Тур Евгения
Госпожа Свечина

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Madame Swetchine, sa vie et ses oeuvres publiees, par le C-te de Falloux, de l"Academie francaise. 1860.


Евгения Тур

ГОСПОЖА СВЕЧИНА

Madame Swetchine, sa vie et ses oeuvres publiees, par le C-te de Falloux, de l'Academie francaise. 1860.

("Русский Вестник", том 26, 1860 г., апрель, Кн. 1)

   Госпожа Свечина была русская только по имени, никому неизвестная в России, а в Париже, напротив, пользовавшаяся большою известностью. Очень недавно, с небольшим год, как она сошла в могилу, и вот уже являются во Франции два большие тома, вмещающие в себе ее биографию, переписку и сочинения, найденные после ее смерти в ее бумагах. Граф Фаллу взял на себя труд этого издания и разделил честь разбирания бумаг покойницы с ее многочисленными друзьями, которых счел долгом назвать по имени или в предисловии или при заглавии отрывков из ее сочинений. Все это свидетельствует о необыкновенной важности, которую придают жизни и деятельности покойной. Действительно, г-жа Свечина была известна всему знатному, фашионабельному, ученому и, особенно, богомольному Парижу; она была влиятельным членом, почти центром ультрамонтанской партии. Гостиная ее соединяла всех знаменитых католиков, всех яростных приверженцев папы; в Париже носился слух, что г-жа Свечина своими советами, разговорами, своим влиянием, действовала на молодые таланты католической церкви, славилась своею горячею к ней любовью, только что не доходившею до изуверства, и проповедовала всем обращение в католицизм. После ее смерти, глубоко опечалившей всех друзей римской церкви, как говорят, речь шла даже о том, чтобы причислить ее к лику католических святых. До этого, однако, не дошли, но зато один из умнейших и образованнейших ультрамонтанов, граф Фаллу, собрал ее письма, ее размышления, беглые и небеглые заметки, изложенные то в форме афоризмов, то в форме диссертаций, написал и полную биографию ее и подарил публику двумя огромными томами. Они не могут быть не интересны уже и потому, что наполовину написаны рукой даровитого и умного человека, а наполовину рукой женщины, которая в столице Mиpa, в Париже, умела занять почетное место, и в продолжении сорока лет держала в руке своей нити огромной партии. Не без искусства умела она перебирать эти нити, никогда не запутывая их и не выпуская из рук.
   Для нас, Русских, 6иoграфия г-жи Свечиной интересна тем, что поднимает целую массу вопросов и наводит ум на целую вереницу мыслей. Отчего между Русскими многие принимают католицизм? Почему русские женщины более способны к деятельности вне своего отечества, на чуждой почве, посреди иноземцев? Отчего для них возможнее, чем для женщин других наций отказаться от родной земли, от кровного семейства, от своего круга, от своей природной среды? Отчего не страдают они в добровольном изгнании, а напротив, попадая в Париж, чувствуют себя дома, в сфере симпатичной и милой? Факт особенно грустный и которого причины лежат глубоко в недрах нашего общества. Нельзя винить в этом ту или другую личность, причина глубже, и исследовать ее трудно, потому что она многосложна и не совсем удобна для исследования. Мы не беремся, конечно, самонадеянно решить столь важные и трудные вопросы, а попытаемся только поделиться с читателями частью тех мыслей, которые возникли в нас при чтении биографии г-жи Свечиной. Прежде, однако, чем мы выскажем эти мысли, мы непременно должны познакомить публику с жизнью той женщины, которая, оставив навсегда родину, отреклась от веры отцов своих и ушла, увлекая за собою мужа, на чужую почву, где до конца жизни неутомимо трудилась для избранной раз цели, и нашла обширную для себя деятельность. Нам было бы трудно говорить о г-же Свечиной, если читатели не познакомятся с ней короче и не составят себе хотя приблизительного понятия о ее характере, уме и развитии.
   Г-жа Свечина родилась в Москве, 22-го ноября 1782 года. Отец ее, Соймонов, занимал значительное место статс-секретаря при Екатерине II (secretaire intime). Это был человек серьезного ума, образованный в духе XVIII века и, разумеется, отъявленный вольтерьянец. Несмотря на занятия по службе, Соймонов следил заботливо за воспитанием дочери, которая была названа Софьей, в честь императрицы Екатерины, носившей это имя до принятия православия. С ранних лет Софья Соймонова отличалась особенною способностью в изучении языков, музыки и рисования. Граф Фаллу рассказывает две характеристические черты из ее детства, которые и мы не можем пройти молчанием. Ей страстно хотелось иметь часы, а отец обещал подарить ей их. Она так мучилась в ожидании этого подарка, что не спала ночи, и, наконец, получила его. Восторг и радость ее были неописанны, как вдруг ею овладела другая мысль. Ей показалось, что лучше часов нет на свете вещи, но что было бы еще лучше -- суметь отказаться от них. Тотчас отправилась она к отцу и отдала ему назад часы свои; он, ничего не говоря, взял их у дочери, спрятал в бюро, и с тех пор между ними не было о них и помину.
   Другая черта, не менее этой, обрисовывает характер девочки. У Соймонова было собрание картин, статуй и всяких редкостей; был и кабинет с египетскими мумиями. Каждый раз, как маленькая Софья туда входила, невольный страх овладевал ею; она старалась победить в себе этот страх, но все ее усилия были напрасны. Наконец она решилась, вошла одна в страшный кабинет, бросилась к одной мумии, вынула ее из ящика, обхватила ее руками, прижала к себе, поцеловала ее, и упала в обморок. Отец, привлеченный шумом ее падения, нашел ее без памяти на полу и, приведя ее в чувство, с трудом вынудил у ней признание во всем случившемся. Он до той поры и не подозревал, что она боялась мумий.
   Нельзя, конечно, не заметить, что в обоих рассказанных нами случаях проявляется необычайная в ребенке сила воли, но нельзя также не пожалеть, что отец замечательной девочки не обратил внимания на кривое направление этой воли. Пожертвовать часами просто, без всякой полезной цели, для того только, чтобы доказать себе и другим, что она могла ими пожертвовать, намекает на чудовищно-развитое самолюбие, необычайную гордость и рано созревшее тщеславие. Жертва почтенна и достойна удивления тогда, когда она необходима для блага другого, или полезна для всех, но бесплодная жертва есть не более, как поблажка гордости, самолюбию и тщеславию. Дело умного воспитателя состоит в том, чтобы подметить черты эти, разъяснить их своему питомцу и направить разумно силу воли, иначе она не принесет зрелого, здорового плода, а только исказит характер, извратит ум и будет только портить лучшие порывы души и сердца. Уже и в этом раннем проявлении воли мы усматриваем в маленькой Софье развитие неправильное, которое могло привести ее к католицизму и сделать из нее рьяную ультрамонтанку. История с часами носит на себе печать католического духа; тут ясно видны гордость, требовательность, если еще не в отношении к другим, то к себе, требовательность неразумная, любовь к бесплодным отречениям, страсть к бесплодным жертвам, которые только питают самолюбие и тщеславие. Нам всегда казалось, что, несмотря на внешний вид смирения, которым так щеголяет католическое духовенство, оно особенно отличается гордостью, самолюбием и тщеславием. Мы убеждены, что если бы Софья Соймонова была воспитана в католическом монастыре, она со страстью предалась бы противоестественному систематическому порабощению свободы духа для вручения всей себя какому-нибудь духовнику-изуверу; известно, что духовники католических монахинь обращаются со своею паствой, как с бессмысленным стадом, делают их слепыми орудиями своей деспотической воли. В Софии Соймоновой мы находим все зачатки, из которых вырабатываются впоследствии рьяные истязатели тела и духа, невежественные фанатики, отрекающиеся от себя во имя какой-то уродливой казуистики. Но Софья воспитывалась в семействе, и мы видим ее нежною дочерью, верною супругой; к несчастью, она впала в другую крайность, и не получила никакого понятия о религии. Отец ее был Русский только по имени, и, как все люди его века, был больше, чем равнодушен к вере. Он не имел никакой религии и разделял мнения энциклопедистов. Вследствие таких убеждений отца, Софья была воспитана в совершенном равнодушии ко всему, что касалось религии, и только наружно выполняла обряды церкви. Каждое воскресенье она слушала обедню в придворной капелле, но не знала, что такое молитва, не знала ни одного догмата православной церкви, которой была членом. Нам кажется, что это отсутствие сведений, это равнодушие к религии, неведение божественного учения Спасителя, приготовили в будущем для католиков нового, теперь знаменитого в их круге, прозелита.
   Воспитание маленькой Софьи было совершенно французское; этим мы не хотим сказать, чтоб оно походило на то воспитание, которое дают теперь девушкам во Франции,-- напротив, Софью учили много, учили всему, развивали заботливо, но, к несчастью, развивали в ложном направлении. Ее воспитание было насквозь проникнуто духом XVIII столетия, и следственно, французским духом, ибо энциклопедисты принадлежали Франции; скептицизм и безверие рано должны были войти в ее молодую душу, и когда в ней образовалась пустота, понятно, что она предалась сомнениям, которые, в свою очередь, прямо привели ее в лоно католической церкви. Одна крайность вызвала другую.
   В четырнадцать лет Софья знала по-французски, по-немецки, по-английски; граф Фаллу уверяет, что она хорошо знала и по-русски, наперекор тогдашнему обычаю не учить детей родному языку, бывшему в пренебрежении у высшего класса общества. Признаюсь, мы плохо верим, чтобы Софья была исключением из общего правила, и не видим никакой причины, почему бы можно было это предположить. Нравы, обычаи, склад семьи и дома, не русские -- как же зайти туда нашему родному языку, почему одному ему было бы дано предпочтение перед всем другим? Мы скорее поверим, что Софья, по словам того же г. де-Фаллу, училась по-еврейски и по-латыни; эти два языка считались необходимостью для всякого так называемого сильного ума (esprit fort); в XVIII столетии женщины не чуждались не только изучения древних языков, но и точных наук, математики и астрономии; вспомним, например, знаменитую Эмилию Дюшателе. Мы не думаем порицать этого, не видя никакой беды в изучении математики и астрономии, хотя признаемся, что, с другой стороны, не усматриваем в этом и особенной для женщины пользы. Впрочем, лучше учиться математике, чем ровно ни-чему не учиться, как поступают Француженки нашего времени.
   В XVIII столетии проповедовали иное и хотели давать женщинам то же воспитание, что и мужчинам. Нагрянувшая революция подсекла слабый корень этих, быть может, преувеличенных начинаний в деле образования и развития женщин, и возвратила французскую женщину в первобытное невежество и тесную сферу понятий, допускаемых католичеством. Идеи XVIII столетия пересажены были на русскую почву в какой-то туманной и отвлеченной форме. Они составляли такой контраст с положением страны, что нас поражает, как могли они привиться к некоторым личностям и отличить их, хотя и не надолго, чем-то гуманным и утонченно-вежливым. Масса тогдашнего русского общества была невежественна, груба и дика. Нельзя забыть, что приводящие нас теперь в ужас описания нравов в рассказах Багрова внука, Печерского и других, относятся именно к этому времени. И посреди этих-то диких орд, раболепных приживальщиков, всесильных сатрапов, неумолимых властелинов и задавленных рабов, в которых не проникло еще мерцание какого бы то ни было сознания, жила горсть людей односторонне-образованных. Посреди родного края, эти люди чуждались всего своего, кичились своею привязанностью к чужой стране, презирали свою, и посреди насилия, рабства, ужаснейших жестокостей и ненавистных злоупотреблений крепостного права, говорили без угрызений совести и совершенно спокойно о равенстве, свободе и правах человека. Явление не отрадное; оно мелькнуло, не принеся пользы родному краю. Оно родилось из подражательности, явилось и исчезло, оставив за собою одно предание о раннем разврате, внесенном в молодое, хаотическое общество, его передовыми людьми, которые заняли разврат этот у своих учителей. Было время, и оно не далеко от нас, когда отцы наши смешивали по очень понятной причине слово разврат со словом просвещение; когда говорить об образовании значило: говорить о безбожии. В этом нельзя обвинять отцов наших, они были правы со своей точки зрения; виноваты были те, которые показали им на себе та-кое уродливое сочетание умственного развития, разврата и безбожия. Таким образом, во всем подражая вельможам Лудовика XV, жили наши русские вельможи; они читали Руссо, бредили Даламбером и Дидеротом, боготворили Вольтера, что не мешало им, впрочем, лобызать руку всесильного Потемкина и широко проживать золото, выработанное их белыми неграми. Мы не без намерения говорим: белыми неграми; пусть не забудут читатели, что тогда не существовали еще ограничения крепостного права: владелец по воле мог распродать целое семейство в розницу, разлучив мужа и жену, оторвав детей от груди матери. Благодетельный закон не так давно, уже на нашей памяти, отнял это страшное, противоестественное право. Правда, что владелец никогда не имел власти над жизнью и смертью раба своего, но мы слыхали и читали, что смерть раба, окончившего жизнь в истязаниях, не вела за собою в то время ни уголовного суда, ни какого бы то ни было неприязненного столкновения с властями. Еще и теперь мы видим резкое разграничение между мыслью и делом, убеждениями и жизнью, а тогда мысль и дело, убеждение и жизнь шли наперекор друг другу, не возбуждая ни вопроса, ни сомнения, ни негодования. Не странно ли, что семилетняя Соймонова осветила всю галерею своего отца бесчисленным количеством маленьких свечек, и когда он спросил у нее о причине такой иллюминации, она отвечала: "Как же не праздновать взятия Бастилии и освобождения бедных заключенных"? Конечно, приятно праздновать освобождение заключенных, но не там, где о бок миллионы своих рабов томились под тяжким игом, где целые племена безгласно глохли в невежестве, нищете и тупой покорности. Наполняя молодой ум понятиями равенства и свободы, а молодое сердце состраданием и милосердием, никто не подумал сказать молодой Софье, что сердцу ее была возможность заявить себя и в родной земле, что для ее сострадания и милосердия было обширное поле и в России. Прежде чем думать о заключенных в Бастилии, можно было вспомнить о своих собственных крепостных. Но для дочери тогдашнего русского барина, простой русский человек едва ли был человеком. Вспомним только слова Дашковой Дидероту: "Русские крестьяне не достойны свободы", -- говорила она. Еще недавно, тому назад года три или четыре, нам приходилось нередко слышать точно такие же фразы, которые, благодаря быстро-пронесшейся вести, а теперь укоренившейся идее освобождения, уже не возможны. Всякий, кто решился бы произнесть их, был бы заклеймен позором.
   Шестнадцати лет Софья Соймонова была взята ко двору и сделана фрейлиной императрицы Марии Феодоровны. Соймонова не была хороша собой, но лицо ее, не лишенное физиономии, привлекало какою-то симпатическою прелестью. Глаза ее голубые, маленькие, но добрые, свежесть лица, грация походки, составляли всю красоту ее. В семнадцать лет, как сообщает граф Фаллу, она вышла, по выбору отца, за генерала Свечина, которому было уже сорок два года. Даже в этом замужестве мы видим господство французских нравов и обычаев. Молодая, богатая Софья не решилась выбрать мужа по сердцу, не решилась воспользоваться независимостью своего положения. Ее сосватали, и она выходит замуж за пожилого человека, предложенного семейством. Можно даже догадываться, что она не была совершенно равнодушна к любви одного молодого человека, от которого отказалась из уважения к воле отца, любившего ее очень нежно и, вероятно, не желавшего приневоливать ее. Одно приличие, одни обычаи, стало быть, сковали и рождавшееся, быть может, чувство и всякое проявление воли, столь законной при таких случаях, и заставили ее отдать руку человеку пожилому, неровне, как говорится в народе. Союз Свечиных был тих, мирен, но как-то холоден, будто супруги, связанные одними условиями света, мало находили сочувствия друг у друга. Сам Свечин как-то стирается личностью жены, по крайней мере, его собственная личность нигде не проглядывает. Мы не могли уловить в нем признака жизни при двух главных, многозначительных решениях, принятых его женою. Его не видно ни когда она приняла католицизм, ни когда она оставила навек отечество, влача мужа за собою. Из биографии г-жи Свечиной нельзя почерпнуть никаких указаний об этом бессловесном муже, об этом индифференте русском, согласившемся праздно провести сорок лет посреди чужого города, посреди чужой земли. Это тем страннее, что у Свечиных не было детей, и это крепкое звено не связывало его с женой, отказавшеюся и от веры, и от родины своей.
   Вскоре после свадьбы, отец Свечиной был выслан из Петербурга и умер в Москве от удара. Горесть дочери была неподдельна и глубока. При внезапном ударе судьбы, при боли сердца, она в первый раз, по словам графа Фаллу, вспомнила о Боге и обратилась к нему с первою своею молитвой. С тех самых пор она постоянно предавалась религиозным размышлениям, искала своего Бога (все по словам г. Фаллу) и вопрошала Его, но находила вместо Него какую-то отвлеченную идею, без теплоты и света.
   Мы останавливаемся. Нам непонятно такое заключение. Мы не привыкли к софизмам, на которые так щедры католики. Когда глубоко пораженная душа ищет утешения в религии, молитва дает человеку благодетельные слезы, минуты несказанного умиления, и мягчит раны растерзанного сердца. Зачем искать Бога и вопрошать Его, витая в каких-то туманных сферах мистицизма или иезуитизма? Бог сам является нам, и стоит только раскрыть Евангелие, чтобы без всяких умствований найти не отвлеченную идею без теплоты и света, а воплощенную истину, умиряющую, освежающую, удовлетворяющую душу, которая жаждет религиозных утешений. Какого ответа не найдет в Евангелии больное сердце, тоска души, страдание всего существа? Если г-жа Свечина нашла вместо Бога одну отвлеченную идею, то, очевидно, что она не искала Его в своем сердце, не искала Его там, где лишь и можно найти Его, а предавалась бесплодным мудрствованиям больного ума, криво направленного, предавалась каким-нибудь казуистическим хитросплетениям, которые, конечно, не могут уврачевать больного сердца. Очень ясно, что именно эта-то особенность извращенного ума и привела ее впоследствии к католицизму.
   Говорят, что гениальные люди просты; может быть. Но мы знаем несомненно, что простые люди истинно религиозны. Простота есть высокий дар неба. Не нужно мудрствовать лукаво, чтобы найти утешение. Сама божественная книга так проста, что равно понятна как гениальному ученому, так и самому необразованному простолюдину.
   Между тем, жизнь г-жи Свечиной текла обыкновенным порядком, посреди общества и приемов. Петербург был тогда наполнен эмигрантами и французскими аббатами. Иезуиты пустили корни в Петербурге и даже основали училища, в которых наша богатая и знатная молодежь спешила толпиться. Между эмигрантами находился chevalier d'Augard, ревностный приверженец французских Бурбонов, человек, фанатически преданный католицизму. Он поселился в Петербурге и был сделан императорским библиотекарем. Г-жа Свечина подружилась с ним. Тридцать лет спустя, пишет она в одном из своих писем следующий о нем отзыв: "Честь введения католицизма между Русскими принадлежать кавалеру д'Огару. Все зависит от начала".
   Благодарение Богу, не все зависело от начала; ибо начало не принесло плодов; оно ограничилось до наших дней весьма небольшим числом прозелитов, а мы убеждены, что по мере того, как просвещение будет проникать в наше высшее общество, возможность сделать новых прозелитов отнимется у католиков. Новообращающихся в католицизм и теперь очень мало; со временем можно надеяться, что их вовсе не будет.
   Г-жа Свечина не вдруг поддалась пропаганде кавалера д'Огара, но все больше и больше сближалась с Французами, и завязала с ними те дружеские связи, которые впоследствии притянули ее в Париж. В свободное время она много читала и постоянно делала выписки из прочитанных книг. Тридцать пять томов выписок, размышлений и отрывочных заметок оставила она после своей смерти. Чтения эти были разнородны, пестры, и обличают неразвитый вкус, блуждающий ум, неопределившееся воззрение и незрелость мысли. Она читала много, но безразлично; выписывала целые страницы из прочитанного также безразлично. Тут есть все: поэзия и риторика, философия и иезуитизм, нравственные правила и софистические доводы, сентиментальные декламации и трезвые заметки холодного разума. Чего нет в этих выписках! Рядом с правилами Пифагора вы увидите сочинения доброго старичка Бернардена де-Сен-Пьера, Ночи Юнга и проповеди Бурдалу, госпожу Жанлис и Горация, Руссо и Мармонтеля, Лагарпа и Паскаля, Дюсиса около Ликурга, г-жу Сталь рядом с Фенелоном и Массильйоном. Этого мало. Все выписки из этих писателей пересыпаны анекдотами и украшены куплетами пошлейших стихов, например:
   
   Bonheur et malheur sont deux freres
   Qui furent toujours ennemis.
   Fortune et hazard sont leurs p;res
   Qui furent toujours fort amis!
   
   Рядом с такими виршами, какие-то афоризмы самой г-жи Свечиной, имеющие претензию на глубину мысли и не содержащие в себе ровно ничего, кроме пустой фразы, например: "Une amitie serait jeune аргes un siecle, une passion est deja vielle арres trois mois".
   Очевидно, что неправильное развитие г-жи Свечиной, хаотическое брожение ее мысли, недостаток фундамента во всей ее умственной организации, который может быть положен только правильным воспитанием -- должны были привести ее к какому-нибудь кризису. Мы сказали уже прежде, что, по нашему мнению, в г-же Свечиной, еще ребенке, заметна наклонность к тем свойствам, из которых католики вырабатывают своих фанатических последователей. Она не могла избежать этой участи. Все неумолимо влекло ее в лоно римской церкви -- и колебание ума, и беспорядочность отрывочных знаний, и отсутствие всякого понимания, слагающегося при помощи образованности, и недостаток развития нормального, здравого, и желание успокоиться на чем-нибудь непреложном, узком и тесном, желание замереть, если позволено так выразиться, вставив себя в изготовленную заранее рамку. Католицизм -- превосходная, отлично изобретенная рамка; кто однажды попал в нее, тот умрет в ней, вращаясь постоянно в ее тесном пространстве. Граф Жозеф де-Местр явился в Петербург и окончил дело, начатое кавалером д'Огаром; но так как граф Жозеф де-Местр,-- лицо интересное и бывшее долго предметом самых разнородных суждений и споров, то мы позволим себе поговорить о нем и его деятельности.
   Граф Жозеф де-Местр родился в Шамбери в 1754 году, от древней фамилии; он был воспитан в строгом повиновении и страхе к отцу, в беспредельном уважении к патриархальной власти главы семейства. Нежная мать, о которой и в старости граф де-Местр не мог говорить без умиления, рано развила в нем преданность к римской церкви, глубокое уважение к папе, монахам и иезуитам. Это уважение, как наследие, из рода в род передавалось в семействе де-Местров. Жозефу было не более восьми лет, когда он, играя, шумно ворвался в комнату матери. Она тотчас усмирила его одним словом. "Не будь так весел, дитя мое, -- сказала она, -- случилось несчастье великое". Она говорила о только что полученном известии, что иезуиты высланы из Франции.
   Первоначальное воспитание де-Местра поручено было иезуитам; после чего он учился в Туринском университете, на юридическом факультете, и потом вступил в службу; переходя все степени должностей в магистратуре, он, наконец, сделался членом савойскаго сената. Заключенный в тесную среду, и притом среду отсталую, Жозеф де-Местр чувствовал себя несчастливым. Двадцать лет спустя вот что писал он однажды к брату: "Как часто падал я в кресло, вздыхая о том, что осужден жить и умереть, как устрица у своего утеса, посреди маленьких людей и маленьких вещей. Я страдал; моя голова была утомлена, отягощена, придавлена страшною тяжестью пустоты". Всем будут понятны слова эти, если мы прибавим, что один французский посланник, бывши в Савойе, выразил мысль, что размышлять -- глупость, а писать -- неприличие, и высшее общество Савойи разделяло такие мнения. В такой-то среде суждено было жить графу де-Местру. Его гениальный ум, постоянные занятия, громадное чтение, не могли не броситься в глаза его соотечественникам, и очень озадачили их. Они не замедлили прокричать о нем, что он либерал, и едва ли не якобинец. Эта молва достигла до Турина и была первою причиной недоверчивости короля к де-Местру. Между тем, жизнь его текла ровно и спокойно; он женился, нажил детей, и ему казалось, что лучшая часть жизни далеко осталась назади его; ему уж было около сорока лет. Но мировые события, которые долженствовали все переменить в Европе, наступили и выдвинули на первый план и графа де-Местра. Во Франции вспыхнула революция. В 1792 году французские войска заняли Савойю. Де-Местр, верный своему королю, удалился оттуда, вследствие чего его родовые имения были конфискованы, и он остался при двух тысячах ливров пенсии, которую король пожаловал ему. Тогда-то он принялся за перо. Он начал мелкими статейками, но на следующий год напечатал свое сочинение: "Considerations sur la France", которое сразу приобрело ему имя и громкую славу. В этом сочинении, рядом с самою уродливою теорией, очевидно, сложившеюся под влиянием папизма самого крайнего, самого закоренелого, нельзя не удивляться гению де-Местра, его проницательному взгляду на вещи и глубине его мысли. Сардинский король, изгнанный Наполеоном из отечества, нашел убежище в Риме, где жил кое-как, без денег и без возможности добыть их. Де-Местр, после напечатания своей книги, не слыл уже за якобинца, но при всей своей преданности королю, довольно ясно сказавшейся и в его поступках и в его сочинениях, не нравился ему. Король не мог перенести ни его самостоятельности, ни стойкости его характера, ни живости ума, обличавшего непобедимую свободу духа. Местр был в немилости и, однако, был назначен посланником в Петербург. Он отправился в дурном экипаже, который беспрестанно ломался на дороге, без денег, без полномочия для переговоров, с товарищем, которому было приказано только что не наблюдать за ним. В Петербурге бедность его бросилась в глаза, особенно рядом с роскошью почти восточною, которая там всюду господствовала. Граф де-Местр не хотел делать долгов и решился переносить лишения, переносить их твердо и мужественно, не краснея малодушно. Он нанял маленькую квартиру, и его единственный слуга, по темной лестнице, с ночником в руке, провожал к своему господину знатных посетителей. Де-Местр не имел возможности купить шубу, и зимою носил легкий сардинский плащ. Он обедал вместе со своим единственным слугой, потому что его средства были так недостаточны, что не позволяли ему иметь особый стол. Со всем тем он держал себя достойно, гордо и не падал духом. Император Александр был тогда в дружеских сношениях с Наполеоном, а потому принял графа де-Местра, как посланника короля сардинского, очень холодно; но лично он был пленен им. Граф де-Местр очаровал императора своим блестящим остроумием, несокрушимою силой и гордостью духа, пламенною любов