Тур Евгения
Черты из жизни Д. И. Языкова

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

ЕВГЕНИЯ ТУР

НЕКОТОРЫЕ ЧЕРТЫ ИЗ ЖИЗНИ Д.И. ЯЗЫКОВА

   В первые четыре десятилетия настоящего века, вместе с гражданскими успехами, в нашем отечестве сделаны большие успехи в том, что называется "историческою литературой"; написано много книг умных и дельных, разработано много материалов для истории, брошено много семян, из которых уже в настоящее время успели развиться и вырасти роскошные цветы и плоды. Само собой разумеется, что всё это делалось не кое-как, а людьми знающими, развитыми глубоко и многосторонне образованными; само собой разумеется, что для огромных трудов являлись и достойные труженики. С одним из этих тружеников мы и хотим несколько познакомить наших читателей в настоящем рассказе. Имя человека, взятого нами в пример труженичества, известно почти только учёному кружку Русского общества. Это Дмитрий Иванович Языков.
   Что же интересного в жизни человека, бывшего известным только небольшому кружку учёных и, может быть, только немногим людям образованного общества, находившимся с ним в дружественных отношениях, спросят молодые читатели? Вот другое дело Пушкин, другое дело Суворов, другое дело некоторые из прочих знаменитых людей отечественных и знаменитых поэтов; каждое обстоятельство жизни этих людей действительно интересно. Наконец -- если уж забираться в давно минувшее время -- другое дело Ломоносов и Державин; судьба их действительно имеет высокий интерес. А Языков? Учёный труженик? Да разве учёное труженичество, хотя бы оно было самое необыкновенное, может быть интересно? Оно очень однообразно, оно произведёт скуку, не более...
   Против таких возражений молодых читателей мы сделаем теперь маленькую оговорку. Жизнь учёного в самом деле должна быть чрезвычайно суха и скучна, если только человек до того отдался своей науке, своему труженичеству, что для этого отказался от жизни, почти от всех отношений общественных, заперся в своём кабинете, окружил себя грудами книг, покрытых пылью. И эта неловкая, преждевременно сгорбленная фигура, это лицо, конфузящееся от всякого, даже самого обыкновенного вопроса... в самом деле, всё это имеет разве только интерес смешного. Нет, такой образец учёного был господствующим давно тому назад, в средние века, когда учёный сидел взаперти, под высокими мрачными сводами и с трепетом допытывался у природы открытия её тайн и, как говорят преданья, призывал для этого таинственные силы из другого мира; и месяц в тишине ночи проникал своим матовым светом в многотрудную лабораторию и освещал тоскливый, бледный, страдальческий лик учёного. И этот, корпевший в лаборатории отшельник от мира ещё не мог поручиться сегодня, что завтра он за свою науку не сгорит на костре, как волшебник или еретик.
   В настоящее время никакой учёный, никакой труженик не имеет права бегать от людей, навсегда запираться в своей лаборатории и добровольно закрывать свои глаза на жизнь. Истинный учёный-труженик в наше время живёт полной человеческой жизнью, принимает к сердцу все вопросы жизни; для него настоящее, во всяком случае, важнее прошедшего, хотя бы он и посвящал очень много времени на изучение прошедшего. С одной стороны, в наше время, всякий порядочный человек сознаёт, что прятаться от людей, бегать их общества, отказываться от жизни не хорошо. С другой стороны, учёному труженику нашего времени и нет никакой нужды отказываться от людей. Он знает, что его учёные занятия -- не преступление, что его не поведут на костёр за его исследование, за допытывания тайн у природы и людей, что его трудам -- если не сегодня, так завтра отдадут справедливость, что люди нынче не преследователи, не враги его, а братья, что врагов и гонителей науки и исследования, собственно говоря, нынче уже нет, что нынче всякий сознательно или бессознательно повторяет фразы: нужно учиться, нужно знать; знание есть свет, знание есть сила. И так учёному нашего времени выгодно трудиться уж и потому одному, что люди всех классов и состояний ему братья... Он и должен жить вместе со своими братьями, а не бегать от них.
   Есть, может быть, и теперь учёные, отказавшиеся от жизни в пользу своей науки. Но дай нам Бог не встретиться никогда с этими преждевременными старцами, с этими полуавтоматами, содрогающимися пред живым человеческим словом.
   Учёный, о котором будет у нас речь (Д.И. Языков), жил с людьми в полном смысле слова, делил с ними их радости и страдания. Стало быть, он имеет на наше знакомство с ним полное право.
   Дмитрий Иванович Языков родился в Москве 14 октября 1773 года. Это было, как известно, страшное время пугачёвщины. Грозный бунтовщик опустошал тогда средние губернии России, вешал и расстреливал дворян в их поместьях. А потому многие из помещиков, живших в средних губерниях, стали искать убежища в Москве. Для подобной же цели поселился в Москве и отец Языкова, имевший своё поместье в Тамбовской губернии, в Шацком уезде.
   Фамилия Языковых с XV века честно служила русскому государству. В числе её членов встречались иногда люди с большими дарованиями, энергией и стойкостью характера; а иные из них известны печальной участью. Так в эпоху казней при царе Иване IV был казнён Карп Андреевич Языков; а постельничий Иван Максимович Языков был убит стрельцами в малолетство Петра Великого, в 1682 г. Иные известны участием в преобразовательных мерах, бывших в России, напр., боярин Иван Алексеевич Языков участвовал в уничтожении царём Феодором Алексеевичем местничества. Семён Иванович Языков был генерал-провиантмейстером при Петре Великом. Несколько Языковых были стольниками.
   Но, разумеется, послужные списки предков, равно как и знаменитость предков не много дают кому бы то ни было прав на известность. Слава и известность, в благородном значении этих слов, даются людям их личными заслугами, и часто слишком скорбным путём и слишком большими лишениями. Только при добытой таким путём славе послужные списки предков получают большое значение. Чины в благоустроенных обществах бывают большей частью пропорциональны заслугам, за которые они получаются, -- а заслуги часто стоят в тесной связи с умственными особенностями человека. Поэтому нисколько не странно для обстоятельного знакомства с благородной человеческой личностью исчислять её прародителей. Есть много чрезвычайно характеристических влияний, которые предки передают потомкам.
   Обстоятельство, что дитя родилось в столице, где можно было достать лучшие средства воспитания на иностранный манер, в сущности, кажется, нисколько не изменило характера воспитания, которое могли дать Языкову его родители. Они, как и все провинциальные помещики того времени, придерживались старинных правил воспитания. Эти старинные правила у умных старожилов-помещиков действительно имели свои прекрасные стороны.
   Языков рано лишился матери, кажется на 8 году возраста. Тогда заботы о его воспитании приняла на себя тётка его, княгиня Авдотья Енгалычева, женщина строго религиозная. Из этого обстоятельства легко понять, что и первоначальное образование Языкова состояло в прилежном чтении церковных книг. Вот как говорит сам Языков в своих записках об этом раннем периоде своего воспитания: "У наших родителей и прародителей вот какой был обычай. Когда ребёнок приходил в возраст учения, а именно по достижении семи лет, тогда призывали священника, служили молебен, просили Всевышнего, да ниспошлет Он отроку способность книжного разумения, и поручали его тому же священнику, или дьячку, или пономарю. Учитель влагал в руку отрока указку, раскрывал перед ним букварь и начинал учить сначала по складам, потом по толкам. Другой день начинался задами, т. е. повторением вчерашнего урока; после сего задавался новый урок. По изучении букв и складов, принимались за часослов или часовник, и за ним следовал псалтирь. Не забудьте, что учение каждый день начиналось и оканчивалось молитвою или, по меньшей мере, крестным знамением. Таково было первоначальное воспитание отрока, 60 лет тому назад. Теперь смеются сему способу; но он, по мнению моему, был весьма хорош, ибо научал отрока бегло читать церковные книги и вселял в него охоту читать их, питаться душеспасительными наставлениями и восхищаться красотами. Теперь знают языки: греческий, латинский, не говоря уже о новейших, и не умеют прочитать строчки в родимых своих церковных книгах! Впрочем, нет правила без исключения: по крайней мере, для меня сей способ учения был весьма полезен".
   Языков сохранил признательное воспоминание о воспитании, которое дано было ему в детстве. Особенно дорожил он тем, что это воспитание было в высшей степени религиозно. Мальчик сидел в своей комнате за Четь-минеями. Чистые, девственные образы мучеников и мучениц поочерёдно проходили в его воображении. Он сроднился всей душой с каким-то другим миром: кротким, светлым, бесстрастным, населённым ангелами и людьми, возвысившимися до ангельской чистоты. Мальчик выражал живое участие к бедственной земной судьбе своих героев. Он читал... а перед ним в кресле сидела женщина, лицо которой выражало серьёзную мысль и сосредоточенное внимание... Мальчик читал попеременно то Четь-минеи, то Патерик, и опять Патерик да Четь-минеи...
   А серьёзно-набожная женщина, которую он так любил, не уставала слушать его, ловила каждый его звук; её душа отзывалась на каждое чувство, возбуждённое в его детской душе земной судьбою мучеников.
   Но пришло время, когда нужно было оставить Четь-минеи. Языков, как дворянин, не мог ограничиться только домашним воспитанием. Для него тётка должна была нанять француза, который преподавал ему французский язык, историю, географию и начальные правила арифметики. Когда в голове мальчика образовался довольно порядочный запас сведений по этим предметам, его поместили в московский пансион Бартолия, где можно было тогда научиться истории, географии и узнать немецкую азбуку. В Бартолиевом пансионе, как и во всех тогдашних частных пансионах, бывших в Москве, и не думали об изучении русского языка. Первое распоряжение правительства о преподавании его в пансионах относится уже к концу прошлого столетия. На первый раз оно обеспечивалось надзором московского университета.
   Не успел молодой мальчик кончить курса в пансионе, как его записали сержантом в лейб-гвардии Семёновский полк; ему было тогда только 12 лет от роду. Это было в 1785 году.
   Теперь настал для Языкова период службы и юношеского рассеяния, продолжавшийся 11 лет (1785 -- 1797 г.). В это время молодой человек без постороннего надзора, сам продолжал своё образование, следуя природному счастливому инстинкту. Читал русских писателей, какие тогда были; конечно, сочинения Ломоносова и Державина были в числе его любимейших книг. Кроме того, он сам собою довершил образование по иностранным языкам. Когда он начал понимать французские книги, то со всем огнём молодой, распускающейся души, бросился на французскую литературу, которая по своему влиянию и появлявшимся в ней талантам, превосходила в то время все другие литературы Европы. Один Вольтер привлекал к себе тысячи поклонников. Кроме того, Языков чрезвычайно полюбил сочинения Монтескье, Руссо и Дидро -- тоже Французских писателей. Он отдался было сначала беспрекословно Вольтеру, Руссо и Дидро; но скоро почувствовал опасность быть в обществе этих бурных, беспокойных людей, предтеч революционного движения во Франции. С трепетом увидел Языков бездну, разверстую великими, но извращёнными умами. Он оперся на то, что оставалось твёрдым и непоколебимым в его душе -- положительное, религиозное воспитание, полученное в доме тётки. "Здоровое зерно, -- писал по этому поводу Языков, в своих записках, -- брошенное в меня тёткой, не погибло, а прозябло и принесло плод".
   Во время своей службы в Семёновском полку Языков, большею частью, проводил время в С.Петербурге. Здесь шло время быстро, весело в кругу друзей пылких, беспечных, как и все молодые люди, живших надеждами... Между ними был и Ив. Андр. Крылов, тогда ещё слишком беспечный юноша, не подозревавший своей будущей славы. Здесь был А.А. Писарев, бывший потом попечителем Московского университета и сенатором; здесь были Гнедич, Клушин и Оленин; здесь был Княжнин, известный в литературе множеством театральных произведений. Языков тогда же тесно сошёлся с Крыловым и проводил с ним целые ночи за картами. Может быть, их, некоторым образом, связывала ещё тогда любовь к книгам. Крылов в то время прилежно читал Мольера, Расина и Буало, и писал в подражание им неудачные опыты драм, в которых разве только опытный взор мог бы заметить некоторые задатки Крыловского таланта. Трагедии Крылова были решительно неудачны, гораздо более таланта в будущем обещали его комедии, которые он писал несколько позже трагедий. Что касается до занятий Языкова, то они заключались преимущественно в основательном чтении иностранной, особенно французской литературы.
   Более прочный и более осмысленный союз дружбы завязался между Крыловым и Языковым впоследствии, когда для того и другого миновало время беспечной молодости. Языков, имея около 26-ти лет от роду, вышел в отставку с чином прапорщика и, прожив в своем поместье около 4 лет, поступил в Петербурге на службу, в департамент народного просвещения, в 1802 году. Это было при министре народного просвещения Завадовском. Теперь самый род службы навёл, вероятно, Языкова на мысль серьёзно заняться делом литературы и науки. И это время было также началом славы Крылова, лучшая эпоха его жизни. В 1812 году открыта была императорская публичная библиотека. Несколько лет в С.Петербурге праздновали это событие торжественными публичными собраниями. В каждое собрание учреждалось там чтение новых сочинений замечательнейших русских литераторов того времени. В одном из собраний Крылов читал свою басню "Похороны", и своим чтением произвёл эффект чрезвычайный. Друзья Крылова были свидетелями его триумфа, с тех пор талант Крылова пошёл по своей дороге. Языков, конечно, вполне мог оценить дарования своего друга. Сам он с этого времени чрезвычайно расширил круг своих занятий.
   На второй год гражданской службы Языков перевёл на русский язык такое сочинение, потребность в котором уже была глубоко чувствуема русской публикою, и одного этого достаточно было, чтобы переводчик получил в своём отечестве известность. Это была книга итальянца Беккария о преступлениях и наказаниях (de delitti е delle реnе). Языков перевёл её с французского Мореллетова перевода; но это не только не уменьшает достоинства переведённой книги, а напротив, даёт возможность следить за мыслями Беккария в системе и последовательности, какую сообщил им друг Беккария, француз Мореллет. Нам нужно хотя вкоротке познакомиться с самим автором "De delitti е delle реnе".
   Какою любовью к человечеству руководился Беккария при написании своей книги, можно видеть из того, что он говорит во введении в свою книгу: "Если удастся мне исторгнуть из рук тиранства или невежества хотя одну жертву, то слёзы и благословения одного невинного, изливаемые в восторге его радости, утешат меня, несмотря на презрение всего человеческого рода". Надобно заметить, что во второй половине XVIII века, когда Беккария написал свою книгу, человечество не могло ещё совсем оторваться от грубых, средневековых предрассудков и суеверий. При судопроизводстве были ещё в большом употреблении пытки. Беккария, вооружаясь против предрассудков вообще, в особенности восстаёт против пыток, основательно и с жаром доказывая их бесполезность. Книгу Беккария вся Европа встретила с радостью, и она скоро была переведена на все европейские языки, даже на греческий. Когда при Екатерине II назначена была комиссия для сочинения проекта Нового Уложения, то Великая Императрица внесла в свой "Наказ" многие мысли Беккария и Монтескье. Таким образом, Беккария и на Руси нашёл радушный приём; его идеи были приняты и в русское законодательство. Но с целым сочинением Беккария русское общество познакомилось только через Языкова, при самом начале настоящего столетия. Перевод свой Языков посвятил Императору Александру I.
   Посвящение, которое помещено на первых листах книги Языкова, дышит достоинством и жаром чувства, при всей краткости:
   "Всемилостивейший Государь! Муж, осмелившийся первый возвысить глас свой против предрассудков, терзавших человечество, без страха может явиться к престолу твоему, ибо кроткое и человеколюбивое сердце твоё примет его в своё покровительство.
   Я дерзнул украсить перевод мой именем Вашего Императорского Величества. Примите его, как слабый знак приверженности и любви моей к отечеству".
   Благородный труд переводчика имел успех чрезвычайный. Он был поднесён Императору любимцем его Новосильцовым и издан на счёт Кабинета. Вышедшие эк-земпляры быстро были раскуплены: так велика была у нас потребность в усвоении благотворных идей законодательства. Можно, конечно, предположить, что чтение и изучение Беккария очень много подвинуло вперёд дело изучения отечественных законов. Тогда ещё почти невозможно было и браться за то громадное дело, которое сделал впоследствии граф Сперанский, т. е. за дело собрания в одно целое и приведете в систему русских законов -- эта мысль была невозможна к осуществлению, что и доказали факты; а между тем, ищущие правосудия не имели руководства, и не было никакой гарантии против недостойного, прямого или маскированного, крючкотворства. В первую четверть настоящего столетия, правда, был журнал законодательства, но он издавался только три года (1817 -- 1820). Отсюда можно легко понять, как благодетельно было распространение благороднейших идей Беккария (о правосудии) между тогдашним русским обществом.
   Но Языков этим только что начал свои чрезвычайно разнообразные занятия литературою. Его перевод Беккария совпадает со вторым годом вступления его в гражданскую службу. У него ревностное занятие делами по службе мирилось с не менее ревностным занятием литературой. Можно уже теперь при немногих данных представить, каков был характер этого человека, какова была честность его стремлений, какова была его стойкость в достижении предположенных целей. В учёной литературе он вскоре так хорошо успел заявить себя, что его сделали членом Вольного общества любителей наук, словесности и художеств. Звание члена литературного общества, конечно, не может быть дано даром, а требует или значительных заслуг, или значительного таланта., Кроме того, особенная заслуга Языкова в это время состояла в защищении нового направления, данного тогда русскому языку. В начале текущего столетия в молодой русской литературе появились "Письма русского путешественника" Карамзина. Как произведение, вышедшее из-под пера уже знаменитого автора, они возбудили в нашем обществе неподдельный восторг. "Письма русского путешественника" были, в самом деле, произведением капитальным: они познакомили средние классы русского общества с Европою; а высшему, образованному обществу показали небывалый дотоле образец чистоты русского языка. Русское высшее общество с тех пор впервые принялось за чтение русских книг, а до того времени оно пробавлялось одними французскими. Карамзин тогда уже успел сделаться любимцем -- не многочисленной, конечно, -- русской публики. Он начал издавать первый русский журнал, называвшийся "Московским журналом". Он издавался в 1791 и 1792 годах. Публика русская увидела в журнале Карамзина жизнь, свежесть, разнообразие, такт в выборе статей, умную, живую передачу политических новостей, который так интересовали в то время всякого мало-мальски образованного человека. Тогда буря революции поднималась во Франции, и молодой герой Наполеон делал первые шаги к своему исполинскому делу. Всё это, благодаря даровитой деятельности Карамзина, передавалось русскому обществу с большим мастерством. Отсюда ещё более понятен всеобщий восторг, при появлении "Писем русского путешественника". Но вы удивитесь, когда узнаете, что в это время раздался с академических кресел сильный протест против языка, которым заговорил Карамзин. Известный академик и филолог А.С. Шишков, вскоре по появлении в свет "Писем русского путешественника", написал "Рассуждение о старом и новом слоге российского языка", где доказывал, что новая манера русских авторов писать только развращает и растлевает русский язык, что лучше нужно обратиться к способу выражения мыслей на славянском языке, что лучше следовать построению речи Ломоносовскому, чем тому, пример которого утвердил Карамзин "Письмами русского путешественника". Языков горячо и благородно отстаивал реформу, вводимую Карамзиным. Он написал в журнале "Северный Вестник" довольно злую критику, где ясно показал всю несправедливость требований почтенного защитника старины. Хотя под критическою статьей Языкова и не было подписано имя автора, но Шишков как-то узнал об нём стороной. И этим было положено начало разлада Языкова с Шишковым. Эта критика послужила впоследствии для Языкова источником многих огорчений, которых защитник Карамзинского языка не мог, конечно, тогда предвидеть. Шишков, как увидим далее, долго помнил эту "злонамеренную брань", как он называл критику на свое Рассуждение.
   Другою важною услугою Языкова для литературы был перевод с французского знаменитого сочинения Монтескье: "Esprit des Loix" (Дух Законов).
   Переводом Монтескье Языков познакомил русскую публику с началами, на которых утверждалось законодательство у просвещённых европейских народов. Подобно книге Беккария, книга Монтескье служила для Императрицы Екатерины великой главным руководством к составлению "Наказа", этой первой великой попытки преобразовать русское законодательство по образцам лучшим. Если вы познакомитесь с порядком вещей, который вызвали при Екатерине преобразовательные меры в законодательстве, то поймёте всю огромность дела, сделанного нашею великой Императрицей. Злоупотребление законами получило значительный удар основательным знакомством с преобразованиями Беккария и Монтескье. Темнота и мрак в делах юридических с тех пор стали редеть. Свет закона и справедливости мог проникнуть в самые тёмные углы судебных мест.
   С произведениями великих людей, цель которых облегчить тягостное положение своих ближних, все народы должны сжиться, переработать их для себя; а для этого первое условие -- перевод этих произведений на язык известного народа. Мы не можем сказать, чтобы до переводов Монтескье и Беккария, сделанных Языковым, было слишком мало на Руси знакомых с произведениями того и другого автора; были в очень значительном числе люди образованные, читавшие Монтескье и Беккария в подлинниках. Но, конечно, из среднего сословия русских людей, даже образованных, было очень мало знающих иностранные языки, и даже высшее общество не всегда уходило далеко на пути образования и знакомства с первоклассными писателями Европы. Теперь представьте себе, что появляется на родном языке книга, которая любовно хочет помочь настоятельным нуждам людей, которая хочет освободить их от злоупотребления судебного. Какая благодарность от всех должна быть отдана переводчику за то, что он вовремя явился со своими услугами. Языков своими переводами предупреждал потребности соотечественников, и благодарность их высказалась в необыкновенном успехе его переводов Монтескье и Беккария. Бантыш-Каменский в своё время заметил, что книга Беккария на русском языке раскуплена была с необыкновенною для того времени быстротою. В сороковых годах невозможно было отыскать в книжных лавках экземпляра Беккария на русском языке.
   В переводе Монтескье переводчику не представлялось стольких трудностей, как при исполнении нового труда, который требовал от переводчика глубоких сведений в отечественной истории и филологии, и был, может быть, самым важным явлением в числе дельных исторических книг на Руси за первые двадцать лет. Это был перевод Шлецерова "Нестора", изданный между 1809 и 1819 годами.
   Шлецер, с редким для своего времени критическим тактом, разобрал Нестора, сличил его различные списки, сделал свои объяснения древнего текста, но всё это было написано на немецком языке, а следовательно, было недоступно для большей части читающей публики русской. Языков решился перевесть Шлецеров труд. К этому он присоединил и свои объяснения, где считал нужным. Шлецерова критика Несторовой летописи была хороша только для своего временя. Скоро нашлись люди, которые указали в ней значительные ошибки. Из них особенно мы можем указать на академика Лерберга, даровитого ученого, в характере и образе занятий которого было много общего с Языковым. Человек в высшей степени симпатичный, Лерберг мог составить себе круг друзей в современниках и оставить известность в потомстве. Исследования Лерберга касались особенно древнейшей истории и географии русской. Языков первый оценил Лерберга и его учёные труды и потом перевёл его на русский язык.
   Говоря о переводе Шлецерова Нестора, нельзя умолчать о филологической полемике Языкова. Он хотел исключить из русского алфавита буквы Ъ, "ЯТЬ" и И. Первую часть перевода Шлецерова Нестора Языков написал с выпуском буквы Ъ всюду. Однако ж она была напечатана с тем, чтобы вставлена была буква Ъ во всех местах, вопреки желанию переводчика.
   Что заставило нашего серьёзного труженика заниматься преследованиями букв? Ответа на это ищите не в важных каких-нибудь требованиях филологической науки. Иногда и в науке самым серьёзным людям свойственны маленькие капризы, которые не отнимают у науки её величавого достоинства, а придают только занятиям ею характер разнообразия. Так утомительный вид бесплодной степи прерывается иногда смеющимися маленькими оазисами, зовущими под прохлаждающую тень к журчащему ручью. Языков едва ли придавал какое-нибудь важное значение своим филологическим прениям. Это было для него не более, как шутка, гимнастика его полемической способности и его остроумия.
   Памятником этой полемики Языкова осталось одно из стихотворение известного нашего поэта Батюшкова, бывшего в близких отношениях с Языковым.
   Стихотворение озаглавливается словами: "Видение на берегах Леты". Остроумие, красота формы, оригинальность выражения, несмотря на некоторую устарелость языка в этой пьесе, делают то, что она и теперь читается с удовольствием. Содержание её состоит вот в чём. Поэт рассказывает, что он однажды заснул и видел странный сон: будто Аполлон (греческий бог солнца и покровитель изящных искусств; он же и Феб) за что-то рассердился на всех русских поэтов; опальные творцы поэм, од, драм, идиллий, сонетов, элегий -- тотчас же попадали мёртвыми. В это же время в обширном Элизии (царстве мёртвых, которое создала фантазия греков; там находилась и знаменитая река Лета, страшная для непризванных жрецов искусства; она безвозвратно поглощала бездарные и посредственные произведения поэзии) - беседовало общество теней древних российских пиитов. Тень Ломоносова была во главе их. Они собрались под прохладной, успокоительной сенью олив, растущих в Элизии. Хотя в обществе сидели рядом непримиримые враги, -- так напр., неискусный рифмач Сумароков и отец чудовищных стихов уродливой Телемахиды, Тредьяковский, сидели рядом с Ломоносовым, -- тени пиитов обнимались... Беседа их была мирная... по крайней мере, без крупной ссоры, хотя и не без шума и спора о том, о сём. Вдруг перед ними является крылатый вестник, посланный высшим божеством, и объявляет, что целая процессия теней русских писателей и поэтов тянется к берегам Леты купать себя и своих чад, т. е. свои произведения. "Так определил Феб", -- заключил крылатый посланник и улетел к небу. -- "Ага! -- с торжеством замечает тогда тень остроумного Фонвизина, бывшая тоже в числе собеседников... -
   
   Ага! здесь будет встреча не по платьям,
   Но по заслугам и уму..."
   
   Тень Сумарокова с решительностью возражает тени Фонвизина, что немного найдётся певцов без пороков, что всех должна поглотить Лета... "Посмотрим, егда прийдут", -- с важным видом вмешивается тень одного певца, отверженного Парнасом.
   Поэты и писатели густой, медленной толпой движутся к Лете; каждый несёт свои детища, т. е. свои поэмы, оды, сонеты, элегии и т. п., каждый бросает их в воды Леты и к ужасу видит, что они не возвращаются оттуда -- доказательство, что детища -- больно плохи. На берегу Леты присутствует угрюмый курносый старик Минос. Он обращается поочерёдно к каждому из приходящих с диктаторски важным вопросом: "Кто ты? Вещай"!
   Является тень со связкой фолиантов (больших книг) в руках. Курносый допросчик обращается и к ней с вопросом: "Кто ты?.." Тень уныло отвечает, что она писатель, который писал, пишет и вечно будет писать прозой без иеров; что во всех фолиантах, которые несёт она, нет ни одного иepa.
   Читатели видят, что эта тень -- Языков. Он, в самом деле, пробовал писать совсем без иеров. Без иеров он списал в альбом приятеля и то место из пьесы Батюшкова, где говорится об его особе:
   
   "Кто ты?" -- спросил Допросчик тень,
   Несущу связку фолиянта. --
   "Увы, я целу ночь и день
   Писал, пишу и вечно буду
   Писать все прозой без иepoв!
   Невинен я: на эту груду
   Смотри: здесь тысячи лиcтoв,
   Священной пылию покрытых,
   Печатью мелкою убитых,
   И нет иepa ни одного..."
   
   Между прочими трудами Языков предпринял ещё более важный, требовавший огромного запаса разнородных знаний -- это составление церковного словаря исторического, географического, археологического. Языков начал заниматься собиранием словаря с 1814 года и продолжал до самого конца своей жизни, разумеется, прерывая эту работу на более или менее значительное время занятиями по службе и другими литературными трудами.
   Перевод Беккария, Монтескье, Шлецерова Нестора и, наконец, составление церковного словаря исторического, географического, археологического -- вот главные, капитальные труды Языкова. Это главнейшие линии, к которым примыкают и остальные занятия нашего учёного. До 1833 года Языков состоял в гражданской службе (с 1802 по 1807 г. в департаменте министерства народного просвещения; с 1807 по 1817 в канцелярии главного управления училищ; наконец, с 1817 по 1833 опять в департаменте народного просвещения, служа в качестве управляющего типографией департамента, и потом директора департамента). Последнюю должность он сохраняли до самого выхода из службы. В этот период жизни Языкова, когда его занятиям древностями, переводами и историею мешала служба, он сделал однако ж многое. Кроме перевода