенев 10/22 июня 1856 г. И дальше: "У нас нет идеала, <...> а идеал дается только сильным гражданским бытом, искусством (или наукой) и религией" (Т, Письма, т. II, стр. 366).
   В следующие годы, когда политическая обстановка в России резко изменилась в связи с подготовкой к крестьянской реформе, меняется и характер писем Тургенева к E. E. Ламберт. В них нет уже прежнего пессимизма, абстрактно-философских рассуждений. Все помыслы писателя устремлены к родине, к нему возвращается прежняя жажда деятельности -- литературной и общественной.
   3/15 ноября 1857 г. он пишет из Рима: "А что делается у нас в России? Здесь ходят разные противоречащие слухи. Если б не литература, я бы давно вернулся в Россию; теперь каждому надобно быть на своем гнезде. В мае месяце я надеюсь прибыть в деревню -- и не выеду оттуда, пока не устрою моих отношений к крестьянам. Будущей зимой, если бог даст, я буду землевладельцем, но уже не помещиком и не барином". И в том же письме он добавляет: "...я почувствовал желание приняться за работу" (Т, Письма, т. III, стр. 162-164).
   И в следующем письме к Ламберт, от 22 декабря ст. ст. 1857 г. -- снова о России и снова о деле: "Я здесь в Риме все это время много и часто думаю о России. Что в ней делается теперь'' <...> До сих пор слухи приходят все довольно благоприятные; но затруднений бездна, а охоты, в сущности, мало. Ленив и неповоротлив русский человек, и не привык ни самостоятельно мыслить, ни последовательно действовать. Но нужда-- великое слово! -- поднимет и этого медведя из берлоги" (там же, стр. 179). Здесь же писатель сообщает о том, что наблюдения над русской жизнью привели его снова к "Дворянскому гнезду". Как видим, вместе с вопросом "Что делать?", волновавшим всю передовую русскую общественную мысль, перед Тургеневым как писателем со всей силой встал и другой, связанный с первым вопрос: "Кто будет делать?".
   Отчасти эта тема была поставлена Тургеневым уже в "Асе" -- в той мере, в какой вопрос о деятельных силах общества был связан с проблемой "лишнего человека" в новых условиях. Но писатель хорошо понимал, что эту широкую проблему нельзя ограничивать критикой "возящегося с собою лица", а кругозор литератора -- "одним лирическим щебетанием" (из письма к Л. Н. Толстому от 17/29 января 1858 г.). "Я очень рад, что "Ася" тебе понравилась; желаю, чтобы и публике она пришлась по вкусу, хотя время теперь, кажется, вовсе не туда глядит", -- пишет он Некрасову 18/30 января 1858 г., извещая его о ходе работы над новым своим произведением -- "Дворянским гнездом", которым писатель и надеялся ответить на запросы времени.
   Время требовало новой оценки движущих сил истории. Нужно было решить, каким должен и может быть истинный деятель в эпоху назревавшего социально-экономического переворота, причем ответа на этот вопрос писатель искал и в собственных наблюдениях над окружающими его людьми, и в уроках недавнего прошлого, и в современных социальных теориях. В "Дворянском гнезде" нашли отражение различные стороны этой проблемы, но больше всего писателя занимал аспект нравственно-психологический {О сложном соотношении этических представлений Тургенева и социальной проблематики эпохи см. в работах: Г. А. Вялый. "Тургенев и русский реализм", изд. "Сов. писатель". М. -- Л., 1962, гл. V; Г. Б. Курляндская. "Этическая тема в творчестве Тургенева". -- Ученые записки Орловского Гос. педагогического ин-та, т 17. Орел, 1963, стр. 85-129.}.
   В период, когда писалось "Дворянское гнездо", революционно-демократическая критика выступила с рядом статей, по-новому, с социальных позиций освещавших трагедию "лишнего человека", недавнего положительного героя русской жизни.
   Еще в конце 1857 г. Н. А. Добролюбов в рецензии на "Губернские очерки" Салтыкова-Щедрина (С, 1857,No12) писал об "ответственности окружающей среды" за нравственную гибель образованных и одаренных натур, выродившихся в "апатические безличности", спасавшихся в "мефистофельстве", спившихся с кругу или пустившихся в мошенничество. Рецензент писал: "Читатели, конечно, прочли уже "Губернские очерки" и потому, верно, знакомы с некоторыми из талантливых натур, очерченными г. Щедриным. Но не все, может быть, размышляли о сущности этого типа и о значении его в нашем обществе" {Добролюбов, т. I, стр. 185.}. Всем ходом дальнейших рассуждений критик подводит к мысли, что лень, бездеятельность, тунеядство и другие пороки обещавших многое личностей чаще всего обусловлены не природными задатками, а "бессилием противиться внешним условиям", т. е. причинами социальными.
   Более подробно и в применении к творчеству самого Тургенева сущность типа "лишнего человека" и значение его в современном обществе раскрывались в статье Чернышевского "Русский человек на rendez-vous", появившейся в апрельском номере "Атенея" за 1858 г. Статья была посвящена разбору повести Тургенева "Ася", напечатанной в январе того же года в "Современнике", и отвечала на вопрос, могут ли люди, подобные герою этой повести, быть деятелями нового исторического периода.
   Основная беда героя повести "Лея", по мысли Чернышевского, в его прирожденной "неспособности понимать вещи": он не привык понимать ничего великого и живого, потому что слишком мелка и бездушна была его жизнь, мелки и бездушны были "все отношения и дела, к которым он привык".
   Сословная биография героя "и его собратьев", определившая их неспособность к решительным действиям в настоящем, заставляла задуматься и о будущем: "...только их дети и внуки, воспитанные в других понятиях и привычках, будут уметь действовать как честные и благоразумные граждане, а сами они теперь не пригодны к роли, которая даемся им" {Чернышевский, т. V, стр. 172.}. Таков был приговор революционно-демократической критики дворянскому герою как действующему лицу новой исторической формации.
   Тот же вопрос рассматривался и Тургеневым в его романе "Дворянское гнездо", само название которого подчеркивало направленность мысли автора. Как и Чернышевский, Тургенев основывал свое суждение об одном из лучших представителей дворянских гнезд в России не только на его субъективных качествах, но и на тех объективных условиях, которые влияли на формирование личности в типичных для крепостного уклада обстоятельствах. История рода Лаврецких объясняет многое в поведении и духовной ущербности героя, искалеченного воспитанием, растратившего природную энергию на борьбу с самим собой и с враждебной мелочной стихией быта, не нашедшего счастья для себя и не принесшего его никому на земле.
   Как и Чернышевский, Тургенев связывает вопрос "о счастье или несчастье навеки" с понятием гражданской пользы. Не находящие исхода стремления Лаврецкого к гармонической любви в такой же мере значимы для определения его духовной сущности, как и его общественная трагедия: поиски полезного дела и ранний уход с исторической сцены. Тургенев, как и Чернышевский, пришел в своем романе к мысли, что современное поколение дворянской интеллигенции, даже в лице ее лучших представителей, осознавших задачи времени, ближе всего стоящих к народу, наиболее честных и самоотверженных, не способно возглавить силы прогресса -- оно неизбежно должно уступить место "детям и внукам, воспитанным в других условиях и привычках". Таков несомненный смысл заключительных страниц "Дворянского гнезда".
   В черновом автографе романа имеются строки, не вошедшие в окончательный текст эпилога; в них с особенной ясностью проступала мысль автора о зависимости жизнедеятельных сил общества от среды, от исторических обстоятельств. Вместо известных слов Лаврецкого, обращенных к молодому поколению: "...вам не придется, ~ будет с вами" (стр. 293) -- в рукописи сохранился следующий текст: "Вы не заражены своим прошедшим, вас не вывихнули с молодости, вы не узнаете невозвратимых утрат борьбы с самим собою -- вы прямо возьметесь за дело!" И далее: "Примите тайное, безвестное для вас благословение человека, который уже перестал идти, но не перестал глядеть вперед и следить за жизнью" (см. варианты к стр. 293, строки 27-33).
   Более подробно, чем в окончательном тексте, в автографе раскрыто и содержание самого "дела" Лаврецкого, которому он посвятил себя, отказавшись от "собственного счастья, от своекорыстных целей". Лаконичная фраза: "Он, насколько мог, обеспечил и упрочил быт своих крестьян" -- в рукописи является частью обширного периода: "...он обеспечил и упрочил быт своих крестьян, поднял их нравственно, вселил в них, вместе с сознанием упроченной собственности, чувство обязанности и чувство права -- те чувства, которыми до сих пор так еще бедна богатая русская душа" {Это место прочтено в исследовании А. Гранжара неточно, что и привело автора к ошибочному толкованию текста (La comtesse Lambert et "Nid de seigneurs", стр. 221).}.
   В литературе, посвященной "Дворянскому гнезду", высказаны разные точки зрения на то, как реагировал Тургенев на статью Чернышевского "Русский человек на rendez-vous". Прямых высказываний Тургенева по этому поводу не сохранилось. А очевидная общность целого ряда проблем, поставленных в статье Чернышевского и в романе Тургенева, трактуется в одних работах как результат идейного влияния революционно-демократической критики на писателя {М. О. Габель. Роман Тургенева "Дворянское гнездо" в общественно-политической и литературной борьбе конца 50-х годов. -- Ученые записки Харьковского госуд. библиотечного ин-та, 1956, вып. II, стр. 219.}, в других -- как полемический отклик Тургенева на чуждые ему взгляды {Г. Н. Антонова. Чернышевский и Тургенев о "лишних людях". -- В кн.: Н. Г. Чернышевский. Статьи, исследования и материалы, <т.> 3. Саратов, 1962, стр. 92-106.}.
   Высказанные точки зрения не исключают друг друга. Тургенев не мог принять и не отразил в "Дворянском гнезде" революционную программу демократов, предусматривающую полную смену руководящих классов; оставаясь на позициях либерала-постепеновца, писатель возлагал большие надежды на нравственное обновление дворянства как путь к сохранению его руководящей исторической роли. Именно потому в романе так много внимания уделяется нравственной характеристике основных героев. Писатель тщательно отбирал и выделял черты, определяющие, по его выражению, "крепость нравственного состава" личности -- и прежде всего такие, как вера в идеал, деятельная энергия, сознание гражданского долга, близость к народу, чувство родины, способность к подвигу, самоотверженность, доброта. Все это и составляет обязательный этический комплекс, без которого писатель не мыслил себе положительного героя, борца за прогресс.
   Можно ли приобрести нравственные качества, которыми человек не обладает с рождения? Тургенев отвечает на этот вопрос многими страницами в "Дворянском гнезде", посвященными проблеме становления личности в зависимости от среды, системы воспитания, идейных влияний, субъективного стремления к самоусовершенствованию. В этом смысле особенно значимы биографии Лаврецкого, Лизы, Паншина. Тургенев в лице Михалевича заново присматривается и к облику политических мечтателей 30-х годов, цельные натуры которых не потеряли для писателя своего обаяния и своего воспитательного значения в годы, когда писался роман. В плане формирующих сознание народных традиций рассматривает Тургенев и религиозно-нравственную стихию, в лучших своих проявлениях способствующую, по его мнению, воспитанию стоицизма, подвижничества, чувства долга. Утверждение мысли о возможности нравственного обновления общественных сил писатель считал важной практической задачей {В письмах Тургенева, написанных в тот же период и обращенных к молодежи, четко формулируется задача нравственного самоусовершенствования. Так, в письме к А. Н. Апухтину от 29 сентября/11 октября 1858 г. говорится: "...если Вы теперь, в 1858-м году, отчаиваетесь и грустите, что же бы Вы сделали, если б Вам было 18 лет в 1838-м году, когда впереди все было так темно -- и так и осталось темно? Вам теперь некогда и не для чего горевать; Вам предстоит большая обязанность перед самим собою: Вы должны себя делать, человека из себя делать <...> Помните, что много молодых людей, подобных Вам, трудятся и бьются по всему лицу России; Вы не одни -- чего же Вам больше? Зачем отчаиваться и складывать руки? Ну если другие то же сделают, что же выйдет из этого? Вы перед Вашими (часто Вам не известными) товарищами нравственно обязаны не складывать руки" (Т, Письма, т. III, стр. 238).}. По всей вероятности, этим и объясняется устранение из первого отдельного издания "Дворянского гнезда" (1859) эпиграфа, имевшегося в черновой рукописи романа и в тексте, опубликованном в "Современнике". Смысл эпиграфа ("На что душа рождена, того бог и дал") противоречил этической устремленности замысла романа в его последней редакции.
   Вот этот нравственно-психологический аспект темы передового современника, рекомендующий автора сторонником эволюционного накопления сил, а не революционной их перестановки по социальному признаку, и можно рассматривать как полемику с позицией демократов. Однако ряд признаков в автографе "Дворянского гнезда" свидетельствует о том, что писатель вносил некоторые поправки в свою позицию, очевидно, под воздействием мысли Добролюбова и Чернышевского. Как уже говорилось, история рода Лаврецких и, в частности, факт происхождения Федора Лаврецкого от матери-крестьянки появились в тексте уже на первой стадии его создания. Но при дальнейшей работе автор настойчиво подчеркивает вставками естественный демократизм этого персонажа, его физическое здоровье, мужицкий облик, богатырскую силу, природную энергию, не свойственную вырождающимся потомкам аристократических родов. Все эти черты нужны были писателю для того, чтобы представить на суд современников наименее уязвимого представителя своего класса, наиболее жизнеспособного, наиболее близко стоящего к народу. Позднее, по поводу "Отцов и детей", Тургенев в письме к К. К. Случевскому, объясняя избранную им позицию, говорит: "...эстетическое чувство заставило меня взять именно хорошего представителя дворянства, чтобы тем вернее доказать мою тему: если сливки плохи, что же молоко?" В том же письме он обобщает: "Вся моя повесть направлена против дворянства как передового класса" (Т, Письма, т. IV, стр. 384). Осуждение Лаврецкого как деятеля, "переставшего идти вперед", освобождало путь для нового тургеневского героя -- разночинца.
  

РЕАЛЬНЫЕ И БЫТОВЫЕ ИСТОЧНИКИ "ДВОРЯНСКОГО ГНЕЗДА"

  
   Рассказывая о том, как создавались основные художественные типы его произведений, Тургенев неоднократно указывал (применительно к образам Рудина, Кирсановых, Базарова, Потугина), что в основе этих образов почти всегда находятся какие-либо реально существовавшие лица или отдельные черты их характеров {См.: А. Г. Цейтлин. Мастерство Тургенева-романиста. "Сов. писатель", М., 1958, стр. 92-98, 143-160.}. Подтверждением этих слов писателя служат дошедшие до нас списки персонажей некоторых произведений с авторскими пометами об их прототипах.
   Свидетельств самого Тургенева о прототипах "Дворянского гнезда" не сохранилось, как не сохранилось точных указаний об этих лицах и в мемуарной литературе, но различные соображения по этому вопросу были высказаны в ряде работ о Тургеневе -- большей частью в связи с образом Лизы Калитиной. Одним из признаков, по которым велись поиски прототипа, были обстоятельства биографические: не часто случавшийся уход молодой девушки из благополучной дворянской семьи в монастырь. В "Вестнике знания" в 1909 году была опубликована статья Елены Штольдер "Схимница Макария (Лиза из романа Тургенева "Дворянское гнездо")", в которой автор рассказывает о том, как она "узнала из разговоров", что "все лица романа "Дворянское гнездо" не вымышлены, а на самом деле жили", и посетила в Орле "дом и сад Калитиных, на самом же деле Кологривовых". Далее автор сообщает одну из легендарных версий о прототипе Лизы: "Немного спустя мне удалось напасть на след Лизы. Постриглась она в Тульском монастыре, а через 15 лет переехала в Орловский". Е. Штольдер посетила этот монастырь, но в то время схимница Макария (она же Елизавета Кологрявова) ужо умерла -- и автор статьи подробно описывает келью умершей, приводя рассказы монахинь о подвижнической жизни отшельницы {См. "Вестник знания", 1909,No4, стр. 597-600.}. Другая аналогия между жизненной судьбой Лизы Калитиной и дальней родственницы Тургенева Елизаветы Шаховой, одаренной поэтессы, которая, пережив несчастное любовное увлечение, в ранней молодости ушла в монастырь, проводится в статье А. И. Белецкого "Тургенев и русские писательницы 30-60-х гг." {Творч путь Т, Сб, стр. 139, 142-147. Ряд дополнительных сведений о личности и судьбе Лизы Шаховой, заинтересовавшей молодого Тургенева, содержится в статье М. П. Алексеева "Е. Шахова -- переводчица Мицкевича" в кн. "Адам Мицкевич в русской печати 1825-1855", изд. АН СССР, М. -- Л., 1957, стр. 498.}. Но автор далек от того, чтобы считать Елизавету Шахову или других лиц со сходной биографией конкретным прототипом Лизы Калитиной, образ которой, по мнению исследователя, "явился итогом целого ряда этюдов, женской души". В той же работе указывается на общность некоторых черт Лизы и Н. А. Герцен, которую хорошо знал Тургенев. Подобные сопоставления, так же, как и установленное исследователями сходство Лизы Калитиной с петербургской знакомой писателя, графиней Елизаветой Егоровной Ламберт, служат источником для суждений о том, как отбирал и творчески перерабатывал Тургенев подсказанный ему живой действительностью материал.
   Сходство Лизы с E. E. Ламберт, известной в великосветских кругах своей религиозностью, строгостью нравственных принципов, интересом к философским основам христианства, устанавливается по признаку интеллектуального и духовного родства. В специальном исследовании на эту тему проф. А. Гранжар {H. Granjаrd. Ivan Tourguenev, la comtesse Lambert et "Nid de seigneurs". Paris, 1960, стр. 14 и след.} прослеживает историю отношений и переписки Тургенева с E. E. Ламберт и приходит к справедливому выводу, что эта женщина, связанная с писателем "симпатией чувств", по собственному его выражению, и импонировавшая настроениям Тургенева в 1856-1857 гг., сыграла некоторую роль в истории замысла "Дворянского гнезда". Письма самого Тургенева к этой корреспондентке, исполненные элегической настроенности, сожалений об уходящей молодости, размышлений о счастье, о любви, о долге, напоминают внутренний мир Лаврецкого, а нравственные искания самой E. E. Ламберт, известные нам по ее письмам, частично отразились в образе Лизы Калитиной. Но исследователь преувеличил общее влияние E. E. Ламберт на Тургенева, якобы стихийно стремившегося к христианству. Известная прямолинейность выводов сказалась и в параллели между Лизой и гр. Ламберт как ее прототипом {Этот вопрос обсуждался на расширенном заседании сектора русской литературы Института мировой литературы АН СССР, где проф. А. Гранжар выступил с докладом об основных положениях названной выше книги. Отчет см. в журнале "Вопросы литературы", 1960,No12, стр. 242-243.}. Принадлежавшая к высшей придворной аристократии, по самому образу жизни чуждая русской простонародной стихии, гр. Ламберт весьма далека от поэтической сущности образа Лизы Калитиной, от его национальных и гражданских основ. Можно говорить лишь о каких-то отдельных штрихах, увиденных Тургеневым в облике этой своей приятельницы, как и других окружавших его женщин, и воплощенных писателем в цельном, едином, собирательном образе его любимой героини.
   Собирательным по существу является также образ Лаврецкого. Указывалось на его сходство в отдельных биографических моментах с реально существовавшими лицами, например, с Н. П. Огаревым {См.: Г. Доке. Огарев и Тургенев. "Slavia", 1939, R. XVI, s. 1, стр. 79-94; здесь же приводятся факты, указывающие на то, что прототипом жены Лаврецкого Варвары Павловны является первая жена Н. П. Огарева -- М. Л. Рославлева. М. Л. Рославлева и А. Я. Панаева в качестве прототипов Варвары Павловны упоминались и ранее в статье А. И. Белецкого "Тургенев и русские писательницы 30-60-х гг." (Творч путь Т, Сб, стр. 136).}. Но во всех исследованиях в то же время отмечается, что образ Лаврецкого вобрал в себя многие личные настроения самого Тургенева и что повествование о нем изобилует автобиографическими деталями.
   Рукопись романа расширяет наше представление об автобиографическом характере некоторых подробностей повествования. Особенно показательны в этом отношении страницы, посвященные истории рода Лаврецких и описанию жизни героя до начала действия романа (главы VIII-XII). Глава о предках Лаврецкого состоит из 26 страниц чернового, обильно правленного текста. Кроме стилистических исправлений, обращают на себя внимание такие замены текста: прадед Федора Ивановича Лаврецкого Андрей первоначально в рукописи всюду назван Тимофеем (иногда Иваном, л. 46) и соответственно сын его -- Петром Тимофеевичем. Характерно, что эти имена встречаются и в родословной самого Тургенева {См.: H. M. Гутьяр. Иван Сергеевич Тургенев. Юрьев, 1907, стр. 4-8. В поколенной росписи рода Лутовиновых встречается и самая фамилия Лаврецких, в частности Мавра Ивановна Лаврецкая, ставшая женой Ивана Андреевича Лутовинова (ИРЛИ, Р. 1, он. 29,No87, л. 92).}. В окончательном тексте говорится, что родоначальник Лаврецкий выехал из Пруссии в княжение Василия Темного и "был пожалован двумя стами четвертями земли". В автографе первоначально была названа не Пруссия, а Венгерская земля {Родоначальник Тургеневых выехал из Золотой орды также при Василии Темном (там же).}, а в том месте, где должен был быть указан размер земельного надела, в рукописи оставлено пустое место с многоточием -- очевидно, Тургенев где-то собирался уточнить цифру и сделал это позже, уже не в черновой рукописи.
   В первоначальной редакции приводилось значительно больше подробностей из семейной хроники Лаврецких, чем вошло в окончательный текст. В частности, подробнее описывались, "страшные дела" Тимофея Лаврецкого и его сына Петра, прадеда и деда героя -- жестокие методы обучения дворовых мальчиков ремеслу, картина оскудения некогда богатых хозяйств, произвол и беспутство поместных прожигателей жизни (см. варианты к стр. 149, 152).
   Многие детали этих описаний имеют автобиографический характер. В литературе указывалось на черты сходства между образом деспота Андрея Лаврецкого и братом деда Тургенева по материнской линии Алексея Ивановича Лутовинова, между жизненной судьбой отца Лаврецкого Ивана Петровича и деградировавшего вольтерьянца Ивана Ивановича Лутовинова {H. M. Гутьяр. Иван Сергеевич Тургенев. Юрьев, 1907, стр. 13-15; ср. Т, СС, т. V, стр. 439.}. Отзвуки семейных преданий о роде Лутовиновых встречаются и в других произведениях Тургенева, например в рассказах "Три портрета" (1846), "Три встречи" (1852), причем некоторые детали из жизни "людей екатерининского времени" в этих рассказах сходны с описанием того же времени в "Дворянском гнезде" (характеристика старого дома в Васильевском и фамильных портретов, появившаяся в автографе романа в виде позднейшей вставки).
   За счет автобиографического материала значительно расширен в автографе текст в главе о воспитании молодого Лаврецкого. Так, вначале было сказано, что единственными игрушками Феди в детстве были три картонные фигурки, которые по воскресеньям разрешалось ему перекладывать с места на место. Во втором варианте единственным развлечением маленького Феди было воскресное посещение обедни (см. варианты чернового автографа к стр. 161, строки 15-32). Затем на полях появляется большая вставка о любимой книге Феди Лаврецкого -- "Эмблемы и символы" Максимовича-Амбодика, -- книге, которую читал и маленький Тургенев (см. ниже, стр. 507). Добавлена также на полях сатирическая характеристика "системы" Ивана Петровича, при помощи которой он хотел воспитать из сына спартанца (в автографе: "гражданина, спартанца" -- этот вариант не зачеркнут), и обобщение: ""Система" сбила с толку мальчика, поселила путаницу в его голове, притиснула ее" (стр. 162-163, строки 18-4) {В воспоминаниях о Тургеневе Н. А. Островской говорится, что, по признанию самого писателя, изображая "спартанское" воспитание Лаврецкого, он изобразил себя и своего отца (Т сб (Пиксанов), стр. 122). В письме Тургенева к П. Виардо от 25 июня/7 июля 1858 г. сообщаются сведения о воспитании детей M. H. Толстой, сходные с тем, о чем рассказано в "Дворянском гнезде". Тургенев пишет: "Он <В. П. Толстой> проводил по отношению к ним систему сурового обращения; он доставлял себе удовольствие воспитывать их на спартанский лад, сам ведя образ жизни совершенно противоположный. Подобные вещи случаются часто: люди таким образом доставляют себе удовольствие быть и порочными и добродетельными -- добродетельными за чужой счет" (Т, Письма, т. III, стр. 224 и 418).}.
   Реальные жизненные впечатления, пережитые самим автором, преломились и в описании местности, где происходит действие романа. "Дворянским гнездом" называлось в Орле место расположения лучших барских усадеб, прилегавших к обрывистому берегу реки Орлик {Н. Чернов. Литературные места Орловского края. Изд. 2. Орел, 1961, стр. 19-20; автор ссылается на рассказ "Несмертельный Голован" Н. С. Лескова, описавшего те же, что и Тургенев, места над обрывом Орлика.}. В этой местности, над рекой, в конце Октябрьской улицы (б. Дворянской), находится старинный дом, который известен среди орловчан как "дом Калитиных". По свидетельству старожилов, Тургенев с большой точностью описал в романе действительно существовавший в названной местности дом и окружавший его большой сад {Н. Чернов. Литературные места Орловского края. Изд. 2. Орел, 1961, стр. 19-20; ср.: "Орел". Материалы для описания Орловской губернии. Изд. П. Александрова, Рига, 1903, стр. 34; "Орловский вестник", 1913,No198 от 22 августа; И. А. Бунин. Повести. Рассказы. Воспоминания. "Московский рабочий". М., 1961, стр. 347-348.}.
   Хорошо знакомые ему края описал Тургенев и в тех главах романа, где рассказывается о родовом имении Лаврецких -- Васильевском. В своих воспоминаниях о совместных охотах с Тургеневым летом 1858 г. А. А. Фет указывает, что, как он достоверно знает, действие романа "Дворянское гнездо" в той части, где говорится о Васильевском, "перенесено Тургеневым в Топки", имение писателя в Малоархангельском уезде Орловской губернии. В романе отразились реальные впечатления писателя от одной из таких поездок в Топки вместе с Фетом: окрестный пейзаж, картина запустения старого дома, встреча с крепостным слугой Антоном, церемония обеда и т. д. При этом автор воспоминаний уточняет некоторые детали: "Описание старого флигеля, в котором мы остановились, верное в тоне, весьма преувеличено пером романиста. По раскрытии ставней, мухи действительно оказались напудренными мелом, но никаких штофных диванов, высоких кресел и портретов я ее видал" {Фет, стр. 277-278.}.
   Если учесть, что упоминаемое Фетом описание старинного барского быта -- мебель екатерининских времен, портреты предков и т д. -- представляет в автографе позднейшую вставку в текст, как и описание одичавшего сада, старинных лип, небольшого пруда о чем нет никаких упоминаний в рассказе Фета о Топках, то можно предположить, что Тургенев при последней отделке романа в описании объединил Топки и свое любимое Спасское, с его поэтическим садом, светлым прудом, липовой аллеей и домом, где висели родовые портреты и сохранялась старинная фамильная мебель.
   Не только Лаврецкого, но и других персонажей романа Тургенев наделил чертами, которые представляли для него лично особый интерес. О личности Михалевича с кругом его идеальных исканий уже говорилось выше. Особое место занимает в романе фигура Лемма. Человек чистой души, он один из тех, кому автор предоставил право обнажать нравственную сущность героев, судить их судом совести. Значительна для Тургенева в собственная судьба Лемма. Оторванный от родной почвы немец-музыкант, который по своей одаренности мог бы стать в ряду великих композиторов своей родины, он становится жертвой губительных для таланта обстоятельств. Страницы биографии Лемма (глава V) вырабатывались в автографе с особой тщательностью: многие строки, фразы, слова имеют по несколько вариантов. Варьируется возраст немца (год рождения 1796, затем 1798, затем 1790, в окончательном тексте -- 1786), отыскиваются наиболее выразительные портретные штрихи, в рассказе о бродячей жизни музыканта отбираются наиболее характерные и вместе с тем трагические подробности.
   Отношение автора к Лемму отмечено высоким лиризмом. Лемм олицетворяет для Тургенева любимейший вид искусства -- музыку {См. об этом в работе М. П. Алексеева "Тургенев и музыка", Киев, 1918, стр. 10-13.}. Образ Лемма занимает особое место в эстетической системе писателя, поставившего перед собой задачу сделать самую музыку объектом художественного изображения, передать литературными средствами силу ее эмоционального воздействия. Тургенев говорит об этом в письме к Л. Н. Толстому от 17/29 января 1858 г., отзываясь о его рассказе "Альберт" ("Музыкант"): "Мне странно, однако, почему Некрасов забраковал "Музыканта"; что в нем ему не понравилось, сам ли музыкант, возящееся ли с собою лицо? Боткин заметил, что в лице самого музыканта недостает той привлекательной прелести, которая неразлучна с художественной силой в человеке; может быть, он прав; и для того, чтобы читатель почувствовал часть очарования, производимого музыкантом своими звуками, нужно было автору не ограничиться одним высказыванием этого очарованья" {Т, Письма, т. III, стр. 188.}.
   Тургеневу хорошо был известен тип немца, учителя музыки -- и по собственным наблюдениям {А. Д. Галахов в своих воспоминаниях "Сороковые годы", рассказывая о московских встречах Тургенева со Щепкиным, Садовским и Шуйским, добавляет, что на эти встречи являлся "какой-то немец, может быть, подлинник Лемма (в "Дворянском гнезде"), мастерски игравший на фортепьяно" (Историч Вестн, 1892,No1, стр. 140).}, и по предшествующей русской литературе { А. П. Степанов. Постоялый двор. СПб., 1835; М. С. Жукова. "Дача на Петергофской дороге". -- 03, 1845, т. 39,No4, отд. 1, стр. 255-326.}, но в самой тональности повествования о Лемме сильнее всего сказались традиции немецкой романтической литературы 20-30-х годов XIX века, широко привлекавшей образную музыкальную стихию для психологической характеристики героев {В этом смысле характерна "Музыкальная жизнь Иосифа Берглингера" Ваккенродера в его книге "Об искусстве и художниках. Размышления отшельника, любителя изящного", изд. Л. Тика, М., 1826 (в русском переводе С. П. Шевырева, Н. А. Мельгунова, В. П. Титова). Вариации той же биографической схемы имеются у Гофмана. См. примечания М. П. Алексеева к "Моцарту и Сальери" в изд.: Пушкин. Полное собрание сочинений, АН СССР, т. VIL M., 1935, стр. 539 и следующие.}. Усвоению этих традиций способствовало личное пребывание писателя в 30-е годы в Германии, а также общение с русскими шеллингианцами, пропагандировавшими в России немецкую романтическую литературу -- и прежде всего с известным меломаном и философом В. Ф. Одоевским.
   Неоднократно отмечалось, что "Дворянское гнездо" музыкально, как ни одно из произведений Тургенева {А. И. Белецкий. В мастерской художника слова. -- В кн.: Вопросы психологии и теории творчества, вып. VIII, Харьков, 1923, стр. 245-246.}. В нем много говорится о музыке, и действующие лица часто предстают перед читателем в момент музицирования -- игры на фортепьяно, пения. Отношением к музыке характеризуются многие персонажи -- Лиза, Варвара Павловна, Паншин и другие. Высокой музыкальностью отличается самый язык романа, звукопись -- важнейший элемент пейзажной лирики в "Дворянском гнезде". Во всей этой многообразной музыкальной стихии композиционно выделяется лирическая мелодия Лемма. Музыкальные композиции Лемма оттеняют моменты высокого душевного напряжения героев, языком музыки Лемма рассказывает Тургенев о любви Лаврецкого к Лизе. Эпизод вдохновенного творческого взлета Лемма является кульминацией темы счастья в романе -- темы, вокруг которой организована вся идейная проблематика произведения.
   Антиподом истинного артиста-неудачника является в романе образ дилетанта Паншина. Основная функция этого персонажа в романе -- типизация тех кругов чиновного дворянства, которые наиболее далеки от народной жизни. Сущность Паншина -- его суетность, карьеризм, бездушие, эгоизм, его поверхностное западничество и неверие в русский народ -- раскрывается в рассказе о его воспитании, в его отношениях с Лизой, с Варварой Павловной, с Леммом, с Лаврецким, с людьми из народа (кучер). Эти страницы были созданы Тургеневым уже на первом этапе работы над романом и не подверглись в дальнейшем серьезной переработке. И только одна черта Паншина -- его не получившая развития одаренность, его дилетантизм -- привлекла особое внимание автора. Тургенев неоднократно переделывал текст в тех местах, где говорилось об этой особенности Паншина. После Слов: "Все ему далось: он мило пел, бойко рисовал, писал стихи, весьма недурно играл на сцене" (в одном из вариантов было еще "лепил статуэтки" -- см. варианты Ч А к стр. 134, строки 10-11) автор делает вставку на полях: "Правда, все это выходило у него второстепенного достоинства, a la dillettante... но от этого именно оно и имело успех". Этот текст автором зачеркнут и против него сделана помета: "NB. Не после ли?". В окончательном тексте вещи своими именами называет не автор, а Лемм (стр. 143, строка 35). Еще одна деталь, сатирически оттеняющая духовное ничтожество Паншина-художника -- рассказ о том, как он постоянно рисовал один и тот же пейзаж, -- добавлена писателем еще позднее, уже не в автографе. Отношение самого Тургенева к дилетантизму высказано в упоминавшемся выше письме Тургенева к Толстому от 17/29 января 1858 г.: "... всякому человеку следует, не переставая быть человеком, быть специалистом; специализм исключает дилетантизм <...> а дилетантом быть -- значит быть бессильным".
   Упорно' искал "свою специальность", свое дело на земле (см. варианты ЧА к стр. 172, строки 27-28) и Лаврецкий, нашедший его, как и Тургенев в конце 50-х годов, в заботах об устройстве крестьянского быта.
   Несомненное воздействие на образную систему "Дворянского гнезда" оказало творчество Пушкина, благоговение перед которым, по собственному признанию Тургенева, наложило отпечаток на всю его деятельность {Об этом говорится в письме Тургенева к А. И. Незеленову от 5/17 декабря 1882 г. ("Русский библиофил", 1911,No5, стр. 59).}. Вынашивая образ любимой своей героини Лизы Калитиной, наделяя его прекрасными чертами русского национального характера, -- правдолюбием, близостью к народной жизни, особым обаянием безыскусственной женственности, нравственной чистоты и силы, Тургенев был близок к пушкинскому идеалу русской женщины, нашедшему воплощение в образе Татьяны Лариной. Элементами пушкинской поэзии пронизана тема любви в романе, самая ткань повествования, отдельные сюжетные ситуации {См.: И. Эйгес. Значение Пушкина для творчества Тургенева. -- "Литературная учеба", 1940,No12, стр. 75; W. Ledniсki. The Nest of Gentlfolk and the "Poetry of Marriage and the heart" в его книге: "Bits of Table Talk on Pushkin, Mickiewicz, Goethe, Turgenev and Sienkiewicz", the Hague, 1956, стр. 60-86.}.
   Социальная проблематика "Дворянского гнезда" в соотношении с этическими исканиями действующих лиц романа (размышления их о долге и счастье) преемственно связана с теми же проблемами в повести Герцена "Долг прежде всего" (1854). Эта повесть вышла вторым и дополненным изданием в 1857 году -- незадолго до того, как Тургенев, перед началом работы над "Дворянским гнездом", посетил Герцена в Лондоне {По мнению А. С. Долинина, предки Лаврецкого введены в роман "по образу и подобию" рода Столыгиных у Герцена, в той же последовательности смен различных поколений и с той же целью -- вступления к рассказу о центральном герое. При этом указывается на совпадение обстоятельств смерти Ивана Петровича Лаврецкого в "Дворянском гнезде" и Льва Степановича Столыгина в повести Герцена (А. С. Долинин. О книге В. А. Путинцева "Герценписатель". -- Ученые записки Ленинградского госуд. педагог, ин-та, 1954, т. IX, вып. 3, стр. 306).}.
  

"ДВОРЯНСКОЕ ГНЕЗДО" В ОТЗЫВАХ СОВРЕМЕННОЙ ПИСАТЕЛЮ КРИТИКИ

  
   Роман Тургенева при появлении в печати вызвал восторженные отклики читателей. ""Дворянское гнездо" имело самый большой успех, который когда-либо выпал мне на долю. Со времени появления этого романа я стал считаться в числе писателей, заслуживающих внимание публики", -- писал сам Тургенев в предисловии к собранию своих романов в издании сочинений 1880 г. {Любопытный рассказ о том, как расхватывались и перепродавались по спекулятивным ценам экземпляры журнала, где был опубликован роман, приводится в воспоминаниях книгопродавца Н. И. Свешникова, -- Н. И. Свешников. Воспоминания пропащего человека. "Academia", M.-Л. 1930, стр. 361.} Большое количество статей и рецензий, которыми откликнулась пресса на появление "Дворянского гнезда", свидетельствовала о выдающемся литературно-общественном значении этого события.
   Роман был замечен и высоко оценен современниками, принадлежавшими к самым различным общественным кругам. О высоких художественных достоинствах "Дворянского гнезда", о впечатляющей силе его образов писали и представители эстетической критики Н. Ахшарумов {Н. Ахшарумов. "Дворянское гнездо" И. С. Тургенева ("Современник", январь 1859). -- В кн.: "Весна", Литературный сборник на 1859 г., СПб., 1859, стр. 358-374.}, А. Пятковский {А. Пятковский. "Дворянское гнездо". Повесть И. С. Тургенева ("Современник", 1859,No1). -- "Журнал министерства народного просвещения", 1859,No5, отд. VI, стр. 95-111.}, М. Де-Пуле {М. Де-Пуле. "Дворянское гнездо" И. С. Тургенева, -- P Сл, 1859,No11, отд. Ц, стр. 1-22; Нечто о литературных мошках и букашках. -- "Время", 1861,No2, отд. III, стр. 115-131.}, и "почвенник" Ап. Григорьев {Ап. Григорьев. И. С. Тургенев и его деятельность. (По поводу романа "Дворянское гнездо"), -- P Сл, 1859, ЭЭ 4, 5, 6, 8.}, и публицист либерального направления П. В. Анненков {П. В. Анненков. "Дворянское гнездо". Роман И. С. Тургенева. -- P Вести, 1859, т. XXII,No8, стр. 508-538.}. В течение года четыре раза высказывал свое мнение о "Дворянском гнезде" на страницах "Современника" Н. А. Добролюбов {С, 1859, ЭЭ 2, 5, 6; 1860,No3 -- в рецензиях на комедию Островского "Воспитанница", на сборник "Весна" и в статьях "Что такое обломовщина", "Когда же придет настоящий день".}. Горячо отзывался о новом произведении Тургенева M. E. Салтыков-Щедрин {Салтыков-Щедрин, т. XVIII, стр. 142-144.}, несколько статей посвятил этому произведению в разное время Д. И. Писарев {Д. И. Писарев. "Дворянское гнездо". Роман И. С. Тургенева. -- "Рассвет", 1859,NoИ, отд. II, стр. 23-40; Писемский, Тургенев и Гончаров. -- P Сл, 1861,NoИ, стр. 1-47; Женские типы в романах и повестях Писемского, Тургенева и Гончарова. -- P Сл, 1861,No12, отд. И, стр. 1-52.}.
   С более или менее развернутыми отзывами о романе выстудили газеты "С. -- Петербургские ведомости" (1859,No284, 31 декабря, в анонимном обзоре петербургских журналов), "Русский мир" (1859,No11, статья А. С. Гиероглифова), "Русский инвалид" (1859,No217, статья Л. Л-о), "Le Nord" (1859,No84), а также журналы (кроме названных выше) "Сын отечества" (1860,No6), "Северный цветок" (1859,No10) и "Искра" (1860,No1), где был помещен критический отклик на статью М. Де-Пуле в "Русском слове".
   При видимом единодушии хвалебных оценок в критике, посвященной "Дворянскому гнезду", отразились разные точки зрения на роман Тургенева и развернулась иногда скрытая, иногда явная полемика между авторами противоположных идеологических ориентации. В самом подходе к рецензируемому произведению и в особом внимании к той или иной стороне романа сказывалась иногда весьма определенная позиция критика. Так, в ряде рецензий общественное звучание романа Тургенева либо не замечалось вовсе, либо намеренно отрицалось, что особенно явственно проявилось в позиции критика "С. -- Петербургских ведомостей". "В "Дворянском гнезде", -- писал этот критик, -- при всей наклонности нашего времени во всем видеть поучение или обличение, чрезвычайно трудно отыскать хотя бы малейший намек на тенденцию. Иные хотели видеть в романе г. Тургенева изображение трех поколений -- екатерининского, александровского и николаевского -- с целью указать, что все эти поколения оказались несостоятельными в жизни, и что настоящая жизнь принадлежит четвертому, будущему поколению, которое на минуту является в конце рассказа С.." Эти социальные и практические вопросы, которые на каждом шагу останавливают читателя "Обломова" -- им нет места в "Дворянском гнезде" <...> роман г. Тургенева -- высокая, чистая поэзия" (СПб Вед, 1859,No284).
   Критики той же ориентации видели в "Дворянском гнезде" гимн жизни со всеми ее светлыми и трагическими сторонами, восхищались Тургеневым как живописателем дворянского усадебного быта, как поэтом, который противостоит писателям критического направления {Обстоятельный разбор реакционной критики "Дворянского гнезда" в ее столкновении с революционно-демократической критикой дан в статье: М. О. Габель. Роман Тургенева "Дворянское гнездо" в общественно-политической и литературной борьбе конца 50-х годов. -- Ученые записки Харьковского гос. библиотечного ин-та, Харьков, 1956, вып. II, стр. 199-210; ср. A. H. Meнзоpова. Роман И. С. Тургенева "Дворянское гнездо" (Идеи и образы). Новосибирск, 1959, стр. 3-4.}.
   С развернутым возражением против такой оценки романа выступил в журнале "Русский вестник" П. В. Анненков {Поскольку идейная позиция П. В. Анненкова была во многих отношениях близка Тургеневу в конце 50-х годов, когда создавался роман "Дворянское гнездо", и автор более, чем с другими, считался с мнениями Анненкова о своем произведении, целесообразно обратиться к ряду забытых ныне суждений Анненкова -- особенно в той части, которая характеризует реакцию автора статьи на произведенные Тургеневым изменения в тексте романа при его доработке.}. Задавшись целью "серьезно подумать о причинах того единогласного сочувствия и одобрения, того восторга и увлечения, которые вызваны были появлением "Дворянского гнезда"", автор приходит к выводу, что единодушие это вызвано не столько "торжеством поэзии и художнического таланта, самовластно подчиняющих себе разнороднейшие оттенки общественной мысли", сколько непониманием внутреннего значения произведения со стороны ряда критиков и недоразумением, которое нуждается в раскрытии (П. В. Анненков. Воспоминания и критические очерки, отд. II. СПб., 1879, стр. 194-195). Свое "раскрытие" идейного содержания "Дворянского гнезда" как произведения, связанного тончайшими нитями с современностью, Анненков полемически направляет против тех "искателей идеалов", которые стремятся прикрыть "щегольскими ширмами умиления" неприятные житейские истины, "требующие скорой и деятельной помощи", отвернуться от явлений и со-- бытий, "волнующих общественную совесть и нарушающих безмятежное состояние души".
   "Сквозь запутанные определения идеал их, -- пишет Анненков, -- часто выглядывает не в образе эстетического понятия, а в форме полезной меры благочиния" (там же, стр. 200).
   Далее автор анализирует образ Лизаветы Михайловны, который привлек "искателей идеалов" своей видимой покорностью судьбе и благочинной нравственностью. "Но так ли все это? -- спрашивает автор. -- Кто из поклонников Лизаветы Михайловны заметил, что в нежную, грациозную и обаятельную форму ее облеклась такая строгая идея, какая часто бывает не под силу и более развитым и более крепким мышцам?" (стр. 199). Рассматривая драму Лизы как драму несоответствия ее внутреннего мира интересам того круга, к которому она принадлежит и который описан Тургеневым без какого-либо "потворства быту", Анненков видит действительное содержание нравственного чувства Лизы в той внутренней энергии, которая противопоставляет ее "условиям, притязаниям и понятиям" окружающей среды. Критик подчеркивает, что уход Лизы в монастырь, которому особенно рукоплещут новейшие искатели идеалов, желавшие сделать покорное отречение от радостей жизни законом для всех людей, является убежищем от требований проснувшейся мысли. Это протест, который приводит к поражению; чистая поэзия самоотречения, по мысли автора романа, лишает человека воли, простора и движения. "Иногда кажется даже, -- пишет Анненков, -- будто роман написан с целию подтвердить старое замечание, что великие жертвы, приносимые отдельными лицами ежедневно и по своему произволу, точно так же свидетельствуют о болезни общества, как и великие преступления" (стр. 215).
   Очевидно, Анненков сыграл какую-то роль в обнажении этой мысли в романе в процессе его совершенствования, так как, характеризуя критические интонации Тургенева по отношению к Лизе, он отмечает их относительную недостаточность: "От превосходного образа Лизы, даже и теперь, после тщательной его обработки, все-таки отделяется мысль, что зародыш настоящей поэзии, питающей сердце, заключается в свободном обмене чувств, подобно тому, как условия общественного просвещения заключаются в обмене мыслей" (стр. 215).
   Если в этой своей мысли критик солидаризировался с принципами демократической этики, оказавшей несомненное воздействие и на Тургенева, то в другом вопросе, касавшемся социальных теорий современности, Анненков занимает позицию критическую -- и по отношению к революционному содержанию этих теорий, и по отношению к роману Тургенева, где нашла место мысль о неизбежности демократизации деятельных сил общества.
   Признавая необходимость "изменения порядка вещей", разрушающего устои государства, т. е. признавая необходимость экономической реформы, Анненков считает, что этому радикальному изменению порядка должно предшествовать изменение в образе жизни самих людей и, прежде всего, обновление того круга, которому Тургенев дал название "Дворянское гнездо". Более того, Анненков признает очевидной необходимость "освежения" и даже "упрощения" этого круга (стр. 219). Но как только речь заходит о конкретном, классовом раскрытии понятия "упрощения" и, в частности, когда в "Дворянском гнезде" Тургенев привлекает внимание читателя к демократическому происхождению Лаврецкого, объясняя этим врожденное гуманное чувство героя, Анненков реагирует на это весьма иронически: "Плебейская кровь, которая отчасти течет в его жилах, помогает его усилиям, но не создала их, как намекает автор, не вполне основательно, по нашему мнению: плебейская кровь также нуждается в обуздании ее духовным началом, может быть даже более, чем какая-либо другая. Энергическое управление своим внутренним миром -- вот где единственная доблесть Лаврецкого, не имеющего других доблестей" (стр. 210).
   Либерально-славянофильские тенденции проявились в той оценке "Дворянского гнезда", которую дал Ап. Григорьев в статье "И. С. Тургенев и его деятельность (по поводу романа "Дворянское гнездо")". Анализируя роман с точки зрения его близости к русской национальной стихии, критик видит в образах Лизы и Лаврецкого идеальное выражение вечной и неизменной сущности русского народа, он подчеркивает их органичную связь с родной почвой -- со всем укладом русской жизни, с ее бытом и поэзией. К числу исконных национальных особенностей Ап. Григорьев относит и обломовские черты Лаврецкого, которые, по мнению критика, представляют собой явление вневременное и не подлежащее изменениям. Раскрытие этих черт в их поэтическом проявлении делает Тургенева певцом народной правды, перед которой смиряется не только Лаврецкий, но и сам писатель {В первой статье молодого Писарева о "Дворянском гнезде" также подчеркивается национальная самобытность писателя, выразившаяся в создании истинно русских типов и в том числе Лаврецкого, отличительной чертой которого является мужественное смирение перед жизнью ("Рассвет", 1859,No11).}. Такое осмысление романа заключало в себе полемику против революционных демократов, видевших в обломовщине явление социально обусловленное и тормозящее ход истории.
   По воспоминаниям современников, особую позицию в оценке романа Тургенева занял А. Н. Островский, которому оказался чужд замысел Тургенева показать героиню в момент острого конфликта между ее нравственными убеждениями и естественным влечением сердца. Сохранился следующий отзыв А. Н. Островского: ""Дворянское гнездо", напр., очень хорошая вещь, но Лиза для меня невыносима: эта девушка точно страдает вогнанной внутрь золотухой" {Л. Новский (H. H. Луженовский) Воспоминания об А. Н. Островском. -- P Вед, 1887,No134, от 18 мая.}.
   Вопросы нравственно-философские заняли в полемике значительное место. Именно в этом русле чаще всего рассматривалась проблема смирения и долга, столь явственно выделяющаяся не только в "Дворянском гнезде", но и в ряде других произведений Тургенева.
   Часть критики истолковала основную этическую коллизию романа в духе христианской морали. ""Дворянское гнездо" -- это произведение, выражающее идеал язычника, который еще не отказался от поклонения Венере, но уже познал прелесть более сурового культа, к которому его влекут, порой против собственной воли, стремления его больной и растроганной души", -- так отозвалась о романе в письме к Тургеневу E. E. Ламберт, увидевшая в этом произведении отражение своих собственных нравственно-философских воззрений {H. Granjard. Ivan Tourguenev, la comtesse Lambert et "Nid de seigneurs". Paris, 1960, стр. 60-61.}.
   Сходные мысли были высказаны в статье Евгении Тур, написанной по поводу выхода в свет романа "Отцы и дети".
   По словам этой писательницы, "сокрушение Лаврецкого, его смирение перед судьбою, выражение, что он стих и покорился, было очень знакомо многим и многим" {"Северная пчела", 1862,No91 от 4 апреля.}.
   Как уже говорилось, полное развитие эта мысль применительно к "Дворянскому гнезду" получила в статьях Ап. Григорьева и встретила решительный отпор со стороны демократической критики, в частности Писарева. В статье "Писемский. Тургенев и Гончаров" Писарев отвечает "нестройным критикам", пришедшим "в неописуемый восторг оттого, что наши повествователи преклоняются будто бы перед народною правдою и святынею". Поставив перед собой задачу "оправдать Тургенева и Писемского от упрека в славянофильстве", Писарев напоминает о том, что Лаврецкий, мягкий и терпимый к глупостям и подлостям других людей, не заслуживает порицания как личность гуманная, но должен быть признан несостоятельным на поприще широкой деятельности ("Как деятель, он -- нуль"), по приговору самого Тургенева.
   Тургенев далек, по мнению критика, от славянофильской точки зрения и там, где он противополагает самородные полудикие натуры натурам, обесцвеченным цивилизацией, не думая выхвалять один народ за счет другого и лишь обнимая своим могучим синтезом все разнообразие явлений жизни. При этом Писарев подчеркивает, что отношение Тургенева к явлениям современной жизни носит преимущественно отрицательный характер {P Сл, 1861,No11, отд. II, стр. 1-47.}.
   В другой своей статье: "Женские типы в романах и повестях Писемского, Тургенева и Гончарова" -- Писарев развивает мысли предыдущей статьи на примере женских судеб, выведенных Тургеневым в "Рудине", "Асе", "Фаусте", "Дворянском гнезде" и "Накануне". Критик намеренно избирает аспект, противоположный славянофильскому. Он предупреждает: "Я буду выбирать только те личности, которые еще борются с жизнью и чего-нибудь от нее требуют. Женщины, уже помирившиеся с известною долею, не войдут в мой обзор потому, что они, собственно говоря, уже перестали жить" {P Сл, 1861,No12, отд. II, стр. 9.}. Говоря об огромной нравственной силе тургеневских героинь, поставленных в трагические отношения к действительности, к жестокому миру господствующей морали, Писарев отмечает движение, которое совершает Тургенев от умозрительной и мало связанной с задачами времени постановки этических проблем к жизненно-конкретной и граждански значимой. Намекая на "невозможность договориться до последнего слова" по цензурным соображениям, Писарев пишет: "Лиза ближе Веры стоит к условиям нашей жизни; она вполне правдоподобна; размеры ее личности совершенно обыкновенные; идеи и формы, сдавливающие ее жизнь, знакомы как нельзя лучше каждому из наших читателей по собственному горькому оиыту. Словом, задача, решенная Тургеневым в абстракте в повести "Фауст", решается им в "Дворянском гнезде" в приложении к нашей жизни" {P Сл, 1861,No12, отд. II, стр. 44.}.
   Характерно, что новый общественный смысл, который приобрели в "Дворянском гнезде" издавна волновавшие Тургенева проблемы счастья, долга, смирения, был замечен не только в демократическом лагере. В статье "Нечто о литературных мошках и букашках (по поводу героев г. Тургенева)" представитель идеалистической критики М. Де-Пуле писал: "При внимательном чтении "Дворянского гнезда.", это произведение представляет весьма заметный перелом в авторской деятельности г. Тургенева. Лаврецкий смиряется перед народностью, т. е. простонародностью, следовательно, низводится с литературной высоты, на которой стоял и (что делать, сознаемся в своей слабости!) должен стоять тот тип, которого он является представителем" {"Время", 1861,No2, стр. 126.}.
   Заметной идейной перестройкой Тургенева после появления в свет повести "Ася" и критических статей, направленных в его адрес, и объясняется та поощрительная позиция, с которой было встречено "Дворянское гнездо" революционно-демократической критикой, не нашедшей в новом произведении автора полного единомыслия, но горячо приветствовавшей критический пафос и демократические тенденции романа.
   Неоднократные отклики Добролюбова на появление "Дворянского гнезда" содержат признание его высоких художественных достоинств. Наиболее подробно критик анализирует роман в статье "Когда же придет настоящий день?", написанной в связи с появлением романа "Накануне", но в большой мере относящейся и к "Дворянскому гнезду" {С, 1860, т. LXXX,NoIII, отд. 3, стр. 31-72.}.
   Добролюбов подчеркивает, что главной задачей литературной критики он считает разъяснение тех явлений действительности, которые вызвали к жизни известное художественное произведение. По отношению к творчеству Тургенева эта задача имеет особенный смысл, так как Тургенева "по справедливости можно назвать живописателем и певцом той морали и философии, которая господствовала в нашем образованном обществе в последнее двадцатилетие. Он быстро угадывал новые потребности, новые идеи, вносимые в общественное сознание, и в своих произведениях обыкновенно обращал (сколько позволяли обстоятельства) внимание на вопрос, стоявший на очереди и уже смутно начинавший волновать общество" {Добролюбов, т. II, стр. 208.}.
   Далее Добролюбов определяет просветительское значение произведений Тургенева, предшествовавших "Дворянскому гнезду". Героями Тургенева были "вносители новых идей в известный круг, просветители, пропагандисты, хоть для одной женской души, да пропагандисты" -- и дело их, по мнению критика, в свое время было очень полезно и благотворно. Но после осознания известных идей и стремлений в истории общества наступил период их осуществления, когда "за размышлениями и разговорами должно следовать дело". По заключению Добролюбова, сознание этой перемены и выразилось в "Дворянском гнезде". Тургенев "умел поставить Лаврецкого так, что над ним неловко иронизировать, хотя он и принадлежит к тому же роду бездельных типов, на которые мы смотрим с усмешкой. Драматизм его положения заключается уже не в борьбе с собственным бессилием, а в столкновении с такими понятиями и нравами, с которыми борьба действительно должна устрашить даже энергического и смелого человека <...> самое положение Лаврецкого, самая коллизия, избранная г. Тургеневым и столь знакомая русской жизни, должны [служить сильною пропагандою и] наводить каждого читателя на ряд мыслей о значении целого огромного отдела понятий, заправляющих нашей жизнью" {Там же, стр. 211-212.}.
   Раскрывая свою мысль, Добролюбов пересказывает последний разговор Лаврецкого с Лизой о счастье, -- разговор, в котором последнее слово остается за Лизой: "...счастье зависит не от нас, а от бога". В пассивности, с которой Лаврецкий принимает эту чуждую всему его существу философию, и в самом трагическом завершении темы счастья в романе Добролюбов и видит силу критической позиции писателя.
   О нравственной силе воздействия романа Тургенева высказал свои впечатления "в том виде, как они сложились тотчас после прочтения "Дворянского гнезда"", M. E. Салтыков-Щедрин в своем письме к П. В. Анненкову от 3 февраля 1859 г. "Я давно не был так потрясен", -- признается автор письма, глубоко взволнованный "светлой поэзией, разлитой в каждом звуке этого романа". Обобщая свою мысль, критик пишет: "Да и что можно сказать о всех вообще произведениях Тургенева? То ли, что после прочтения их легко дышится, легко верится, тепло чувствуется? Что ощущаешь явственно, как нравственный уровень в тебе поднимается, что мысленно благословляешь и любишь автора? Но ведь это будут только общие места, а это, именно это впечатление оставляют после себя эти прозрачные, будто сотканные из воздуха образы, это начало любви и света, во всякой строке бьющее живым ключом..." {Салтыков-Щедрин, т. XVIII, стр. 144.}.
  

------

  
   Идеи и образы "Дворянского гнезда" нашли отклик в ряде позднейших произведений русской литературы.
   Уже в 1859 г. в романе Л. Н. Толстого "Семейное счастье" запечатлелись некоторые следы влияния Тургенева -- ив тональности лирических описаний природы, и в образах действующих лиц (Сергей Михайлович), и в отдельных мотивах, сходных с "Дворянским гнездом" (сожаление об уходящей молодости, надежды на счастье молодого поколения). Особенно заметны тургеневские настроения в последней главе романа Толстою, где рассказывается о возвращении героини в старый покровский дом, наполненный "девичьими мечтами" {См. об этом: Б. Эйхенбаум. Лев Толстой, кн. I. Изд. "Прибой", Л., 1928, стр. 361-362.}. В 1861 г. появилась повесть Помяловского "Молотов", продолжавшая многие темы и мотивы "Дворянского гнезда", самое содержание которой -- рассказ о "мещанском счастье", бескрылом стяжательском существовании, обусловленном нормами буржуазной морали, -- было преемственно связано с этической концепцией "Дворянского гнезда". В "Молотове", как и в "Дворянском гнезде", повествованию предшествует предыстория героев -- родословная Дороговых. Героиня повести Надя Дорогова зачитывается романами Тургенева, ее любви сопутствуют тургеневский "Фауст", размышления о счастье и долге, и самое крушение надежд на полное, истинное счастье объясняется, как и в "Дворянском гнезде", несовершенством общественного устройства -- уже в иной, не дворянской, а чиновничьей среде.
   Популярности "Дворянского гнезда" в значительной мере способствовало то, что в 1866 г. А. Д. Галахов включил отрывки из романа в "Полную русскую хрестоматию" (Образцы красноречия и поэзии, заимствованные из лучших отечественных писателей, ч, II, раздел VI). В конце 70-х годов Н. С. Лесков, описывая Орел, дважды обращался мыслями к героям "Дворянского гнезда" ("Несмертельный Голован", "Мелочи архиерейской жизни") {См. Н. С. Лесков. Собрание сочинений, т. VI. М., 1957, стр. 355-356 и 486.}.
   Своеобразное развитие проблематика тургеневского "Дворянскою гнезда" получила в "Пошехонской старине" M. E. Салтыкова-Щедрина (1887-1889). "...Герои Тургенева не кончают своего дела", -- писал о "Дворянском гнезде" Салтыков-Щедрин в уже цитированном письме к Анненкову.
   По-своему довел до конца рассказ об обитателях "дворянских гнезд" сам Щедрин, показав на примере пошехонских дворян из рода Затрапезных, до какой степени умственного оскудения, нравственного уродства и бесчеловечности доходило поместное дворянство в своих массовых, а не лучших, как у Тургенева, образцах. Преемственность от романа Тургенева подчеркивается у Щедрина и названием отдельных глав (произведение открывается главой "Гнездо"), и избранными аспектами повествования (происхождение героя, система его воспитания, нравственное воздействие природы и общения с народом, религия, эмоциональная сфера -- любовь и брак). При этом автор постоянно избирает полемическое по отношению к Тургеневу освещение темы, отрицательное ее толкование: в воспитании детей Затрапезных подчеркивается отсутствие всяческой системы, в пейзаже родовых гнезд -- отсутствие какой-либо поэтической прелести, как и в самом образе жизни их обитателей -- отсутствие общения с природой. Параллельный эпизод рыбной ловли описывается как чисто коммерческое предприятие. Бесконечно менявшиеся няньки, забитые и озлобленные, не рассказывали детям сказок. Любовь и брак, лишенные даже намека на поэзию, приобретали чудовищно уродливые формы. Наследие крепостнических времен, "поросших быльем" в период, когда создавалась "Пошехонская старина", определило многие привычки и "складки" в характерах и судьбах современников Щедрина, -- это и вызвало к жизни произведение, отправным пунктом для которого послужило "Дворянское гнездо" Тургенева. "В современной русской беллетристической литературе, -- писал Салтыков-Щедрин в некрологе, посвященном Тургеневу, -- нет ни одного писателя <...>, который не имел бы в Тургеневе учителя и для которого произведения этого писателя не послужили отправною точкою".
   В этом же преемственном русле устанавливается влияние, которое имело творчество Тургенева, и в частности роман "Дворянское гнездо", на Чехова. В литературе отмечалось, что Чехов, во многом воспринявший и лиризм Тургенева, и чуткость его к вопросам "нравственного состава" личности, и гражданскую требовательность, по-разному относился в различные периоды к "Дворянскому гнезду", но всегда его ценил как глубокое и поэтическое произведение. В рассказах "Безнадежный", "Контрабас и флейта" (1885) он высмеивает обывателей, поверхностно и понаслышке судивших о красотах "Дворянского гнезда" или засыпавших над его страницами.
   Обитатели "дворянских гнезд", поэтические, "полуразрушенные усадьбы во вкусе Тургенева" вызывали сочувствие молодого Чехова ("Чужая беда"), но в 90-е годы он относится уже иронически к отжившей поэзии прошлого. В образах "Вишневого сада" много сходного с "Дворянским гнездом", как сходна и сама ведущая тема (судьбы дворянства на поворотном пункте истории), но симпатия автора к милым и беспомощным обитателям "вишневых садов", исчезающих с лица земли, не содержит надежд на какое бы то ни было обновление класса, историческая роль которого была до конца исчерпана {Г. Князев. О Чехове. СПб., 1911, стр. 18; М. Л. Семанова, "Тургенев и Чехов. -- Ученые записки Ленинградского госуд. педагог, ин-та им. А. И. Герцена, 1957, т. 134, стр. 180 и следующие.}.
   "Дворянское гнездо" продолжало вдохновлять писателей и в дальнейшем. В. Вересаев в своих воспоминаниях рассказывает, что именно "Дворянское гнездо" пробудило в нем самом поэтическое вдохновение. Разговор Лаврецкого и Лемма о музыке вызвал к жизни его первое стихотворение "Звезды" {В. Вересаев. Мои литературные дебюты (Из воспоминаний). -- Журнал "30 дней", 1926,No1 (10), стр. 29.}.
   "Дворянское гнездо" неоднократно инсценировалось для русского театра. Наиболее известна инсценировка П. И. Вейнберга ("Дворянское гнездо". Драма в 4-х действиях. Из романа Тургенева. М., б-ка С. О. Рассохина, 1894) {К. Ф. Тиандер. П. И. Вейнберг. -- Известия ОРЯС, 1909, т. XIV, кн. 4, стр. 146.}. В этой инсценировке "Дворянское гнездо" долгое время господствовало на сцене московских и петербургских театров в исполнении лучших русских артистов. Существовала также инсценировка И. С. Напойкина ("Дворянское гнездо". Драма в 5 действиях, переделанная из романа И. С. Тургенева. Театральная б-ка И. С. Напойкина, 1886). Еще одна инсценировка принадлежит Н. И. Собольщикову-Самарину ("Дворянское гнездо". Повесть в 5 действиях, 13 сцен. Изд. Собольщикова-Самарина, Кисловодск, 1912).
   По мотивам романа Тургенева композитором В. И. Ребиковым в 1916 г. была создана опера "Дворянское гнездо". Музыкально-психологическая драма в 4-х действиях, 5 картин, оп. 55. Либретто написано самим композитором.
  

"ДВОРЯНСКОЕ ГНЕЗДО" В ИНОСТРАННЫХ ПЕРЕВОДАХ

  
   В переводах на иностранные языки "Дворянское гнездо" стало появляться с начала 60-х годов прошлого века. Одним из первых был французский перевод, выполненный В. А. Соллогубом и А. Калонном и авторизованный Тургеневым; он вышел в свет в Париже в 1861 г. {Une Nichee de gentilshommes, moeurs de la vie de proviece en Russie. Traduction francaise par le comte Sollohoub et A. dj" Galonne autorisee par l'auteur. Paris. Dentu, 1861. В этом переводе, довольно близком к оригиналу, с ведома Тургенева пропущена вся XXIV глава. Текст этого издания, выпущенный издательством Дантю, в том же 1861 г. перепечатан в Париже у Этцеля (см. Т, Письма, т. VII,No2216). В том же году "Дворянское гнездо" напечатано в Праге в чешском переводе A. Strauch в журнале "Prazske Noviny" ("Siechticke hnizdo").} В 1866 г. отрывки из этого перевода вместе с пересказом всего произведения поместил А. Ламартин в XXII томе своих "Семейных чтений о литературе" (Cours familier de litterature).
   Отзывы французской критики о "Дворянском гнезде" были в общем благоприятными. Маленькая заметка в. хронике "Русского архива" свидетельствовала: "В последнее время появилось в иностранной литературе довольно много переводов повестей И. С. Тургенева, и критика отзывается о них с особенною похвалою. "Дворянское гнездо" (во франц. переводе "Une Nichee de gentilshommes") после "Записок охотника" всего более понравилось читателям" {"Русский архив", 1868, столб. 324-325.}. В последующие десятилетия "Дворянское гнездо" также пользовалось известностью во Франции; однако его ценили здесь менее, чем "Рудина" и, в особенности, чем более поздние романы Тургенева ("Накануне", "Отцы и дети"), с их более яркой, наглядной и понятной для зарубежных читателей общественной проблематикой. Этическая направленность "Дворянского гнезда", изображенные в романе картины из быта русских провинциальных помещиков, своеобразие его женских образов -- все это до конца века оставалось довольно чуждым французской критике и читателям. Даже Э. -- М. де Вогюэ, один из наиболее преданных Тургеневу истолкователей его творчества, посвятивший "Дворянскому гнезду" несколько страниц в своей широко известной во всей Европе книге "Русский роман", сопровождал свои похвалы повествованию о любви Лаврецкого и Лизы Калитиной некоторыми очень типичными оговорками. Считая, что "Дворянское гнездо" и впредь будет составлять "одно из лучших оснований литературной славы Тургенева", Вогюэ все же находил, что роман имеет и недостатки: экспозиция его не столь удачна, как в "Рудине", родословные действующих лиц образуют длинноты, ослабляющие интерес к его основному действию; только несравненное искусство писателя спасает избранный им и обновленный им сюжет от близости к схемам сентиментальных повестей начала века (к "добродетельным историям для девиц во вкусе г-жи Коттень"). Впрочем, эпилог "Дворянского гнезда", по мнению Вогюэ, "является и навсегда останется одним из образцов русской литературы" {V-te E. M. de Vogue. Le roman russe. Paris, 1886, стр. 169, 172.}. В те же годы Н. С. Лескову казалось, что "добрая половина" типов русских людей, изображенных русскими писателями, остается "непонятной и неинтересной" зарубежным читателям. "Характеры тургеневских героев -- и те даже непонятны для французов", -- утверждал Лесков и пояснял свою мысль ссылкой именно на "Дворянское гнездо": "Французский критик, рассуждая о последней сцене "Дворянского гнезда", понять не мог, как Лиза встречается с Лаврецким, разбившим ее жизнь, и проходит, опустив глаза в землю, проходит pas un mot... Да тут надо бы... тут можно бы... И действительно, будь подобная сцена у французов, они придали бы ей настоящего жару" {A. И. Фapeсов. Против течений. H. С. Лесков. СПб., 1904, стр. 243.}.
   В Германии "Дворянское гнездо" первоначально прошло мало замеченным. Отдельное издание романа появилось в 1862 г. в Лейпциге, в переводе Пауля Фукса {Das adelige Nest. Aus dem russischen ubersetzt von Paul Fuchs, 2 Bd. Leipzig, 1862.} и вызвало только одну рецензию в журнале "Magazin fur die Literatur des Auslandes", автор которой, Мюберг, сетовал на то, что немецкая печать никак не откликнулась на это произведение Тургенева. Пытаясь возбудить к нему интерес немецких читателей, Мюберг дал в своей рецензии подробный пересказ "Дворянского гнезда"; однако он не достиг особого успеха. Лишь в 1866 г. в том же журнале Л. Пич, в большой статье о Тургеневе, остановился вскользь на значении "Дворянского гнезда" для понимания мировоззрения писателя -- мировоззрения, в котором, по мнению критика, "едва ли в достаточном равновесии находятся понятия вины и наказания" {J. Eiсhholz. Tur-genev in der deutschen Kritik bis zum J. 1883. -- "Germanoslavica", Bd. l (1931-1932), стр. 47, 51.}. Тем не менее восторженные ценители "Дворянского гнезда" находились и среди немецких писателей. Так например, сильное впечатление произвел роман на Т. Шторма, о чем он писал тому же Л. Пичу; в особенности Т. Шторм потрясен был образом Лемма, сценой импровизации его в XXXIV главе, гордыми словами, обращенными к Лаврецкому: "Это я сделал, ибо я великий музыкант" {Blatter der Freundschaft, mitgeteilt von V. Pauls. Heide in Holst. 1943, 2 Aufl., стр. 143. (Письмо Т. Шторма к Л. Пичу, посланное из Хузума между 14 сентября и 22 ноября н. ст. 1864г.).}.
   Более полное и отчетливое понимание исторического и художественного значения этого произведения Тургенева открылось немецким критикам и читателям значительно позднее, лишь к концу века, особенно после того, как роман получил многократную и очень сочувственную оценку в Англии, в Америке, в скандинавских странах. В XIX-XX веках "Дворянское гнездо" неоднократно переиздавалось в различных немецких переводах, обсуждалось в посвященных Тургеневу монографиях и критических статьях и даже оказало воздействие на некоторых немецких писателей {Под явным влиянием "Дворянского гнезда" написан, например, роман Э. Кейзерлинга (1855-1918) "Вечерние дома" (Abendliche Hauser, 1913).}.
   Широкое распространение "Дворянское гнездо" получило в Англии и в США. Уже в 1861 и 1862 годах в английских журналах появились рецензии на французский перевод романа {"Athenaeum", 1861, vol. XXXVIII,No1781, p. 803; A Russian Romance. -- "Saturday Review", 1862, vol. XIII,No334, p. 334-336.}; в конце того же десятилетия предпринято было несколько попыток сделать его английский перевод. Первым и наиболее удавшимся следует признать тот из них, который принадлежит перу В. Рольстона и издан в Лондоне в 1869 г. под заглавием "Лиза" {Liza. By Ivan Turgenief. Translated from the Russian by W. R. S. Ralston, London, Chapman and Hall, 1869, 2 vols, (переиздания 1869, 1873, 1884, 1914, 1923, 1938, 1945).}. Этот перевод сделан был с разрешения Тургенева, утвердившего и новое заглавие этого романа для английских читателей. Тургенев просмотрел весь английский текст и еще до его набора сообщил переводчику ряд замечаний и пояснений к отдельным, затруднявшим его местам русского оригинала (см. стр. 506, 510-512). В период совместной работы над этим Изданием Рольстопа и Тургенева окончательно установились их близкие дружеские отношения, стала более постоянной и частой их переписка; поэтому Рольстон имел возможность предпослать своему изданию следующие слова: "Посвящено автору его другом-переводчиком" и высказать в предисловии несколько суждений о романе, ставшем одним из любимых его произведений. Перевод стоил Рольстону огромного труда и во многих отношениях может считаться образцовым: он переиздавался много раз в Англии и Америке и был сочувственно отмечен критикой {M. Turgenief's Liza. "Every Saturday", 1869,No203, p. 656; "Saturday Review", 1869, vol. XXVIII, No 718, pp. 163-164; американское переиздание романа приветствовал в своей статье будущий видный писатель У. Д. Хоуэллс (W. D. Howells), "Atlantic Bonthly", 1873, No XXXI, p. 239-241. См. Olov W. Frусkstedt. In Quest of America. A Study of Howells. Early Development as a Novelist, Upsala, 1958, pp. 167-172, 176, 178.}.
   Свидетельством широкой популярности "Дворянского гнезда" в Англии и Америке может служить большое количество изданий романа, многократно выпускавшегося в новых переводах и под самыми разнообразными заголовками: буквальный перевод русского заглавия представлял явные стилистические трудности. В английских переводах заглавие варьировалось на разные лады (A Nest of Gentlefolk, A Nest of the Gentry, A Nest of Nobles, A Noble Nest, A Nobleman's Nest и в 1914 г. даже почти юмористически звучащее -- A Nest of Hereditary Legislators"). В самом конце века в соперничество со старым пере-- водом Рольстона вступил новый английский перевод "Дворянского гнезда", выполненный Констанцией Гарнетт под заглавием "A House of Gentlefolk" (напечатан в 1894 г., во втором томе ее известного "Собрания сочинений" Тургенева); этот перевод также издавался очень часто (1900, 1911, 1913, 1914, 1915, 1917, 1920, 1921, 1922, 1930 и т. д.) {Turgenev in English. A. Checklist of Works by and about him. Compiled by R. Yachnin and D. H. Stam. N. Y., 1962.}. На рубеже двух столетий, в период нового увлечения творчеством Тургенева, именно этот перевод закрепил в сознании английских читателей представление о "Дворянском гнезде" как об одном из шедевров русской и мировой литературы.
   Английские и американские исследователи усматривают многочисленные и весьма заметные следы тщательного и любовного изучения "Дворянского гнезда" в произведениях, принадлежащих писателям стран английского языка. Это воздействие чувствуется, например, в ранних романах Генри Джеймса (1843-1916), лично знавшего Тургенева и считавшего себя его верным учеником, например" в "Дейзи Миллер" (1878), героиня которого не раз сопоставлялась с Лизой Калитиной, особенно в романе "Американец" (The American, 1877), затрагивающем проблемы долга и больной совести в их тургеневском понимании; сюжетное построение этого романа Джеймса, повествующего о трагической любви Ньюмена и Клэр, и самые образы действующих лиц близко соответствуют рассказу о Лаврецком и Лизе Калитиной {D. Lernеr. The influence of Turgenev on Henry James. The Slavonic Year book, 1924, vol. XX, p. 44; G. Phelps. The Russian Novel in English Fiction. London, 1956, стр. 79-80.}. Отмечено влияние "Дворянского гнезда" и на произведения англо-ирландского писателя Джорджа Мура (1852-1933), который также был знаком с Тургеневым и высоко ценил его творчество. Героиня повести Мура "Ивелин Инне" (Evelyn Innes, 1898) имеет черты сходства с Лизой Калитиной, но основа ее религиозности католическая и с мистическим уклоном; любовь уводит ее от жизни в монастырь, как и Клэр в "Американце" Джеймса. О том, что, создавая свое произведение, Дж. Мур имел перед глазами "Дворянское гнездо" в качестве образца, свидетельствует такой персонаж "Ивелин Инне", как сэр Оуэн -- сколок с тургеневского Паншина. В более позднем романе Мура "Озеро" (The lake, 1905) мы находим новую вариацию истории Лаврецкого и Лизы в повествовании об Оливере и Норе {R. A. Gellmann, Turgenev in England and America. Urbana, 1941, p. 151; G. Phelps, стр. 102.}.
   Сильное влияние Тургенева испытал на себе также Джон Голсуорси (Galsworthy, 1867-1933). В своих критических статьях Голсуорси неоднократно возвращался к истолкованию творчества Тургенева, а в художественной прозе давал чувствовать тесные связи, роднящие ее с многими произведениями (прежде всего с романами) русского писателя. В небольшой повести Голсуорси, составляющей "интерлюдию" между первым и вторым томами "Саги о Форсайтах" -- "Indian summer of a Forsyte" (1917) {В русских переводах эта повесть Голсуоисд известка под заглавиями: "Последнее дето Форсайта" или "Последний луч старого Форсайта".}, заключительные ее страницы, описывающие последний сон и смерть старого Джолиона в саду перед террасой его дома в Робин Хилле, -- как предполагают английские критики, -- созданы под непосредственным воздействием эпилога "Дворянского гнезда" {G. Phelps. The Russian Novel in English fiotton, London. 1956, стр. 123. Здесь говорится также о воздействиях "Дворянского гнезда" на творчество Дж. Конрада (стр. 127-130).}.
   Разнообразны и многочисленны влияния романа Тургенева в скандинавских литературах, в частности в датской, где в последней четверти XIX века среди молодых прозаиков создалась целая "школа Тургенева". "Дворянское гнездо" было издано впервые в датском переводе В. Меллера в Копенгагене в 1875 г. (переиздано в 1890 и 1910 годах), но читалось в Скандинавии и во французских и в немецких переводах. В небольшом творческом наследии рано умершего норвежского писателя Кристиона Эльстера (1841-1881), всецело проникнутом воздействиями Тургенева, и переводчика (с немецкого) "Рудина" и "Накануне", есть роман "Опасные люди" ("Farligc Folk", 1881), в котором еще Георг Врандес усмотрел своеобразный вариант "Дворянского гнезда". В образах Кнута Хольста и Корнелии К. Эльстор еще раз воспроизвел здесь душевную драму Лаврецкого и Лизы, истолковав ее на норвежском бытовом фоне и в соответствии с датско-норвежскими литературными традициями, но в явно тургеневской художественной манере {G. Brandes. Samlede Skriiter. K0benhavn, 1900, III, стр. 422; К. Тиандеp, Датско-русские исследования, вып. II. СПб., 1913, стр. 231-246; J. Nilsson, Kristian Elster. Lund, 1942, стр. 223-224.}. Среди ранних произведений датского писателя Германа Банга (1858-1912), в свою очередь, есть роман "У дороги" ("Ved vejen", 1886), который принято считать своего рода подражанием "Дворянскому гнезду". Действие этого романа развертывается в датской провинции, в узком, замкнутом мещанском мирке местной интеллигенции. Роль Лизы играет здесь Катинка, жена начальника маленькой железнодорожной станции, Бая, обывателя и пошляка, роль Лаврецкого -- молодой агроном Хус (функции В. П. Лаврецкой в датском романе выполняет Бай). История их сильной безнадежной любви, искусственно пресеченной в самом своем расцвете, рассказана Бангом с нежным лиризмом, но в очень пессимистических тонах, усиленных ироническими и сатирическими тенденциями в описании той провинциальной бытовой среды, жертвами которой являются Хус и Катинка {Johan Fjord Jehsen. Turgenjev i dans andsliv. Kobenhavn, 1961, стр. 224-225.}. "Дворянское гнездо" переведено было также на многие другие иностранные языки и давно уже сделалось одним из классических произведений мировой литературы.
  
   ...по-ихнему, со львами да со зверями знакомство вела. -- В Англии и во Франции в конце 30-х -- начале 40-х годов XIX века слова "лев" и "львица" обозначали светских модников и модниц. В этом смысле ими широко пользовались очеркисты этих лет (Т. Якимович. Французский реалистический очерк 1830-1848 годов. М., 1963, стр. 88, 283-285). Тогда же эти слова получили широкое распространение и в русской печати и в быту (см. А. В. Дружинин. Собр. соч., т. V, СПб. 1865, стр. 311-312, и наст, изд., т. V, стр. 588). В применении к облику В. П. Лаврецкой термин "львица" получал определяющий смысл; поэтому Тургенев вкладывает его поочередно в уста тех, с кем она знакомится у Калитиных по возвращении из Парижа: "Скромна, скромна, а уж точно львица", -- отзывается о ней сама Марья Дмитриевна; настоящей заграничной львицей представляется она Паншину и Гедеоновскому (см. гл. XL).
  
   ...тасуя парты между двумя робберами или после удачного "большого шлема"... -- Роббер -- в висте, винте, бридже и других карточных играх -- круг игры, состоящий из трех отдельных партий. Большой шлем -- термин, относящийся к тем же карточным играм и обозначающий выигрыш всех тринадцати взяток.
  
   Я не мог найти здесь увертюру "Оберона"... -- "Оберон" (1826) -- последняя опера немецкого композитора Карла Мариа Вебера (1786-1826) на волшебно-рыцарский сюжет по поэме Виланда. Хотя в Петербурге "Оберон" Вебера был дан немецкими артистами в концертном исполнении 12 декабря 1837 г. и 22 февраля 1838 г. (Тургенев жил в то время в Петербурге) и вызвал к себе интерес меломанов ("Художественная газета", 1837,No24, и "Северная пчела", 1838,No13; автором статьи во второй из названных газет был скрывшийся под псевдонимом В. Ф. Одоевский. См. В. Ф. Одоевский. Музыкально-литературное наследие. М., 1956, стр. 150-153), . но широкой популярностью пользовалась только увертюра к "Оберону" в переложении для рояля, ставшая излюбленной репертуарной пьесой. Введенная в моду "Societe des concerts" (Парижской консерватории), эта увертюра, отличавшаяся увлекательной силой и огнем, превосходящая "предшествующие увертюры Вебера драматическим единством композиции, в конце 30-40-х годах нередко исполнялась и в Петербурге иностранными и русскими пианистами (там же, стр. 175-176). В Париже "Оберон" полностью был поставлен лишь в 1852 г.
  
   Луна плывет высоко над землею... -- Для романса Паншина Тургенев воспользовался собственным стихотворением, посвященным А. Н. Ховриной (1840), остававшимся в то время не напечатанным (см. наст, изд., т. I, стр. 339, 490, 599). Стихотворение это навеяно чтением Гейне ("Der Mond ist aufgegangen" из цикла "Die Heimkehr", 1823-1824); оно начинается свободным переложением первых четырех строк немецкого подлинника (Тургенев сам указывает на это в черновом автографе "Дворянского гнезда" -- см. варианты, стр. 310). Впоследствии это стихотворение стало хрестоматийным (см. его, например, в "Русской музе" П. Ф. Якубовича-Мелыпина подNoLVII) и действительно было положено на музыку И. Калашниковым в 1881 г.
  
   ...Шекспира в шлегелевском переводе. -- Речь идет о ставшем в Германии классическим стихотворном переводе драматических произведений Шекспира, выполненном Августом Вильгельмом Шлегелем (Shakespeares Dramatische Werke, ubersetzt von A. W. Schlegel. Berlin, 1797-1810). Указание Тургенева, что Лемм читал Шекспира именно в этом пзреводе, следует рассматривать не только как хронологическое; на всем этом переводе лежит колорит романтического восприятия Шекспира.
  
   Aneh'ip sono pittore (Я тоже художник). -- По итальянской легенде, эти слова произнес художник Антонио Корреджо (1494-1534) перед одной из картин Рафаэля.
  
   ...раздушенная амброй a la Richelieu... -- Тургенев имеет в виду Луи Франсуа Армана Ришелье (1696-1788), который хотя и имел титул маршала Франции, но был более известен своими скандальными похождениями и интригами как светский повеса, щеголь и законодатель мод времен регентства и Людовика XV. Апокрифические "мемуары" маршала Ришелье (1790) дают типические картины разложения французской аристократии перед революцией. А. Брийа-Саварен в своей "Физиологии вкуса" (1825) упоминал, что если смолистый и резкий "запах амбры, употреблявшийся вместо духов, мог казаться вредным некоторым имеющим изысканные восприимчивые нервы, то принятая внутрь амбра считалась тонизирующим и веселящим средством", и что "маршал Ришелье имел обыкновение жевать ароматические таблетки из амбры" (A. Brillat-Savarin, Physiologie du gout ou meditations de gastronomie transcendante". Paris, 1838, стр. 418).
  
   ...эмалевой табакеркой работы Петита... -- Эмалевые табакерки, расписанные знаменитым живописцем по вмали Петито (Jean Petito, 1607-1691), были в моде во Франции при дворах королей Людовика XV и Людовика XVI. После революции 1789 года многие из этих табакерок, вывезенные эмигрантами, попали в Россию. В первые годы XIX века в Петербурге пользовалась известностью и вызывала разнообразные толки обширная коллекция табакерок Петито, принадлежавшая польскому графу Валицкому (ф. Булгарин. Воспоминания, ч. 2. СПб., 1846, стр. 118).
  
   ...Волтер в голове сидит. -- Провинциальных русских вольтерьянцев Тургенев описывал неоднократно, в частности -- в рассказе "Мой сосед Радилов", где имя французского просветителя герой упоминает с той же ..акцентрнкой, типичной для человека, не знающего французского языка (см. наст, изд., т. IV, стр. 59), и в повести "Три портрета", основанной на семейных преданиях о роде Лутовиновых (см. статью М. В. Португалова "Тургенев и его предки в качестве читателей" в его книге "По тургеневским местам". М., 1924, стр. 22-23).
  
   ...причесался a la Titus... -- Эта прическа вошла в моду во Франции после того, как она была изобретена, парикмахером Дюпланом для артиста Тальма, игравшего роль сына Брута в трагедии "Брут". Поводом для этой прически явился декрет французского правительства от 1-го фримера первого года Республики (1790), запрещавший парики с длинными волосами без пудры, которые носили якобинцы; Дюплан придумал тогда парик с коротко стриженными волосами для роли Тита. Вскоре после этого во Франции вошла в моду напоминавшая этот театральный парик прическа. "Сначала ее носили поклонники древнего мира, художники и писатели, а затем молодью люди всех партий" (А. V. Аrnaull, Souvenirs d'un sexagenaire, t. II. Paris, 1833, стр. 210).
  
   ...оправдал на деле Руссо, Дидерота и la Declaration des droits de l'homme. -- Имеются в виду французские просветители XVIII века Ж. Ж. Руссо и Дени Дидро, осуществлявшие идейную подготовку Французской революции 1789 года, в конституцию которой вошла "Декларация прав человека и гражданина", получившая широкую известность во всей Европе. Все 17 параграфов "Декларации" были напечатаны в "С. -- Петербургских ведомостях" (1789 г.,No74), а затем распространялись в рукописных списках (см. М. М. Штpанге. Русское общество и Французская революция 1789-1794 гг. М., 1956, стр. 49-50). Женитьбу Ивана Петровича Лаврецкого на простой крестьянской девушке Тургенев иронически объясняет знакомством своего героя с основной мыслью "Декларации": "Все люди рождаются вольными и в совершенном в рассуждении прав равенстве; различия же долженствуют быть основаны на единой токмо общей пользе".
  
   ...одной из знаменитых тогдашних Фрин или Лаис ~ Тильзитский мир был только что заключен... -- Фрина (Phryne) -- одна из знаменитых греческих куртизанок, известная из биографии скульптора Праксителя и художника Апеллеса. Лаиса (Lais) -- имя нескольких прославленных древнегреческих куртизанок, популяризованное во французской паэзии XVII и XVIII веков -- от Мольера (см. мадригал Триссотена в "Ученых женщинах") и до Вольтера (в его подражании "Греческой антологии"). На вопрос английского переводчика "Дворянского гнезда" В. Рольстона Тургенев в письме к нему от 19 ноября/1 декабря 1868 г. так истолковал ему это место: "Красавиц -- немного легкомысленных -- времен империи (в 1807 г.) охотно сравнивали с Фринами и Лаисами. Тогда это было модно, и Иван Петрович мог волочиться за ними, как в Париже, так и в Лондоне. После Тильзита -- по моему замыслу -- он немедленно отправился в Париж" (см. Т, Письма, т. VII, стр. 247, 414). За трактатом между Россией, Францией и Пруссией, заключенным в г. Тильзите 8 июля 1807 г., последовала декларация русского правительства о разрыве мира с Англией (7 ноября 1807 г.), вследствие чего Иван Петрович и должен был отправиться из Лондона в Париж.
  
   "Символы и эмблемы" (см. также стр. 192: много воспоминаний возбудили в нем давно забытые, но знакомые "Символы и эмблемы"). -- "Толстая" и "таинственная" книга, которую Тургенев имеет в виду и подробно описывает, рассказывая о детских чтениях Лаврецкого, имела первоначально название "Символы и эмблемата"; вышедшая в Амстердаме по повелению Петра I в 1705 г. и переизданная в Петербурге гражданской печатью в 1719 г., она заключала в себе 840 гравированных на меди рисунков мифологического и аллегорического содержания с объяснительным текстом на нескольких языках. Книга восходит к сборникам XVI-XVII веков, которые были широко распространены во всех литературах Западной Европы. "Главная задача подобных сборников, в XVII-XVIII веках имевших сильное и продолжительное влияние на эстетическую мысль, искусство и поэзию, -- разъяснял Ф. И. Буслаев, -- состояла в том, чтобы приурочить аллегорический рисунок к выражению нравственных сентенций или вообще остроумных и замысловатых изречений". "Казалось недостаточным выразить мысль в ее голой простоте; надобно было облечь ее в фигуру, придать ей фигуральный оборот, изворотить ее на новый манер, сделать ее манерного, превратить ее в замысловатую фразу, в загадку, облеченную в эти символы и эмблемы <...> Все первоначальные идеи, из которых когда-то, по внутренней потребности, органически возникали художественные формы и греческой мифологии, и христианской символики, и средневекового мистицизма, -- измельчали и обессмыслились в этих сборниках символов и эмблем, будучи приняты в их внешних выражениях только как знаки разных отвлеченных мыслей" (Ф. И. Буслаев. Иллюстрация стихотворений Державина. -- В кн.: Ф. И. Буслаев. Мои досуги, ч. 2, М., 1886, стр. 80-105). "Символы и эмблемата" в переработке H. M. Максимовича-Амбодика были изданы в 1788, 1809 и 1811 годах (Описание изданий гражданской печати 1708 -- январь 1725 гг. Сост. Т. А. Быкова и М. М. Гуревич. М. -- Л., 1955, стр. 20 и 530, со ссылками на "Дворянское гнездо").
   Книга эта в издании Н. Максимовича-Амбодика (1809 или 1811 годов) под заглавием "Емблемы и символы..." находилась в библиотеке с. Спасского-Лутовинова. Описывая чтения Лаврецкого, Тургенев воспользовался и собственными детскими впечатлениями об этой книге, о которых он подробно рассказал в 1840 г. в письме к М. А. Бакунину и А. П. Ефремову (Т, Письма, т. I, стр. 201-202, 536); Тургенев свидетельствует здесь и, в частности, что "Емблемы и символы" были у него в руках в 1839 г. Сохранилась эта книга и доныне в Гос. музее И. С. Тургенева в Орле, но без титульного листа (его не было, вероятно, уже в детские годы Тургенева); в ней недостает также многих страниц с текстом и рисунками, в том числе и тех, на которые ссылается Тургенев, но на стр. 381 здесь находится та подпись под рисунком, которая была приведена им в черновиках "Дворянского гнезда" ("Хищная птица, хотящая нечто похитить из кипящего котла"), и переводы ее на пяти, а не на шести языках, как у Тургенева. Возможно поэтому, что Тургенев знал "Емблемы и символы" не только по тому экземпляру книги, который хранился в его деревенском доме, но и по другим изданиям. Описание первоисточника переизданий Максимовича-Амбодика -- амстердамского издания книги "Символы и эмблемам" дано было П. И. Мельниковым в заметке "Библиографическая редкость" в "Отечественных записках". 1840, т. 12, отд. VII, стр. 9-12.
  
   ...по совету Жан Жака, Руссо... -- Имеется в виду книга Руссо "Эмиль, или О воспитании" (1762), имевшая сильное и продолжительное влияние на европейскую и русскую педагогическую мысль.
  
   Мочалов находился тогда на высоте своей славы... -- Одной из известнейших ролей выдающегося русского трагического актера П. С. Мочалова (1800-1848) была роль Гамлета в трагедии Шекспира, переведенной Н. А. Полевым (1837). Об исполнении Мочаловым Гамлета, прославленном в статьях Белинского, Тургенев вспоминает в рассказе "Петр Петрович Каратаев" (см. наст. изд., т. IV, стр. 258).
  
   ...в черном токе... -- "Ток -- франц. -- род шапочки, иногда с лентами и перьями" (В. Н. Углов. Объяснительный словарь иностранных слов, употребляемых в русском языке. СПб., 1859, стр. 182).
  
   ...шопеновских мазурок, тогда только что входивших в моду. -- Мазурки Шопена стали известны в России с конца 1830-х годов. В. Стасов вспоминает, что весной 1842 г. мазурки Шопена произвели на него сильное впечатление в мастерском исполнении Листа (В. В. Стасов. Избранные сочинения в трех томах, т. 2. М., 1952, стр. 375-376, 380); см. также: Г. Бернандт. Шопен в России. (Страницы из истории русской музыкальной культуры 1830-1850 гг.). -- "Советская музыка", 1960,No2, стр. 29-38; сборник "Русско-польские музыкальные связи. Статьи и материалы", под ред. И. Бэлзы. М., 1963, стр. 124-125).
  
   ...этот юный Алкид. -- Алкид -- одно из имен Геракла; употреблялось фигурально для обозначения сильного человека мощного телосложения.
  
   ...стала известна от Chaussee d'Antin до Rue de Lille... -- Обширный парижский район, в котором были сосредоточены, нарядные особняки аристократов и кафе, модные казино и маленькие театры (см. анонимную "Физиологию парижских кварталов" -- "Phisiologie des Quartiers de Paris", Paris, 1841, автором которой был А. Гийемен).
  
   Девица Марс уже сошла тогда со сцены, а девица Рашель еще не появлялась. -- Марс (Mars Anna Francoise Hippolyte Boutet, 1779-1847) -- знаменитая французская актриса, дебютировавшая в 14-летнем возрасте и в течение четверти века остававшаяся "королевой сцены" в театре Comedie francaise. Рашель (Rachel Elisa Felix, 1821-1858) -- французская трагическая актриса, дебютировавшая с шумным успехом в 1838 г.
  
   ...смеялась над развалинами Одри... -- Одри (Jacque Charles Odry, 1781-1853) -- знаменитый французский фарсовый -- актер театра Варьете; выступивший впервые на сцене в 1803 году, он еще в 30-х -- 40-х годах вызывал восторги таких критиков, как Теофилъ Готье. Тургенев несомненно видел его игру; в одном из писем 1857 года к П. В. Анненкову из Парижа он вспоминает "вздернутый нос" Одри (Т, Письма, т. III, стр. 74, 486).
  
   ...плакала от игры г-жи Дорваль в какой-нибудь ультраромантической мелодраме... -- Речь идет о Mario Amelie Delaunay (1798-1849), известной под именем Dorval, -- прославленной французской актрисе, игравшей в знаменитых драмах французских романтиков -- В. Гюго, А. Виньи, К. Делавиня. Биография ее принадлежит перу А. Дюма.
  
   ...ту песенку вашего поэта Лускина... -- Имеется в виду знаменитая цыганская песня А. Верстовского, написанная для пьесы В. А. Каратыгина "Цыгане" -- драматического представления, взятого из поэмы Пушкина (1832). Это "представление" с большим успехом давалось в Петербурге, в конце 30-х -- начале 40-х годов. Особенным успехом пользовалась песня Земфиры (П. Столпянский. Произведения Пушкина и их переделки на Петербургской сцене в Николаевскую эпоху. -- "Рус. библиофил", 1911,No5, стр. 75-77; С. Н. Дурылин. "Пушкин на сцене". М., 1951, стр. 29-31).
  
   ...стал думать о Роберте Пиле... -- Роберт Пиль (1788-1850) -- английский политический деятель, премьер-министр Англии с 1841 по 1846 гг. (ср. "Новь", гл. VIII -- наст, изд., т. XII).
  
   ...чепец с лентами цвету массака... -- Цвет массака -- "темно-красный, иссиня малиновый", по объяснению В. И. Даля. Это ныне неупотребительное слово было в широком обиходе в XIX веке. Им пользовались Достоевский ("Вечный муж"), Толстой ("Война и мир"), Лесков ("Соборяне"). У Тургенева оно встречается также в рассказе "Два приятеля".
  
   ...платье из трю-трю-левантина. -- Это место затруднило первого английского переводчика "Дворянского, гнезда" В. Рольстона, и он обратился к автору за разъяснением. Тургенев ответил ему в письме от 19 ноября/1 декабря 1868 г: "Во времена наших бабушек была такая ткань, которая называлась по-французски trou-trou -- по всей вероятности, это было нечто очень легкое с большими глазками (a larges mailles) -- и простодушный старичок спутал эту ткань с левантином. Слово осталось у него в памяти" (Т, Письма, т. VII, стр. 246, 414). Левантин -- род легкой шелковой ткани.
  
   ...все у них пошло хинею... -- Хинею, чаще хинью -- "прахом пошло", "без пользы", от слова "хинь" по диалектному употреблению Тульской и Курской губерний (см. В. В. Виноградов. О слове "ахинея" в русском литературном языке. -- Сб. "Русская речь", под ред. Л. В. Щербы, новая серия,No3, Л., 1928, стр. 34).
  
   ...балладу Шиллера "Фридолин". -- В оригинальном немецком тексте заглавие баллады Шиллера иное: "Der Gang nach dem Eisenhammer" ("Путь в плавильню"), 1797. В вольном переводе В. Жуковского баллада получила название "Божий суд" (1834), а в последующих русских переводах, до конца 50-х годов (1850, 1853, 1859), озаглавлена по имени ее главного героя. Принимая это название, Тургенев самим именем героя как бы напоминал читателю о сюжете и основной идее баллады, что казалось ему существенным для характеристики вкусов и мировоззрения Лемма. В конце главы XXII Тургенев вкладывает в уста Лаврецкого скептическое и горькое замечание о концовке баллады.
  
   Прекрасную вы написали музыку на "Фридолико" ~ сделался ее любовником, а? -- В балладе Шиллера стремянный графа Савернского, Роберт, оклеветавший юного пажа графини, Фридолина, случайно погибает в плавильной печи вместо Фридолина, осужденного ревнивым графом на гибель; в чудесном спасении юноши граф видит руку провидения, убеждается в его невинности и сам приводит его к ничего на подозревающей графине.
  
   И я сжег все, чему поклонялся... -- В основу заключительного четверостишия из "довольно длинного стихотворения" Михалевича Тургенев положил предание об основателе государства франков Хлодвиге I (по французскому произношению Clovis, ок. 466-511), объединившем под своей властью все франкские племена и завоевавшем большую часть Галлии. Историк VI века Григорий Турский в своей "Истории франков" (кн. II, гл. 31) рассказывает, что после крупной победы Хлодвиг принял христианство и что крестивший его архиепископ Ремигий сказал ему: "Поклонись тому, что сжигал, и сожги то, чему поклонялся" (adora, quod incendisti, incende, quod adorasti). Эта фраза стала знаменитой и цитируется у многих историков Франции; Тургенев мог ее знать из классического труда Сисмонди (Histoire des Francais, t. I. 1821, p. 188), a также из сочинений Ф. Гизо и Ж. Мишле.
  
   С оника, после многолетней разлуки... -- "Сразу же, с первого шага". В XVIII веке и начале XIX в русском языке употреблялся термин некоторых азартных карточных игр, заимствованный из французского языка ("sonica" в качестве наречия в значении "сразу", "с первой же ставки"; такое употребление находится в новиковском "Трутне", 1769, и в "Пиковой даме" Пушкина). В дворянской среде пушкинского времени это слово употреблялось и переносном значении. В этом значении оно появилось и у Тургенева в "Дворянском гнезде" (в рукописи -- в слитном написании), и в дальнейшем приняло типичную для русского языка форму наречия, образовавшегося из сочетания предлога "с" с непонятным существительным -- оник. Отсюда и раздельное написание, которое, возможно, опирается на то, что в литературной речи XIX века еще было известно слово "оник", уменьшительное от "он" -- старинного названия буквы "о". См. историю этого слова и примеры его употребления в русском литературном языке -- в заметках С. О<жегова> в сборнике "Вопросы культуры речи", вып. I. М., 1955, стр. 238-239.
  
   ...не бранись, Демосфен полтавский. -- Рольстон в своем переводе романа сделал к этому месту пояснительное примечание: "Полтава -- университетский город" (vol, I, р. 225). Тургенев разъяснил ему в письме от 24 июня (6 июля) 1869 г.: "Полтава -- не университетский город, это -- Харьков; но Полтава, так сказать, центр Малороссии, -- вот почему Лаврецкий называет своего друга полтавским Демосфеном" (Т, Письма, т. VIII, Л" 2340). Давая Михалевичу это шутливое прозвище устами Лаврецкого после длинного, но содержательного спора друзей, Тургенев хотел подчеркнуть истинное красноречие Михалевича на классический манер, сочетавшееся в нем с ярко национальными чертами характера. Это определение не сразу было найдено Тургеневым: в рукописи первоначально было -- Цицерон, затем -- Зенон из Гадяча.
  
   ...сравнив себя с птицей небесной, с лилией долины... -- Михалевич пользуется известными библейскими образами (из Нового и Ветхого завета) ("Взгляните на птиц небесных; они не сеют, не жнут, не собирают в житницы <...> Посмотрите на полевые лилии" -- еванг. от Матфея, гл. 6, 2628; "Лилия долины" -- в "Песне песней" II, 1-2). Лаврецкий же, делая вид, что не понимает этих уподоблений, напоминает о лилии как об известном символе в геральдике, в частности -- в гербе династии Бурбонов.
  
   ...de populariser Videe du cadastre. Кадастр (поземельный) -- способ распределения размера поземельного налога на основе описей земельной собственности. "Наконец в нынешнем столетии почти все европейские державы признали кадастр единственной правильной основой для поземельного налога" (В. Лебедев. О поземельном налоге. СПб., 1868, стр. 7). Этим и объясняется, что ниже (гл. XXXIII) рассуждения Паншина ("... мы больны оттого, что только наполовину сделались европейцами; чем мы ушиблись, тем мы и лечиться должны") тотчас же напомнили Лаврецкому "идею кадастра", которую поручено было популяризировать Паншину. Предварительные работы по установлению поземельных оценок начаты были министерствам государственных имуществ в конце 30-х и начале 40-х годов, но производство кадастровых операций тогда еще не было облечено в форму закона.
  
   Читали вы "Обермана"... -- Когда В. Рольстон попросил разъяснить ему смысл этого вопроса Паншина, Тургенев отвечал переводчику (19 ноября/1 декабря 1868 г. ): ""Оберман" -- это заглавие одного романа вроде "Вертера", написанного в начале этого века г-ном де Сенанкур; о нем вспомнили вновь лет пятнадцать тому назад. Жорж Санд даже написала к нему предисловие. Это помесь Вертера с Ж. Ж. Руссо. По времени его появления это одно из первых произведений романтического и сантиментального направления" (Т, Письма, т. VII, стр. 246, 414). К этой справке Тургенева можно было бы добавить, что "Оберман" (1804) Сенанкура (1770-1846), строго говоря, не роман, а психологический автопортрет, изображенный в серии писем героя к неизвестному другу из уединенной швейцарской виллы. "Оберман" с предисловием Ж. Санд издан в 1840 г. (переиздавался в 1844, 1847,1852, 1863, 1874 гг.).
  
   ...несколько стихотворений Лермонтова... -- Заметив далее в скобках, что Пушкин "не успел еще опять войти в моду", Тургенев хотел подчеркнуть, как высоко ценили Лермонтова любители поэзии в начале 40-х годов. Белинский неоднократно сопоставлял Лермонтова с Пушкиным. В цикле статей о Пушкине Белинский утверждает, что Лермонтов призван был выразить отличительные особенности нового времени: "Дух анализа, неукротимое стремление исследования, страстное, полнее вражды и любви мышление сделались теперь жизнию всякой истинной поэзии. Вот в чем время опередило поэзию Пушкина и большую часть его произведений лишило тою животрепещущего интереса, который возможен только как удовлетворительный ответ на тревожные, болезненные вопросы настоящего" (Белинский, т. VII, стр. 105 и 344). Герцен утверждал, что Лермонтов "полностью принадлежит к нашему поколению <...> Это уже не были идеи просвещенного либерализма, идеи прогресса, -- то были сомнения, отрицания, мысли, полные ярости" (Герцен, т. VII, стр. 225). Чернышевский отметил в своем дневнике (запись от 17 января 1850 г.): "...ставлю Лермонтова выше Пушкина" (Чернышевский, т. I, стр. 353).
  
   ...начал, по поводу известной "Думы", укорять и упрекать новейшее поколение... -- "Дума" Лермонтова ("Печально я гляжу на наше поколенье") впервые напечатана в январской книге "Отечественных записок" за 1839 год.
  
   ...сам Х<омяко>в признается... -- Алексей Степанович Хомяков (1804-1860) -- поэт и публицист, один из теоретиков славянофильства. Хомяков утверждал в "Московском сборнике" (1847), что в своих ранних статьях он "говорил о ничтожестве всего, что сделано нами в науке и художествах, и о бессмысленном нашем незнании нашего быта и его начал" (А. С. Хомяков. Полное собрание сочинений, т. I, изд. 3. М., 1900, стр. 86). "Ничто не препятствует тому, чтобы Хомяков был упомянут", -- писал Тургенев Рольстону 19 ноября/1 декабря 1868 г. (Т, Письма, т. VII, стр. 247, 414) в ответ на его вопрос, можно ли оставить эту фразу в английском тексте. Стр. 258. ...блестящий и трудный этюд Герца. -- Анри Герц (Henri Herz, 1806-1888), родом из Вены, популярный в 1830-50-е годы французский пианист и педагог (с 1842 г, -- профессор Парижской консерватории), автор многих салонно-виртуозных сочинений.
  
   ...шумный штраусовский вальс. -- Тургенев имеет в виду одно из модных в то время произведений Иоганна Штрауса (1804-1849), знаменитого венского композитора, одного из канонизаторов классической музыкальной формы вальса и других салонных танцев.
  
   ...ариею, из Лучии. -- Ария из оперы Доницетти "Лючия ди Ламмермур" (1835), в переложении для фортепиано.
  
   ...чуть ли не о самом Меттернихе. -- Речь идет о Меттернихе (Metternich, Clemens Wenzel, 1773-1859), знаменитом австрийском дипломате, долгие годы занимавшем должность канцлера и министра иностранных дел австрийской империи.
  
   Знаете ли вы Son geloso или La cl darem или Mira la bianca luna? "Son geloso" ("Я ревную") -- дуэт Амины и Эльвино из оперы В. Беллини (1801-1835) "Сомнамбула" (1831) -- действие I, сцена 7; "La ci darem (la mano) ("Дай мне руку") -- дуэт Дон-Жуана и Церлины из оперы В. -- А. Моцарта (1756-1791) "Дон-Жуан" (1787), действие I, сцена 3; "Mira la bianca luna" ("Смотри, вот бледная луна") -- первая строка дуэта-ноктюрна для тенора и сопрано "Серенада", входящего в цикл из 12 вокальных произведений Д. Россини (1792-1868) "Музыкальные вечера" (Soirees musicales, 1835).
  
   ...сыграла две-три тальберговские вещицы. -- Речь идет о фортепианных произведениях Сигизмунда Тальберга (1812-1871), пианиста и композитора, представителя сложного виртуозного стиля, автора многочисленных "вариаций" и "фантазий" на темы из популярных опер Моцарта, Россини, Беллини и т. д.
  
   ...читала одни французские книжки ~ предпочитала Поль де Кока. -- Характеризуя невзыскательность литературных вкусов Варвары Павловны, Тургенев приводит перечень всех наиболее известных французских писателей 1840-х годов и показывает, что ее интерес к этим писателям возрастал в последовательности, обратной их действительным достоинствам. Наиболее любимыми ею писателями оказались А. Дюма (см. текст, стр. 288; об отношении Тургенева к "дюмасовщине"; см. наст, изд., т. V, стр. 373), Поль Феваль (1817-1887) и Поль де Кок (1794-1871), занимательно описывавшие жизнь парижского мещанства, студентов, гризеток и т. д. в многочисленных романах, лишенных всякого психологического содержания.
  
   ...со стклянкой оподельдока... -- Оподельдок -- мазь для натирания суставов -- известное в то время средство против ревматизма.
  
   ...быть г-жою Дош... -- Имеется в виду Мария Шарлотта Евгения Дош (1823-1900), французская актриса, знаменитая исполнительница роли куртизанки Маргариты Готье в драме А. Дюма "Дама с камелиями". Тургенев допустил здесь известный анахронизм, так как указанная роль была впервые исполнена М. Дош в 1852 г.
  

Оценка: 6.07*384  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru