Троллоп Энтони
Дети герцога

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    The Duke's Children.
    Издание Е. Н. Ахматовой, Санкт-Петербург, 1882.
    В современной орфографии.

ДЕТИ ГЕРЦОГА.

РОМАНЪ
ЭНТОНИ ТРОЛЛОПА.

Глава I.
Когда герцогиня умерла

   Вероятно никто не чувствовал себя более одиноким, чем наш старый друг, герцог Омниум, когда умерла герцогиня {Этот роман, хотя составляющий отдельное целое, служит продолжением трех романов: "Финиас Финн", "Финиас Финн, возвратившийся назад" и "Первый министр", напечатанных в "Собрании" 1869, 1872 и 1877. Прим. Ред.}. Когда случилось это печальное обстоятельство, он уже не был первым министром. В первые девять месяцев после его отставки, он и герцогиня оставались в Англии, потом поехали за границу, взяв с собой своих троих детей. Старший, лорд Сильвербридж, был в Оксфорде, но карьеру его там испортило юношеское сумасбродство, заставившее отца согласиться с начальством, что его сыну лучше выйти из университета -- и все это очень огорчило герцога. Другой сын должен был поступить в Кембриджский университет; но отец думал, что ему хорошо провести год за границей, под его собственным надзором. Леди Мери, младшая из детей его, также была с ними за границей.
   Они оставались там целый год, путешествовали с гувернерами, горничными, курьерами, а иногда и друзьями. Не знаю, большое ли удовольствие доставило это герцогу и герцогине; но молодые люди видели иностранные дворы, иностранные местности, и усовершенствовались во французском языке. Герцог начал трудиться в своих путешествиях с твердым намерением создать себе занятие из нового образа жизни. Он изучал Данте и старался побудить себя к восторженной радости при виде прелести итальянских озер. Но он сознавал, что это ему не удавалось. Герцогиня такого намерение не имела, даже не делала попытки, но, сказать по правде, они оба желали вернуться к воинственным трубам. Они оба очень страдали между этими трубами, а все-таки желали вернуться. Он говорил себе каждый день, что хотя был изгнан из Нижней Палаты, но как пер имеет место в Парламенте; и что, хотя он уже не министр, однако, может еще быть полезен, как законодатель. Она, в своей карьере, как предводительница моды, без сомнение встречала некоторые неприятности -- неприятности, но не бесславие; и когда ее возили между озер и гор, картин и статуй, графов и графинь, она часто чувствовала, что для нее нет счастия иначе, как в той власти, достигнуть которой прежде позволили ей обстоятельства, и могли позволить опять в царстве лондонского общества.
   Потом, в начале весны 187.. они вернулись в Англию, настойчиво выполнив свое намерение, по крайней мере, относительно времени. Лорда Джеральда, младшего сына, тотчас послали в Кембридж. Для старшего сына надо было найти место в Нижней Палате, и так как ожидалось распущение парламента, то это помешало более продолжительному пребыванию за границей. Леди Мери Паллизер было в то время девятнадцать лет, и ее вступление в свет составляло главную заботу и величайший восторг матери. В марте они провели несколько дней в Лондоне, а потом отправились в Мачинг. При отъезде из Лондона, герцогиня жаловалась на озноб, боль в горле и слабость. Чрез неделю по приезде в Мачинг, она умерла.
   Если бы небо обрушилось на землю, или английский народ восстал с французскими идеями о равенстве, или королева настойчиво отказалась послушаться советов своих министров, или большинство в Нижней Палате лишилось влияние в стране -- уныние осиротелого мужа не могло бы быть полнее. Не только сердце его разорвалось, но он не знал как ему смотреть на божий свет. Он походил на человека, который должен был вдруг жить без рук. Он был беспомощен и знал это. До-сих-пор он не признавался себе, что жена была необходима ему, как составная часть его жизни. Хотя он очень любил ее и во всем советовался с ее благосостоянием и счастием, он иногда расположен был думать, что от избытка своей энергии, она была для него скорее помехою, чем поддержкой. Теперь же ему казалось, что вся подпора от него отнята. Ни к кому не мог он обратиться с вопросом, потому что можно сказать, что хотя этот человек имел в своей жизни много достойных уважение друзей, хотя принимал у себя толпы гостей, хотя приобрел уважение всех хороших людей, знавших его, он не приобрел ни одного короткого друга, кроме той, которой теперь лишился. Ей он мог говорить, что думал, даже хотя иногда она поднимала на смех его чувства. Ни с какой другой человеческой душой не мог он быть откровенен. Были двое-трое, кого он любил, но эта любовь была исключительно политическая. Он так привык посвящать ум и сердце на пользу своего отечества, что почти стал выше или ниже любви к людям. Но она людей любила и была звеном между ним и светом.
   У него было трое детей, из которых младшей было теперь девятнадцать лет, и они, конечно, могли служить звеньями! В первую минуту осиротелости, они были ему почти в тягость. Более любящего отца в Англии не было, но природа создала его таким несообщительным, что дети почти не знали его любви к ним. Во всех своих радостях и горестях, желаниях и разочарованиях, они всегда обращались к матери. Она знала все, касавшееся их, начиная от счетов мальчиков и перчаток девушек до самых внутренних изгибов сердца каждого. Она знала подробно все шалости лорда Сильвербриджа, и вероятно ей было известно, что лорд Джеральд будет делать тоже самое. Последствия этих шалостей, разумеется, огорчали ее, она. подавала хорошие советы, доказывала, как необходимо избегать таких дурных последствий; но сочувствовала вполне побуждениям этих шалостей. Отец не любил побуждение более чем последствия; и поэтому часто был раздражен и несчастлив.
   А затруднение относительно дочери было почти еще труднее перенести, чем относительно мальчиков. Она не сделала ничего дурного. Она не выказала никаких признаков сумасбродства. Но она была хороша собой и молода. Как он представит ее в свет? Как он решит, за кого она должна, или не должна выходить замуж? Как он проведет ее сквозь отмели и скалы, лежащие на пути такой девушки, прежде чем она вступит в супружество?
   Такова была судьба этой семьи, что при огромном знакомстве, у них было немного друзей. От тесной связи с родными герцогини их разъединило сначала прежнее чувство, а потом разность привычек. В молодости герцогиню сдерживали опекуны и опекунши железною рукой. Это было необходимо и может быть полезно, но большой привязанности не оставило. Притом, ее близкие родные были несимпатичны герцогу. Он не мог из этого источника ожидать помощи для забот о своей дочери. Не мог он ожидать этого и от жен своих ближайших родных со стороны Паллизеров. С этими женщинами он всегда был ласков, но никогда не бывал с ними откровенен. Когда в первую неделю поразившего его горя, он старался думать обо всем этом, ему казалось, что у него нет никого.
   Была одна дама, очень дорогая союзница, гостившая в доме, когда герцогиня умерла. Это была мистрис Финн, жена Финиаса Финна, одного из товарищей герцога в министерстве. Каким образом мистрис Финн и герцогиня тесно подружились, было рассказано в другом месте. Но дружба была тесная -- такая тесная, что когда герцогиня, вернувшись из-за границы, проезжала чрез Лондон в Мачинг и была больна и расстроена, мистрис Финн, разумеется, поехала с нею. Когда же герцогиня слегла, потом состояние ее сделалось безнадежным и она скончалась, мистрис Финн все время не отходила от нее, утешала ее и выслушивала выражаемые сю опасение, желание и надежды относительно детей.
   Среди развалин старого приората в Мачинге есть приходское кладбище; там, по желанию покойной, ее похоронили почти в виду окна ее собственной спальни. В день похорон, приехало человек двенадцать родственников, Паллизеров и М'Клоскиев, которые должны были в подобном случае выказать себя членами семейства. С ними и с двумя сыновьями герцог прошел на кладбище и обратно, но почти ни слова не сказал даже тем, которые остались ночевать. На следующее утро все разъехались и к полудню в доме было только одно чужое лицо -- мистрис Финн.
   На другой день после похорон, герцог говорил с своей гостьей почти что в первый раз после печального события. Пожатие руки, взгляд сострадание, шопот глубокого горя, вот все, чем они обменивались, но настоящей речи между ними не было. Теперь герцог попросил ее к себе и она пришла к нему в ту комнату внизу, где он обыкновенно занимался. Он сидел за столом, однако, пред ним не лежало раскрытой книги, не было и пера под рукой. Разумеется, он был одет в черное. Он вообще держался этого цвета, только теперь искусство портного придало его костюму еще более густой оттенок черноты. Когда он встал и повернулся к мистрис Финн, она подумала, что он вдруг сделался стариком. Волосы у него были с проседью и он никогда не заботился о своей наружности, никогда не прибегал к ухищрениям, которыми некоторые люди умеют придать себе, если не молодой, то, по крайней мере, бодрый вид. Худощавый и смуглый, он имел привычку горбиться, отчего казался старее, когда не был оживлен. Все это было в нем и прежде, но теперь усилилось настолько, что ему дали бы лет шестьдесят с лишком, хотя ему не было и пятидесяти.
   Он подал ей руку, чтобы поздороваться, когда она подошла.
   -- Сильвербридж, начал он: -- сказал мне, что завтра вы уезжаете в Лондон.
   -- Я думала, что это будет лучше, герцог. Я не могу принести вам утешение моим присутствием.
   -- Не стану утверждать, чтобы меня что-нибудь могло утешить. Разумеется, вам надо ехать. Теперь я не имею права просить вас остаться. Пока еще была надежда ее...
   Очевидно будучи не в силах прибавить слово об этом предмете, он остановился, однако, в его глазах не было признака слез, голос не дрогнул от рыдание.
   -- Разумеется, я останусь, герцог, если могу быть чем-нибудь полезна.
   -- Мистер Финн может желать, чтобы вы вернулись к нему.
   -- Быть может, мне лучше сказать, что я осталась бы, не будь я уверена, что действительной пользы вам не принесу.
   -- Что вы хотите сказать этим, мистрис Финн?
   -- При леди Мери теперь должна быть приятельница не такая.
   -- Не было ни одной, которую мать ее любила бы более вас -- ни одной, ни одной.
   Он сказал это почти с жаром.
   -- Не было никого, герцог, с кем обстоятельства сблизили бы более ее мать в последнее время. Но даже и то, пожалуй, к несчастию.
   -- Я никогда не находил этого.
   -- Это мне очень лестно. А что касается леди Мери, то не лучше ли ей иметь при себе, как можно скорее -- например, кого-нибудь из ее родни, если возможно, или если этого нельзя, то по крайней мере одинакового рода,
   -- Кого же? Кого вы подразуме ваете?
   -- Никого, герцог. Мне трудно объяснить вам мою мысль, но я все же попробую. Между вашими приятелями найдутся такие, которые сожалели о тесной дружбе, случайно возникшей между мною и моим покойным другом. Пока сна была с нами, подобное чувство не могло бы удалить меня от нее. Она выбрала меня и, если другие не одобряли ее выбор, мне это было все равно. Но леди Мери, я думаю, лучше с самого начала приучить искать дружбы и руководства тех лиц, к которым она естественно стоит ближе.
   -- Я не думал ни о каком руководстве, возразил герцог.
   -- Разумеется нет. Однако, с такою молодою девушкою руководство неизбежно там, где возникает короткость. При ней должен быть кто-нибудь. Эта мысль озабочивала мать ее почти до последней минуты. Ей я сказать не могла, герцог, но вам скажу, что с пользою для вашей дочери я этим кем-нибудь быть не могу.
   -- Кора желала этого?
   -- Ее желание вероятно были внезапны и не останавливались ни на ком.
   -- Так кто же это должен быть? спросил отец после минутного молчание.
   -- Кто же я, герцог, чтобы мне отвечать на подобный вопрос?
   Опять последовала минута молчание и затем совещание кончилось просьбою герцога, чтобы мистрис Финн осталась в Мачинге еще два дня. За обедом сошлись все -- отец, трое детей и мистрис Финн. На сколько молодежь между собою успела побороть мрак смерти вопрос иной, но в присутствии отца они были почти так же печальны и мрачны, как он. Рано утром на другой день младший сын вернулся в свою коллегию, а лорд Сильвербридж уехал в Лондон, где предполагалось его место жительства.
   -- Не потрудитесь ли вы прочесть эти письма, сказал герцог мистрис Финн, когда она опять пришла к нему по его приглашению.
   Она села и прочла два письма, одно от леди Кентрип, другое от мистрис Джефри Паллизер. В каждом из писем заключалось приглашение его дочери и выражалась надежда, что леди Мери не откажется провести некоторое время с пишущей. Письмо леди Кентрип было длинно и входило во все подробности. Если приедет к ней леди Мери, она не будет принимать никого, пока ее молодой друг не оправится несколько от своего горя. Ничего не могло быть ласковее или предложено более любезно. Тем не менее в душе герцога, когда он читал письмо, сказалось чувство, что предложение осиротелому мужу избавить его от присутствия единственной дочери, обыкновенно отцу не делается. Общество дочери должно быть самым лучшим утешением для него в подобном положении. Но он знал и в эту минуту с прискорбием вспоминал, что он не таков, как другие. Он признавал справедливость этого суждение, но тем не менее был огорчен и раздражен напоминанием. Письмо мистрис Джефри Паллизер было гораздо короче. Если Мери согласится провести у них месяц или шесть недель в их поместье в Глостере, они оба будут ей очень рады.
   -- Я не желал бы, чтобы она ехала туда, сказал герцог, когда мистрис Финн сложила последнее письмо.-- Жена моего кузена очень добрая женщина, но Мери не почувствует себя с нею хорошо.
   -- Леди Кентрип для нее превосходный друг.
   -- Бесспорно. Я не знаю никого, кто более заслуживал бы мое уважение.
   -- Вы желаете, чтобы она ехала туда, герцог?
   Жалостное выражение выразилось на лице отца. Почему обращаются с ним, как не обращались бы ни с одним другим отцом? Почему предполагают, что он хочет удалить от себя свою дочь? Все же он сознавал, что для нее лучше уехать. Он намеревался провести в Мачинге часть лета. Что мог он сделать, для того чтобы девушка была счастлива? Какую отраду мог он принести ей своим обществом?
   -- Я полагаю, ей надо ехать куда-нибудь, сказал он.
   -- Мне это не приходило на мысль, ответила мистрис Финн.
   -- На сколько я понял вас, возразил герцог почти с раздражением: -- вы же говорили, что ей следует ехать к кому-нибудь, кто позаботится о ней.
   -- Я имела в виду, чтобы к ней сюда приехал добрый друг.
   -- Кто приедет? Кого я могу просить? Вы оставаться не хотите.
   -- Я конечно осталась бы, если бы это послужило к ее добру. Вот что, герцог, не пригласить ли вам Греев?
   -- Они не приедут, сказал он, немного помолчав.
   -- Если ей так поставить вопрос, чтобы она сделала это ради нее, то она приедет, я полагаю.
   Опять водворилось молчание.
   -- Я не могу просить их, сказал герцог: -- для него я не могу обусловливать таким образом мое приглашение. Может быть Мери лучше ехать к мистрис Кентрип. Может быть, мне лучше остаться тут на время одному. Я не считаю себя способным, при моем горе, иметь при себе здесь какое либо человеческое существо.
   

Глава II.
Леди Мери Паллизер.

   Все равно, если мы скажем теперь же, что мистрис Финн знала нечто о леди Мери, что отцу ее известно не было, и что она еще не решалась сообщить ему. Последнюю зиму за границей они провели в Риме, и там леди Мери Паллизер познакомилась с некоторым мистером Тригиром -- Френсисом Олифантом Тригиром. Герцогиня, постоянно переписывавшаяся с своею приятельницею, расспрашивала ее в своих письмах о мистере Тригире, о котором только и знала, что он младший сын корнвельского дворянина и подружился с лордом Сильвербриджем в Оксфорде. В этом, конечно, не было данных, чтобы поощрять его сближение с такою девушкою, как леди Мери Паллизер. И герцогиня, в своих письмах, никогда не говорила о нем, как о предполагаемом искателе руки ее дочери. Она никогда не сопоставляла их имен. Но мистрис Финн была на столько дальновидна, что подметила ее расположение к Тригиру, и как приятно было бы ей услышать что-нибудь в его пользу. Она и услыхала нечто в его пользу, но вместе с тем нечто такое, что говорило против него. "По смерти матери, он наследует имение с доходом до тысячи пятисот фунтов в год", писала мистрис Финн, "и говорят, что он способен спустить это состояние, прежде чем оно попадет ему в руки". Затем в письмах не упоминалось уже в особенности о Тригире, однако, мистрис Финн опасалась не только того, что молодой человек любит девушку, но и того, что любовь эта была неосторожно поощряема матерью.
   Во время немногих дней тяжкой болезни, герцогиня высказывалась иногда неопределенно. Почему девушке не выйти за того человека, который достоин любви? И герцогиня вспомнила свою собственную молодость, когда она сама любила и ей жестоко разбили сердце, разлучив с тем, кто был ей дорог.
   -- Разумеется, все вышло к лучшему, говорила она.-- Разумеется, Плантадженет был для меня лучшим из мужей. Однако, если можно избавить ее от того, что выстрадала я, пусть она будет избавлена.
   Мистрис Финн не решалась расспрашивать даже тогда, когда ей говорилось все это. Она не имела духа спросить, действительно ли девушка отдала свое сердце молодому Тригиру. Ей было девятнадцать, ему всего двадцать два. Но мистрис Финн и без расспросов знала почти наверно, что так должно быть. Она знала также, что отец еще находится в полном неведении. Как же ей, при таком положении вещей, взять на себя обязанность доверенного друга и руководительницы молодой девушки? Тогда она немедленно должна все открыть отцу. При таких обстоятельствах леди Кентрип была бы наилучшим другом и мистрис Финн почти уже решила в уме, если леди Кентрип займет это положение, передать ее сиятельству все, что было говорено по этому поводу, между нею и герцогинею.
   О надеждах или опасениях, какие могла иметь на счет дочери, герцогиня не проронила мужу ни слова. Однако, когда она поняла, что земное уходит от нее безвозвратно, и он сидел возле ее кровати, молча, потому что не знал, как выразить свои нежные чувства, держа ее руку и стараюсь так вслушиваться в ее слова, чтобы запомнить каждое ее желание, она прошептала что-то о разделе большого состояние, которое сама получила в приданое. Ей никогда не приходило на ум, говорила она, даже припоминать условия, решенные стряпчими, но она надеялась, что Мери на столько обеспечена, что недостаток средств не может быть препятствием, если счастие ее будет зависеть от брака с человеком бедным. Ничего не подозревая и видя в этом одно естественное выражение материнской заботливости, герцог уверил ее, что состояние у Мери будет большое.
   Приглашение леди Кентрип передала леди Мери мистрис Финн. Леди Мери очень походила на мать, особенно тоном голоса, быстрою речью и проницательным умом. У нее также были глаза матери, большие и круглые, почти голубые, полные жизни и отваги, никогда, по-видимому, не робеющие, и такие же темные волосы, не длинные, но очень густые. Однако она была выше и гораздо грациознее в движениях. Она уже теперь умела держать себя с достоинством, которым никогда не обладала ее мать. Она приметила в матери некоторую резкость речи, склонность насказать колкостей, не подумав, прилично ли это при ее положении в свете, и, воспользовалась примером. Молодая девушка уже вывела то заключение, что выиграет более, чем потеряет, сдерживаясь в речах.
   -- Папа желает, чтобы я ехала к леди Кентрип? переспросила она.
   -- Я думаю, это будет ему приятно только на первое время, леди Мери.
   Между герцогинею и мистрис Финн всегда была величайшая короткость, но в отношении к детям, мистрис Финн держала себя совсем иначе. Надо сознаться, что мистрис Финн, почти до щепетильности, опасалась придать себе вид, будто пользуется своими дружескими сношениями с семьею герцога. Она говорила себе, что ей, хотя и было суждено в силу обстоятельств сделаться ближайшим и лучшим другом герцогини, все же естественное место ее не между герцогами и их детьми, и в обращении с молодою девушкою не приняла с самого начала того тона, на который ее положение в доме, по-видимому, давало ей право. Поэтому она и называла ее "леди Мери".
   -- Зачем он хочет отослать меня, мистрис Финн?
   -- Он вовсе не хочет отослать вас, а только думает, что вам лучше иметь при себе друга. Здесь вы будете так одиноки.
   -- Зачем же вы не остаетесь? Да, мистер Финн, вероятно, желает вашего возвращение в Лондон.
   -- Не одно это, или, говоря по правде, вовсе не это настоящая причина! Финн мог бы приехать сюда. Наконец, он прекрасно обойдется без меня на неделю или на две. Но есть другие соображение. Никого ваша матушка не уважала более леди Кентрип.
   -- Я не слыхала от нее ни слова о леди Кентрип.
   -- И он, и она лучшие друзья вашего отца -- Разве папа желает... остаться здесь один?
   -- Он заботится не о себе, но о вас.
   -- Потому-то я должна позаботиться о нем, мистрис Финн, Я не хочу, чтобы он был один. Я уверена, что мне лучше остаться при нем.
   -- Он понимает, что вам нельзя жить без общества какой-нибудь дамы.
   -- Пусть он отыщет такую даму. Вы были бы лучше всего, он так хорошо знает вас. Но я ни капли не боюсь одиночества. Ему не годится быть здесь предоставленным самому себе. Если он прикажет мне ехать, я должна уехать и, разумеется, туда; куда он пошлет меня; только я не могу признать лучшим, чтобы я уехала, и вовсе не желаю ехать к леди Кентрип.
   Это она сказала очень решительно, как будто уже приняла окончательное решение по этому вопросу. Она прибавила, понизив голос:
   -- Почему папа не говорит со мною об этом?
   -- Он об одном только думает, чтобы вам было лучше.
   -- Всего лучше для меня остаться при нем. Кто же у него есть другой?
   Все это мистрис Финн повторила герцогу, как могла точнее, и тогда разумеется отец был выпущен говорить с дочерью.
   -- Не отсылайте меня, папа, сказала она ему тотчас.
   -- Твоя жизнь здесь, Мери, будет невыразимо печальна.
   -- Она должна быть печальна везде. Я не могу поступить в коллегию, как Джеральд, или жить где мне вздумается, как Сильвербридж.
   -- Ты завидуешь им в этом?
   -- Иногда завидую, папа. Только что я больше буду думать о бедной маме, будучи одна, а думать о ней я хочу всегда.
   Он грустно покачал головой.
   -- Я не хочу этим сказать, что всегда буду печальна, как теперь.
   -- Нет, милочка, ты слишком молода для этого. Только старые люди страдают таким образом.
   -- Вы меньше будете страдать, если я останусь с вами, не правда ли, папа? Я не хочу ехать к леди Кентрип. Я почти вовсе не помню ее.
   -- Она очень добра.
   -- О, разумеется. Тоже всегда говорили маме о леди Мидлотиан. Пожалуста, папа, не посылайте меня к леди Кентрип.
   Конечно, было решено, что она не поедет на первый случай, ни к леди Кентрип, ни к мистрис Джефри Паллизер, и после непродолжительного колебание, было решено также, что мистрис Финн останется в Мачинге недели на две по крайней мере. Герцог уверял, что рад видеть мистера Финна, но она знала, что в его настоящем расположении духа присутствие каждого, кому он сочтет себя обязанным посвящать свое время, будет ему в тягость, и потому прямо сказала, что мистеру Финну лучше теперь не приезжать.
   -- По старой привычке, говорила она: -- вы можете выносить меня, как терпите при себе вашего дворецкого или грума, но вы еще не в состоянии находить удовольствие в обществе других.
   Этому он покорился с полнейшим хладнокровием и затем, как бы передал дочь на попечение мистрис Финн.
   Они сошлись коротко чрезвычайно скоро. День или два, мистрис Финн, хотя положение ее при молодой девушке обусловливалось полнейшим доверием, скорей противодействовала этой короткости, чем поощряла ее. Она все помнила, что девушка дочь знатного герцога и что ее собственное положение в доме происходит от обстоятельств, которые, быть может, в глазах света вообще не давали бы ей права на подобную дружбу. Она знала -- и читатель мог бы знать -- что ничего не могло быть невиннее и бескорыстнее ее дружбы. Но она знала также -- кто мог знать это лучше ее?-- что суждение людей не всегда бывают согласны с фактами. Она вообще питала такое убеждение относительно себя, что должна ожидать от света и суровых слов, и суровых суждений, и что должна принимать их без особенного возмущение несправедливостью, так как случайно достигла обладание большими благами, чем заслуживала. Все это она взвесила очень тонко и, даже после поощрение герцога, тщательно ограничивала свое положение при молодой девушке степенью ниже той, которую занимала бы леди Кентрип. Но обращение девушки, ее воспоминание о матери победили мистрис Финн. То и дело повторяя: "Мама всегда говорила это о вас; мама знала, что вы были бы такого или такого мнение; мама обыкновенно говорила, что вы сказали ейк, леди Мери неумышленно изобличала, что герцогиня упоминала о ней постоянно. Переданное таким образом чувство матери, теперь уже умершей, которая в ежедневных разговорах с собственною дочерью всегда упоминала о ней, как о ближайшем своем друге, главным образом побороло принятую ею сначала почтительность в обращении.
   Затем мало-по-малу девушка становилась откровеннее и, наконец, доверилась вполне. Вся история о Тригире была рассказана ею. Да, она любила мистера Тригира. Она отдала ему свое сердце и сказала ему это.
   -- Если так, друг мой, то вашему отцу следует знать это, сказала мистрис Финн.
   -- Нет, еще не теперь. Мама знала.
   -- Она знала все, что вы рассказали мне?
   -- Все. Мистер Тригир говорил с нею и она сказала, что папе еще не следует этого говорить.
   Мистрис Финн невольно вспомнила, что покойная ее приятельница не была наилучшею советницею для девушки в подобном случае.
   -- Почему не теперь еще, друг мой?
   -- Потому что... Это трудно объяснить. Во-первых, мистер Тригир сам не желает.
   -- Это плохая причина, самая худшая на свете.
   -- Разумеется, вы скажете это. Разумеется, всякий сказал бы это. Но когда вы любите человека более всего, когда готовы умереть за него и решились жертвовать для него всем, то желание такого дорогого лица должно иметь вес.
   -- Только не в том смысле, чтобы сознательно поступать дурно.
   -- Как дурно? Я не делаю ничего дурного.
   -- Скрывать вашу любовь уже дурно, когда вы не только что полюбили, но и сознались в этом. Положение девушки в таком случае очень щекотливо, особенно такой девушки, как вы.
   -- Все это я знаю, сказала леди Мери и в тоне ее слышалось что-то похожее на пренебрежение.-- Само собой, мне следует быть... утонченною. Только я не уясняю себе вполне значение этого слова. Я нисколько не стыжусь, что люблю мистера Тригира. Он дворянин, в высшей степени образован, очень умен и древнего рода, древнее, я думаю, чем род моего отца. Притом он мужествен и красив, именно то, чем должен быть молодой человек. Только он не богат.
   -- Когда он таков, как вы говорите, не следует ли вам довериться отцу? Если он одобрит, то деньги дать может.
   -- Разумеется, ему надо сказать, но не теперь еще. Он совсем убит смертью милой мамы. Он не может теперь думать ни о чем подобном. И, наконец, мистер Тригир должен говорить с ним первый.
   -- Не теперь еще, Мери?
   -- То есть, как вы понимаете это?
   -- Матери вы сказали бы?
   -- Мама знала.
   -- Если бы она была еще в живых, то сказала бы вашему отцу.
   -- Однако она не говорила, хотя и знала. Она не хотела говорить ему теперь. Она желала сперва видеть мистера Тригира здесь в Англии. Конечно, я ничего не сделаю, пока папа не узнает.
   -- Вы с ним не будете видеться?
   -- Как могу я видеть его здесь? Сюда он не приедет, если вы спрашиваете про это.
   -- Вы с ним не переписываетесь?
   Тут девушка в первый раз вспыхнула.
   -- О, Мери, если вы пишете к нему, отец ваш должен знать об этом.
   -- Я не писала к нему, но когда он узнал, как больна бедная мама, то он писал ко мне... два раза. Вы можете прочесть его письма. Говорится только о ней. Он боготворил маму.
   Постепенно было рассказано все. Молодые люди считали себя помолвленными, но решили, что их помолвка останется тайною для герцога, пока не случится чего-нибудь, или не настанет время, судить о котором предоставлялось Тригиру. Мистрис Финн нашла это в высшей степени неразумным и всячески убеждала девушку во всем сознаться отцу, не отлагая вдаль. Но приводимые ею доводы опровергались авторитетом матери.
   -- Мама знала это, говорила девушка.
   И действительно, мистрис Финн должна была заключить, что мать дала свое согласие на это неразумное умалчивание. Когда она старалась оправдать своего друга в душе, то пришла к убеждению, что герцогиня, при всей своей храбрости, боялась предложить мужу выдать дочь за члена Нижней Палаты и без состояние. Тем не менее думать об этом теперь не вело ни к чему. Что делать ей самой в настоящую минуту? Открывшись ей, девушка не взяла с нее слова хранить тайну; да она и не дала бы его. А все-таки ей была противна мысль передать все отцу втихомолку. Очевидно, леди Мери считала вполне безопасным доверить свою тайну старому другу матери. Леди Мери, без сомнение, была откровенна с матерью -- относительно отца они решили обе, что он в их тайну посвящен не будет -- и теперь она естественно ожидала, что эта новая союзница взглянет на вопрос так же, как ее покойная мать. На отца смотрели, как на сильную внешнюю власть, победить которую едва ли можно, но уклониться от которой или сделать ее недействительною можно хитростью. Нельзя сказать, чтобы дочь не любила его. Она и любила, и глубоко уважала его -- уважение, пожалуй, было сильнее любви. И герцогиня горячо любила его -- еще горячее в последние годы, чем в молодости. Но для нее муж всегда оставался внешнею властью, которую не редко следовало отстранять. Хотя леди Мери и не выражала этого, она очевидно думала, что в новом друге своем нашла женщину, желание и цели которой относительно ее, во всем будут тождественны с теми, которые усвоила себе ее мать.
   Но мистрис Финн сильно смущалась духом, находя своею обязанностью рассказать герцогу всю историю. Не одна дочь доверилась ей, и отец тоже. Это доверие отца было и первым, и многим священнее. А вопрос был так важен для будущего счастия молодой девушки! Не могло быть сомнение, что настоящее ее положение очень опасно.
   -- Мери, сказала она однажды утром, когда вторая неделя уже была на исходе: -- отцу вашему следует знать все. Я буду сознавать, что изменила его доверию, если уеду, оставив его в неведении.
   -- Неужели вы скажете ему? вскричала девушка, приведенная в ужас такою изменою.
   -- Я желаю заставить вас сказать ему. Каждый лишний день, что он остается в неведении, уже вред для вас.
   -- Я ничего не делаю. Какой вред может произойти из этого? Другое дело, если бы я виделась с ним каждый день.
   -- Вред впереди. Отец ваш, разумеется, узнает, что вы, в Италии, дали слово мистеру Тригиру и что такой важный шаг от него был скрыт.
   -- Если это предосудительно, то зло уже сделано. Конечно, бедная мама намеревалась ему сказать.
   -- Теперь она сказать не может, а потому вам следует исполнить то, что сделала бы она.
   -- Я не могу нарушить данное ему обещание.
   Ему всегда означало мистера Тригира.
   -- Я сказала, что не буду говорить иначе, как с его согласия, и не скажу.
   Это было ужасно для мистрис Финн, однако, ей вовсе не хотелось брать на себя роль строгой старшей особы и заявить, что при настоящем положении дела, она вынуждена открыть все. Ей история была рассказана в предположении, что она не строгая старшая особа, но лучший друг дорогой матери, уже умершей, и что от нее можно ожидать поддержки против страшного гнета отцовской власти. Она не могла вынести мысли, что молодая девушка, которая так сердечно наследовала дружбу к ней покойной герцогини, вдруг увидит в ней изменницу. С другой стороны, она никогда не простила бы себе, если бы смолчала.
   -- Герцогу следует знать все теперь же, повторила она свои слова, чтобы дать себе время подумать и собраться с духом объявить свое намерение, если решится выдать тайну.
   -- Если вы скажете ему теперь, я не прощу вам этого никогда, ответила леди Мери.
   -- Я обязана принять все меры, чтобы довести до сведение вашего отца такой важный вопрос и в вашей жизни, и в его, иначе я поступлю бесчестно. Услыхав все это, я не имею права, скрывать от него. Если мистер Тригир действительно вас любит, (леди Мери улыбнулась при таком намеке на сомнение) он должен сознавать, что ради вас нельзя допускать тайны от вашего отца.
   Она замолчала на минуту, чтобы собрать мысли.
   -- Согласны ли вы, чтобы я виделась с мистером Тригиром и поговорила с ним об этом.
   Леди Мери сначала упиралась, но когда увидела, что это единственное средство не допустить мистрис Финн итти к герцогу тотчас и сказать ему все, она согласилась волею-неволею. По ее указанию, она написала своему возлюбленному записку, которую мистрис Финн просмотрела и взялась отправить в Лондон по адресу мистера Тригира. Записка была коротка и действительно написана по указаниям старшего друга, хотя и не без спора по поводу некоторых выражений, на которых, однако, настояла молодая девушка. Записка была следующего содержание:
   "Дорогой Френк -- я желаю, чтобы вы виделись с мистрис Финн, которая, как вам известно, была лучшим другом милой мамы. Съездите к ней, пожалуста, как она вас просит. Когда вы услышите, что она скажет, я думаю вам придется исполнить то, что она советует.
   Ваша навеки.

М. П"..

   Эту записку мистрис Финн вложила в конверт, прибавив несколько строк от себя, в которых приглашала молодого человека приехать к ней в Парковый переулок в назначенный день и час.
   

Глава III.
Френсис, Олифант Тригиг.

   Френсис, Олифант Тригир был молодой человек, который, вероятно, занял бы видное место в свете, если бы этому благоприятствовали обстоятельства; однако, можно было сомневаться, чтобы благоприятные обстоятельства дозволили ему воспользоваться его несомненными дарованиями и прирожденными преимуществами. Он привык считать себя молодым человеком высшего дворянского рода, призванным, по рождению и по положению, жить в самой знатной и самой изящной среде. Он и мог бы вращаться в этой сфере естественно и приятно, если бы та часть "сферы этой", к которой он тяготел в особенности, не требовала богатства, кроме знатности и ума. Богатства у него не было, а все-таки он не уклонился от этой сферы. Вследствие этого, предсказание приятелей, что он займет видное место в свете, легко могли не осуществиться.
   Он воспитывался в Итоне, откуда его перевели в коллегию Церкви Христовой; и в школе, и в коллегии он был закадычным другом сына и наследника знатного и богатого герцога. Он и лорд Сильвербридж были неразлучны. Те, которые интересовались судьбою молодого человека, находили, что он удачно выбрал друга. Тригир вышел с честью вторым. Его друг, лорд Сильвербридж, как известно, совсем не был допущен до экзамена; однако, страшная шалость с домом декана, весь передний фасад которого был вымазан красной краскою среди ночи, была исполнена без содействия Тригира. В то время молодые люди находились около года в разлуке; но тотчас по сдаче экзаменов, Тригир, по приглашению лорда Сильвербриджа, уехал в Италию и там поставил себя в самые лучшие отлошение в герцогине -- а с каким влиянием на другого члена семейства Паллизеров, читателю уже известно.
   Молодой человек бесспорно был умен. Когда герцогиня увидала, что он может разговаривать без робости, что свободно говорит по-французски и, после одного месяца пребывание в Италии, уже объяснялся по-итальянски по крайней мере, не запинаясь и не краснея; когда она заметила, что всем женщинам нравится его общество, а все молодые люди ищут знакомства с ним, она порадовалась, что Сильвербридж выбрал себе такого достойного друга. И наконец он был очень красив. Глядя на него, она всегда вспоминала другого молодого человека, на котором некогда с такою любовью останавливала взор. Он был брюнет с чрезвычайно темными, но не совсем черными волосами, с светло-карими глазами, правильным носом, как у Аполлона, и ртом, всегда выражавшим мужественность, эту черту, которую женщины ставят выше всего. Рост его был пять фут и десять дюймов. Он всегда одевался хорошо, но так чтобы иметь вид, будто совсем не заботился о своей наружности. Герцогине еще и во сне не снилось то, что могло произойти между этим молодым человеком и ее дочерью, когда она горячо поздравляла сына с таким другом.
   Хотя она порой, при взгляде на него, и вспоминала того красавца, которого знала в молодости, хотя при этих мимолетных взглядах на прошедшее, она и представляла себе, как ничто жен, как малодушен тот оказался; хотя она сознавала вполне, как ужасно было причиненное им крушение ее сердца; она могла убедиться, что этот молодой человек, при наружности не менее красивой, вовсе не походил на него ни качествами, ни характером. Она достигла таких лет, что была в состоянии видеть это и оценить. Молодой Тригир имел свои мнение о текущей политике. Она сочувствовала этим мнениям, хотя они шли в разрез с политикой ее жизни. Он имел также свои мнение о книгах, об образе жизни, об искусствах, даже об этике. Однако, на сколько во всем этом могло быть поверхностного, она сама не имела достаточной глубины во взглядах, чтобы определить. Она восхищалась бы им даже, если бы ей сказали, что все это мишура. Ей нравились такие познание, такие приятные качества. Молодой человек осмеливался говорить, и за словом в карман не ходил; он не дрожал пред красотою и не робел пред высоким званием; хотя денег у него не было, он умел жить на правах равенства с богатыми. Таким образом, он приобрел расположение герцогини, а при этом условии мудрено ли было и дочери отдать ему свое сердце.
   Его отец, корнвельский сквайр с хорошими средствами, присоединил на время своей жизни состояние жены к своему собственному. Ей также принадлежало имение в Корнвельсе, доход с которого ценился в тысячу пятьсот фунтов в год, а его собственное родовое поместье в Польвеннинге, давало вдвое более, как говорили. Будучи человек рассудительный, он жил помещиком в своем имении, и потому имел возможность в своей провинции поставить себя на одну йогу с людьми богаче его. Но Френк Тригир был только вторым сыном и, хотя он со временем должен был наследовать состояние матери, его настоящее положение ни в каком случае не позволяло ему жить в бездействии. Тем не менее он оставался без дела. Старший брат многим старее Френка, чудак, очень склонный ссориться с родными, почти всю жизнь проводил в странствиях по белу свету. Мать Френка, которая не была матерью старшего брата и наследника, порой высказывала при Френке предположение, что все их состояние со временем достанется ему. Тот другой Тригир, которого теперь предполагали в крымских горах, наверно никогда не женится. Френк был любимцем и отца, который платил его долги в Оксфорде без особенной воркотни, гордился его дружбою с будущим герцогом, и не настаивал, как следовало бы, на жизненном вопросе о профессии. Назначив сыну четыреста фунтов в год, он почти совсем успокоился уверениями Френка, что он знает, как надо жить бедному между богатыми, без горя и забот.
   Таков был молодой человек, который, вместо профессии, взял на себя ответственность помолвленного с леди Мери Паллизер. Отчасти он был уверен, если ему удастся преодолеть препятствия со стороны отца, которые, без сомнение, возникнут на его пути, то деньги явятся и достаточно для семейной жизни. Богатство герцога было баснословно, и так как большая часть, хотя и не большая, принадлежала жене, то для надела младших детей, вероятно, окажется с избытком достаточно. Когда же герцогиня увидала, как было дело, и уступила просьбам дочери, после сопротивление, вовсе не похожего на то, чтобы она действительно думала противиться, она обязалась употребить свое влияние, чтобы устранить тяжкие материальные заботы. Исполненный светлых надежд и сердечных желаний, молодой Френк Тригир, конечно, не был способен ухаживать за девушкой из-за одного состояние ее; он не был и так пуст, чтобы один блеск звание привлекал его; но, тем не менее, он был настолько опытен в житейской мудрости, что понимал в совершенстве удобства хорошего дохода, и настолько ценил высокое положение, что женитьбу на дочери герцога Омниума считал преимуществом.
   Когда герцогиня жила в Италии, она имела твердое намерение рассказать мужу все, как скоро они вернутся в Англию. На этом основании, Френк Тригир сказал девушке, что не станет просить у ее отца разрешение быть принятым в семейство, как искатель ее руки. Все близкие к этому делу сознавали, что герцог нелегко помирится с таким зятем, и что герцогиня должна побороть эту несокрушимую силу.
   Только один из членов семейства относился к делу не так горячо. Лорд Сильвербридж колебался между долгом дружбы и смутным сознанием неприличие подобной партии для его сестры. Он понимал, что для нее можно требовать чего-нибудь гораздо лучшего и, тем не менее, объяснить Тригиру свои возражение не мог. С самого начала он не был посвящен в тайну ни сестрою, ни Тригиром, но расспросил приятеля, когда увидел, что происходит.
   -- Разумеется, я люблю твою сестру, ответил Тригир: -- разве ты против этого?
   Лорд Сильвербридж был слабее характером и очень склонен поддаваться влиянию друга, но мог при случае быть тверд, и потому сначала протестовал. Но он не настаивал и, наконец, удовольствовался заявлением, что отец никогда своего согласия не даст.
   Пока Тригир был с своею возлюбленною или вблизи от нее, его надежды и опасение занимали все его мысли; и тотчас, по возвращении в Англию, весь свет был для него ничем, если свет этот не имел отношение к леди Мери Паллизер. Он вернулся из за границы немного ранее герцогского семейства. Удовольствия и деятельность лондонской жизни не охладили его любви, но заставили его понять, что в жизни есть нечто выше и обширнее любви; тогда как для леди Мери в Мачинге не было ничего за пределами ее любви -- только одно безграничное горе и сокрушение духа вследствие кончины матери.
   Когда Тригир получил записку мистрис Финн, он находился в доме герцога на Карльтонской Террасе. Там жил Сильвербридж, который, уезжая из Мачинга, просил позволение отца пригласить к себе приятеля. В то время герцог не был доволен сыном, по поводу политического вопроса, и другу сына приписывал дурной совет, возбудивший его неудовольствие. Однако, он не отказал просьбе сына. Откажи он ему, Сильвербридж, вероятно, поселился бы в другом месте. Наконец, хотя герцог и не одобрял нечто в Тригире, это нечто, думал он про себя, не давало ему права изгонять молодого человека из своего дома. Тригир был ярый консерватор, и теперь Сильвербридж объявил свое намерение, если вступит в Палату Общин, примкнуть к партии консерваторов.
   Это был ужасный удар для герцога. Он полагал, что причиною всему молодой Тригир. Все же он, герцог, должен исполнить свой долг, один долг. Он не знал ничего дурного о молодом человеке. Что какой-нибудь Тригир -- консерватор, пожалуй, вполне естественно -- во всяком случае, не позорно; что его политические убеждение настолько горячи, что он мог даже привить их к другому, говорило в его пользу. Он был дворянин с хорошим образованием и во многом стоял выше самого Сильвербриджа. Некоторые утверждали, что Сильвербридж спасся от презрение -- того рода презрение, которое может пасть на молодого человека, вымазавшего красной краскою дом начальника его коллегии -- одним тем, что выбрал такого друга. Герцог был человек в высшей степени справедливый. Не смотря на то, что в ту минуту, когда сын обратился к нему с этой просьбой, герцог глубоко был сокрушен его отступничеством, он не отказал в своем согласии.
   -- Знаешь ты мистрис Финн? спросил Тригир в одно утро за завтраком у своего приятеля.
   -- С-тех-пор, как существую. Она часто бывали у дедушки. Кажется, он оставил ей кучу брильянтов и денег, а она не взяла. Я не поручусь, что брильянты хранятся где-то и теперь так, чтобы она могла взять их, когда ей угодно.
   -- Какая чудачка!
   -- Да, это странно, но она забрала себе что-то в голову на счет этого. Почему ты спрашиваешь меня о ней?
   -- Она просит, чтобы я приехал к ней.
   -- Зачем?
   -- Я как-будто слышал от твоей матери, что она очень любила ее, сказал Тригир.
   -- О любви я ничего не знаю. Они были коротки, и мистрис Финн часто гостила у ней в деревне. Она и теперь находилась в Мачинге, когда бедная матушка скончалась. Зачем ты ей понадобился?
   -- Она пишет из Мачинга, что ей надо видеть меня...
   -- Ну?
   -- Говоря откровенно, я угадываю, что она хочет сказать, хотя не знаю наверно.
   -- Что же ты угадываешь?
   -- Должно быть, это что-нибудь о твоей сестре.
   -- Тебе надо бросить это, Тригир.
   -- Я не думаю.
   -- Придется; отец никогда не потерпит этого.
   -- Причины не вижу. Я не знатен и не богат, но такой же дворянин, как он.
   -- Любезный друг, сказал молодой лорд: -- ты знаешь мой взгляд на все такое. Для меня человек ни капли не лучше оттого, что имеет титул, или что владеет половиною графства. Но есть люди, которые имеют свои взгляды и свои убеждение на этот счет. Отец -- человек богатый и, разумеется, захочет, чтобы дочь его вышла тоже за богатого. Отец знатного рода, он захочет, чтобы дочь его вышла за человека знатного. Нельзя же тебе жениться на Мери без его разрешение, и потому лучше брось это.
   -- Я и не спрашивал еще его разрешение.
   -- Даже мать боялась говорить ему об этом, а между тем, я никогда не видал, чтобы она боялась сказать ему что-либо.
   -- Я не струшу, сказал Тригир, нахмурившись.
   -- А я струсил бы. В том-то и разница между нами.
   -- Он не может съесть меня.
   -- Даже не укусит, даже дерзостей не наскажет, но может посмотреть на тебя и может сказать слово, другое так, что тебе жутко будет. Отец самый спокойный человек на свете, но умеет, как никто, дать почувствовать свое неудовольствие, когда захочет.
   -- Во всяком случае, мне лучше ехать повидаться с вашей мистрис Финн.
   Тригир написал ей два слова и назначил, когда будет.
   

Глава IV.
Парковый переулок.

   С самого начала затеянного важного дела, Тригир находил необходимым ободрять себя в душе поговорками, пословицами и подстреканиями к бесстрашию. "Только храбрый заслуживает красавицу". De l'audace et encore de l'audace et toujours de l'audace!" {Отваги, еще отваги и все отваги!} Вообще он был не трус в подобных вещах; не боялся он ни мужчин, ни женщин. Но он знал, что в этом случае ему понадобится большая стойкость, и даже при этом условии, пожалуй, его постигнет неудача, если он не встретит в девушке необыкновенное постоянство. Он опирался, главным образом, на внутреннее убеждение, что ни герцог, ни кто-либо другой не может съесть его, пока он поступает, как честный человек. А между тем, он сознавал почти со стыдом, что в Италии не говорил с герцогом о его дочери, именно из опасение, что герцог съест его. В подобном деле ему следовало тщательно наблюдать за собой, чтобы поступить безукоризненно. Разве не было его долгом, как человека благородного, говорить с отцом, если не до того, как он приобрел любовь дочери, то, по крайней мере, тотчас, когда он узнал, что приобрел ее. Он уехал из Италии в таких мыслях, что в Лондоне непременно увидится с герцогинею и ее дочерью, и тогда обратится к герцогу, как-будто любовь эта возникла при встречах в Лондоне. Но все планы рушились от горестного события -- смерти матери леди Мери. Поэтому, он сознавал теперь, что был неправ; ему не следовало молчать в Италии, не следовало малодушно поддаваться советам герцогини; этим одним он уже сильно вооружил герцога против себя.
   Он не сомневался, что мистрис Финн отнесется к нему враждебно. Разумеется, для него не могло быть сомнение, что весь свет восстанет против него -- кроме самой девушки. Он не найдет уже такого великодушного, романического и несуетного друга, каким была для него герцогиня. Очевидно, леди Мери рассказала о своей помолвке мистрис Финн и та не говорила еще с герцогом. Из этого он вывел заключение, что мистрис Финн любит девушку. Просьба состояла в том, чтобы исполнить нечто по совету мистрис Финн. Едва ли просьба могла быть изложена в таких теплых выражениях, если бы мистрис Финн намеревалась советовать ему отказаться от своих притязаний. Леди Мери смотрела на эту женщину, как на лучшего друга покойной матери. Ему следовало заставить ее полагаться на него, как полагалась герцогиня.
   Он постучал в дверь маленького дома мистрис Финн в Парковом переулке за несколько минут до назначенного времени и очутился один, когда его ввели в гостиную. Он много слышал о хозяйке дома, хотя никогда не видал ее; слышал он также не мало о ее муже. С нею было связано что-то в роде тайны. Свет не мог уяснить себе, какими судьбами она так сблизилась с герцогинею, и за что покойный герцог отказал ей такое громадное наследство, которого она не приняла. Кроме того, предполагалось что-то особенно романическое при ее браке с настоящим мужем. Думали также, что она очень богата. Все эти слухи вместе сделали ее личностью замечательною, и когда Тригир увидал, что один в гостиной, он осмотрелся вокруг, как-будто все, что принадлежало подобной женщине, имело особенный интерес. Комната была хорощенькая, немного темна от занавесей в окнах, которые почти были спущены, но меблирована со вкусом и вся в цветах в эти первые дни апреля.
   -- Я должна извиниться, мистер Тригир, что заставила вас ждать.
   -- Я явился ранее назначенного времени, если не ошибаюсь.
   -- По моим часам, я опоздала... на несколько минут, ответила дама.
   Он сказал себе, что, хотя она женщина уже немолодая, однако, привлекательной наружности. Она была брюнетка и носила свои черные волосы в локонах, какие редко теперь встречалось видеть на дамах. Быть может, полусвет в комнате обусловливался ее цветом лица и годами. Общее впечатление, однако, было выгодно, и Френк Тригир с первой минуты почувствовал к ней расположение.
   -- Вы недавно приехали из Мачинга? сказал он.
   -- Да, третьяго дня. Очень любезно с вашей стороны приехать ко мне так скоро.
   -- Разумеется, я приехал, когда вы звали меня. Я боюсь, что герцог жестоко поражен своею потерею.
   -- Иначе быть не может. Немногие знают, как он доверял ей, как горячо любил.
   -- Сильвербридж говорил мне, что он страшно тоскует.
   -- Вы видели лорда Сильвербриджа?
   -- Я живу с ним теперь на Карльтонской Террасе.
   -- В доме герцога? спросила она, несколько изумившись.
   -- Да, в доме герцога. Мы с Сильвербриджем всегда были друзья. Разумеется, герцог знает, что я нахожусь там. Есть ли надежда, чтобы он приехал в город?
   -- Нет, не теперь еще. Он хочет быть один во что бы то ни стало. Это очень жаль. Я уверена, что он легче поборол бы свое горе между людьми.
   -- Само собой, он страдал бы менее, согласился Тригир.
   Настало молчание. Каждый из беседующих желал, чтобы другой приступил к настоящему предмету их разговора. Но Тригир начинать не хотел.
   -- Когда я прощался с ними во Флоренции, сказал он: -- не думал я, что не увижу ее более.
   -- Вы часто виделись с ними, мистер Тригир.
   -- Часто; кажется, я могу сказать, что наши отношение были дружеские. С Сильвербриджем я был почти неразлучен и в Итоне, и в Оксфорде.
   -- Я слышала.-- А с герцогом вы были друзья?
   -- Никогда не были врагами.
   -- Конечно.
   -- Герцог, кажется, не обращает внимание на молодых людей. Право я не знаю, что он обыкновенно делал. Когда я обедал у них, то видел его, но я обедал редко. Он много читал, я думаю, и ходил один. Мы всегда ездили верхом.
   -- И леди Мери ездила?
   -- О, да, и лорд Сильвербридж, и лорд Джеральд. А герцогиня ехала в экипаже. Один из нас всегда сидел с нею.
   -- И так вы сблизились со всем семейством?
   -- Так сблизился со всем семейством.
   -- Особенно с леди Мери?
   Это она сказала самым нежным тоном и с самою любезною улыбкою.
   -- Особенно с леди Мери, ответил он.
   -- Вы очень добры, мистер Тригир, что выносите и прощаете все эти разиросы. Для вас я совсем чужая.
   -- Но для нее не чужая.
   -- Само собой, в том-то и дело. Теперь, если позволите, я объясню вам, в каком именно положении нахожусь в отношении к ней. Когда герцогиня вернулась из-за границы и я увидела в ее проезде чрез Лондон, как она больна, то натурально поехала с нею.
   -- Понятно.
   -- Затем она умерла на моих руках. Не стану утомлять вас рассказом об этих немногих днях, как убит был муж, как ужасно было горе дочери, как изумлены были сыновья чувством постигшей их утраты! Спустя несколько дней они уехали. Кажется это было желание отца. И я собиралась уехать. Едва она испустила дух, как я уже почувствовала, что совсем лишняя в доме. Но я осталась по просьбе герцога, который не желал, чтобы его дочь была одна.
   -- Я вполне понимаю это, мистрис Финн.
   -- Мне хотелось, чтобы она ехала к леди Кентрип, которая приглашала ее к себе, но леди Мери не согласилась. Таким образом, мы провели две, три недели почти неразлучно. Тут она рассказала мне о вашей помолвке.
   -- Это очень естественно, я нахожу.
   -- Разумеется. Представьте себе ее положение, когда она осталась одна без матери! Ей следовало открыться кому-нибудь. Однако, есть другое лицо, которому ей лучше бы довериться.
   -- Какое лицо?
   -- Отец.
   -- Кажется, мне скорее следует сказать ему.
   -- Насколько я понимаю подобные вещи, мистер Тригир -- хотя право неособенно посвящена в них -- мне кажется естественным, чтобы девушка сейчас сообщила матери, если мужчина дал ей понять, что любит ее.
   -- Так она и сделала, мистрис Финн.
   -- И я полагаю, что обыкновенно мать говорит отцу.
   -- Она не сказала.
   -- Нет, не сказала; потому положение девушки очень затруднительно. Герцогини не стало и нам теперь надо решить, что лучше сделать. Не может быть и речи о том, чтобы допустить леди Мери считать себя помолвленною и между тем отца оставлять в неведении.
   Она остановилась, выжидая его ответа; но он ничего не говорил и она продолжала:
   -- Или вы должны сказать герцогу, или она, или я.
   -- Я полагаю, она доверила это вам, как тайну?
   -- Без сомнение. Она рассказала мне в уверенности, что я не выдам ее; но я выдам ее -- если это значит выдавать. Герцог должен узнать это. Несравненно лучше, чтобы он узнал чрез вас или чрез нее, чем чрез меня. Но сказать ему необходимо.
   -- Я не вижу почему, заметил Тригир.
   -- Ради нее -- если вы любите ее.
   -- Конечно люблю.
   -- Ради того, чтобы она не страдала. Я удивляюсь, как вы сами не видите этого, мистер Тригир. Быть может, у вас есть сестра?
   -- У меня нет сестры.
   -- Но вы можете представить себе, что она чувствовала бы. Приятно бы вам было знать, что ваша сестра помолвлена и никто из семейства этого не подозревает?
   -- Это было не так. Герцогиня знала. Настоящее положение вещей просто случайность.
   -- Ему надо положить конец.
   -- Разумеется, я не такой дурак, чтобы думать, что могу жениться на дочери, не сказав отцу.
   -- Теперь же, мистер Тригир.
   -- Вы, как будто, предписываете мне, что я должен делать, мистрис Финн.
   -- Разумеется, мне надо извиниться пред вами, что вмешиваюсь в ваши дела. Но так как вы вернее достигнете успеха, если герцог услышит о них от вас, чем от меня, и так как я считаю своим долгом в отношении к нему и к леди Мери, принять меры, чтобы он не оставался в неведении, то и полагаю, что оказываю вам услугу.
   -- Я не люблю, чтобы меня принуждали.
   -- Это чувство, мистер Тригир, я думаю, мужчины испытывают часто относительно дам. Но принуждение, о котором вы говорите, необходимо для их защиты. Согласны вы говорить с герцогом?
   Он вовсе не был согласен, но сознаваться в этом не хотел. Много доводов он приводил для отсрочки, то и дело повторяя, что не может приставать к герцогу с своим браком, так скоро после смерти герцогини. Когда же она стала уверять его, что в деле такой важности, даже смерть жены герцога не оправдывает с его стороны отсрочки, он рассердился и настаивал на своем праве поступать по собственному соображению. Тем не менее он дал слово видеться с герцогом в течении недели. Он уехал раздраженный, не раз повторив мистрис Финн, что она злоупотребляла доверием леди Мери. Они расстались далеко не друзьями и ее чувства, вообще говоря, были скорее враждебны к нему и к его любви. Отдаться человеку, в пользу которого по-видимому не говорило почти ничего, не составит счастия леди Мери, думала она.
   Он же, с своей стороны, уезжая от нее, сердился на собственную слабость. Не только он дал слово говорить с герцогом, но еще обязался исполнить это в течение недели. Что же она такое, чтобы налагать на него условия подобным образом и назначать дни и часы? А теперь, потому что эта чужая женщина говорила с ним, он должен ехать в замок герцога и просить с ним свидание, при чем наверно услышит дерзости!
   Это происходило в среду и Тригир принял решение ехать в Мачинг в следующий понедельник. Он никому не говорил о своем намерении и ни слова не сказал о леди Мери лорду Сильвербриджу в первые два, три дня. Но в суботу Сильвербридж вышел к завтраку с письмом в руках.
   -- Отец едет в город, сказал он.
   -- Скоро?
   -- На будущей неделе. Он пишет, что располагает быть здесь в среду.
   Тригиру тотчас пришло на ум, что эта внезапная поездка имеет отношение к его помолвке с леди Мери,
   -- Знаешь ты, зачем он едет?
   -- Из-за ваканций в Парламенте.
   -- Ему-то что ехать для этого?
   -- Я полагаю, он надеется побороть мое непослушание. Он хочет, чтобы я был депутатом от графства -- как либерал, разумеется. Я же намерен быть представителем местечка, как консерватор; так я и говорил им там в Сильвербридже. Мне очень жаль огорчать его и все такое. Но что же делать, черт возьми? Когда у человека свои собственные политические убеждение, он должен держаться их.
   Молодой лорд сказал все это с большою самоуверенностью, точно будто он силою собственного разума, удостоверился на которой стороне истина в настоящих политических спорах.
   -- Многое можно сказать и за, и против, за каждую из сторон, любезный друг.
   В эту минуту Тригир сознавал необходимость задобрить герцога.
   -- Не прикажете ли мне отказаться от своих убеждений?
   -- Место в Парламенте дело великое.
   -- Вероятно оно останется за мною, которую сторону я не приму. Мне казалось, ты чертовски горячился против радикалов.
   -- И теперь горячусь. Но ты, как бы связан фамильными традициями.
   -- Черт меня побери, если связан. Тебя не поймешь в последнее время. Прежде ты горячо проповедывал, что человек не должен подавать голос против своих политических убеждений из-за чего бы ни было.
   -- Да, если он действительно усвоил их себе. Однако, если герцог едет сюда, то мне не зачем ехать в Мачинг.
   -- Разве ты собирался в Мачинг?
   -- Я хотел вступить на бой со львом в его деревенском логовище, а теперь лев найдет меня в своем городском логовище и я должен сразиться с ним здесь.
   Тригир написал очень холодную записку мистрис Финн. Он извещал ее с величайшею точностью, что вследствие прибытия герцога Омниума в один из дней следующей недели, он откладывает исполнение того, что обещал, на день или на два против назначенного срока.
   

Глава V.
Это невозможно.

   После отъезда мистрис Финн, жизнь леди Мери, в Мачинге, была очень скучна. У нее была верховая лошадь, но кататься было не с кем. У ней был экипаж, но ездить было не с кем, да и не куда.. Отец ее гулял каждый день по два часа и она ходила с ним, когда он приглашал ее; но ей сдавалось, что он предпочитает гулять один, да и тогда, когда они были вместе, между ними не было особенной откровенности. С ее стороны и быть не могло, когда она заведомо скрывала от него то, что ему следовало знать. Она получила два письма, по этому поводу, от мистрис Финн. В первом, ей сообщалось, что Тригир намерен явиться в Мачинг чрез несколько дней, и ей подавали совет, не искать свидание с возлюбленным в этом случае. Во втором, заключалось извещение, что разговор с отцом состоится не в Мачинге, а в Лондоне. Последнее письмо принесло некоторое разочарование, но вместе с тем и чувство облегчение. Приезжай он в Мачинг, она пожалуй, могла бы видеться с ним после его свидание с отцом. Но с другой стороны опять, она подверглась бы всей суровости первой вспышки отцовского гнева. Теперь она избегнет этого. Она не будет вынуждена видеться с отцом именно в ту минуту, когда его поразит этот удар. Она не сомневалась, что он очень рассердится. Она знала, что он человек в высшей степени справедливый, но тем не менее думала, что в этом случае он будет несправедлив. Если бы приходилось восхвалять отца, она настаивала бы преимущественно на его безусловной честности, но тем не менее, при мысли, что он восстанет против ее брака с Тригиром, она уверяла себя ежедневно и ежечасно, что он не имел права восставать против него. Тот, кого она любила, дворянин, честный человек, далеко не дурак и не имеет пороков. Отец не имел права требовать, чтобы она отдала свое сердце человеку богатому или знатному. Знатность! Она говорила себе, что питает величайшее презрение к громким титулам. Она находила, что видела все это достаточно вблизи, чтобы судить с уверенностью, как мало в этом заманчивого. Что принесла ей знатность? Только ограничила ее выбор сравнительно небольшим числом людей, которые вовсе не представлялись ей наиболее богато одаренными созданиями божьими.
   Одно для нее было верно -- она не откажется от Тригира, несмотря ни на какое сопротивление. Это было для нее союзом таким же священным, как настоящий брак, Она созналась ему, что любит его; после этого уже не могло быть отступление. Он поцеловал ее и она ответила на его ласку. Он сказал ей, что она принадлежит ему, обвив стан ее рукой; и она не отвергала, что принадлежит ему и не может быть отнята. Все это было для нее договором таким священным, что расторгнуть его могло бы только одно желание с его стороны, чтобы он был уничто жен. Никто другой не нашептывал ей слов любви, ни о ком другом, ей не приходило на мысль, что приятно бы соединить с ним свою судьбу. Для нее все это было ново, все священно. Для нее любовь соединялась с тем верованием, которое ничто не может придать ей, кроме свежести впечатление. Эта свежесть, этот цвет может сохраняться в течении долгой жизни. Но каждая перемена вредит и, после многих перемен, свежесть исчезнет навсегда. Она вполне решилась выносить гнев отца, если он будет сердиться; выносить его упорное сопротивление, если он решительно восстанет против нее; выносить все, что светские графини могут сказать ей -- так она теперь думала о леди Кентрип; отступить было уже не в ее власти.
   Она гуляла с отцом, когда услыхала о его намерении съездить в Лондон. Тогда она только что получила первое письмо мистрис Финн, а второго еще не получала.
   -- Вероятно вы увидите Сильвербриджа, папа.
   Она знала, что Френк Тригир жил с ее братом.
   -- Я для того и еду, чтобы видеться с ним. Он причиняет мне много досады.
   -- Мотовством?
   -- Не тем -- в настоящую минуту.
   Однако при этих словах у герцога шевельнулось что-то неприятное на душе, так как на самом деле он был отчасти огорчен требованиями денег, не столько размером сумм, сколько назначением их. Лорд Сильвербридж вздумал, к великому огорчению отца, обзавестись собственною скаковою лошадью или двумя, и в настоящее время владел на правах пайщика лошадью, которая как предполагалось, с честью выступит на скачках в Дерби. Это стояло в газетах, и хотя имени лорда Сильвербриджа упомянуто не было, отец знал и негодовал тем более, что другой пайщик-владелец лошади был некоторый маиор Тифто, очень известный в мире спорта.
   -- Чем же, папа?
   -- Ему надо вступить в Парламент.
   -- Кажется, он сам желает этого.
   -- Положим, да как? По особенному счастию ему представляется Западный Барсетшир. Оба места свободны. Едва ли во всей Англии найдется другое земледельческое графство, которое выбрало бы либерала, и я полагаю, что не возьму на себя слишком много, если скажу, что ни один другой либерал, кроме члена нашего семейства, не может быть выбран депутатом.
   -- Кажется, вы были депутатом от Сильвербриджа, папа?
   -- Да, был. В то время графство выставило четырех консерваторов. Я не могу объяснить тебе все это, но долг предписывает ему отстаивать графство для либералов.
   -- Но если он сам консерватор, папа? возразила леди Мери, которой возлюбленный уже вселил кое-какие политические мнение.
   -- Все вздор один. Он заразился от этого молодого Тригира, с которым подружился.
   -- Однако, папа, сказала леди Мери, которая даже в этом считала своим долгом твердо отстаивать то, что теперь было ее стороною: -- я полагаю, не менее... не менее... не менее достойно уважение быть консерватором, как и либералом.
   -- Я этого не полагаю вовсе, сердито сказал герцог.
   -- Я думала, что обе партии...
   Она собиралась выразить мнение, что обе партии должны быть одинаково уважаемы в графстве, но отец перебил ее.
   -- Паллизеры всегда были либералы. Если Сильвербридж изменит своим, он нанесет мне ужасный удар. Я знаю, что сам он, до сих пор, не имел глубоких убеждений на этот счет, что к несчастию, он не склонен долго вдумываться во что-либо, и что в настоящем случае он поддался убеждениям молодого человека, положение которого в жизни едва ли оправдывает короткость между ними.
   Это было далеко неутешительно для нее, но, разумеется, она не сказала ничего в защиту политики Тригира. Она также не хотела еще теперь высказывать что-либо относительно его положение в жизни, хотя когда-нибудь современем, быть может, молчать не будет. Спустя немного дней, когда отец и дочь опять гуляли вместе, он заговорил о ней самой.
   -- Я не могу помириться с тем, что ты останешься здесь одна, пока я буду в отсутствии.
   -- Ведь вы недолго останетесь?
   -- Не более трех, четырех дней, на этот раз.
   -- Это ничего, папа.
   -- Но мне вероятно придется ехать опять в Барсетшир. Разве не лучше для тебя, дать мне написать леди Кентрип, что ты приедешь к ней?
   -- Нет, папа, я не нахожу. Иногда чувствуешь потребность почти полного одиночества. Разве вы не испытываете этого?
   -- Я вовсе не желаю, чтобы ты испытывала, и не долго бы это продлилось, если бы тебя окружали другие люди. Что меня касается, то это дело иное. Я старик и не могу искать новых развлечений в обществе. Это было ошибкой моей жизни, что я слишком много бывал один. Я не желаю, чтобы мои дети следовали моему примеру в этом.
   -- Так мало еще прошло времени, сказала она, думая о смерти матери.
   -- Все же мне кажется что тебе надо быть с кем-нибудь -- с женщиною, которая была бы добра к тебе. Мне приятно видеть, что ты читаешь, но одни книги не достаточны в твои годы.
   Не подозревает он,-- думала она, ни чувств ее, ни мыслей.
   -- Тебе не нравится леди Кентрип?
   -- Я не знаю ее. Как я могу сказать, что мне не нравится особа, с которой едва ли говорила когда-нибудь, да и видела-то не более раза или двух? Я не могу сказать и того, нравится ли она мне.
   Тем не менее она знала, что леди Кентрип графиня от головы до пят и придет в ужас от мысли, что дочь герцога Омниума выходит за младшего сына деревенского сквайра. Ничего более не было сказано тогда об этом предмете и, когда герцог уехал в Лондон, леди Мери осталась совершенно одна; но было решено, что он вернется за нею, если ему надо ехать в Барсетшир.
   Он прибыл в собственный дом на Карльтонской Террасе, часов в пять по полудни, и прямо прошел в свой кабинет, где намеревался обедать и провести вечер один. Сын уже просил уволить его, так как приглашен на вечер, но выразил готовность посвятить отцу, согласно его желанию, следующее утро. О другом жильце в его доме, герцог совсем не думал; но этот другой жилец думал очень много о герцоге. Френк Тригир вполне был наделен тою храбростью, которая побуждает человека, знающего, что ему надо броситься в пропасть, выбрать первую возможную минуту для своего падение. Он выведал мысли Сильвербриджа, по поводу его перемены в политике, и нашел, что приятель твердо вознамерился не возвращаться к фамильной доктрине. При таком положении вещей недоброжелательство и суровость и обыкновенная строгость герцога вероятно усилятся от свидание с сыном. Находя, что ничего не выиграет отсрочкою, Тригир, когда не прошло и часа по приезде герцога, послал ему свою карточку и просил позволение видеть его. Слуга пришел с ответом, что его светлость чувствует себя утомленным, но примет мистера Тригира, если дело идет о чем-нибудь важном. Френком овладело уныние, но только на миг. Он взял перо и написал:
   "Любезный герцог, если ваша светлость уделите мне минуту времени, то найдете, я полагаю, что то, что мне надо сообщить, оправдывает мою докучливость.-- Ваш покорнейший слуга,

Ф. О. Тригир".

   Разумеется герцог принял его. Герцогу пришла только одна мысль на ум, относительно предстоящего свидание. Сын прибегнул к этому способу сообщить ему что-нибудь по поводу его политических убеждений. Какое-нибудь предложение или, пожалуй, требование будет заявлено ему чрез посредство Тригира. Если так, то это доказывало известную озабоченность со стороны сына, которая отчасти была ему приятна. Но он недолго оставался в заблуждении после входа Тригира в его комнату.
   -- Сер, тотчас сказал молодой человек, как только затворилась за ним дверь: -- я пришел просить у вас руки вашей дочери.
   Он говорил очень медленно и смотрел настоящим красавцем, стоя прямо пред желаемым тестем. Эти несколько слов, приготовленные заранее, он произнес без малейшего признака робости или смущение. Слыша их, никто не подумал бы, что мелкий дворянин, почти без состояние, сватается за дочь самого богатого и знатного аристократа в Англии.
   -- Руки моей дочери! повторил герцог, вставая.
   -- Я знаю, как высока награда, сказал Френк: -- и как мало я достоин ее. Но... она считает меня достойным...
   -- Она! Кто она?
   -- Леди Мери.
   -- Она считает вас достойным?
   -- Да, считает, ваша светлость.
   -- Не верю.
   Френк только поклонился.
   -- Извините меня, мистер Тригир, Я не хотел сказать, что не верю вам. Я никогда еще не обвинял джентльмена во лжи и, надеюсь, никогда не буду вынужден к тому. Но тут должно быть недоразумение.
   -- Я исполняю желание леди Мери, испрашивая вашего разрешение вступить в ваш дом в качестве ее жениха.
   Герцог стоял с минуту и молча кусал губы.
   -- Не могу верить этому, сказал он, наконец.-- Я не могу заставить себя поверить. Тут должно быть недоразумение. Моя дочь! Леди Мери Паллизер!
   Молодой человек опять наклонил голову.
   -- На чем же вы основываете ваши притязание?
   -- Только на ее расположении.
   -- Да ведь это невозможно. Не могли же вы не знать этого, когда явились ко мне.
   Столько презрение было в этих словах герцога и в тоне, с которым они были сказаны, что Тригир, в свою очередь, пришел в раздражение. Он приготовился смиренно преклонить голову пред великим мира сего, герцогом, крезом, бывшим первым министром, человеком, который бесспорно мог считаться одним из самых высокопоставленных на земле; но он не приготовился к тому, что герцог взглянет на него так.
   -- Дело в том, ваша светлость, сказал он: -- что ваша дочь любит меня, и мы дали друг другу слово, насколько подобное обязательство возможно без вашего одобрение, как отца ее.
   -- Оно совсем невозможно, сказал герцог.
   -- Я могу только надеяться... мы оба можем только надеяться, что время смягчит...
   -- И речи быть не может. Этому надо положить конец. Вы не должны ни видеть ее, ни слышать о ней, ни сообщаться с нею каким-либо образом. Это совершенно невозможно. Я думаю, у вас и средств нет, сер?
   -- Не много в настоящее время, герцог.
   -- Как же вы жить-то бы стали? Да и говорить об этом лишнее. Столько есть причин, почему это невозможно, что бесполезно разбирать, которая важнее других. Знал ли кто другой из нашего семейства про все это?
   Герцог желал удостовериться, что лорд Сильвербридж не унизил себя содействием подобному браку сестры.
   -- О, да, ответил Тригир
   -- Кто же?
   -- Герцогиня, сер. Она сочувствовала нам и дала свое согласие.
   -- Я не верю ни одному слову из всего этого, вскричал герцог, сильно покраснев.
   Побуждаемый сердечным желанием оправдать свою покойную жену от взводимого на нее обвинение в страшной неосторожности, даже более, чем неосторожности, он был вынужден сделать теперь то, что, по словам его, с минуту назад, не делывал еще никогда в жизни.
   -- Вы во второй раз, милорд, заблагорассудили сказать мне, что не верите тому, что я утверждаю. По счастию, я могу представить самое ближайшее и прямое доказательство. Вы поверите леди Мери, а она подтвердит мои слова в обоих случаях.
   Герцог был почти вне себя от волнение и горя. Он знал -- хотя в настоящую минуту крайне неохотно сознавал это -- что его дорогая жена была самою неосторожною женщиною на свете. Он видел также в ее одобрении этого пагубного сватовства -- если она одобряла его -- повторение того романического безумия, которым она чуть-было не сгубила себя в свои молодые годы. Если это было так -- даже было ли это так или нет -- он был неправ, сказав молодому человеку, что не верит ему. И тот ответил ему с достоинством.
   -- Во всяком случае, это невозможно, повторил он.
   -- Я не могу допустить, чтобы это было невозможно.
   -- Позвольте судить об этом мне, сер.
   -- Надеюсь, вы извините меня, если я скажу, что и я должен считать себя в некоторой степени судьею в этом вопросе. Если бы вы были на моем месте, вы чувствовали бы...
   -- Я никак не могу быть на вашем месте.
   -- Если бы ваша светлость были на моем месте, вы чувствовали бы, что сопротивление отца не остановит вас, пока вы не уверены, что молодая девушка ценит вашу любовь. Разумеется, я не ожидаю, чтобы вы уступили моему желанию; быть может, я не имею права рассчитывать, что леди Мери останется верна своим настоящим чувствам, когда узнает ваше решение, но если бы она осталась им настолько верна, чтобы дать вам понять, что ее счастие, как и мое, зависит от нашего брака, тогда, я думаю, вы согласитесь, наконец.
   -- Никогда! сказал герцог.-- Никогда! Я не поверю никогда, чтобы счастие моей дочери могло быть упрочено шагом, который я считаю позорным для нее.
   -- Позорным, милорд? Это сильное слово.
   -- Оно одно выражает мою мысль.
   -- Однако, я возьму на себя смелость заметить, что вы не имеете основание употреблять его. Если бы завтра же она сделалась моею женою, ни один человек в Англии не думал бы, что она опозорила себя. Королева приняла бы ее после брака. Все ваши друзья протянули бы нам руки, но при том условии, разумеется, чтобы вы дали ваше согласие.
   -- Вы не получите его.
   -- Ее позор, милорд, не от того. Если бы ваша дочь могла поступить так, чтобы навлечь на себя бесчестие -- чего я не допускаю -- ваша поддержка не могла бы оправдать ее. И свет не осудит ее за то, что вы отказали ей в своей поддержке, когда она поступает так, как может поступать всякая другая леди, не роняя своего достоинства.
   Слушая это, герцог даже в пароксизме сильного негодование, в пылу неудержимого гнева понимал, что имеет дело с человеком, которого нельзя затоптать в грязь. И, вместе с тем, в нем возникло смутное чувство, в котором он не имел времени дать себе отчет, но которое он отчасти сознавал, что страшное безрассудство его дочери и покойной жены было менее удивительно, чем показалось оно ему сначала. Однако, это нисколько не поколебало его решимости дать понять молодому человеку, что его сопротивление, как отца, останется непреодолимым.
   -- Это совершенно невозможно, сер. Не думаю, чтобы мне нужно говорить что-либо еще.
   И затем, пока Тригир размышлял, отвечать ему на это или нет, герцог сделал вопрос, который лучше было бы не делать. Одним тем, что спрашивал, он умалил то герцогское, велико-герцогское, почти эрц-герцогское, чуть не богоподобное превосходство, которое принял на себя сначала, и выказал любопытство простого смертного.
   -- Знал ли кто-нибудь другой об этом? сказал он, все стремясь узнать, не имеет ли повода сердиться на Сильвербриджа.
   -- Мистрис Финн знала, ответил Тригир.
   -- Мистрис Финн! воскликнул герцог, точно ужаленный змеей.
   И это была женщина, которую он сам просил, после того, как схоронил жену, оставаться на время при его дочери, чтобы у нее был кто-нибудь, на кого он может положиться! И эта самая женщина, которой он так доверился -- которая при первом знакомстве ему не понравилась и не внушила доверия, хотя он позднее полюбил ее и доверился ей, потому что его жена любила ее -- эта самая женщина была посредницей между Тригиром и его дочерью! Его жена находилась под ее влиянием более, чем следовало. Он всегда знал это. И теперь в этом последнем действии своей жизни, она наверно была убеждена отдать свою дочь, благодаря коварным хитростям этой зловредной женщины. Вот что произошло в душе герцога, когда молодой человек сообщил ему, что мистрис Финн посвящена в эту тайну. Ничего не могло быть несправедливее, как известно читателю.
   -- Я назвал ее, сказал Тригир: -- потому что считал ее другом вашего семейства.
   -- Довольно, сер. Я был крайне огорчен и вместе изумлен тем, что услышал. О настоящем положении вещей я не могу составить себе мнение, пока не увижусь с дочерью. Разумеется, вы не будете иметь никаких дальнейших сношений с нею.
   Он остановился, точно выжидая обещание, но Тригир не счел себя обязанным сказать что-либо в том или другом смысле.
   -- Я позабочусь, чтобы вы не имели их. Прощайте, сер.
   Тригир, который стоял во все время свидание, теперь поклонился, повернулся и вышел из комнаты.
   Герцог сел и, скрестив руки на груди, просидел целый час, глядя в потолок. Зачем именно ему было суждено выносить столько страданий? Какое зло он сделал, в какой неосторожности оказывался виновен, чтобы на каждом шагу в его жизни встречалось нечто такое горестное, что он должен чувствовать себя несчастнейшим из людей? Ни один муж не любил своей жены более, чем любил он, а, между тем, теперь, при всей нежности его к ней, вследствие ее смерти, он был вынужден обвинять ее в большой вине пред собой, когда она скрыла от него это дело. Взвесив все в уме, он придал веру словам Тригира относительно ее одобрение. Потом он гордился дочерью. Он был человек настолько молчаливый и несообщительный, что не умел так поставить детей, чтобы они считали его доверенным другом. Сыновьями он до-сих-пор не гордился. Они были молодцеватые, рослые и красивые молодые люди, не без способностей -- более походившие в этом отношении на мать, чем на отца -- но еще ничего не исполнили из того, чего отец желал бы от них. Тогда как своею совершенною красотою, спокойным обращением, свойством занятий и вообще достоинством во всем ее существе, дочь, казалось ему, вполне соответствовала его желаниям. А теперь выходило, что она, втайне от него, отдала свою руку младшему сыну мелкого деревенского сквайра.
   Но он сердился на мистрис Финн более, чем на кого-либо из своей собственной семьи.
   

Глава VI.
Маиор Тифто.

   Маиор Тифто недавно вступил членом в клуб Бергарден, благодаря покровительству своего приятеля лорда Сильвербриджа. Справлявшиеся о нем думали, что маиор действительно участвовал добровольцем в кампании карлистов в северной Испании. Потому, когда кто-то объявил, что он вовсе не маиор, его благоприятели имели возможность это опровергнуть и приписать однем сплетням. Бывали примеры -- по словам этих благоприятелей, в несметном количестве, на самом же деле, не более трех, четырех -- что англичане хорошего рода возвращались с карлистской войны в чине полковника, и никто не оспаривал этого гнусными намеками. Если бы этот храбрый военный явился полковником Тифто, про него, может быть, говорилось бы менее. В чине, им избранном, сказывался недостаток отваги. Но чин этот, наконец, был признан, и, как маиор, Тифто был предложен в члены Бергардена, поддержан и, в конце концов, избран.
   Кроме дружбы с лордом Сильвербриджем, маиор имел другие преимущества, которые, вероятно, и были поводом к этой дружбе. Он бесспорно ездил верхом в совершенстве. Некоторые утверждали, что во всей Англии не найдется ему равного и что, как знаток охотничьей лошади, он уступал не многим. В последние годы он составил себе славу своими пари на скачках. Никто не предполагал, чтобы он имел большой капитал для оборотов; однако он платил, когда проигрывал.
   Вскоре после его возвращение из Испании, он был выбран в начальники Рённимедской Лисьей Охоты и таким-образом получил возможность прибавлять к своей фамилии буквы H. P. О. Участники в этой почти подгородной охоте назначили начальнику содержание довольно скудное и в последнее время бывали вынуждены менять его гораздо чаще, чем было полезно, однако теперь выбор их был удачен. Как маиор будет охотиться по пяти дней в две недели, с надлежащими слугами и лошадьми, и кормить собак на восемьсот фунтов в год, этого никто не понимал. Тем не менее он не только предпринял это, но и делал. Он даже успел придать Рённимедской охоте известную популярность, которою она давно уже не пользовалась. Подобный человек -- даже при условии, что никто не имел понятия о его родителях, что никто не слыхал от него о каком-нибудь брате его или сестре, хотя вообще думали, что у него нет настоящих доходов -- был, как сознавали это многие, именно такого рода человек, какой требовался для Бергардена. Когда его имя было названо в комитете и лорд Сильвербридж сказал все вышеизложенное в его пользу, ему положили только два черных шара. По снисходительному закону клуба, забаллотировка обусловливалась тремя шарами. Итак маиор Тифто сделался таким же членом клуба, как и всякий другой.
   Он был хорошо сложен, невысок и красив в глазах тех, кому правится подобная красота. Он имел светлые волосы, голубые глаза и правильные черты, не лишенные однако выразительности. Его маленькие глаза постоянно бегали и почти никогда не взглядывали на того, с кем он говорил. У него были небольшие, тщательно остриженные, глянцевитые бакенбарды с усами и эспаниолкою, содержанными в наилучшем виде. Лицо его имело еще свежесть молодости, что удивляло многих, утверждавших, что в силу известных им фактов, маиору должно быть далеко за сорок. При первом взгляде ему не дали бы более тридцати; хотя, бесспорно, можно было подметить следы лет, если внимательно всмотреться в него и уловить его глаза. Даже допустив общий слух, что он разрисовывал себе лицо -- а допускать было трудно, когда человек проводит большую часть своего времени или на бегу, или на отъезжем поле -- румяны на щеках не могли придать гибкость, которою, по-видимому, отличались его члены. Он скакал и на простых скачках, и на скачках с препятствиями. С своими и с королевскими сворами он совершал верхом вещи невероятные. В придачу он скакал чрез стулья -- чрез спинки четырех стульев, в столовой, после обеда -- а совершить такой подвиг не мог бы ни один сорокапятилетний мужчина, сколько бы не размалевывал себе лицо.
   Сказать все это в пользу маиора Тифто, автора побудила добросовестность. Но некоторые черты в его характере роняли его даже в мнении тех людей, которые вследствие своих вкусов очень ценили его. Он не мог удержаться от хвастовства -- особенно по поводу женщин. Его стремление к славе этого рода не имело границы. Порой он называл имена и навлекал на себя неприятности. Про него рассказывали, что в известный период его жизни, когда бедствия почти доканали его, когда горе породило уныние, а уныние имело последствием некоторую правдивость, то он сознался приятелю в убеждении, что совладай он только с своим языком относительно женщин, он достиг бы благоденствия в своей профессии. Бедствия он преодолел и, без сомнение, часто размышлял о том, что говорил тогда. Но, дело известное, пьяница, как не клянет пьянство, а все-таки пьет; игрок не в силах воздержаться от игры. Маиор Тифто лгал и теперь на женщин; он не умел воздерживаться от этого хвастовства. Лгал он также относительно другого -- однако в крайний ущерб самому себе. Он был, из рук вон, "глубок" и некоторые люди, сносившие его другие недостатки, с этим мириться не могли. Что бы он не хотел сделать, ему непременно было нужно приступить к этому окольными путями. Прямо он ничего не умел делать, только скакать на лошади. Он был исполнен тайн. Если он задумал охотиться в Чартерном лесу, то собак направит к Игему, то есть, в диаметрально противоположную сторону. Если он твердо вознамерился участвовать в большой Лимингтонской скачке на лошади лорда Нотленота, он непременно скажет, даже самым близким друзьям, что почти решился принять предложение "баронета" скакать на его лошади. Это он делал даже тогда, когда подобная ложь не могла ни коим образом придать выгодный оборот состоявшимся пари. Приятели жаловались, что никогда не знают где уловить Тифто. А люди, пожившие уже на свете, а потому более опытные, заметили особенность в его глазах, что он никогда не смотрел прямо в лицо тому, с кем говорил.
   Что маиор Тифто наживался от торга лошадьми, быть может, составляло необходимость в его положении. Никто не ставил ему этого в укор и не считал, чтобы подобный промысел был несовместен с его славою спортсмена. Но были люди, которые находили, что пострадали от него чересчур и, в сделках с ним, заплатили более, чем справедливо было требовать за его содействие. Когда человек с некоторым риском пускается на какую-нибудь "позволительную штуку", чтобы получить лишних пятьдесят фунтов за проданную лошадь, он не видит, почему ему следует возвращать эти деньги, да вдобавок еще взять назад совершенно бесполезное животное. Таким образом было много скал на пути, по которому Тифто направлял свой челнок. Разумеется, он остерегался, когда искал наживы от своих знакомых, ощипывать людей для себя полезных. От времени до времени он продавал хорошую лошадь за умеренную цену и подобная продажа всегда оказывалась в пользу кого-нибудь, кто мог быть твердым пилотом для него, как покровитель.
   В настоящую минуту, звезда маиора достигла высшей точки своего пути. Он был Начальник Рённимедской Охоты, владел, на равных правах с старшим сыном герцога, известным великолепным жеребцом, "Первым Министром" и был член Гергарденского клуба. Он вообще скорее был склонен унывать, но теперь на оборот торжествовал. Он благополучно закончил сезон Рённимедской охоты и, не будь того, что сколько бы он ни зарабатывал, расходы его всегда превышали средства, он чувствовал бы себя вполне счастливым.
   В восемь часов лорд Сильвербридж сошелся с своим приятелем в столовой Бергардена.
   -- Вы уже были здесь? спросил лорд.
   -- Нет, здесь не был, милорд. Я только заглянул в курительную намедни вечером. Там я застал Глесло и Ниддерделя. Я думал, у нас составится партия в вист, однако они, по-видимому, не разделяли моего мнение.
   -- Обыкновенно здесь играют. Вы сами увидите. Быть может, они побаивались вас.
   -- Хуже игрока в карты, чем я, не найдется, я думаю, во всей Англии. Поиграть в мушку около часа и раз шесть в банк -- вот моя программа. Я знаю, что проигрываю более, чем выигрываю. По настоящему мне не следовало бы брать карты в руки.
   -- Вот лошади дело иное, Тифто?
   -- Ну да. Здесь довольно хорошее бордоское, не правда ли, Сильвербридж?
   Он никогда не имел духу прямо заявлять свою короткость с ним. Сначала он назвал своего друга милордом, а теперь произнес его имя с нерешительностью в голосе которую подметил молодой аристократ. Но для него маиор ведь был приятелем только для клуба или спорта, никак не для обыденной жизни.
   -- Здесь все довольно хорошо по этой части, сказал лорд.
   -- Вы говорили что-то -- о лошадях,
   -- Я сказал, что вы больше выигрываете от лошадей, чем в карты.
   -- Если бы я не выигрывал, то не знаю, что со мною было бы, при той массе, которая проходит чрез мои руки в году. Каждый из наших, кто хочет продать лошадь, считает меня обязанным купить ее. И я покупаю. В прошедшем мае у меня было сорок две лошади на руках,
   -- А теперь сколько у вас?
   -- Три. Три из числа тех, хотя порядочно прибыло в это время других. Но к чему все это ведет? Когда у меня есть что-нибудь действительно хорошее, добрый приятель и возьмет у меня.
   -- Заплатив предварительно.
   -- Само собою, заплатив. Не то я хочу сказать, что дарю лошадь; а только, что покупатель в большой выгоде. Доводилось ли вам приобретать что-либо лучше той рыжей в крапинах?
   -- Какой? старой "Тафты"?
   -- Вы купили ее за сто шестьдесят фунтов. А скажите-ка по совести, какая ей цена?
   -- Она мне нравится, маиор, и я, разумеется, не продам ее.
   -- Я думаю. Я отлично знал цену этой кобыле. Барышник взял бы за нее триста-пятьдесят фунтов. И я легко получил бы эту сумму, если бы повел лошадь в провинцию и поездил на ней сам день, другой.
   -- Я заплатил то, что вы требовали с меня.
   -- Конечно, Я редко беру менее, чем спрошу. Но дело в том, что едва ли мне не было бы лучше не держать лошадей вовсе, за исключением тех, которые нужны мне самому. Имея дело с приятелем, я не могу вынести мысли поживиться от него. Не думаю, чтобы товарищи достаточно ценили мою преданность.
   С этими словами маиор откинулся на спинку кресла, стал гладить свои усы и грустно смотрел вдаль комнаты, как будто с сокрушением размышлял о неблагодарности людской.
   -- Надеюсь, все как быть следует относительно "Сливочного Сыра?"
   -- Надо полагать.
   И тут маиор, наклонившись вперед над столом, заговорил как оракул, произнося слова тихо, но отчетливо, чтобы слышен был каждый слог:
   -- Имея в виду, как он бежал в Кревне, с тяжестью на себе в девять стонов, двенадцать фунтов, и что "Архиепископу" хотя на нем было всего девять стонов, два фунта, пришлось напрячь все силы, чтобы побороть его, и при том соображая что, по всему вероятию будет выставлено в Честере, я не полагаю, чтобы против него могло быть семь на одного. Я рад бы избавить вас от этого, только что цифры для меня немного крупны.
   -- "Подсолнечник" будет лучшею лошадью там, я думаю?
   -- Без сомнение, если он будет в надлежащей исправности и выдержит скачку. Подумайте какой бег в Честере для лошади с таким сложением! И потом это самое ненадежное животное. Порой он корма не ест. Судя по тому, что слышу, я не удивлюсь, если "Подсолнечник" совсем не появится на скачках.
   -- Соломон говорит, что он совершенно в порядке.
   -- Вы не заставите Соломона держать за него четыре против одного, даже четыре с половиною. Ведь вы поедете в Честер, милорд?
   -- Если тогда нечего будет делать другого. Не знаю, как устроится история с выборами. Я пойду курить наверх.
   В Бергардене было -- две курительные, хотел я сказать, но на самом деле все помещение могло считаться курительною. Однако те, которые играли в карты, имели обыкновение пить кофей и курить сигары наверху. В это святилище маиор Тифто еще введен не был, но теперь он проник в него под покровительством лорда Сильвербриджа. Там находилось уже человек пять и между ними Адольфус Лонгстаф, молодой человек лет тридцати-пяти, проводивший большую часть своего времени в Бергардене.
   -- Вы знакомы с моим другом, Тифто? спросил лорд.
   -- Тифто, это мистер Лонгстаф, которого в стенах этого приюта иногда называют Долли.
   Маиор поклонилея с любезлою улыбкою.
   -- Я слыхал о маиоре Тифто, сказал Долли.
   -- Кто не слыхал? заметил лорд Ниддердель, другой молодой человек средних лет, находившийся в числе присутствующих.
   Маиор опять поклонился.
   -- К прошедший сезон я все собирался к вам на день или на два, поохотиться с вашими "Тифто", сказал Долли.-- Кажется так зовут ваших собак?
   -- Их можно назвать так, если вам угодно, ответил маиор.-- Отчего же вы не приехали?
   -- Да все такая незадача была.
   -- Поезд идет в Паддингтон ежедневно в половине одиннадцатого.
   -- Все это прекрасно, если вы успели встать. Ну, Сильвербридж, как здоровье "Первого министра?"
   -- Что скажете, Тифто? обратился молодой лорд к своему компаниону.
   -- Не думаю, чтобы в Англии нашелся в настоящую минуту человек в лучшем состоянии здоровья, шутливо ответил маиор.
   -- Годный для скачки? спросил Долли.
   -- Годный! Отчего ему не быть годным?
   -- Я хочу сказать, теперь годный?
   -- Я думаю, мы пустим его теперь, не так ли, Сильвербридж? сказал маиор.
   Что-то, быть может, в тоне последнего замечание, оскорбило молодого лорда в его достоинстве. Как бы то ни было, он встал и объявил, что едет в оперу. Заверну на минуту и послушаю Стаффа. Стаффа была соловьем сезона и лорд Сильвербридж, когда ему нечего было делать, забирал себе иногда в голову, что любит музыку. Вскоре после его ухода, маиор Тифто потребовал виски с водою, закурил третью сигару и почувствовал, как почетно принадлежать к Бёргардену. Пред лордом Сильвербриджем, которому он должен был стараться делать всегда угодное, он как бы умалялся. Не смотря на попытки обращаться с ним свободно и по-приятельски, он отчасти трусил его. А с Долли Лонгстафом он почувствовал себя совершенно свободно, не поняв, быть может, характера этого джентльмена. С лордом Ниддерделем он уже был знаком и находил его добродушным. И так, попивая виски, он стал весел и откровенен.
   -- Я не находил ее никогда очень хорошенькою, сказал он.
   Говорили о певице, очаровательный голос которой увлек Сильвербриджа из их общества.
   -- Видали вы ее когда-нибудь не на сцене? спросил Ниддердель.
   -- О, Боже мой, разумеется.
   -- Кажется, она не очень доступна, заметил кто то.
   -- Бесспорно, сказал Тифто.-- А тем не менее, мы провели-таки вместе денька два.
   -- Вы имели особенное счастие, сказал Долли.
   -- Мы были друзьями с самого того времени, как она здесь, солгал Тифто бессовестным образом.
   -- А с мужем вы как ладите? спросил Долли самым хладнокровным тоном, точно он нисколько не удивляется словам собеседника.
   -- С мужем! воскликнул маиор, не достаточно владевший собой, чтобы скрыть всякий признак неведение.
   -- A! сказал Долли: -- вы вероятно не знаете, что ваш друг замужем за Томасом Джонсом года полтора.
   Вскоре после этого маиор ушел из клуба, питая значительно более уважение к мистеру Лонгстафу.
   

Глава VII.
Консервативные убеждение.

   Лорд Сильвербридж обещал быть у отца на следующее утро в половине десятого, и вошел в столовую за несколько минут до этого времени. Он решил уже что скажет своему отцу. Он имел намерение назвать себя консерватором и вступить под этим наименованием в Нижнюю Палату. Все те, между которыми он жил, были консерваторы. Он думал, что отец не имеет права контролировать его в этом отношении. В Барсетшире и Лондоне мнение не совсем согласовались на этот счет. Жители Сильвербриджские объявили, что предпочитают консервативного депутата, как и было в последней сессии. Они выбирали самого герцога, когда он был коммонером, но сделали это оттого что считали его самой существенной частью омниумской принадлежности. Теперь все было кончено. Они не отличались прогрессивными взглядами и думали, что консерватор будет лучше для них. А так как им сказали, что сын герцога консерватор, они и вообразили, что, выбрав его, угодят всем. Но в сущности, они этим нисколько не угодили герцогу. Он говорил им в прежних случаях, что они могут выбирать кого хотят, и не сердился за то, что они выбрали консерватора. Они могли послать в Парламент самого допотопного старого тори, какого только могли найти в Англии, если бы желали, но не его сына, не Паллизера как тори или консерватора. Притом, хотя городок отстал от света, графство сделало так много успехов, что либеральный кандидат, рекомендованный им, непременно был бы выбран. Это именно был такой случай, когда Паллизер должен выказать себя готовым служить своей стране. Потребовались бы издержки, но герцог и не подумал бы об издержках в подобном деле. Десять тысяч фунтов, истраченные на такую цель, не раздражили бы его. Самая борьба дала бы ему новую жизнь. Все это лорд Сильвербридж понимал, но говорил себе и всем своим друзьям, что не намерен позволить контролировать себя в таком деле.
   Герцог провел очень печальную ночь. Он говорил себе, что о подобном браке и речи быть не может. Он думал, что его дочери можно растолковать все и заставить ее почувствовать, что об этом не может быть и речи. Он не сомневался, что может это прекратить. Если бы ему даже пришлось увезти дочь в какой-нибудь отдаленный уголок света, он это прекратит. Но та, чью сумасбродную страсть ему придется прекратить, никогда уже не будет тем чистым, светлым, незапятнанным созданием, о котором он был такого высокого мнение. Он никогда не говорил о своих надеждах даже жене, но в тишине своей очень тихой жизни, он думал много о том дне, когда отдаст дочь какому-нибудь благородному юноше -- благородному всеми дарами благородства, включая звание и богатство -- который был бы достоин принять ее. Теперь же, хотя никто не должен бы этого знать -- и все узнать могут -- его дочь унизила себя любовью к молодому Тригиру.
   А его собственная герцогиня, потеря которой для него была все равно что потеря половины его членов -- не любила ли она таким же образом Тригира, или еще хуже чем Тригира, в своей юности? Ах, да! и хотя его Кора так много значила для него, не чувствовал ли он так часто, не чувствовал ли он всю жизнь, что судьба лишила его сладчайшей радости для человека, и что его Кора не отдалась ему с первой любовью, какою любила этого ничто жного бедняка! Как бесконечны были его сожаление, как часто говорил он себе, что при всем том что судьба дала ему, все-таки судьба была к нему несправедлива, лишив его этого. Даже для спасение своей жизни не шепнул бы он ни слова об этом никому, но он это чувствовал. Он чувствовал это много лет. Как ни была она дорога ему, она не была для него такого как могла быть без этого. А теперь его дочь, которая была для него дороже всего, что у него осталось, поступала совершенно так как мать. Молодого человека можно удалить. Он может исчезнуть как исчез тот другой молодой человек. Но то обстоятельство, что сердце девушки его обожало, исчезнуть не может.
   Он старался всеми силами оправдать память своей жены. Он мог это сделать, только налегая всего тяжестью души своей на предполагаемую добросовестность мистрис Финн. Разве не знал он с самого начала, что эта женщина искательница приключений? и не повторял ли он себе безпрестанно, что между такого женщиной и им не должно быть сношений и общего чувства? Он допустил вовлечь себя в короткость, уговорить почти до дружелюбия. И вот результат!
   И как он должен говорить об этом в своем свидании с сыном; должен ли он об этом упомянуть? Сначала он думал, что ему невозможно заняться тем другим делом. Как может он распространяться о достоинствах политического либерализма, и об обязанности держаться старинной фамильной партии, когда его мысли совершенно заняты его дочерью? Он вдруг почти сделался равнодушен к тому, чтобы Сильвербридж был консерватор или либерал. Но одеваясь, он сказал себе, что как человек, он обязан исполнить простую обязанность, указываемую ему его собственным суждением, не обращая внимание на личное страдание. Работник, делающий плетни, и землекоп должны делать плетень и копать канаву, даже если страдают от ревматизма. Он обязан исполнить свою обязанность к сыну, даже если его сердце разорвется на куски.
   За завтраком он старался быть любезен, и удостоил сделать сыну вопрос о Первом Министре. Скачки -- развлечение такого рода, которому английская знать предавалась много веков, и считается скорее полезным, чем бесславным, если ведется благородным образом. Герцог не считал Тифто очень благородным. О маиоре он знал очень мало. Он предпочел бы, чтобы у его сына была своя лошадь.
   -- Не лучше ли купить и другую долю? спросил герцог.
   -- Очень будет дорого, сер; я думаю, что маиор спросит две тысячи.
   -- Это очень дорого.
   -- И потом маиор человек очень полезный. Он вполне понимает скачки.
   -- Надеюсь, что он этим не живет?
   -- О, нет! он этим не живет. То есть у него есть много способов к жизни.
   -- Я непрочь, чтобы молодой человек имел свою собственную лошадь, если его средства дозволяют это -- как может быть тебе; но надесь, что ты не держишь пари.
   -- Только такие ничто жные, что не стоит и говорить.
   -- Они могут превратиться в такие, о которых пожалуй и заговорят.
   Это отец говорил за завтраком, почти не думая о предмете разговора -- мысли его были паправлены на другое. Но по окончании завтрака ему необходимо было начать.
   -- Сильвербридж, сказал он: -- надеюсь ты подумал о том, о чем мы говорили относительно наступающих выборов.
   -- Разумеется, я думал, сер.
   -- И ты можешь поступить так как я желаю?
   -- Видите, сер, своих политических мнений человек переменить не может.
   -- У тебя вряд ли могут быть очень твердые политические мнение. Ты еще молод, и я полагаю не очень много думал о политике.
   -- Нет, сер, я думал. Я имею мои собственные идеи. Мы должны защищать наше положение как можем против радикалов и коммунистов.
   -- Я совсем не могу согласиться с этим, Сильвербридж. У нас нет в стране большой политической партии, желающей коммунизма или революции. Но отложив все это в сторону пока, я спрошу тебя, должны ли политические мнение человека относиться к его собственным личным интересам, или к более обширным интересам других, которых мы назовем публикой.
   -- С его собственным интересам, решительно сказал молодой человек.
   -- Следовательно, это просто самозащита?
   -- Защита себя и своего класса. Народ заботится о себе и мы должны заботиться о себе. Нас так мало, а их так много, что у нас достаточно будет дела.
   Тут герцог прочел своему сыну довольно длинную политическую лекцию, цель которой заключалась в том, чтобы показать Сильвербриджу, что все политическое учение должно быть направлено к тому, чтобы самое большое число имело самую большую пользу. Сын выслушал со вниманием и потом выразил свое мнение, что в словах его отца было много правды.
   -- Я надеюсь, что если ты сообразил, сказал герцог: -- то не будешь считать себя принужденным бросить ту политическую школу, в которой твой отец был не бездейственной подпорой, и к которой твоя фамилия принадлежала много поколений.
   -- Я не могу называться либералом, сказал молодой политик.
   -- Почему?
   -- Потому что я консерватор.
   -- И ты не хочешь быть депутатом от графства в пользу либералов?
   -- Я был бы принужден сказать им, что я всегда буду подавать голос за консерваторов.
   -- Так ты отказываешься исполнить мое желание?
   -- Я не знаю как я могу не отказаться. Если бы вы пожелали, чтобы я сделался на два дюйма выше, я не мог бы сделать этого, хотя мне очень хотелось бы угодить вам.
   -- Но такой молодой человек как ты, может же иметь настолько уважение к старшим, чтобы поверить, когда ему говорят, что он ошибается.
   -- О, да; разумеется.
   -- Ты не можешь не знать, что я посвятил все труды моей жизни на изучение политических условий страны.
   -- Я знаю это очень хорошо; и разумеется, мне известно какого высокого мнение все они о вас.
   -- Стало быть мое мнение могло бы иметь для тебя какое-нибудь значение?
   -- Оно имеет, сер, я не сомневался бы в нем кроме одного этого. Теперь же, вы видите, как я могу иначе поступить?
   -- Ты считаешь себя правым, хотя не посвящал ни одного часа на изучение этого предмета!
   -- Нет, сер. В сравнении с многими великими людьми я знаю, что я глуп. Может быть поэтому я и консерватор. Радикалы всегда говорят, что консерватор должен быть глуп. Следовательно, глупец должен быть консерватором.
   Отец встал с своего места и обернулся к камину, спиною к сыну. Он начинал сердиться, но старался преодолеть свой гнев. Предмет спора между ними был так важен, что герцог не считал себя в праве бросать спор вследствие таких ничто жных доводов, как те, на которые ссылался его сын. Когда он стоял таким образом несколько минут и думал обо всем этом, ему хотелось разразиться гневом и угрожать этому юноше -- угрожать лишением денег, развлечений, продолжением образа его жизни. Какая жалость, что, этот юноша так упрям и безрассуден! Он никогда не таль бы просить своего сына быть рабом либеральной партии как был он сам. Но мысль, чтобы Паллизер не был либералом, чтобы первым отступником из Паллизеров был его сын -- терзала его! Стоя тут, он не раз сжимал кулак с сильным желанием накинуться на молодого человека, но воздерживался, говоря себе, что по чувству справедливости он не должен сердиться на такое оскорбление. Сделаться консерватором, когда путь к либерализму открыт, может быть дело глупца, но этого нельзя поставить в преступление. Он всю жизнь старался быть справедливым, а никто не должен быть справедливее как отец к сыну.
   -- Ты намерен быть депутатом от Сильвербриджа? сказал он, наконец.
   -- Нет, если вы не желаете, сер.
   Это было еще хуже. Теперь для него сделалось еще труднее бранить молодого человека.
   -- Тебе должно быть известно, что я вмешиваться не стану.
   -- Я так и предполагал. Во всяком случае они выберут консерватора.
   -- Я забочусь не об этом, грустно сказал герцог.
   -- Честное слово, сер, мне очень жаль прогневать вас, но что же могу я сделать? Я совсем откажусь от Парламента, если вы этого пожелаете.
   -- Нет, я этого не желаю.
   -- Вы не захотите, чтобы я солгал?
   -- Нет.
   -- Так что же я могу сделать?
   -- Научиться чему следует от того, кто способен научить тебя.
   -- Учителей много.
   -- Я полагаю, что всю эту беду наделал тот дерзкий и неприятный молодой человек, который был у меня вчера.
   -- Вы говорите о Френке Тригире?
   -- Я говорю о мистере Тригире.
   -- Он конечно консерватор, и конечно я с ним вижусь часто. Он был у вас вчера, сер?
   -- Да, он был.
   -- На счет чего? спросил лорд Сильвербридж голосом, почти обнаруживавшим страх, потому что знал очень хорошо по какому поводу происходило свидание.
   -- Он говорил со мною...
   Сказав это, герцог остановился, чувствуя себя неспособным признаться в бесславии, которое обрушилось на него и на его семью. Когда он сказал, и лицо его и голос изменились так, что сын действительно испугался.
   -- Он говорил со мною о твоей сестре. Ты это знал?
   -- Я знал, что между ними что-то есть.
   -- И ты это одобрял?
   -- Нет, сер, напротив. Я сказал ему, что по моему мнению это быть не должно.
   -- А зачем ты не сказал об этом мне?
   -- Разве это было мое дело, сер?
   -- Конечно, твое дело охранять честь твоей сестры.
   -- Видите, сер, так много случилось вдруг за раз.
   -- Что случилось?
   -- Моя милая матушка, сер, думала о нем хорошо.
   Герцог глубоко вздохнул и опять обернулся к огню.
   -- Я всегда говорил ему, что вы не согласитесь.
   -- Я думаю.
   -- Это случилось так внезапно. Я сказал бы вам об этом, как только... как только...
   Он хотел сказать, как только горе мужа о потере жены несколько утихнет, но не мог выговорить этих слов. Герцог, впрочем, вполне его понял.
   -- А пока они не видались.
   -- И не переписывались?
   -- Не думаю.
   -- Мистрис Финн знала все это.
   -- Мистрис Финн!
   -- Конечно. Она знала это все.
   -- Я не вижу, как это могло быть?
   -- Он сам сказал мне это, ответил герцог, неумышленно приписывая Тригиру то, чего он никогда не говорил.-- Это должно быть прекращено. Я поговорю с твоей сестрой. А пока, я думаю, что чем менее мы будем видеться с мистером Тригиром, тем лучше. Разумеется, в этом доме. Ты, пожалуйста, растолкуй ему это сейчас.
   -- О, конечно, сказал Сильвербридж.
   

Глава VIII.
Он джентльмен.

   Герцог вернулся в Мачинг почти с разбитым сердцем. Он намеревался поехать в Барсетшир, по поводу предстоящих выборов -- не с тем, чтобы вмешиваться неприличным для лорда или пера образом, но думая, что если его старший сын будет депутатом от графства в настоящем конституционном духе, как приличествует старшему сыну такого важного магната, то его присутствие в Гетерумском замке, между людьми, подвластными ему, может быть полезно, и уж, конечно, покажется любезно. Об угощении не могло быть и речи. Его потеря делала это невозможным. Но его присутствие, как владельца, придаст некоторый вес и сознание власти, что будет полезно для его сына, и, как думал герцог, не будет противно духу конституции. Но все это теперь прекратилось. Он говорил себе, что ему все равно, как кончатся выборы. Сильвербридж может быть депутатом от Сильвербриджа, если хочет. Он не будет ни помогать, ни препятствовать ни в графстве, ни в местечке. Он написал в этом смысле своему управляющему Моретону, но в то же время поручил ему заплатить издержки по выборам лорда Сильвербриджа, чувствуя, что как отец, он обязан сделать это для своего сына.
   Но хотя он старался направить свои мысли на эти парламентские дела, хотя усиливался уверить себя, что его сердит это политическое отступничество, в сущности, его другое несчастие подавляло его до такой степени, что дела его сына казались ему незначительными. Как он будет, говорить с нею? Эта мысль не выходила из головы его, когда он ехал в Мачинг. Достаточно ли будет просто сказать ей, что такое желание с ее стороны бесславно и никогда исполниться не может, или стараться убедить ее кротко, что этою привязанностью она унизила себя, и постараться добиться от нее обещание, что она бросит эту мысль?
   Последнее было бы несравненно лучше, если бы только он мог этого достигнуть. Но он сознавал суровость своего обращение, и знал, что никогда не мог возбудить в дочери доверие к себе. Он всегда этого желал, как безобразная девушка желает обладать прелестями признанной красавицы, как бедный низенький человечек, пяти фут роста, желает прибавить локоть к своему росту.
   Хотя он сердился на дочь, как охотно заключил бы он ее в свои объятия и уверил в своем прощении! Как желал бы растолковать ей, что не пожалеет ничего, для того чтобы украсить ее жизнь! Только, разумеется, надо бросить Тригира. Но он знал, что не сумеет выказать нежность и снисходительность. Он знал, что непременно будет суров и жесток.
   Но он должен разузнать всю эту историю. Человек этот был другом его сына, и по просьбе его сына, приехал к ним в Италию. Но ему пришло в голову, что мистрис Финн была главной зачинщицей греха, и ему казалось, будто Тригир сказал ему, что эта дама с самого начала была замешана в это дело. Во всем этом было стремление его сердца уменьшить виновную ответственность, которая могла быть приписана жене, которой он лишился.
   Он приехал в Мачинг около восьми часов, и приказал подать себе обед в кабинет. Когда леди Мери пришла встретить его, он поцеловал ее в лоб и просил прийти к нему после обеда.
   -- Не. посидеть ли мне с вами, папа, когда вы будете обедать? спросила она.
   Но он только сказал ей, что не хочет беспокоить ее этим. Даже говоря это, он был так необыкновенно нежен к ней, что она уверила себя, что ее обожатель еще не объяснялся с ним.
   Трапезы герцога вообще не годились бы для Лукулла. Может быть ни один человек на свете не заботился менее о том, что ест, или знал менее, что пьет. Он ел то, что ему подавали, и пил, что слуга наливал ему, прибавляя ко всему сельтерской воды. Он никогда не имел наклонности к удовольствиям стола, но последнее время привычки его сделались так просты, что герцогиня часто говорила ему, что потребности его так ничто жны, что можно было пожалеть, зачем он не отшельник, давший обет бедности.
   Скоро пришли сказать леди Мери, что отец желает видеть ее. Она пошла тотчас, и нашла отца на диване, который стоял возле книжной полки. Со стола уже было убрано и герцог был один. Он был не только один, но у него даже не было в руках ни памфлета, ни газеты.
   Тогда она поняла, что Тригир объяснялся. Когда это пришло ей в голову, ее ноги почти подогнулись.
   -- Сядь здесь, Мери, сказал он, указав на диван возле себя.
   Она села и взяла его за руку. Потом, так как он начал не тотчас, она спросила:
   -- Сильвербридж будет депутатом от графства, папа?
   -- Нет, душа моя.
   -- А от городка?
   -- Да, душа моя.
   -- И он не хочет быть либералом?
   -- Я этого боюсь. Это очень огорчает меня; но не знаю, вправе ли я противиться этому. Человек вправе иметь свое, собственное мнение, даже если он очень молод.
   -- Я жалею об этом, папа, потому что это огорчает вас.
   -- Меня огорчает многое -- есть вещи, которые разбивают мне сердце.
   -- Бедная мама! воскликнула она.
   -- Да; это более всего другого. Но жизнь и смерть в руках Божиих, и даже хотя мы можем роптать, мы ничего не можем изменить. Но каковы бы ни были наши горести, пока мы здесь, мы должны исполнять нашу обязанность.
   -- Я полагаю, что он может быть хорошим членом Парламента, хотя сделался консерватором?
   -- Я думаю не о твоем брате, а о тебе.
   Бедная девушка слегка вздрогнула на диване.
   -- Ты знаешь... мистера Тригира? спросил он.
   -- Да, папа; разумеется, я его знаю. Вы сами видали его в Италии.
   -- Кажется, я его видел; я думал, что он бывает у нас, как друг Сильвербриджа.
   -- Самый короткий его друг, папа.
   -- Должно быть. Он был у меня в Лондоне вчера, и сказал... О, Мери! может ли это быть справедливо?
   -- Да, папа, отвечала она, покраснев до волос и потупив глаза.
   В делах обыкновенных это была девушка очень мужественная, постоянство которой не могли поколебать никакие затруднение. Но теперь страх, внушаемый ей голосом отца, почти лишил ее сил.
   -- Неужели ты хочешь сказать мне, что дала слово этому молодому человеку, не получив моего согласия?
   -- Разумеется, вас следовало спросить, папа.
   -- Разве таково, по твоему мнению, должно быть поведение молодой девушки в твоем положении?
   -- Никто не имел намерение скрывать что-нибудь от вас, папа.
   -- Это было скрыто. И вместе с тем, этот молодой человек имел смелость явиться ко мне просить твоей руки, как будто я должен был сейчас согласиться на такую ничто жную просьбу. Это, разумеется, совершенно невозможно. Ты понимаешь это; не так ли?
   Когда она не сейчас ответила ему, он повторил вопрос:
   -- Я спрашиваю тебя, не чувствуешь ли ты, что это совершенно невозможно.
   -- Нет, папа, сказала она самым тихим шопотом, но все-таки так, что он слышал, и так внятно, что он мог судить по ее голосу об ее упорстве.
   -- Если так, Мери, я обязан сказать тебе, что это совершенно невозможно. Я не хочу, чтобы ты думала об этом. Это должно быть прекращено.
   -- Почему, папа?
   -- Почему! Я удивляюсь, что ты спрашиваешь меня почему?
   -- Я не допустила бы его, папа, обратиться к вам, если бы... если бы не любила его.
   -- Ты должна преодолеть твою любовь, она позорна и ее следует преодолеть.
   -- Позорна!
   -- Да. Я с сожалением употребляю это слово, когда дело идет о моей дочери, но это так. Если ты обещаешь слушаться меня, если дашь слово не видаться с ним более, я... если не забуду -- то по крайней мере прощу, и буду молчать. Я извиню это, потому что ты молода и неблагоразумно была допущена до знакомства с ним. Тут действовала, как мне кажется, одна особа, на которую я должен сердиться более чем на тебя. Скажи, что ты будешь повиноваться мне и все, что только отец может сделать, сделаю я, для того чтобы составить счастие твоей жизни.
   Таким образом он старался не казаться суровым. В его сердце было достаточно нежности, но в голосе и глазах не было ничего нежного. Хотя он выражался очень положительно, но даже с своей родной дочерью он был застенчив и стыдлив. Он даже покраснел, когда сказал ей, что она должна преодолеть свою любовь.
   Для нее ужасно было слышать, что она опозорила себя. Слова ее отца, что брак ее с этим человеком невозможен, очень огорчали ее. Даже то, что он обещал простить ее, как за какую-нибудь важную вину, было уже несчастием. Но все это нисколько не побуждало ее отказаться от своего жениха. Как она ни была молода, она имела свою особенную теорию об этом, свой собственный кодекс поведение и чести, от которого не имела намерение отступать. Разумеется она не ожидала, что отец ее согласится с первого слова. Без сомнение он желал, чтобы она сделала более знатную партию. Она знала, что встретит сопротивление, хотя не ожидала слышать, что опозорила себя. Сидя тут, она решила, что ни за что на свете не откажется от своего жениха, но она находилась в таком смущении, что не могла придумать слов для выражение своих мыслей. Герцог тоже молчал несколько минут, прежде чем потребовал от нее обещание.
   -- Скажешь ты мне, Мери, что не будешь видеться с ним?
   -- Не думаю, чтобы я могла сказать это, папа.
   -- Почему?
   -- О, папа, как же я могу, когда люблю его больше всех на свете.
   Не без боли в сердце можно выслушать, что для той, которая для нас всего дороже, кто-то другой дороже нас. Такое горе отцы и матери должны переносить; и хотя, мне кажется, стрела никогда не может быть так притуплена, чтобы не оставить после себя раны, во многих случаях всегда есть если не полное исцеление, то по крайней мере достаточное утешение. Мать знает, что ее дочь должна полюбить какого-нибудь человека более всех других, что она будет отнята от нее, как жена и мать. И отец, когда любимая дочь его перестанет уверять, что он для нее ближе всех и дороже, хотя почувствует нежную грусть, все-таки знает, что так должно быть. Если бы этого не было, как пуста была бы ее жизнь! Но для ран бедного герцога не было ни исцеление, ни утешение. Когда ему сказали, что этот молодой Тригир обладал нежной любовью его дочери, был сокровищем ее сердца, он задрожал, как будто острые стрелы проткнули его всего насквозь.
   -- Я не хочу слышать о такой любви, сказал он.
   -- Что же я должна сказать, папа?
   -- Скажи, что ты будешь повиноваться мне.
   Она сидела молча.
   -- Разве ты не знаешь, что он негодится быть твоим мужем?
   -- Нет, папа.
   -- Стало быть ты не думала ни о твоем положении, ни о моем.
   -- Он джентльмен, папа.
   -- И мой домашний секретарь тоже джентльмен. Каждый писарь в наших министерствах считает себя джентльменом. Помощник пастора тоже джентльмен, и доктор, приезжающий сюда из Бродстока. Слово это слишком неопределенно, и не может иметь никакого значение для тебя в подобном деле.
   -- Я не знаю никакого другого способа делать различие между людьми, сказала она, показывая этим, что вполне решила то, что должно иметь для нее значение.
   -- Ты не обязана делать различие между людьми. Это различие требует такой большой опытности, что ты обязана положиться в этом отношении на тех, кому ты должна повиноваться. Не могу не думать, что тебе следовало знать, что ты не имеешь права отдавать твою любовь кому бы то ни было, не удостоверившись, что этот человек одобрен... мною.
   Он хотел сказать: "твоими родителями", но был остановлен воспоминаниями о неблагоразумии своей жены.
   Она видела это все и была слишком благородна, чтобы сослаться на авторитет матери. Но она не была так почтительна; чтобы не набросить упрека на него, когда он был так суров к ней.
   -- Вы так мало проводили времени со мною, папа.
   -- Это правда, сказал он после некоторого молчание: -- это правда. Это была ошибка, и я поправлю ее. Это может служить поводом к прощению, и я прощу тебя. Но ты должна сказать мне, что это прекратится.
   -- Нет, папа.
   -- Что ты хочешь сказать?
   -- Что, так как я люблю мистера Тригира, и сказала ему это и обещала, я останусь ему верна. Я не могу это прекратить.
   -- Неужели ты предполагаешь, что тебе будет дозволено видеться с ним?
   -- Я надеюсь.
   -- Конечно нет. Ты пишешь к нему?
   -- Нет, папа.
   -- И никогда к нему не писала?
   -- Никогда с-тех-пор, как мы вернулись в Англию.
   -- Ты должна обещать мне, что ты писать не будешь.
   Она помолчала, прежде чем ответила ему, а потом взглянула ему прямо в лицо.
   -- Я не буду к нему писать. Не думаю, чтобы я к нему писала; но обещание не дам.
   -- Не хочешь обещать твоему отцу!
   -- Нет, папа. Может быть, что... что я должна буду это сделать.
   -- Неужели ты желаешь, чтобы я караулил тебя, чтобы не дать тебе возможности послать письмо без моего позволение.
   -- Мне было бы это неприятно.
   -- Но это должно быть так.
   -- Если я напишу, я скажу вам.
   -- И покажешь мне, что написала?
   -- Нет, папа, этого я не сделаю; но я скажу вам, что написала.
   Ему пришло в голову, что эти договоры были унизительны для отцовской власти, и нисколько не вели к тому, чтобы убедить ее в необходимости совершенно изгнать Тригира из ее мыслей. Он начал уже находить, как трудно для него надзирать за такою дочерью -- как невозможно производить такой надзор с достаточной твердостью и вместе с тем с достаточной нежностью! Пока он не сделал ничего хорошего. Ее упрямство только сделало его еще несчастнее. Он непременно должен отдать ее под надзор какой-нибудь женщины -- но такой, которая имела бы такое же твердое намерение, как и он, что она не должна выходить за мистера Тригира.
   -- Ни переписки, ни посещений, никаких сношений не должно быть, сказал он: -- так как ты отказываешься повиноваться теперь; то тебе лучше пойти в твою комнату.
   

Глава IX.
Необходимые объяснение.

   -- И так бедного Френка выгнали из рая, сказала леди Мабель Грекс молодому лорду Сильвербриджу.
   -- Кто сказал вам это? Я этого не говорил никому.
   -- Разумеется он сам сказал мне, ответила молодая красавица.-- Бедный Френк! Вы слышали все?
   -- Я ничего не слыхал, леди Маб, и ничего не знаю.
   -- Вы знаете, что ваш страшный родитель не позволил ему оставаться в доме на Карльтонской Террасе?
   -- Да, я знаю это.
   -- Почему же так?
   -- Разве лорд Грекс позволит Персивалю, чтобы здесь жили его друзья?
   Лорд Грекс был отец леди Мабели, лорд Персиваль был сын графа -- и граф жил на Бельгревском сквере.
   -- Конечно нет. Во-первых, я здесь живу,
   -- Конечно, это составляет разницу.
   -- Разумеется это составляет разницу. Они все захотели бы ухаживать за мной.
   -- Без всякого сомнение. Я знаю, что я захотел бы.
   -- И поэтому вам не годилось бы жить здесь; и при том папа сам здесь живет. Я полагаю Френк жил у вас не без ведома герцога?
   -- Кажется я об этом упомянул.
   -- Лучше расскажите мне все. Вы ведь знаете, что мы в родстве.
   Френк Тригир, с материнской стороны, был троюродным братом леди Мабели, так же как и лорд Сильвербридж, потому что один из Грексов, как-то очень давно, женился на рожденной Паллизер.
   -- Родитель только думал, как и другие, что ему приятно одному занимать свой дом. Как же глуп Тригир, что сказал вам об этом.
   -- Я совсем не нахожу, чтобы он был глуп. Разумеется, он должен был сказать нам, что переменил место жительства. Он говорит, что возьмет заднюю спальню где-то близь Семи Часов.
   -- Он нанял очень хорошенькую квартиру в Герцогской улице.
   -- Так вы его видели?
   -- Разумеется.
   -- Бедняжка! Желала бы я, чтобы у него были деньги; он такой милый. А теперь, лорд Сильвербридж, неужели вы скажете, что не слышно ничего о леди Мери.
   -- Если бы и было, я не стал бы об этом говорить, ответил лорд Сильвербридж.
   -- Вы очень невинный молодой человек.
   -- А вы очень интересная молодая барышня.
   -- Вы должны находить меня такою, потому что я очень вами интересуюсь. Очень сердился герцог на то, что вы не будете депутатом от графства?
   -- Ему было досадно.
   -- Я нахожу странным, чтобы от человека ожидали этого-то или того-то в политике, потому что его отец был таков! Я не понимаю, каким образом он ожидал, что вы останетесь в партии до такой степени пошлой и униженной как радикалы. Всякий порядочный человек оставляет их.
   -- Он их не оставил.
   -- Нет, я полагаю он бы и не мог, но вы оставили.
   -- Я никогда к ним не принадлежал, леди Маб.
   -- И никогда не будете принадлежать, я надеюсь. Я всегда говорила папаше, что вы непременно будете наш.
   Все это происходило в гостиной дома лорда Грекса. Леди Грекс в живых не было, но у графа жила пожилая дама, слывшая дальней родственницей, по имени мис Касвери, которая присматривала за леди Маб на сколько это было положительно необходимо. Теперь она вошла в шляпке, только что вернувшись из церкви.
   -- О чем была проповедь? спросила леди Маб тотчас.
   -- Если бы вы были в церкви, как вам следовало, душа моя, вы знали бы.
   -- Но так как я не была?
   -- Я не думаю, чтобы одно содержание проповеди принесло вам какую-нибудь пользу.
   -- И вы вероятно забыли.
   -- Нет, я не забыла, душа моя. Как вы поживаете, лорд Сильвербридж?
   -- Он консерватор, мис Кас.
   -- Разумеется. Я вполне убеждена, что молодой вельможа, с таким вкусом и умом выберет лучшую партию.
   -- Вы забываете, что вы говорите против моего отца и моей фамилии, мис Касвери.
   -- Это было совсем другое дело, когда ваш отец был молодой человек. И ваш отец также, не очень давно, находился во главе правительства, в котором было много консерваторов. Я не считаю вашего отца радикалом, хотя я не вправе, может быть, назвать его консерватором.
   -- Конечно нет.
   -- Но теперь необходимо всем английским вельможам собраться для защиты своего сословия.
   Мис Касвери много занималась политикой, и принадлежала к числу тех, которые всегда предвидят погибель страны.
   -- Душа моя, я пойду и сниму шляпку. Может быть вы напьетесь чаю, когда я приду.
   -- Не уходите, сказала леди Мабель, когда Сильвербридж встал проститься.
   -- Я всегда ухожу, когда подают чай.
   -- Но вы будете здесь обедать.
   -- Нет, сколько мне известно. Во-первых, никто меня не приглашал; во-вторых, я не свободен. В-третьих, я не желаю говорить о политике с мис Кас; и, в-четвертых, я терпеть не могу семейных обедов но воскресеньям.
   -- Во-первых, я приглашаю вас. Во-вторых, я знаю, что вы хотите обедать с Френком Тригиром в клубе. В-третьих, я хочу, чтобы вы говорили со мною, а не с мис Кас, и, в-четвертых, это невежливо говорить мне, что вы, не любите обедать со мною в какой бы то ни было день.
   -- Разумеется вы знаете, что я не желаю беспокоить вашего отца.
   -- Предоставьте это мне, Я скажу ему, что вы будете вместе с Френком. Разумеется вы можете привезти его. Он может говорить со мною, когда папа уйдет в клуб, а вы рассуждайте о политике с мис Кас.
   И так, это было решено, и в восемь часов лорд Сильвербридж опять явился на Бельгревский сквер с Френком Тригиром.
   Граф Грекс был вельможа очень старинной фамилии, Грексы владели Грекским приходом в Йоркшире, задолго до Завоевателя. Настоящий граф более был известен в Ньюмаркете и Бофоре -- где он проводил большую часть своей жизни, играя в вист -- чем в Палате Лордов. Это был седой, красивый, изнуренный старик, жизнь которого, проведенная в удовольствиях, сильно расстроила состояние, которое, для графа, никогда не было великолепно, и который теперь усиливался, но невсегда успешно, поправить вред картежной игрой. Так как он не мот уже есть и пить по прежнему, и уже не прельщался блеском женских глаз, ему ничего больше не оставалось в жизни как карты и скачки. Все-таки он был красивый старик, с изящным обращением, когда хотел; крепкий консерватор, очень уважаемый своей партией, для которой в молодости делал кое-что в Нижней Палате.
   -- Сильвербридж ничего, сказал он: -- но я не вижу зачем этот Тригир должен обедать здесь каждый день.
   -- Это только второй раз, с тех пор как он здесь папа.
   -- Я знаю, что он был здесь на прошлой неделе.
   -- Сильвербридж не захотел быть без него.
   -- Это чертовский вздор, сказал граф.
   Мис Касвери вздрогнула -- не потому, чтобы она пришла в негодование, она слышала это самое слово очень часто; но считала должным всегда протестовать. Вскоре явились оба молодые человека.
   Грексы знали Френка Тригира с детства, и для всех их он был просто Френк -- так как леди Мабель была для него просто Мабель, к неудовольствию отца и не с одобрение мис Еас. Но леди Мабель объявила, что не будет иметь сумасбродства переменять старые привычки. Сильвербриджа родные всегда называли Сильвербриджем, точно будто ему не было дано имени при крестинах; но его крестные отцы и матери назвали его Плантадженетом; но так как он познакомился с Грексами в то время, как поступил в Оксфордский университет, то для леди Мабель он был лорд Сильвербридж. Леди Мабель еще не сделалась для него просто Мабель, но так как очень короткие друзья называли ее Маб, она позволила Сильвербриджу называть ее леди Маб. Таким образом между всеми ними была короткость большая.
   -- Чертовски рад слышать, сказал граф, когда доложили об обеде.
   Хотя лорд Грекс ел немного, он всегда с нетерпением ожидал обеда. Он пошел один. Лорд Сильвербридяи следовал за ним с его дочерью, а Френк Тригир подал руку мис Касвери.
   -- Если эта женщина не умеет почище сварить суп, она может отправляться к черту, сказал граф.
   На это замечание никто не сказал ничего. Так как в комнате были только два лакея, вероятно эти слова относились к кухарке. Почти бесполезно прибавлять, что хотя обращение графа было иногда изящно, он часто сбрасывал его в недрах своей семьи.
   -- Милорд, сказала мис Касвери -- она всегда называла его "милордом": -- лорд Сильвербридж будет консервативным депутатом от городка герцога.
   -- Я не знал, что у герцога есть городок, сказал граф.
   -- Был, пока он не заблагорассудил отказаться от него, заступился сын за отца.
   -- И вы платите ему за то, что он сделал, идя против него. В нынешнее время всегда так поступают сыновья. Будь у меня городок, Персиваль отправился бы туда говорить радикальные речи.
   -- Во всей Англии нет лучше консерватора, чем Персиваль, сказала леди Мабель, рассердившись.
   -- И сына хуже, сказал отец.-- Мне кажется он сделал бы все на свете, чтобы пойти мне наперекор.
   На прошлой неделе между отцом и сыном было небольшое разногласие относительно подписи какого-то документа.
   -- Отец мой не принимает этого в дурную сторону, сказал Сильвербридж.
   -- Может быть он сам думает перейти, сказал граф: -- когда человек соглашается на коалицию, он уже на половину сдался.
   -- Я не думаю, чтобы во всей Англии был такой цельный либерал как мой отец, сказал лорд Сильвербридж: -- и когда я говорю, что он не принимает этого с дурной стороны, я не хочу этим сказать, чтобы это не было для него досадно. Я знаю, что это раздражает его. Но он не ссорится со мною. Он даже написал в Барсетшир, чтобы все мои издержки в Сильвербридже были заплачены.
   -- Я называю это очень дурной политикой, сказал граф.
   -- Мне это кажется очень благородно, сказал Френк.
   -- Может быть, сер, вы не знаете, что дурно и что хорошо в политике, заметил граф, стараясь унизить своего гостя.
   Но Френка трудно было унизить.
   -- Мне кажется я могу распознать джентльмена, сказал он.-- Разумеется, Сильвербридж поступает справедливо, оставаясь консерватором. Никто в этом не убежден так твердо, как я. Но герцог поступает так хорошо, что будь я на месте Сильвербриджа, я почти бы об этом сожалел.
   -- И я сожалею, сказал Сильвербридж.
   Когда дамы ушли, старый граф повернулся к камину, налил себе рюмку и оттолкнул от себя бутылку, как будто имел намерение оставить вдвоем молодых людей. Он опустил голову на руки, изображая олицетворенное горе. Теперь было только девять часов, а в Бофорском клубе не будет виста до одиннадцати часов. Оставался еще час до-тех-пор, пока ему подадут коляску.
   -- Я полагаю у нас будет большинство, сказал Френк, стараясь расшевелить его.
   -- Что значит "у нас"? спросил граф.
   -- У консерваторов, к которым я имею смелость принадлежать.
   -- Ваши слова показывают точно будто вы очень влиятельный член партии.
   -- Я считаю себя принадлежащим к партии и потому говорю "у нас".
   На верху в гостиной, мис Касвери честно исполняла свою обязанность. Молодым девицам и молодым мужчинам следует позволять разговаривать между собой, и, конечно, такому молодому человеку, как лорд Сильвербридж, следовало позволить разговаривать с такой молодой девицей, как леди Мабель. Что могло быть лучше брака наследника дома Омниум и леди Мабели Грекс? Леди Мабель казалась старше -- но они были ровесники. Все находили, что леди Мабель очень умна, очень хороша собой и годилась в герцогини. Даже граф, когда мис Касвери намекнула ему на это, проворчал согласие. Леди Мабель уже отказала двум-трем довольно приличным женихам, и необходимо было сделать что-нибудь. Одно время мис Касвери боялась, чтобы ее воспитаница не влюбилась в Френка Тригира, но мис Касвери знала, что если и была опасность в этом отношении, то она прошла. Френк разговаривал с мис Касвери, пока Мабель и лорд Сильвербридж сидели в углу вдвоем.
   -- Я буду как на иголках, пока не узнаю, как все кончится в Сильвербридже, сказала молодая девушка.
   -- Вы очень добры, принимая такое участие.
   -- Разумеется, я принимаю участие. Разве вы не один из нас? Когда это будет?
   -- Говорят, что выборы кончатся до скачек в Дерби.
   -- А о чем вы больше заботитесь.
   -- Сознаюсь, что благополучный исход скачек в Дерби меня более интересует.
   -- Судя по словам папаши, я думаю, что другое событие гораздо вероятнее.
   -- Разве граф не держит пари за Первого Министра?
   -- Я никогда ничего не знаю об его пари. Но -- вы знаете его манеры -- он сказал, что вы кинете кучу денег как... не могу даже сказать вам с чем он вас сравнил.
   -- Граф может ошибаться.
   -- Надеюсь вы не большие держите пари.
   -- Не огромные. Но кое-какие деньги я положил.
   -- Не привыкайте к пари.
   -- Почему? что это может значить... для вас?
   -- Хорошо ли так говорить, лорд Сильвербридж?
   -- Я хотел только сказать, что если я запутаюсь, то вас это нисколько не будет интересовать.
   -- Да, будет, даже очень. А вы вероятно можете потерять большую сумму денег и отнестись равнодушно к этому.
   -- Право я не могу.
   -- Что для меня составило бы большую сумму. Но вам захочется воротить ее. И таким образом вы постоянно будете участвовать в скачках.
   -- Почему же и нет?
   -- Я хотела бы чего-нибудь лучшего для вас.
   -- Вам не следует проповедывать против скачек, леди Маб.
   -- Оттого что папа занят ими? Но я не проповедую против скачек. На вашем месте я тоже держала бы лошадь или две. Человек в вашем положении должен всем заниматься понемногу. Вы должны охотиться, иметь яхту и держать скаковую лошадь в Ньюмаркете.
   -- Я желал бы, чтобы вы все это сказали моему отцу.
   -- Разумеется, если ваши средства дозволяют это. Я люблю, чтобы мужчина пользовался удовольствиями; но я презираю человека, который считает свои удовольствия важным делом. Когда я слышу, что этот человек лучший игрок в вист в Лондоне, а этот лучший игрок на бильярде, я тотчас пойму, что они не могут делать ничего другого, и тогда я презираю их.
   -- Вы не должны презирать, потому что я ничего не делаю хорошо, сказал он, вставая проститься.
   -- Надеюсь, что вы получите место депутата и выиграете в Дерби.
   Это были ее последние слова лорду Сильвербриджу, когда она простилась с ним.
   

Глава X.
Почему же не могу я говорить как Ромео, если чувствую так, как он?

   -- Это вздор, мис Кас, я пойду, сказала леди Мабель.
   Они сидели вдвоем, утром на другой день после обеда, описанного в последней главе, в небольшой задней гостиной, которая считалась комнатой леди Мабели, и слуга только что доложил, что мистер Тригир внизу.
   -- Тогда и я пойду, сказала мис Касвери.
   -- Вы не пойдете. Сделайте одолжение, скажите мне, чего вы боитесь? Неужели вы думаете, что Френк опять будет объясняться мне в любви?
   -- Нет.
   -- Или, что если бы я этого захотела, я позволила бы вам остановить меня? Он влюблен в другую, да может быть и я в другого влюблена. И мы с ним нищие.
   -- Милорд этого не одобрил бы.
   -- Если вы знаете, что милорд одобряет и чего нет, вы понимаете его гораздо лучше, чем я. И если обращаете внимание на то, что он одобряет или не одобряет, вы заботитесь об его мнении гораздо более чем я. Кузен пришел говорить со мною о своих делах, и я намерена видеть его наедине.
   Она встала и пошла в ту комнату, где Френк ждал ее.
   -- Неужели, действительно, у вас хватит мужества просить у герцога руки его дочери?
   -- Почему же нет?
   -- Я думаю у вас достанет мужества на все.
   -- Не могу же я жениться, не спросив его.
   -- Так как я незнакома с этой молодой девицей, я не знаю могло ли бы это быт.
   -- И если бы я женился на ней таким образом, я должен был бы взять ее без ничего.
   -- Что негодилось бы для вас.
   -- Негодилось бы для нее, а ее удобства и счастие для меня дороже моих собственных.
   -- Без сомнение! Разумеется, вы ужасно влюблены.
   -- Думаю, что влюблен вполне.
   -- В десятый раз, вероятно.
   -- Только во второй. Я не считаю себя столбом постоянства, но думаю, что менее ветрен, чем другие.
   -- Вы намекаете на меня.
   -- Не особенно.
   -- Френк, это зло, и почти невеликодушно -- а также и несправедливо. Когда я была ветрена? Вы говорите, что вы уже прежде были раз влюблены. А я говорю, что я ни разу не была влюблена ни в кого. Никто не знает этого лучше вас. Я не могу позволить себе влюбиться, пока не удостоверюсь, что этот человек может быть моим мужем.
   -- Я иногда сомневаюсь, способны ли вы влюбиться в кого-нибудь.
   -- Я думаю, сказала она очень кротко.-- Но во всяком случае я способна не влюбиться пока не пожелаю. Полно, Френк, не ссорьтесь со мною. Вы знаете -- вы должны знать, что я полюбила бы вас, если бы эта любовь не была вредна для нас обоих.
   -- Такой сдержанности я не понимаю.
   -- Оттого, что вы не женщина.
   -- Зачем вы упрекаете меня за изменчивость в любви?
   -- Оттого, что я женщина. Не можете ли вы простить этого мне?
   -- Конечно. Только вы не должны думать, что я был фальшив оттого, что теперь люблю ее так нежно.
   -- Я не нахожу вас фальшивым. Я готова сделать все, чтобы помочь вам, если бы могла. Но когда вы заговорили, как Ромео о вашей любви...
   -- Почему же мне не говорить, как Ромео, если я чувствую так, как он?
   -- Но я сомневаюсь, много ли говорил Ромео с Розалиной о своей любви к Джульетте. Но вы должны говорить со мною о вашей любви к леди Мери, и я буду вас слушать и поощрять вас, и не буду даже думать о прежних обетах.
   -- Прежние обеты были сумасбродны.
   -- О, разумеется.
   -- По крайней мере вы говорили так.
   -- И теперь так говорю, и на эти обеты надо смотреть так, как будто они никогда не были произнесены. И так вы прямо пристали к герцогу и просили у него руки леди Мери -- точно будто вы сам юный герцог и владеете половиною графства.
   -- Точь в точь так.
   -- А что же он сказал?
   -- Он клялся, что это невозможно. Разумеется, я знал все это прежде.
   -- Как же теперь будет? Вы не откажетесь?
   -- Конечно, нет.
   -- А леди Мери?
   -- Может быть. Никогда нельзя отвечать за другого с полной уверенностью.
   -- Но вы в ней уверены?
   -- Уверен.
   -- Он, кажется, может быть очень настойчив.
   -- И она. Паллизеры все упрямы.
   -- А Сильвербридж упрям? спросила она.
   -- Упрям, как бык, если заберет себе в голову что-нибудь.
   -- Я бы этого не думала.
   -- Оттого, что он так мягок в обращении и ему легче позволять другим руководить собою, чем действовать самому.
   Она молчала несколько секунд. Они оба думали одно и тоже, и оба желали об этом говорить. Но она заговорила первая.
   -- Желала бы я знать, что он думает обо мне.
   Тригир только улыбнулся.
   -- Я полагаю он говорил с вами обо мне?
   -- Зачем вы спрашиваете?
   -- Зачем!
   -- И зачем мне говорить вам? Что если он признался мне, как другу, что находит вас безобразной и глупой.
   -- Я уверена, что он этого не говорил. У него есть глаза и уши. Но хотя я не безобразна и не глупа, я все-таки могу не нравиться ему.
   -- А вы желаете ему нравиться?
   -- Да, желаю. О, да! можете смеяться; по если бы я не думала, что могу быть для него хорошей женой, я не приняла бы его руки, даже чтобы сделаться герцогиней Омниум.
   -- Вы хотите сказать, что любите его, Мабель?
   -- Нет; я этого не говорю. Но мне хотелось бы полюбить его. Вы не верите?
   Он опять улыбнулся и покачал головой.
   -- Это потому, как я уже прежде сказала, что вы не женщина и не понимаете, как женщины связаны. Вы дурно думаете обо мне, потому что я сказала это.
   -- Право нет.
   -- Не думайте дурно обо мне, потому что вы почти единственный друг, на которого я могу положиться. Я почти могла бы положиться на милую старушку Кас, но не совсем. Она держится старинных понятий и я привожу ее в негодование. А с другими женщинами я не могу сказать ни слова. Подумайте, в каком положении находится такая девушка, как я, да почти и всякая. Вы, если встретите женщину, которая вам понравится, можете ухаживать за него, приобрести ее привязанность и восторжествовать, или лишиться ее и истерзать свое сердце; но во всяком случае вы можете делать что-нибудь. Вы можете говорить ей, что любите ее, можете говорить это безпрестанно, даже если бы она пренебрегала вами. Вы можете заняться вашим делом и усиленно трудиться. Что может сделать девушка?
   -- Девушки тоже иногда усиленно трудятся.
   -- Конечно; но все находят, что они грешат против своего пола. О такой любви, какую чувствует мужчина, женщина не должна знать ничего. Как может она любить страстно, когда не может отдавать своей любви, пока у нее не спросят, и то еще ее друзья должны сказать ей прилично ли это. О любви не может быть и речи для такой девушки, как я. Но, так как приличие требует, чтобы я вышла замуж, то я желаю выйти замуж хорошо.
   -- И будете любить его до некоторой степени.
   -- Да; до степени безукоризненной. Его желание, привычки, партия, честолюбие, честь будут моими.
   Сказав это, она встала, сложив руки, подняв голову, и с сверкающими глазами.
   -- Разве вы не знаете меня на столько, чтобы быть уверенным в моей верности ему.
   -- Да; я думаю, что вы будете верны.
   -- Буду я любить его, или нет, он должен любить меня.
   -- И вы думаете, что Сильвербридж для вас годится?
   -- Да, я думаю, что Сильвербридж годится. Вы, конечно, скажете, что я мечу высоко?
   -- Не слишком. Почему вам не метить высоко? Если я могу оправдать себя, конечно, я не могу обвинять вас.
   -- Это едва ли одно и тоже Френк. Конечно, в Лондоне нет девушки, для которой лорд Сильвербридж не был бы лучшим женихом. Он может выбирать из всех нас.
   -- Многие подумают, прежде чем откажут ему.
   -- Очень немногие будут думать, прежде чем примут его предложение. Может быть он желает увеличить свое богатство и женится на богатой невесте -- как его отец.
   -- Он не будет об этом беспокоиться. Как только ему достаточно понравится девушка, он тотчас сделает предложение ей. Я не скажу, чтобы он потом не переменился, но в данную минуту он будет искренен.
   -- Если он сделает предложение мне, он не переменится. Но какое право имею я ожидать этого? Кто он говорил обо мне?
   -- Очень мало. Но если бы он сказал и много, я вам бы не пересказал.
   -- Вы мой друг, но также и друг его, и может быть для вас он дороже, чем я. Как друг может быть вы обязаны пересказать ему то, что я говорю, Если так, я поступила нехорошо.
   -- Неужели вы думаете, что я сделаю это, Мабель?
   -- Я не знаю, мужчины так крепки в своей дружбе.
   -- Моя дружба к вам старее и приятнее. Хотя мы можем быть только друзьями, я скажу, что тем дружба нежнее. По совести скажу, что Сильвербридж не мог бы выбрать лучше.
   -- Благодарю вас, Френк.
   -- Я не скажу ему ничего такого, что могло бы восстановить его против вас.
   -- И вы были бы рады видеть меня его женой?
   -- Так как вы должны быть чьей-нибудь женою, а не моей.
   -- Я не могу быть вашей женою. Френк, не могу?
   -- А не моею, повторил он: -- я постараюсь радоваться этому. Кто может объяснить свои чувства в подобном деле? Хотя я искренно люблю девушку, на которой надеюсь жениться, однако, мое сердце возвращается к былому и раскрывается прошлым сожалениям.
   -- Я знаю это все, прошептала она.
   -- Но мы с вами должны быть благоразумны и не позволять такой сумасбродной меланхолии терзать нас.
   Говоря это, он взял ее руку, и с тем, чтобы проститься с нею и с тем, чтобы как-нибудь выразить нежность своих чувств, но в это время дверь отворилась и старый граф вошел в комнату.
   -- Что это вы здесь делаете? спросил он.
   -- Я разговаривал с леди Мабелью.
   -- Около часа.
   -- Право я не знаю, сколько времени.
   -- Папа, он женится.
   Когда она сказала это, Френк Тригир обернулся к ней и взглянул на нее почти с гневом.
   -- Женится? Кто эта счастливица?
   -- Не думаю, чтобы он позволил мне сказать вам.
   -- Пока еще нет, угрюмо сказал Френк.-- Ничего не решено.
   На лице старого графа выразилось недоумение, но хитрость леди Мабели удалась. Если этот предосудительный троюродный брат пришел сюда говорить о своем браке с другою, разговор был невинен.
   -- Где мис Касвери? спросил граф.
   -- Я просила ее не приходить сюда, потому что Френк желал говорить со мною о своих делах. Вы ничего не имеете против его посещений, папа?
   Граф имел многое против короткости с Френком Тригиром, но все это было около двух лет тому назад. Но мис Касвери уверяла его безпрестанно, что ему нечего бояться Френка Тригира и он некоторым образом дозволил посещение молодого человека.
   -- Я думаю, что он мог бы лучше употребить свое время, чем торчать здесь целый день.
   Френк, пожав плечами и простившись с дочерью и отцом, взял шляпу и ушел.
   -- Кто эта девушка? спросил граф.
   -- Вы слышали, я не должна вам говорить.
   -- Есть у нее деньги?
   -- Я думаю, что у нее будет много денег.
   -- Стало быть, она дура, сказал граф и ушел.
   Леди Мабель провела большую часть дня дома, стараясь припомнить все, что говорила Френку Тригиру, и спрашивая себя благоразумны ли и правдивы ли были ее слова. Она имела намерение сказать правду -- но может быть не всю. Жизнь, предстоявшая ей -- которую ей необходимо было вести -- казалась ей так трудна! Она неясно видела, как ей поступить, чтобы остаться чистой, доброй, женственной и в то же время благоразумной. Она теперь солгала, сказав своему другу, что никогда не была влюблена. Но она была влюблена -- влюблена в Френка Тригира. Она знала это так хорошо, как только могла знать что-нибудь -- и сознавалась в этом себе много раз.
   Но она не могла выйти за него. А так как было почти необходимо, чтобы она вышла за кого-нибудь, то как будет она добра к этому кому-нибудь! Как будет она стараться исполнением своих обязанностей и вниманием, и если возможно, привязанностью, загладить свою несчастную первую любовь.
   

Глава XI.
Жесток.

   Дня три после первой сцены герцога с дочерью -- той сцены, когда ей было запрещено видеться с своим возлюбленным или писать к нему -- ни слова не было сказано в Мачинге о Тригире, и не было принято никаких мер к тому, чтобы ограничить свободу поступков леди Мери. Она сказала, что не будет писать к нему, не сказав отцу, и герцог так гордился честью своей фамилии, что не считал возможным, чтобы дочь обманула его. И действительно это было невозможно. Не только ее собственные понятия о долге не допустили бы ее писать к своему возлюбленному, хотя она выговорила себе это право в каком-нибудь непредвиденном обстоятельстве -- но чувствовала себя теперь обязанной не иметь вовсе секретов от своего отца. Если секрет и был, то его завещала ей мать, и хранила она его, в период горести по матери, думая, что неприлично было поднимать тогда вопрос о любви и браке. Это было для нее тяжело, хотя необходимо. Она хотела, чтобы отец узнал от ее возлюбленного. Это было сделано; и теперь она могла жить без всяких секретов, открыто, по ее характеру. Она намеревалась не отказываться от своего жениха; она твердо решилась на это. Ничто не могло разлучить ее с ним, кроме его или ее смерти -- или измены с его стороны. Брак же был невозможен, пока не согласится отец. А видеться с ним -- ах, да! если бы она могла это сделать с согласия отца! Она не стыдилась признаться в своем сильном желании видеться с ним. Она скажет своему отцу, что все ее счастие зависит от свидание с ним. Она не будет, застенчива, говоря о своей любви. Но она будет повиноваться своему отцу.
   В ней сильно преобладала мысль, что она впоследствии одержит верх -- а также и то, что это "впоследствии" не протянется до неопределенного периода ее жизни. Так как она намеревалась принадлежать Френку Тригиру, она желала, чтобы он воспользовался лучшими днями ее молодости столько же, как и худшими, и потому решилась растолковать своему отцу, что хотя она будет ему повиноваться, но ожидает, что и он поступит с нею но человечески, и не сделает ее несчастной на неопределенный срок.
   Первые слова, сказанные между ними по этому поводу -- первые слова после спора, были сказаны им и были возбуждены его чувством, что ее настоящая жизнь в Мачинге должна быть грустна и одинока. Леди Кентрип опять писала, что будет рада принять ее; но леди Кентрип была в Лондоне и должна была там остаться, по крайней мере, на то время, пока парламент будет заседать. Лондонская жизнь может быть, теперь, не годилась для леди Мери. Составили план, который мог оказаться удобен. У герцога был в Ричмонде дом у реки, называемый Горнс. Он предложит этот дом леди Кентрип и там Мери будет ее гостьей. Так было решено между герцогом и леди Кентрип. Не Мери еще этого не знала.
   -- Я, кажется, завтра поеду в Лондон, сказал герцог дочери.
   -- На долго?
   -- Только на одну ночь. Я еду для тебя.
   -- Для меня, папа?
   -- Я писал к леди Кентрип.
   -- Не о мистере Тригире?
   -- Нет, не о нем, сказал отец гневным и торжественным тоном.-- Я не желаю ничего знать о существовании мистера Тригира.
   -- Это невозможно, папа.
   -- Я упоминал о неудобствах твоего положение здесь.
   -- Почему же оно неудобно.
   -- Ты так молода, что не можешь быть без собеседницы.. Тебе не годится оставаться так много одной.
   -- Я этого не чувствую.
   -- Это очень грустно для тебя, и не может быть полезно. Они поедут в Горнс, так что ты не будешь в Лондоне, и ты найдешь леди Кентрип очень милой женщиной.
   -- Я не желала бы теперь видеть новых людей, папа, сказала она.
   На это он не обратил внимание; да и она не приготовилась сказать, что не исполнит его приказание. Когда он уехал из Мачинга, она знала, что он едет приготовлять временный дом для нее. Ничего более не было сказано о Тригире. Гордость не допустила ее просить, чтобы он не упоминал об его имени леди Кентрип. А он, уезжая, не думал, что будет принужден упоминать об этом.
   Но когда леди Кентрип спросила о девушке и ее привычках -- чем она обыкновенно занимается, как привыкла проводить время, чему особенно посвящает себя -- тогда, наконец, с большим затруднением герцог решился рассказать всю историю.
   -- Может быть вам лучше узнать все, прибавил он.
   -- Бедная девушка, герцог; мне лучше знать все, сказала леди Кентрип.-- Разумеется, он не будет здесь.
   -- О, конечно, я надеюсь!
   -- И в Горнсе.
   -- Я надеюсь, что он нигде не будет видеться с нею, сказал отец.
   -- Бедная девушка!
   -- Разве я не прав? Не лучше ли тотчас прекратить такие вещи?
   -- Конечно тотчас, если надо и можно прекратить.
   -- Следует прекратить, очень решительно сказал герцог.-- Разве вы этого не видите?
   -- Кто этот Тригир? Верно им позволяли быть вместе?
   -- Он, к несчастию, был дружен с Сильвербриджем, который привез его в Италию. У него нет ничего, даже профессии.
   Леди Кентрип не могла не улыбнуться, когда вспомнила громадное богатство человека, говорившего с нею, герцог увидал улыбку и понял ее.
   -- Вы понимаете, что я хочу сказать, леди Кептрип,-- если бы этот молодой человек годился в других отношениях, разумеется, я мог бы найти для них доход. Но он ничто жество; ленивый искатель удовольствий, без всяких средств достать их.
   -- Это очень дурно.
   -- А что касается звание, с жаром продолжал герцог: -- я не думаю, чтобы я особенно был к нему пристрастен. Я также охотно знакомился с людьми незнатными, как и знатными. Но я желаю, чтобы моя дочь вышла за человека одного сословия с нею.
   -- Это было бы лучше.
   -- Когда ко мне обращается молодой человек, который, хотя я считаю его джентльменом, не имеет ни знатного звание, ни средств, ни профессии, ни имени, и просит руки моей дочери, конечно, я вправе сказать, что о таком браке невозможно и думать. Не прав ли я? настаивал герцог.
   -- Но это жаль. Жаль зачем они сошлись.
   -- Действительно, это достойно сожаление, и я сейчас сознаюсь, что виновата не она. Хотя я должен быть в этом тверд, вы не должны предполагать, что я на нее сержусь. Я сам был виноват.
   Он сказал это с таким намерением, чтобы принять на себя все вины умершей жены, которая составляла с ним одну плоть и кровь.
   -- Мне в голову не приходило, чтобы она могла уже полюбить кого-нибудь.
   -- Глубоко ее чувство, герцог?
   -- Я боюсь, что все ее чувства глубоки.
   -- Бедная девушка!
   -- Но их надо разлучить! Пока вы останетесь добры к ней, они должны быть разлучены.
   -- Не думаю, чтобы я годилась для надзора за молодой девушкой.
   -- За ней не потребуется надзора.
   -- Разумеется, они не будут встречаться. Ей лучше знать, что вы сказали мне.
   -- Она узнает.
   -- И сказать ей также, что я сделаю все, для того чтобы она была счастлива. Но, герцог, излечить ее может только одно.
   -- Время хотите вы сказать.
   -- Да, время; но я думала не о том.
   Она улыбнулась и потом продолжала:
   -- Вы не должны предполагать, что я говорю против моего пола, если скажу, что она не забудет мистера Тригира, пока кто-нибудь другой не понравится ей. Мы должны ждать, пока она поболее побывает в обществе. Тогда она узнает, что на свете есть другие, кроме мистера Тригира. Так часто случается, что девушка принимает за любовь сочувствие к тому, кому случилось быть ближе к ней.
   Герцог очень много думал о том, что леди Кентрип сказала ему -- особенно об этих последних словах: "Пока кто-нибудь другой не понравится ей". Неужели он должен вывозить свою девочку в свет, для того чтобы она могла найти жениха? В этой мысли было что-то чрезвычайно неприятное для него. Он не очень углублялся в размышление об этом предмете, но чувствовал, что женщину следует отыскивать и найти искусно, так сказать, в каком-нибудь скрытном месте, а не посылать на рынок для продажи. В его истории было несчастие -- несчастие, которого он никогда не решился бы сообщить никому, воспоминание о котором он всегда глубоко скрывал в груди -- несчастие, состоявшее в том, что не искусными поисками приобрел он женщину, в чьи руки вверил он струны своего сердца. Жена его подверглась этим поискам, прежде чем он ее видел, и его женитьба на ней была делом благоразумно устроенным. Теперь ему сказали, что его дочь следует ввести туда, где бывают молодые люди, чтобы она могла достаточно пристраститься к кому-нибудь и забыть Тригира. Ему казалось, что таким образом она может лишиться свежего цвета своей невинности. Каким образом должна она перенести свою любовь? Пусть она бывает там, где встретит богатого наследника, который может быть прельстится ее красотой; или там, где, другой молодой вельможа будет для нее приличным мужем! Постараемся бросить ее в объятия этого человека -- или свести с тем! Неужели его дочь следует подвергать этому? Конечно, тот способ, которому он был обязан своей женой, будет лучше этого. Пусть скажут -- только сам он, конечно, не мог этого сказать -- пусть скажут человеку знатному, богатому и пользующемуся хорошей репутацией: "Вот для вас жена с таким-то приданым и красотой, как вы сами можете видеть, знатнейшего рода, очень хорошая во всех отношениях -- только сердце свое она отдала молодому человеку по имени Тригиру. Брак между ними невозможен; но может быть эта девушка годится для вас?" Таким образом женился он. В этом было отсутствие той романической стороны, которая, хотя он не испытал этого в своей жизни, всегда была присуща его воображению. Жена его часто насмехалась над тем, что он может жить только между цифрами и официальными подробностями; но ей не было дано способности заглядывать в сердце человека и понимать все, что было в нем. Да, в подобном устройстве брака для жены и мужа не могло быть никакой трепещущей деликатности женских романических чувств; но все-таки это лучше, чем стоять у столба на рынке, пока явится приличный покупатель. Ему не приходило в голову, что деликатность, невинность, романическая сторона, все может сохраниться, если он отдаст свою дочь человеку, которого она любит. Если бы он мог устроить будущее по своему желанию, он заставил бы ее вести тихую жизнь три года, с карандашом в руке, или с нотами пред ее глазами, и потом выйти, очищенной, так сказать, подобным карантином от нечистоты, которой подверглась она.
   Вернувшись в Мачинг, он тотчас сказал своей дочери что устроил для нее, и потом началось продолжительное рассуждение о его взглядах на будущее и о ее.
   -- Вы не сказали ей о мистере Тригире? спросила она.
   -- Так как ты будешь под ее надзором некоторое время, я счел это за лучшее.
   -- Может быть. Может быть... вы боялись.
   -- Нет, я не боялся, сказал он с гневом.
   -- Вам нечего бояться. Я и в другом месте не сделаю ничего такого, чего не сделала бы здесь, я не сделаю ничего, не сказав вам.
   -- Я знаю, что могу положиться на тебя.
   -- Но, папа, я всегда останусь при желании выйти за мистера Тригира.
   -- Нет! воскликнул он.
   -- Да; -- всегда. Я желаю, чтобы вы поняли все. Вы никаким образом не разлучите меня с ним.
   -- Мери, это очень нехорошо.
   -- Не может быть нехорошо говорить правду, папа. Я попытаюсь исполнить все ваши приказание. Я не буду видеться с ним, не стану писать к нему, если не встретится особенного повода. А если увижу его, или напишу к нему, я вам скажу. И, разумеется, я не подумаю выйти замуж без вашего позволение. Но буду ожидать, что вы позволите мне выйти за него.
   -- Никогда!
   -- Тогда я сочту вас жестоким, и вы разобьете мне сердце.
   -- Ты не должна называть жестоким твоего отца.
   -- Я надеюсь, что вы не будете жестоки.
   -- Я никогда не могу позволить тебе выйти за этого человека. Это будет совершенно неприлично. Я не могу позволить тебе говорить, что я жесток, потому что исполняю свою обязанность. Ты будешь видеть других.
   -- Очень многих, может быть.
   -- И... забудешь его.
   -- Никогда! Я его не забуду. Я возненавидела бы себя, если бы считала это возможным. Что это за любовь, которую можно забыть таким образом?
   Услышав это, он подумал, забыла ли его жена, мать этой девушки, свою первую любовь к этому Бурго Фицджеральду, за которого желала выйти.
   Когда он уходил, она позвала его.
   -- Мне кажется я должна сказать еще одно, папа. Если леди Кентрип заговорит со мною о мистере Тригире, я могу только повторить ей то, что сказала вам. Я никогда от него не откажусь.
   Услыхав это, он сердито отвернулся от нее, почти топнул ногою, когда она спокойно вышла из комнаты.
   Жесток! Она сказала ему, что он будет жестов, если станет противиться ее любви. А ему казалось, что он не мог быть жесток, даже к мухе, даже в политическому противнику. Жестокость не могла быть без недобросовестности, а разве он не старался всегда быть добросовестным? жесток к родной дочери!
   

Глава XII.
В Ричмонде.

   Как жал! как жаль! Таков был взгляд леди Кентрип. Судя по словам отца этой девушки, она была расположена думать, что болезнь пустила в ней глубокие корни. "Она все принимает глубоко", сказал он.
   И она также из других источников слышала кое-что об этой девушке. Она боялась, что это войдет глубоко. Тысячу раз жаль! Потом она спросила себя, ne следует ли считать этот брак невозможным. Герцог выразился очень положительно -- несколько раз повторил, что это совершенно невозможно, и выразился таким образом, чтобы заставить ее понять, что он не согласится никогда каковы бы ни были страдание девушки. Но леди Кентрип хорошо знала свет и ей было известно, что в подобных делах дочери оказываются тверже отцов. Он объявил, что Тригир молодой человек с весьма небольшими средствами, и любитель таких удовольствий, которые требуют больших средств. Худшей репутации нельзя было придать человеку, который предлагает себя в зятья. Но леди Кентрип думала, что герцог может быть ошибается. Она никогда не видала мистера Тригира, но ей казалось, что она слышала его имя, и что с этим именем соединялась репутация совсем не такая, какую приписывал ему герцог.
   Леди Кентрип, которая в это время была женщина моложавая, лет сорока, имела двух замужних дочерей. Младшая, год тому назад, сделалась женою лорда Ниддерделя, человека средних лет, давно уже известного в Лондоне, родственника покойной герцогини, наследника маркизского титула и члена Парламента. Этот брак считался не очень блистательным, но муж был добродушный и приятный, и леди Кентрип любила его. Прежде всего она обратилась к нему за сведениями.
   -- О! да, я его знаю. Он из нашего кружка в Бергардене.
   -- Надеюсь, не теперь, сказала она, смеясь.
   -- Конечно, я теперь не так часто вижусь с ними как бывало. Тригир человек вовсе не дурной. Он неразлучен с Сильвербриджем. Когда Сильвербридж поступает так как Тригир ему велит, он ведет себя довольно хорошо; но к несчастию есть другой человек, по имени Тифто, и когда Тифто одерживает верх, тогда Сильвербридж немножко свихнется.
   -- Так он не в долгах?
   -- Кто? Тригир? Я думаю, что он менее всех на свете должен кому-нибудь.
   -- Держит он пари?
   -- О! нет -- совсем наоборот. Он строг, саркастичен, нечто в роде книжника -- человек, который знает все, и отворачивается от тех, кто не знает ничего.
   -- У него нет никакого состояние?
   -- Очень небольшое, кажется. Имей он деньги, он в прошлом году женился бы на леди Маб Грекс.
   Леди Кентрип, судя по тому что слышала, начала думать, что герцог ошибается относительно молодого человека. Но прежде чем леди Мери приехала к ней, она навела еще справки. Она знала леди Мабель, и поэтому знала мис Касвери. Ей удалось остаться наедине с мис Касвери и она расспросила о Тригире.
   -- Он родственник милорду, сказала мис Кас.
   -- Я так и думала. Желала бы я знать какого рода этот молодой человек. Он очень дружен с лордом Сильвербриджем.
   Тут мис Касвери очень ясно высказала свое мнение.
   -- Если у лорда Сильвербриджа не будет друзей хуже чем мистер Тригир, то с ним не сделается ничего дурного.
   -- Я полагаю, он не очень богат.
   -- Нет, нет. Он получит какое-то состояние, кажется, после смерти его матери. Я имею очень хорошее мнение о мистере Тригире, только я желаю, чтобы у него была какая-нибудь профессия. Но зачем вы спрашиваете о нем, леди Кентрип?
   -- Ниддердель говорил со мною о нем и сказал, что он очень дружен с лордом Сильвербриджем. Лорд Сильвербридж теперь поступает в Парламент, и так сказать начинает свою жизнь в свете и было бы очень жаль, если бы он попал в дурные руки.
   Можно, однако, сомневаться, обманула ли эта маленькая ложь мис Касвери.
   В начале второй недели в мае, герцог привез свою дочь в Горнс и выразил свое намерение остаться в Лондоне. Леди Мери тотчас спросила его нельзя ли ей остаться с ним, но он этого не позволил. Дом в Лондоне, сказал он, будет скучнее даже Мачинга.
   -- Мне право стыдно, что я наделала вам столько хлопот, сказала леди Мери своему новому другу.
   -- Мы очень рады, что вы у нас, душа моя.
   -- Но я знаю, что вы были принуждены оставить Лондон для меня.
   -- Мне очень нравится этот дом, который ваш отец был так любезен и одолжил нам на время, В Лондоне теперь меня не прельщает ничего. Обе мои дочери замужем, и поэтому я считаю себя старухой, исполнившей свою задачу. Не находите ли вы, что здесь гораздо приятнее, чем в Лондоне в это время года?
   -- Я совсем не знаю Лондона. Меня только что вывезли в свет, когда бедная мама уехала за границу.
   Жизнь, которую они вели, была очень тиха, и, вероятно, показалась бы очень скучна леди Кентрип, не смотря на ее лета и желание уединение. Но место было прелестное. Май в Англии из всех месяцев в году самый предательский, самый опасный и самый суровый. Теплого пальто носить нельзя, а без теплого пальта кто же может вынести майский ветер? Но из всех месяцев это самый красивый. Трава зелена, молодые листья на деревьях, имея весь блеск и яркость света весенней растительности, не скрывают формы ветвей тяжелыми массами больших листьев, как в более поздние месяцы. А из всех вилл около Лондона Горнс была самая красивая. Широкая зеленая лужайка спускалась к самому берегу Темзы, положительно омывавшей бахрому травы, когда прилив высок. Вдоль берега шел ряд цветущих ясеней, наклоненные ветви которых там и сям касались воды. Это было одно из тех мест, которые с первого взгляда заставляют зрителя чувствовать, что иметь возможность жить тут и смотреть на это всегда было бы достаточным счастием для жизни.
   В конце недели к леди Мери приехала гостья. Очень хорошенький экипаж подъехал к Горнсу, и слуга спросил леди Мери Паллизер. Владетельница этого экипажа была мистрис Финн. Надо объяснить читателю, что между мистрис Финн и леди Кентрип никогда дружбы не было, хотя они встречались. Политическая короткость, существовавшая между герцогом и лордом Кентрипом, возбудила короткость также и между их жен. Герцогиня и леди Кентрип были друзьями -- в некотором роде. Но мистрис Финн никогда дружелюбно не принимали те, среди которых жила леди Кентрип. Поэтому, когда доложили о мистрис Финн и слуга сказал, что посетительница спрашивает леди Мери, леди Кентрип, сидевшая с своей гостьей, должна была подумать, что ей делать. Герцог, в это время очень сердившийся на мистрис Финн, не упомянул о ней, когда поручал дочь свою надзору леди Кентрип. В эту минуту ей пришло в голову, что весьма вероятно мистрис Финн будет исключена из короткости с Паллизеровской фамилией после смерти герцогини, что герцог не захочет поддерживать прежние сношение и ради своей дочери, и себя. Если так, хорошо ли, что мистрис Финн приезжает в дом, занимаемый теперь женщиной, у которой она не бывала, для того чтобы таким образом навязаться дочери герцога? Мистрис Финн не выходила из экипажа, но послала спросить, может ли ее видеть леди Мери. Во всем этом было много затруднительного. Леди Кентрип взглянула на свою гостью, которая тотчас встала с своего места.
   -- Желаете вы видеть ее? спросила леди Кентрип.
   -- О, да, конечно.
   -- Видели вы ее с-тех-пор... с-тех-пор, как приехали из Италии?
   -- О, да! Она была в Мачинге, когда умерла бедная мама. И папа уговорил ее остаться потом. Разумеется, я приму ее.
   Слуге велели просить мистрис Финн, а леди Кентрип ушла.
   Мистрис Финн поцеловала своего молодого друга, спросила о здоровье и все ли хорошо идет в доме, в котором она теперь живет -- в доме, хорошо знакомом мистрис Финн -- наговорила Мери разных любезностей с своей обычной приветливостью, прежде чем упомянула о том, зачем приехала в этот день в Горис.
   -- Я переписывалась с вашим отцом, Мери.
   -- В самом деле?
   -- И, к несчастию, эта переписка была не совсем приятна для меня.
   -- Сожалею об этом, мистрис Финн.
   -- И я тоже очень сожалею. Могу сказать по правде, что на свете нет человека, кроме моего мужа, которого я так бы уважала, как вашего отца. Я не люблю употреблять слишком сильные выражение, а то я сказала бы, что я более, чем уважаю его. Чрез мою короткость с вашей милой матерью, я внимательно наблюдала за его поступками и пришла к такому убеждению, что, может быть, на свете нет другого человека такого справедливого и такого патриота. Теперь он очень сердится на меня -- и весьма несправедливо.
   -- За меня?
   -- Да, за вас. Если бы дело шло не о вас, я не беспокоила бы вас.
   -- И за...?
   -- Да, за мистера Тригира также. Когда я говорю вам, что была переписка, я должна объяснить, что написала герцогу одно длинное письмо, и в ответ получила одно очень короткое. В этом состояла вся переписка. Вот письмо вашего отца ко мне.
   Она вынула из кармана письмо, которое леди Мери прочла с лицом, покрытым румянцем. Письмо состояло в следующем:
   "Герцог Омпиум понял из письма мистрис Финн, что в то время, когда мистрис Финн была гостьей герцога в Мачинге, ей было известно одно обстоятельство, затрогивавшее честь и счастие герцога -- и это обстоятельство она не сообщила герцогу. Герцог думает, что доверие, оказанное мистрис Финн, должно было сделать такое сообщение обязательным. Герцог находит, что дальнейшая переписка между ним и мистрис Финн об этом не может повести ни к чему хорошему".
   -- Вы понимаете? спросила мистрис Финн.
   -- Кажется.
   -- Это просто значит вот что: когда я была в Мачинге, он считал меня достойной иметь временное попечение о вас и о вашем счастии, что он поручил мне, другу вашей милой матери, заступить место, которое, к несчастию, сделалось свободным после ее смерти, и это значит также, что я обманула его и изменила тому доверию, знав о вашей помолвке, которую он не одобряет и о которой он тогда не знал.
   -- Я понимаю, что он именно это хочет сказать.
   -- Да, леди Мери, он именно это хочет сказать. Потом он дает мне знать, что, так как я изменила тому доверию, которое он мне оказал, что, так как я согласилась помогать вашей секретной помолвке -- он считает меня недостойной своего уважение и знакомства. Это все равно, как если бы он сказал мне прямо, что между женщинами, известными ему, нет ни одной гнуснее и фальшивее меня.
   -- Нет, не это, мистрис Финн.
   -- Да, это, все это. Он говорит мне это и прибавляет, что об этом нечего более ни писать, ни говорить. Я не могу подчиниться такому суровому приговору. Вы знаете правду, леди Мери.
   -- Не называйте меня леди Мери... Не ссорьтесь со мною.
   -- Если ваш отец поссорился со мною, мы с вами не можем быть друзьями. Ваша обязанность к нему запрещает это. Я не должна бы приезжать к вам теперь, если бы не чувствовала, что я обязана оправдаться. То, в чем меня обвиняют, так для меня противно, что я принуждена и сделать, и сказать что-нибудь, хотя предмет сам по себе таков, что я охотно бы молчала.
   -- Что могу я сделать, мистрис Финн?
   -- Это мистер Тригир сказал мне, что ваш отец сердится на меня. Он знал, что я сделала и почему, и был обязан сказать мне, для того чтобы я оправдала себя пред герцогом. Я написала к нему и объяснила все -- как вы сказали мне о вашей помолвке, и как я убеждала мистера Тригира не скрывать этого от вашего отца. В ответ на мое письмо я получила -- это.
   -- Написать мне к папаше?
   -- Ему надо растолковать, что как только я услыхала о помолвке, я убеждала вас и мистера Тригира сообщить ему об этом. Вы помните, как это было.
   -- Я помню все.
   -- Я не считала моей обязанностью самой говорить с герцогом, но считала своей обязанностью заботиться о том, чтобы ему было сказано об этом. Теперь он пишет, как-будто я с самого начала знала все это и как-будто скрывала от него в то самое время, когда он пригласил меня остаться в Мачинге для вас. Это я считаю жестоким -- и несправедливым. Я не могу опровергать его слова. Я знала об этом, когда была в Мачинге, потому что вы в Мачинге сказали мне; но он намекает, что я знала об этом прежде. Когда вы сказали мне, я чувствовала, что обязана позаботиться о том, чтобы это дело не скрывали долее от него, и я исполнила мою обязанность. Теперь ваш отец делает мне выговор -- и в тоже время запрещает мне писать к нему!
   -- Я скажу ему все, мистрис Финн.
   -- Пусть его поймет это. Я более не желаю к нему писатью После того, что случилось, не могу сказать, чтобы я желала видеть его. Но я думаю, что он должен сознаться мне, что он ошибался. Он не должен бояться, что я обеспокою его своим ответом. Но я должна знать, что он снял с меня обвинение в проступке, которого я за собой не признаю.
   Потом она несколько церемонно, хотя, вместе с тем, и дружелюбно простилась с девушкой.
   -- Мне нужно видеть папашу как можно скорее, сказала лотом леди Мери леди Кентрип.
   Она объяснила причину своего желание и рассказала всю историю.
   -- Вы не думаете, что она должна была тотчас сказать папаше? спросила леди Мери.
   Об этом пункте нравственного закона пожилая женщина, имевшая своих собственных дочерей, нашла трудным дать немедленный ответ. Конечно, родителям следует тотчас знать о помолвке их дочерей; конечно, не следует допускать тайных помолвок. Леди Кентрип находила, что, если мистрис Финн приняла порученный ей надзор за дочерью, она не могла, не нарушив доверия, позволить себе хранить подобную тайну.
   -- Она этого не сделала, заступилась леди Мери за своего друга.
   -- Но она уехала, не сказав ему, душа моя.
   -- Но ему было сказано по ее настоянию.
   -- Это правда; но я сомневаюсь, должна ли она была оставить его в неведении хоть один-час.
   -- Но об этом сказала ей я. Она изменила бы мне.
   -- Ей не следовало выслушивать ваших признаний, Мери. Но я не желаю обвинять ее. Она кажется мне женщиной благородной, и я нахожу, что ваш папа жесток к ней.
   -- Мамаша это знала всегда, сказала Мери.
   На это леди Кентрип ответа не дала. Какую причину не имел бы герцог сердиться на мистрис Финн, он имел гораздо более причины сердиться на свою жену. Но смерть освободила ее от всякого обвинение.
   Леди Мери написала к своему отцу, что желает видеть его и говорить с ним о мистрис Финн.
   

Глава XIII.
Несправедливость герцога.

   Ничего хорошего не вышло из свидание леди Мери с отцом. Он уверял, что мистрис Финн поступила с ним вероломно, когда уехала из Мачинга, не сказав ему, что знала о помолвке его дочери с мистером Тригиром. Конечно, мысль о том, что она знала обо всем, прежде чем приехала в Мачинг, постепенно вышла из головы его, но даже это сделалось так медленно, что чувство негодование не уменьшилось. По его мнению, она нарушила доверие, оказанное ей, и дочь не могла уговорить его сказать, что он простит ей. Уж, конечно, нельзя было его уговорить извиниться в сделанном обвинении. А дочь именно об этом и просила; а он не мог удержаться от гнева при этом.
   -- Она не должна была пропустить ни одной минуты, чтобы сказать мне все.
   Положение бедной леди Мери было довольно неприятно. Великий грех -- грех такой великий, что знать о нем один день и не сказать было само по себе ужасным проступком со стороны мистрис Финн -- был совершен Мери. И она до такой степени не соглашалась с своим отцом, что этот свой грех считала добродетелью, и если бы мистрис Финн сказала об этом ее отцу, то такого вероломства ей простить было бы нельзя! Когда он сказал, что это затрогивало его честь, она не могла удержаться, чтобы не уверить его, что честь в совершенной безопасности в руках его дочери. А когда он объявил, что первой обязанностью мистрис Финн было спасти его от бесславия, леди Мери не выдержала и сказала:
   -- Папа, бесславия быть не могло.
   -- Это пока мы отложим в сторону, сказал он с таким видом, который внушал страх даже его собратам перам: -- но если ты будешь писать к мистрис Финн, то должна растолковать ей, кто я считаю ее поступок непростительным.
   Ничего не было выиграно и бедная леди Мери принуждена была написать несколько строк, очень для нее неприятных.
   "Любезная мистрис Финн! Я видела папашу и он думает, что вы должны были сказать ему, когда я сказала вам. Я нахожу, что это было бы жестоко и несправедливо к мистеру Тригиру, который был готов обратиться к папаше и откладывал это только по причине смерти бедной мамаши. Так как я сказала мамаше, разумеется, он должен был сказать папаше. А вам я сказала, потому что вы были так добры ко мне! Я жалею, что навлекла на вас эти неприятности; но что же могу я сделать? Я сказала ему, что должна написать вам. Я думаю, что это лучше, хотя я должна сказать вам вещи неприятные. Надеюсь, что все это современем пройдет, потому что я очень вас люблю. Вы можете быть совершенно уверены в том, что я никогда не переменюсь".
   Это корреспондентка говорила не о своей дружбе к своему другу, а о своей любви к своему жениху -- так друг это и понял.
   "Я надеюсь, что все устроится современем, и что мы будем с вами видеться.-- Любящий ваш друг

Мери Паллизер"

   Когда мистрис Финн получила это письмо, она была одна в своем доме, в Парковом переулке. Муж ее был на севере Англии. Она ничего не говорила ему об этом, боясь, что он сочтет себя обязанным заступиться за свою жену. Хотя она должна была поссориться с герцогом, она очень желала, чтобы ее муж не был к этому принужден. Их отношение скорее были политические, чем личные. По многим причинам, между ними не должно быть открытого разрыва. Но ее муж был горяч, и если она скажет ему все и покажет письмо, написанное герцогом, он может перемолвиться с герцогом такими словами, которые сделают невозможными дальнейшие сношение между ними.
   Это очень беспокоило мистрис Финн. Она очень ценила честь дружбы герцога. Во все время своей короткости с герцогиней, она старалась не навязываться ему, не потому чтобы относилась к нему равнодушно, но она приметила, что лучше может сойтись с ним, держась поодаль, чем выдвигаясь вперед. И она знала, что это ей удалось. Она могла сказать себе с гордостью, что ее обращение с ним всегда показывало женщину высокого ума и прекрасных чувств. Она знала, что заслужила его хорошее мнение, что во всех своих поступках с ним, с его дядей и женой она давала много и получала мало. Менее всех на свете способна она была проговориться об этом; но тем не менее она сознавала свои заслуги пред ним. А поступать таким образом заставлял ее искренний восторг к этому человеку. Во всех их политических неприятностях она понимала его лучше, чем герцогиню. Смотря издали, она поняла характер этого человека из сообщений его жены и своего мужа.
   Она чувствовала вполне, что он был к ней несправедлив -- жестоко несправедлив. Он обвинял ее в том, что она умышленно скрыла от него тайну, которую он должен был знать, между тем, как с той минуты, как она услыхала об этой тайне, она решила, что он должен о ней узнать. Она чувствовала, что заслужила его хорошее мнение во всем, но ни в чем так как в этом деле, а он обращается с ней с высокомерной суровостью, доходящей даже до дерзости. Какое письмо написал он к ней! Даже уши ее горели, когда она опять прочла это письмо. Ни в начале, ни в конце не было даже обыкновенных вежливых выражений: "Герцог понимает..". "Герцог думает..". "Герцог находит..". находит, что его не следует беспокоить ни письмами, ни разговором; и в конце концов это означает, что герцог находят ее поступки недостойными благородной женщины! И это после всего, что она сделала!
   Она не хочет этого переносить. Пока вот все, что она могла сказать себе. Она не сердилась на леди Мери. Она не сомневалась, что девушка употребила все силы, чтобы образумить отца. Но из-за того, что леди Мери не удалось, она, мистрис Финн, не намерена переносить такую обиду. И терпеть это должна она одна! Она никому не могла об этом сообщить; ни с кем не могла посоветоваться. Она не хотела вовлечь своего мужа в ссору, которая могла повредить его положению, как члену политической партии. Никому другому не могла она сообщить тайну любви леди Мери. Однако, она не могла перенести этой несправедливости.
   Она написала герцогу следующее:
   "Парковый переулок, четверг, 12 мая 18., "Мистрис Финн находит необходимым видеть герцога по поводу его письма к ней. Если его светлость даст ей знать, в какой день и в котором часу он посетит ее, мистрис Финн останется дома принять его".
   

Глава XIV.
Новый депутат от Сильвербриджа.

   Лорду Сильвербриджу дали знать, что ему следует поехать в Сильвербридж за несколько дней до выборов, чтобы показать себя избирате там. Когда день выборов приблизился, сделалось известным, что другого кандидата не будет. Консервативная сторона была популярна между сильвербриджскими торговцами. Сильвербридж гордился честью, что депутатом его наследник дома Омниум, даже когда этот наследник был либерал -- считал таким обыкновенным делом, чтобы городок находился в его распоряжении, что никакой политический вопрос не мог возникнуть, пока он был депутатом. И если бы герцог продолжал высылать к ним либералов одного за другим, когда сам перешел в Палату Лордов, тогда не было бы и речи о том, годятся ли эти люди. Сильвербриджа считали, разумеется, либералом, потому что Палливеры были либералы. Но когда дело было предоставлено им самим, когда герцог объявил, что не станет вмешиваться более -- потому что городок таким образом получил свободу -- тогда городок начал чувствовать предпочтение к консерватизму.
   -- Если его светлость действительно намерен предоставить нам поступать, как мы хотим, чего мы никогда не подумали бы просить у его светлости, тогда, обсудив хорошенько дело между собой, мы нашли, что мы в сущности консерваторы.
   Таким образом городок выбрал некоего мистера Флечера; но все-таки чувствовал опасение, что это оскорбит герцога. Дом Паллизер, Гетерумский замок, герцог Омниум, особенно этот герцог, были так велики в глазах городка, что он выше всего ставил свою обязанность. Городок не совсем радовался своему освобождению; но когда герцог высказался раз, два и три, тогда с колеблющимся сердцем городок выбрал Флечера. Теперь Флечера уговорили быть депутатом от графства, и для городка было утешительно опять вернуться под теплое крылышко Паллизеров.
   В таком положении находилось дело, когда лорду Сильвербриджу дали знать, что его присутствие в городке будет считаться лестным. До сих пор никто не знал его в Сильвербридже. В детстве он не часто бывал в Гетерумском замке, и употреблял все силы, чтобы не бывать там, когда вышел из детства. Все Паллизеры гордились Гетерумским замком, но все его терпеть не могли.
   -- О! да, я поеду, сказал он Мортону, который приехал в Лондон.-- Я полагаю мне нет никакой надобности останавливаться в казармах?
   Казармы означали замок.
   -- Я остановлюсь в гостинице.
   Мистер Мортон просил наследника остановиться в его доме; но Сильвербридж объявил, что он предпочитает гостиницу, так было это решено. Он должен был видеться там с разными политиками, с Спруджоном, Спрутом, Дю Вунгом, которые желали получить благодарность за то что они сделали. Но кто поедет с ним? Он конечно пригласил бы Тригира, но с Тригиром он последние две недели был разлучен. Он очень занимался скачками. Он доехал в Честер с маиором Тифто и при благоприятном влиянии маиора, выиграл небольшую сумму -- и теперь очень старательно приготовлялся для ньюмаркетского Второго Весеннего Митинга. Следовательно, он много времени проводил с маиором Тифто. А когда его стали убеждать ехать в Сильвербридж, он необдуманно пригласил Тифто ехать с ним. Тифто был в восторге. Лорда Сильвербриджа должны были встретить в Сильвербридже разные известные политики из окрестностей, и маиор Тифто очень радовался возможности войти в политический мир. Но как только лорд Сильвербридж сделал это предложение, он тотчас увидал свою неосторожность. Тифто годился для Честера или Ньюмаркета, годился может быть для Вергардена, но не для выборной поездки. Молодому вельможе пришло в голову, что если судьба определила его быть представителем Сильвербриджа в Парламенте следующие двадцать лет, то Сильвербриджу следует питать к нему восторженное уважение, что Сильвербриджа следует заставить смотреть на него как на достойного сына своего отца и приличного представителя британской политической знати. Пораженный серьезными размышлениями этого рода, он высказал свои мысли Тригиру.
   -- Я очень люблю Тифто, сказал он: -- но не знаю можно ли его брать на выборы.
   -- Не думаю, очень решительно сказал Тригир.
   -- Он очень хороший человек, сказал Сильвербридж: -- я не знаю никого честнее Тифто.
   -- Пожалуй что так. Или лучше сказать, я не знаю. Мне ничего неизвестно насчет честности маиора, и я сомневаюсь известно ли тебе. Верхом ездит он очень хорошо.
   -- Какое это имеет отношение к делу?
   -- Решительно никакого. Поэтому я советую тебе не брать его в Сильвербридж.
   -- Пожалуста не читай нравоучений.
   -- Называй это как хочешь. Тифто молчать не будет, а все, что он скажет, только может тебе повредить.
   -- Ты поедешь?
   -- Если ты желаешь, сказал Тригир.
   -- Что скажет родитель?
   -- Это уж твое дело. С политической точки зрение я тебя не обесславлю. А буду молчать и держать себя как джентльмен -- а ни того, ни другого Тифто сделать не может.
   Таким образом было решено, что чрез день после этого разговора, лорд Сильвербридж и Тригир поедут в Сильвербридж. Но маиор, когда в тот же самый вечер его знатный друг объяснил ему перемену плана, не очень спокойно перенес свое обманутое ожидание.
   -- Не странно ли это немножко? сказал он, очень покраснев.
   -- Что вы называете странным? спросил лорд.
   -- Я приготовился, а когда человека просят сделать что-нибудь, он не любит, чтобы это было отменено.
   -- Дело в том, Тифто, что когда я рассудил хорошенько, то увидал, что отправляясь к этим людям насчет парламентских дел, мне следует окружить себя политической атмосферой, а не скаковой и охотничьей.
   -- Нет человека в Лондоне, который интересовался бы политикой более чем я; и не очень многие может быть понимают ее лучше меня. Сказать вам по правде, милорд, я думаю, что вы бросаете меня.
   -- Я заглажу это пред вами, сказал Сильвербридж ласково: -- я поеду с вами в Ньюмаркет и прилипну к вам как воск.
   -- В этом я не сомневаюсь, сказал Тифто, который как, дурак не видел в чем заключались его выгоды.-- Я могу быть полезен в Ньюмаркете и потому вы прилипнете ко мне.
   -- Послушайте, маиор Тифто, сказал Сильвербридж: -- если вы недовольны, мы с вами легко можем расстаться.
   -- Я не говорю что я недоволен, сказал маленький человечек, почти плача.
   -- Так не говорите таким недовольным тоном, а в Сильвербридже вы мне не понадобитесь. Когда я пригласил вас, я думал только о том, что было бы приятно для обоих нас; по после того я вспомнил, что дела должны оставаться делами.
   Даже это не примирило рассердившегося человечка, который объявил самому себе, что он "заставит Сильвербриджа поплатиться за это".
   Лорд Сильвербридж и Тригир поехали вместе в городок, и дорогою говорили о леди Мери, а также и о леди Мабели.
   -- Я с самого начала думал, что это негодится, сказал брат леди Мери.
   -- Почему негодится?
   -- Я знал, что родитель не захочет. Деньги, знатность и все эти вещи не особенно прельстительны для меня. Но все-таки одно должно соответствовать другому. Мы с тобой можем быть товарищами, но разумеется надо ожидать, что Мери выйдет за какого-нибудь...
   -- Важного господина?
   -- За какого-нибудь важного господина, если ты хочешь.
   -- Ты и себя называешь важным господином?
   -- Да, называю, сказал Сильвербридж очень решительно.-- Тебе не надо говорить мне неприятности, потому что ты понимаешь это так же хорошо как и все. Судьба сделала меня старшим сыном герцога и наследником огромного богатства. Судьба сделала мою сестру дочерью герцога и также богатой наследницей. Моя короткость с тобою должна доказывать тебе во всяком случае, что я не ставлю себя выше других. Но когда ты говоришь о браке, разумеется это дело серьезное.
   -- Но ты говорил мне не раз, что не имеешь ничего против этого.
   -- Я и не имею.
   -- Ты только говорил, что подумает герцог.
   -- Я говорю тебе, что это невозможно, и прежде это говорил. Ты должен расстаться с нею и таким образом...
   -- Она забудет меня.
   -- Что-нибудь в этом роде.
   -- Разумеется я должен в этом положиться на нее. Если она забудет меня, что же, и прекрасно.
   -- Зачем ей тебя забывать. Господи помилуй! ты говоришь как будто это делается не каждый день. Ты в одно утро услышишь, что она выходит за какого-нибудь богатого и знатного человека; и какую же разницу составит то, что она тебя забыла или нет?
   Можно было почти предположить, что молодой человек знал историю своей матери.
   После этого наступило молчание, а потом начался разговор о другом, и выкурили по одной сигаре. Наконец, Тригир вернулся к прежнему предмету.
   -- Я желаю сказать об этом только одно.
   -- Что такое?
   -- Я желаю, чтоб ты понял, что от моего намерение меня отвлечет только такой брак, как ты говоришь. А твой отец ничем меня отвлечь не может.
   -- Она не может выйти замуж без его позволение.
   -- Может быть.
   -- А он его не даст, а я не думаю, чтобы ты желал его смерти.
   -- Если он увидит, что действительно ее счастие зависит от этого, он позволение даст. Если я верно сужу о твоем отце, он очень мягкосердечен. Упрямство не есть признак твердых мнений, а жесткого сердца.
   -- Кто-нибудь уговорит Мери.
   -- В таком случае все будет кончено. Это все зависит от нее.
   Он потом сказал своему другу, что сообщил о своей помолвке леди Мабели.
   -- Я никому не говорил об этом, кроме твоего отца и ее.
   -- Почему ты сказал ей?
   -- Потому что мы были друзьями в детстве. У меня никогда не было сестры, но она больше всех была для меня сестрой. Тебе неприятно, что она знает это.
   -- Не особенно. Теперь мне кажется, что все знают все. Нет больше тайн.
   -- Но она особенно короткий друг.
   -- Твой, сказал Сильвербридж.
   -- И твой, сказал Тригир.
   -- Да, отчасти. Я другой такой живой девушки не знаю.
   -- Возьми все, ее красоту, ум, здравый смысл и веселость -- я не знаю, кто может сравниться с нею.
   -- Жаль, что ты не влюбился в нее.
   -- Мы знали друг друга слишком давно. А потом у нее нет ни шиллинга. Я счел бы себя бесчестным, если бы не сказал тебе, что не могу дозволить себе полюбить бедную девушку. Мужчина должен иметь средства к жизни -- да и женщина.
   На станции их встретили Спруджон и Спрут, которые, очень извиняясь в скудости такого угощение, повезли их в гостиницу, считавшуюся консервативной. Там их встретили другие важные люди в городке, и между прочный Дю-Бунг. Спрут и Спруджон были консерваторы, а Дю-Бунг ярый либерал.
   -- Мы все очень рады видеть ваше сиятельство между нами, сказал Дю-Бунг.
   -- Я сказал его сиятельству как вы довольны, что городок находится в руках его сиятельства, сказал Спруджон.
   -- Конечно, он не мог быть в лучших руках, сказал Дю-Бунг.-- Я с своей стороны готов отложить всякий политический оттенок для преимущества иметь сына вашего отца нашим представителем.
   Это Дю-Бунг сказал и с любезностью, и достоинством, приличествовавшими случаю. Он думал, что делал много для дома Омниум, и что дом Омниум должен это знать.
   -- Вы очень добры, сказал лорд Сильвербридж, который не очень внимательно читал письма, присылаемые к нему, и невполне понимал положение дела.
   -- Мистер Дю-Бунг сам хотел быть депутатом, сказал Спрут.
   -- Но уступил вашему сиятельству, прибавил Спруджон.
   -- Я принимал-в соображение интересы городка, сказал Дю-Бунг.
   -- А я думал, вы отказались оттого, что либералу не было хода, очень неосторожно сказал лорд.
   -- Городок до последних выборов всегда был либерален, сказал Дю-Бунг, приосанившись.
   -- Городок желает в этом случае выказать великодушие, сказал Спрут, вероятно спутавший слово великодушие с единодушием.
   -- Так как ваше сиятельство изволили пожаловать к вам, городок желает на это время отложить в сторону политику, сказал Спруджон.
   Без сомнение партия Спруджона и Спрута условилась с партией Дю-Бунга в том, что Дю-Бунг имеет право на некоторое торжество в присутствии лорда Сильвербриджа.
   -- И повинуясь желанию городка, милорд, сказал Дю-Бунг: -- с чем вполне согласовались и мои чувства -- я счел моей обязанностью уступить.
   -- Его сиятельство вполне сознает, как много он обязан мистеру Дю-Бунгу, сказал Тригир.
   Лорд Сильвербридж поклонился.
   -- Что же мы теперь будем делать? спросил он.
   Спруджон и Спрут пошептались.
   -- Может быть, мистер Дю-Бунг, сказал Спруджон: -- его сиятельству лучше прежде посетить ректора Темпеста.
   -- Может быть, сказал оскорбленный пивовар: -- и так как все-таки тут выступают на сцену партии, то мне лучше удалиться со сцены.
   -- Я думал, что все это будет брошено, сказал Тригир.
   -- О, конечно, сказал Спрут,-- Не пойти ли нам прежде к мистеру Вакеру?
   -- Я готов на все, сказал лорд Сильвербридж: -- но, разумеется, все понимают, что я консерватор.
   -- О, да! сказал Спруджон.
   -- Мы все это знаем, сказал Спрут.
   -- И все мы были рады это слышать, сказал трактирщик
   -- Хотя некоторые лица в городке желали бы, милорд, чтоб вы придерживались Паллизерской политики, сказал Дю-Бунг.
   -- Но я не придерживаюсь Паллизерской политики. Я думаю, что теперь следует поддерживать порядок.
   -- Слышите, слышите! сказал трактирщик.
   -- А теперь, объяснив мои взгляды, я готов итти куда угодно.
   -- Мы прежде пойдем к мистеру Вакеру, сказал Спруджон.
   В городке было известно, что между теми, кто имел свое собственное мнение, старый стряпчий Вакер считался предводителем либералов, а старый ректор Темпест консерваторов.
   -- Я рад видеть ваше сиятельство в городке, который дал вам свое имя, сказал Вакер, здоровый старик, лет семидесяти, с серебристыми волосами.-- Я предлагал вашего отца в депутаты этого городка, кажется раз шесть или семь.
   -- Мы надеемся, что вы теперь предложите лорда Сильвербриджа, сказал Спруджон.
   -- О! да. Он сын своего отца, и я знал эту фамилию только с хорошей стороны. Я желал бы, чтоб вы остались на той же стороне, милорд.
   -- Времена несколько переменились, сказал лорд.
   -- Теперь об этом нечего рассуждать, сказал старый стряпчий.-- Я это понимаю. Только я надеюсь, вы извините меня, если я скажу, что человеку следует вставать очень рано по утрам, если он намерен быть в политике дальновиднее вашего отца.
   -- Действительно, очень рано, сказал Дю-Бунг, качая головой.
   -- Это совершенно справедливо, согласился лорд Сильвербридж.
   -- Я предложу вас, милорд. Мне нечего желать вам успеха, потому что у вас конкуррента нет.
   Потом они пошли к ректору Темпесту, который также был старик.
   -- Да, милорд, с гордостью буду помогать вам, сказал ректор.-- Я не думал, что мне придется делать это в Сильвербридже, для человека, носящего вашу фамилию.
   -- Надеюсь, вы находите, что я сделал перемену к лучшему, сказал кандидат.
   -- Вы перешли на мою сторону, и я обязан думать, что эта перемена к лучшему. А все-таки я нахожу, что одним следует быть ториями, а другим вигами. Что отец ваш говорит об этом?
   -- Отец мой желает, чтобы я вступил в Парламент, а что он не поссорился со мною вы можете судить по тому, что если бы была борьба, он заплатил бы за мои издержки.
   -- Отцу приходится это делать, одобряет он поступки сына, или нет, колко сказал старик.
   Больше нечего было делать. Все вернулись в гостиницу и Спруджон с Спрутом и трактирщиком выпили по рюмке хереса на счет кандидата с пожеланием политической долгой жизни и благоденствия. Думали, что кандидату некого больше посещать, а на другой день он вернулся в Лондон с тем, чтобы на будущей неделе приехать на выборы в назначенный день.
   В назначенный день оба молодые человека опять поехали в Сильвербридж и по окончании выборов, новый член Парламента сказал речь. В думе было собрание и многие пришли послушать -- не мнение юноши, которыми, вероятно, не интересовался никто -- а тон его голоса, и посмотреть на его обращение. В каком роде был старший сын человека, которым так гордились в этой местности? потому что графство действительно гордилось своим герцогом. Об этом сыне, которого они теперь сделали членом Парламента, они знали только то, что его исключили из Оксфордского университета -- не очень давно -- за то, что он выкрасил красной краской дом декана. Речь была не очень блистательна. Он сказал, что очень им обязан за оказанную ему честь. Хотя он не мог следовать политическим мнениям своего отца, он всегда будет иметь пред глазами его политическую честность и независимость. Он запинался раза три, краснел, повторял одно и тоже, и глотал слова. Но речь понравилась, она вышла лучше, чем ожидали. Но окончании всего этого, он написал герцогу:
   "Любезный батюшка, я член Парламента от Сильвебриджа -- как были вы в то время, с которого начинаются мои воспоминание. Надеюсь вы не думаете, что разница моих мнений с вашими не огорчает меня. Право я огорчен. Я не думаю, чтобы кто-нибудь сделал в политике так много хорошего, как вы... но я не вижу, как человек, приняв какое-нибудь мнение, может переменять его. Разумеется, я мог бы держаться в стороне, но вы желали, чтобы я поступил в Парламент. В Сильвербридже все были очень вежливы ко мне, но говорено было очень мало.-- Ваш любящий сын

"Сильвербридж".

   

Глава XV.
Герцог получает и пишет письмо.

   Герцог, получив письмо мистрис Финн, просившей свидание, много размышлял, прежде чем ответил. Она обратилась к нему с этой просьбой точно будто герцог был не выше всякого другого джентльмена, почти так, как будто она имела право звать его к себе. Он понял ее мужество и восхитился им, но все-таки не хотел ехать к ней. Он поручил ей то, что было для него всего священнее на свете, а она обманула его! Он написал к ней следующее:
   "Герцог Омниум свидетельствует свое почтение мистрис Финн. Так как герцог думает, что ничего хорошего не может выйти ни для мистрис Финн, ни для него из этого свидание, он принужден сказать, что не может исполнить просьбу мистрис Финн. Если бы не это убеждение, герцог очень охотно явился бы к мистрис Финн".
   Мистрис Финн не удивилась, получив этот ответ. Она заранее знала, каков будет ответ герцога; но знала также, что если такой ответ придет, то она не оставит все-таки этого дела. Обвинение было для нее так горько, что она употребит все силы для своего оправдание -- не пощадит ни времени, ни трудов. Она покажет герцогу, что серьезно смотрит на это. Так как ей не удалось видеться с ним, она должна сделать это письменно -- и написала, два дня обдумывая свое письмо:

"Мая 18, 18..

   "Любезный герцог Омниум, так как вы не желаете приехать ко мне, я должна беспокоить вашу светлость просьбою прочесть письмо, которое, я боюсь, выйдет очень длинно. Я решительно должна объяснить вам мое поведение. Вы наверно не станете опровергать, что вы меня обвинили и наказали так, на сколько это зависело от вас. Если мне удастся показать вам, что вы ошибочно судили обо мне, я думаю, что вы сознаетесь в вашей ошибке и попросите прощение у меня. По вашему характеру вас убедить в этом нелегко, но вы непременно сделаете это, если вам можно дать почувствовать, что, не сделав того, вы поступите несправедливо. Я так убеждена в справедливости моих намерений и поступков, и так знаю вашу проницательность, что осмеливаюсь думать, что мое письмо вас убедит.
   "Прежде всего я признаюсь вам, что это для меня -- я готова сказать -- вопрос жизни и смерти. Обстоятельства, вызванные не мною, уже несколько лет тому назад, привели меня в такие тесные сношение с вашим семейством, что теперь быть отвергнутой как женщина порочная и так скоро после смерти той, которая так меня любила, и для меня была так дорога -- оскорбление такое, которого я не в состоянии перенести. Меня знают, как женщину, которую ваш дядя любил и которой он верил, как женщину, которую ваша жена любила и которой верила -- как безвестна ни была я прежде; и как женщина, не могу ли я это сказать, которой верили вы сами? Хотя в этом было много чести и очень много удовольствия, но было также и несчастие. Та дружба вернее, где друзья равного звание. Я всегда боялась опасности, и то, чего я боялась, теперь случилось со мной.
   "Теперь я буду защищать себя. Мне кажется, что, услыхав о том, что мне известна помолвка вашей дочери, вы вообразили, что я знала о ней до приезда в Мачинг. Если бы так, то я была бы виновна в том вероломстве, в котором вы обвиняете меня. Я ничего не знала, пока леди Мери не сказала мне накануне моего отъезда из Мачинга. Что она сказала мне, было весьма естественно. Ее мать знала это, а тогда я -- если я могу осмелиться сказать это -- я занимала место ее матери. Но относительно вас, я не могла поступить так скрытно, как могла поступить мать, и тотчас сказала леди Мери, самым решительным образом, что вам следует сообщить об этом.
   "Тогда леди Мери выразила мне свои желание -- не относительно того, чтобы это скрывать долее от вас, потому что сказать вам она желала с таким же нетерпением, как и я -- но чтобы вам сказал мистер Тригир. Не мое дело было поднимать вопрос о годности или непригодности мистера Тригира -- о чем я не могла знать ничего. Я могла, только сказать, что если мистер Тригир тотчас сообщит вам об этом, я буду чувствовать, что исполнила мою обязанность. Мистер Тригир немедленно приехал ко мне, по возвращении моем в Лондон, и согласившись со мною, что вам необходимо сообщить, отправился к вам и сообщил. Во всем этом в чем же была моя вина? Я полагаю, вы поверите мне, но ваша дочь может засвидетельствовать истину каждого слова, написанного мною.
   "Мне кажется вы забрали себе в голову, что я благоприятствовала видам мистера Тригира, и усвоив себе это впечатление, вы держитесь его с обычным вашим упорством. Никогда не было большей ошибки. Я поехала в Мачинг как друг моего дорогого друга; но осталась там по вашей просьбе, как ваш друг. Если бы я была, когда вы пригласили меня остаться, участницей той тайны, я не могла бы добросовестно занимать то положение, в которое вы поставили меня. Если бы я это сделала, я заслужила бы ваше дурное мнение. Теперь же я его не заслужила, и вы осудили меня совершенно несправедливо. Если теперь вы не снимете с меня обвинение, я буду принуждена думать, что я имела ошибочное понятие о вашем характере. Остаюсь, любезный герцог Омниум, искренно вам преданная

М. Финн".

   "Перечитывая мое письмо, я вижу, что должна прибавить еще одно слово. Вам может показаться, что я прошу о возвращении вашей дружбы. Не в этом состоит моя цель. Ни вы не можете забыть, что вы обвинили меня -- ни я. Я желаю только, чтобы вы сказали мне, что вы ошиблись, а я была права. Я должна иметь возможность чувствовать, что разлука между нами произошла от несправедливости, нанесенной мне, а не мною".
   Герцог прочел это письмо несколько раз с пылающими щеками и нахмуренным лбом. По мере того, как письмо продолжалось, и чувство обиды этой женщины выказывалось горячо из ее слов, слова ее становились сильнее и сильнее, так что, наконец, сила их могла почти показаться дерзостью. Если бы слова эти были написаны не тою, которая считала себя обиженной, тогда они, конечно, были бы дерзки. Чувство оскорбление, жгучее убеждение вынесенной несправедливости, оправдывают выражение, которые иначе были бы невыносимы. Герцог чувствовал это, и хотя в ушах его шумело, а лоб был нахмурен, он мог бы простить выражение, если бы только мог поверить доводам. Он понимал каждое слово. Когда она говорила об упорстве, она имела намерение обвинить его в упрямстве. Хотя она слегка коснулась своих услуг, она довольно ясно выразила свои мысли об этом.
   "Я, мистрис Финн, женщина ничто жная, многим помогла вам, герцогу Омниуму; и вот что я получила взамен!" Потом она сказала ему прямо, что если он не сделает того, что для него невозможно было сделать, она переменит свое мнение об его добросовестности! Он старался убедить себя, что ее мнение об его добросовестности для него ничего не значит -- но это ему не удалось. Ее мнение значило для него очень много. Хотя в своем гневе, он решился оттолкнуть ее от себя, он знал, что ее доброе мнение стоит заслужить.
   Против жены его не было написано ни одного слова, которое открыто обвинило бы ее. Каждый намек на нее был исполнен любви. Но все-таки как тяжело было подразумевающееся обвинение! Скрывать тайну от него, отца, признавалось большим проступком -- но жена его знала эту тайну и скрыла ее от него, отца! и потом как неприятно было для него, что кто-нибудь смеет писать к нему об его жене, отнятой от него! Несмотря на ее недостатки, ее имя для него было так священно, что после ее смерти оно никогда не срывалось с его губ, иначе как тихим шопотом про себя, в уединении его комнаты.
   -- Кора, Кора, шептал он так, чтобы сам не мог услыхать этого звука.
   Но теперь эта женщина писала ему о ней свободно, как будто в воспоминании о ней не было ничего священного, благоговейного!
   "Не мое дело поднимать вопрос о годности мистера Тригира". Не было ли всем ясно, что он непригоден, какой же человек может быть непригоднее? Он просил руки девушки, занимавшей первое место после королевских особ, которая обладала всем, которая была хороша собой, знатна, богата, дочь герцога Омниума, у самого его не было ничего!
   Но ему необходимо было, наконец, сообразить тот пункт, о котором она писала ему в таких сильных выражениях. Он старался обсудить все с полным безпристрастием. Он, конечно, осудил ее. Он осудил ее и конечно наказал насколько это было в его власти. И если увидит, что сделал это несправедливо, то, конечно, должен просить у нее прощение. Сообразив все, он должен был признаться, что ее короткость с дядей и его женой была делом их усилий, а не ее. Теперь ему это было неприятно, но это было так. И после всего этого -- когда эта женщина дружелюбно поддалась прихотям его жены -- он напал на нее и оттолкнул бесславно. Все это было справедливо. При мысли об этом, он разгорячился и чувствовал в сердце что-то неприятное. Это конечно была связь! но связь такого рода, что ее можно было разорвать по поводу дурных поступков. Если бы он мог убедить себя, что в деле таком важном, как надзор за его дочерью, мистрис Финн была неверна ему и вступила в заговор против него с недостойным женихом, тогда, тогда... всякая связь должна быть разорвана! Тогда его гнев будет оправдан вполне! Тогда он не мог не оттолкнуть ее! Думая об этом, он был уверен, что она изменила ему! Как велико будет его бесславие, когда он будет принужден сознаться, что она не изменила ему!
   -- Она не должна была пропускать ни одной минуты, говорил он себе безпрестанно: -- ни одной минуты.
   Да, она изменила ему.
   Но она ссылалась на леди Мери. Чрез пять минут -- пять минут несчастных, пять минут, во время которых на лбу его выступил крупный пот, он должен был признаться себе, что ему не нужно никаких ссылок. Он верил ей. Когда он позволил себе думать, что она в заговоре с Тригиром, он был к ней несправедлив. Он отер себе пот со лба и опять повторил слова, которые теперь были его единственным утешением.
   -- Она не должна была пропускать ни одной минуты -- ни одной минуты!
   Таким образом он мог уверить себя, что ему нечего сознаваться в несправедливости. Решив это в уме, он принудил себя отправиться на митинг, где просили его помощи по поводу сложного вопроса о реформе в законах. Герцог старался устремить все свои мысли на это дело; но сквозь все это ему представлялась мистрис Финн, ждавшая ответа на ее письмо. Если он утвердится в своем мнении, что он был прав, тогда нужен ли ответ? Он может только уведомить о получении письма, как это делается в официальной жизни. Он не желает оскорблять ее и еще наказывать. Он охотно взял бы назад наказание, на которое она ропщет, если бы мог сделать это без унижение. Или он может написать как она -- защищать себя всеми силами, ссылаясь на последний сильный довод: "не следовало пропускать ни одной минуты". Но в продолжении корреспонденции, которую это повлечет за собою, было что-то неприятное для его личного достоинства. "Герцог Омниум с сожалением должен сказать в ответ на письмо мистрис Финн, что, по его мнению, ничего хорошего нельзя достигнуть продолжением корреспонденции". Он думал, что в таком роде должен быть его ответ. Но будет ли это справедливою отплатою за заботливость, которую она показала к его дяде, за любовь, которая делала ее терпеливым другом его жены, за благородство ее поведение во многом? Тут его мысли обратились на драгоценности, имевшие громадную ценность -- и еще находившияся в его руках, хотя они принадлежали этой женщине. Они были отказаны ей его дядей, а она упорно отказывалась принять их. Теперь они хранились в кладовой банкиров -- но все-таки находились как бы в его руках. Что он должен теперь делать? До сих пор, может быть раз в полгода, он сообщал ей, что хранит их для нее, а она всегда повторяла, что она никогда не освободит его от этой охраны. Это вошло почти в шутку между ними. Но как он мог шутить с женщиной, с которой поссорился таким образом?
   Не посоветоваться ли ему с леди Кентрип? Он не мог этого сделать без очень прискорбного чувства -- но всякое старание было лучше, чем опасение, что он был несправедлив к той, которая заслужила его хорошее мнение. Без сомнение и леди Кентрип так на это взглянет. И потом он будет в состоянии поддерживать себя уверенностью, что его мнение разделяет женщина, которую свет считает хорошим судьей в таком деле.
   Вернувшись домой, он нашел письмо сына, сообщавшего о выборах в Сильвербридже. В этом письме было что-то такое, смягчившее его сердце к молодому человеку -- или, может быть, что среди разных своих неудовольствий герцог желал найти, по крайней мере, что-нибудь несовсем неприятное. Что его сын и наследник хотел вступит в политическую жизнь с противной с ним стороны -- разумеется, было источником страдание; но если отложить это в сторону, все было сделано довольно приятно, и письмо молодого депутата было написано с добрым чувством. Он ответил на письмо так приятно, как умел.
   "Любезный Сильвербридж, я рад, что ты вступил в Парламент, рад, что тебя выбрал старый городок, хотя мне хотелось бы, чтобы ты решился следовать политике твоей фамилии. Но в такой перемене нет ничего бесславного, и я могу поздравить тебя, как отец должен поздравлять сына, и пожелать тебе долгой жизни и успеха, как законодателю.
   "Есть два, три пункта, о которых я прошу тебя помнить; во-первых, так как ты добровольно взял на себя некоторые обязанности, то ты должен, как честный человек, исполнять их так добросовестно, как если бы получал за них плату. Ты не был обязан искать этого места, но, получив его, ты не можешь пренебрегать работою, связанною с этим местом, не изменив заключенному условию. Молодой член Парламента необходимо должен об этом помнить, а главное, такой член, который еще не приобрел себе известности вне Парламента, потому что для него легко оставаться праздным и небрежным.
   "Потом, я хотел бы, чтобы ты всегда помнил цель, для которой устроен Парламент в этой счастливой и свободной стране; это не для того, чтобы некоторые люди блистали там, чтобы некоторые приобретали власть, и чтобы все тщеславились тем, что нация выбрала их. Мне часто кажется, что некоторые члены Парламента так смотрят на свои успех в жизни, как часто смотрят члены наших коллегий, думая, что их места даны им для их удобств, а не для споспешествование воспитанию или религии. Я знал людей, которые, сделавшись членами Парламента, думали, что достигли собственной цели, а не то, чтобы должны достигать какой-нибудь цели для других. Член Парламента должен чувствовать себя слугою своей страны и, как каждый другой слуга, он должен служить. Если это неприятно ему, он не должен поступать в Парламент. Если упряжь тяготит его, он не должен ее надевать; но если он надел на себя сбрую, то должен везти экипаж. Ты все равно, что сторож твоих сограждан -- чтобы им было хорошо, чтобы они преуспевали, чтобы они хорошо управлялись. а главное, чтобы могли быть свободны. Если ты не можешь считать это твоей обязанностью, ты не должен быть там.
   "Я хотел бы, чтобы ты помнил также, что труд члена Парламента редко может быть блистателен, что привлекательно уже само по себе, и чтобы молодой член считал такой блеск возможным для себя только в отдаленном будущем. Прежде всего ты должен стараться сидеть и слушать, так чтобы формы и методы Парламента могли, так сказать, всосаться в тебя постепенно. Потом, ты должен помнить, что говорить в Парламенте -- очень небольшая часть труда депутатов, так что эту часть он мог бы отложить совсем без малейшего пятна на своей совести. Хороший член Парламента должен быть хорош для комитетов, хорош для того, чтобы составлять и поддерживать Парламент, подавать голос за свою партию, но, главное, за те только меры, которые он считает полезными для своей страны. Постепенно, если ты посвятишь на это твои мысли, а главное твое время, теория законодательства войдет в твою душу, и ты увидишь, что ты почувствуешь невыразимую радость от сознание, что служил твоей стране всеми твоими способностями.
   "Это единственное удовольствие в жизни, которым без примеси мог пользоваться твой любящий отец

"Омниум".

   Написав это письмо, герцог мог на несколько минут забыть о мистрис Финн и найти наслаждение в деле, которым занимался.
   

Глава XVI.
Бедный мальчик.

   Нового депутата от Сильвербриджа, когда он вошел в Парламент принять присягу, поддерживали с правой и левой стороны два твердые старые тори. Монк видел его за несколько минут пред тем -- Монк из всех либералов самый твердый и самый приверженный к герцогу -- поздравил Сильвербриджа с его вступлением в Парламент и выразил в то же время некоторые сожаление.
   -- Я только жалею, что вы не можете быть с нами на другой стороне, сказал он.
   -- Я не могу, сказал молодой лорд.
   -- Я уверен, что только одно добросовестное чувство могло разлучить вас с друзьями вашего отца, сказал старый либерал.
   Они расстались, и депутат от Сильвербриджа был подведен к столу между двумя твердыми ториями.
   О том, что потом было там, мы ничего не скажем. От него не требовалось никаких политических трудов, кроме того, что он помогал часа два наполнять скамейки правительственной стороны. Но мы последуем за ним, когда он вышел из Парламента. Он обещал тотчас из Парламента отправиться на Бельгревский сквер и рассказать все леди Мабели Грекс. Он пришел после семи часов, но леди Мабель и мис Касвери были еще в гостиной.
   -- Была большая суматоха, но я ничего не понял, сказал депутат.
   -- Но вы слышали речи?
   Эти речи говорились по случаю предложение и поддержание адреса.
   -- О, да; Лоптон говорил очень хорошо; речь лорда Джорджа мне не так понравилась. Потом говорил сер-Тимоти Бисвакс, а потом мистер Монк. После этого, когда я увидал, что другие уходят, и я ускользнул.
   -- Будь я член Парламента, я никогда не выходила бы до прекращение заседание, сказала мис Касвери.
   -- Если бы все поступали так, то не на чем было бы сидеть, сказал Сильвербридж.
   -- Настойчивый член всегда найдет место, продолжала старушка.
   -- Я уверена, что лорд Сильвербридж намерен исполнять свою обязанность, сказала Мабель,
   -- О, да; я много думал об этом и намерен попытаться. Пока ненужно будет говорить, я не вижу, почему это может быть легко.
   -- Я рада слышать от вас это! Разумеется, чрез несколько времени вы будете говорит. Мне так хотелось бы слышать вашу первую речь.
   -- Если бы я знал, что вы тут, я уверен, что совсем бы не стал говорить.
   В эту минуту мис Касвери, сказав своей молодой приятельнице, что пора одеваться, и что нельзя терять времени, вышла из комнаты.
   -- Я всегда одеваюсь не более десяти минут, сказала леди Мабель.
   Мис Касвери назвала это вздором, но все-таки ушла. Сделала ли бы она это, если бы, вместо лорда Сильвербриджа, тут был другой молодой человек, в которого леди Мабели не следовало влюбляться, может подлежать сомнению. Но при подобных обстоятельствах, наверно, сама леди Мабель не осталась бы. Она вполне понимала обязанности жизни -- имела свой маленький роман и созналась, что он был сумасброден.
   -- Я надеюсь, что вы будете иметь успех, сказала она, возвращаясь к его парламентским обязанностям.
   -- Не думаю, чтобы я сделал много когда-нибудь. Я никогда не буду таков, как мой отец.
   -- Я не вижу, почему.
   -- Никто никогда не мог сравняться с ним. Я вечно забавляюсь, а он никогда не интересовался удовольствиями.
   -- Вы очень молоды.
   -- Насколько я мог узнать, он и в мои лета был-точно таков, как и теперь. Матушка говорила мне, что задолго до того, как он на ней женился, он все время проводил в Парламенте. Не хотите ли вы прочесть письмо, которое он написал мне, когда узнал, что я выбран.
   Он вынул письмо из кармана и подал леди Мабели.
   -- Он точно думает все, что пишет?
   -- Всегда.
   -- И он действительно надеется, что вы будете трудиться, хотя должны действовать против него.
   -- Это не составляет разницы. Я считаю моего отца прекраснейшим человеком.
   -- Вы сделаете все, что он вам говорит?
   -- Я не думаю... разве по его совету буду молчать. Мне кажется, я сделаю это. Наверно, я буду ничем не лучше других.
   -- Он много говорил с вами об этом?
   -- Нет, он никогда много не говорит. Время-от-времени он читает мне нравоучение или пишет нравоучительное письмо, но ни с кем из нас он никогда не разговаривает.
   -- Как это странно!
   -- Да, он странный. Он как-будто волнуется, когда мы с ним. Его огорчает многое.
   -- Смерть вашей бедной матушки.
   -- Это во-первых, потом многое другое. Мне кажется, ему не понравилось, как я кончил в Оксфорде.
   -- Вы были тогда мальчиком.
   -- Разумеется, я очень жалел -- хотя я ненавидел Оксфорд. Там было ни то, ни сё. Мы могли располагать собой и, вместе с тем, не. могли.
   -- Теперь вы можете располагать собой.
   -- Я полагаю.
   -- Вы должны жениться и сделаться лордом казначейства. Ребенок должен поступать по-детски, вы это знаете.
   -- О, да! А теперь я должен перестать ребячиться. Вы хотите сказать, что я не должен красить дома; так, леди Мабель?
   -- Это и другое. Вы теперь законодатель. То же самое и Поплькорт, вступивший в Палату Лордов, три месяца тому назад.
   -- Другого такого дурака я не знаю. Он даже не сумеет выкрасить и дома.
   -- Он не избранный законодатель, это и составляет всю разницу. Я вполне согласна с тем, что говорит герцог. Лорд Поплькорт зависит не от себя. Ленивец он или негодяй, а должен быть законодателем. Но когда молодой человек поступает в Парламент по своему желанию, как вы, он должен решиться быть полезным.
   -- Я разумеется буду подавать голос с моей партией.
   -- Этого мало; этого очень мало. Если бы вы не интересовались политикой, вы не выбрали бы сами свою сторону.
   Когда она сказала это, она знала, что его уговорил Тригир -- Тригир, обладавший честолюбием, умом и способностью выставлять свое собственное мнение.
   -- Если вы не хотите трудиться для себя, то трудитесь для тех, кто... кто... кто вам друг, сказала она наконец, чувствуя себя не в состоянии сказать ему, чтобы он трудился для тех, кто любит его.
   -- Немногие я думаю интересуются этим.
   -- Ваш отец.
   -- О, да -- мой отец.
   -- И Тригир.
   -- Тригир должен заботиться сам о себе.
   -- А нет ли других? Неужели вы думаете, что мы здесь не интересуемся?
   -- Мис Касвери!
   -- Да, мис Касвери. Она может быть хорошим другом -- и мой отец.
   -- Я не думаю, чтобы лорд Грекс интересовался мною.
   -- Право он интересуется -- и даже очень. И я интересуюсь. Неужели вы думаете, что я не интересуюсь?
   -- Я не вижу почему вам интересоваться этим.
   -- Потому что я по характеру принимаю все горячо. Девушка начинает выезжать в свет так рано, что становится серьезной и степенной, так сказать, гораздо ранее мужчины.
   -- Я всегда находил, что никто не любит так насмехаться как вы, леди Маб.
   -- Я не насмехаюсь над вами теперь, а советую вам приняться за работу как следует мужчине.
   Когда она сказала это, они сидели на одном диване, но не рядом. Когда мис Касвери ушла, лорд Сильвербридж стоял, но он скоро сел на дальний угол дивана и постепенно приближался к ней. Теперь в пылу своей речи, она протянула руку, имея может быть намерение слегка коснуться его рукава, а может быть вовсе не имея намерение касаться его. Но он также протянул руку и овладел ее рукой.
   Она ее отдернула, но не сердито, не торопливо, без всякого волнение. Она сделала это как будто ему было естественно взять ее руку, а ей также естественно отдернуть ее.
   -- Мне остается не более десяти минут, чтобы одеться, сказала она, вставая с своего места.
   -- Если вы скажете, что вы и мы этим интересуетесь, я употреблю все силы.
   При этом объяснение краска покрыла его щеки и лоб.
   -- Я этим интересуюсь -- очень интересуюсь, я сама, сказала леди Мабель, вовсе не покраснев.
   Тут постучались в дверь, и горничная леди Мабели, сунув голову в дверь, объявила, что милорд уже давно в уборной.
   -- Прощайте, лорд Сильвербридж, сказала леди Мабель весело и несколько громче чем было бы необходимо, если бы она не имела намерение, чтобы горничная также слышала.
   "Бедный мальчик!" думала она одеваясь: "бедный мальчик!"
   Потом, когда вечер прошел, она опять сказала себе: "Милый, славный мальчик!"
   Потом она села и задумалась. Как это она такая старуха, а он почти ребенок? Как он был хорош, как далек от самонадеянности, как способен сделаться человеком -- современем! Чего нельзя было ожидать от него, если он будет в хороших руках лет десять! Но в чьих руках? Чем будет она в десять лет, она, уже так хорошо знавшая Лондон и все его принадлежности? А между тем она была по годам так же молода как и он. Она знала, что ему минул двадцать второй год -- и ей. Для нее было бы хорошо, если бы она вышла за него замуж. Она была честолюбива, а этот брак удовлетворил бы ее честолюбие. По вине отца и брата она будет бедна. Этот человек будет богат. Многие, увивавшиеся около нее, были ей противны. Она знала, что из них она не может выбрать мужа, каковы бы ни были их звание и богатство. Она была слишком разборчива, слишком горда, слишком склонна думать, что все должно устроиваться по ее желанию. А это было бы во всех отношениях приятно ей. Хотя он был еще мальчик, но в нем было уже какое-то мужество! Даже и то, что он, схватив ее руку, покраснел за свою смелость, очень подействовало на нее. Как приятно было смотреть на него! Милый, славный мальчик! Любит ли она его! Нет, она знала, что не любит его. Эта мечта прошла. Однако она была уверена, что он ей нравится.
   Но он-то как же? Для нее было бы хорошо сделаться его женой; но хорошо ли для него сделаться ее мужем? Не чувствовала ли она, что для него лучше сделаться вполне взрослым человеком, прежде чем жениться? Может быть; но если она удержится от своего намерение, удержатся ли другие? Если она не закинет приманку, разве не будет других приманок и гораздо худших? Не сделается ли такой мягкий, такой доверчивый юноша и такой выгодный жених добычею каких-нибудь сетей?
   Но может ли она любить его? Она знала, что женщина не должна выходить замуж без любви; но она знала также, что должны быть исключение. Она употребит все силы, чтобы полюбить его. Тот другой должен быть изгнан из ее мыслей. Она будет для него такой женой, что он никогда не узнает, что ему недостает чего-то. Бедный мальчик! Славный, милый мальчик! Он, отправляясь обедать, тоже думал о ней. Из всех девушек, которых он знал, она была интереснее -- и из всех его друзей приятнее. Так как она желает, чтобы он трудился в Палате Общин, он будет трудиться. А что касается любви к ней... ну, разумеется он должен жениться на ком-нибудь, и почему же не на леди Маб?
   

Глава XVII.
Дерби.

   Ньюмаркетский Второй Весенний Митинг к несчастию совпал с сильвербриджскими выборами. Поэтому маиор Тифто был принужден один заботиться об этом деле. "Очень полезная лошадка" как Тифто имел привычку называть долгоногую, тощую клячу, по имени Коалиция, была на этот раз поручена единственному попечению маиора. Но Коалиция потерпела неудачу как все коалиции, и Тифто должен был сообщить своему благородному патрону, что им не повезло. Это было пари в четыреста фунтов, сделанное лордом Сильвербриджем, но по совету Тифто -- и теперь Тифто писал об этом с большой досадой. Его сиятельство был виноват в том, что надбавил два фунта более чем Тифто находил нужным. Пари было проиграно. Не будет ли лорд Сильвербридж так добр, чтобы заплатить мистеру Грину Грифину, и его, Тифто, считать должником в его доле?
   Мы должны сознаться, что неприятный тон маиора происходил столько же и от обиды, которую ему сделали по поводу поездки в Сильвербридж, как и от проигрыша на скачках. В этом маленьком теле было великое сердце, и это сердце было глубоко оскорблено поступком его сиятельства. Тифто чувствовал, что с ним поступили как с лакеем. Пред ним даже не извинились. Ему просто сказали, что он ненужен. Он иногда говорил себе, что знает на которой стороне следует намазывать маслом хлеб. Но в нем была гордость, противоречащая выгодам его ремесла. Может быть ему следует страдать внутренно, когда его оскорбят. Но он не хочет объявлять таким людям как Ниддердель, Долли Лонгстаф и Поплькорт, что он неимеет намерение переносить такие вещи. Ему, конечно, неследовало говорить таким образом при Тригире; он ненавидел и боялся его больше всех на свете. Он знал, что никто так не любил Сильвербриджа как Тригир. Если бы он думал о своих выгодах, вместо того чтобы поддаться гневу, кипевшему в его маленькой груди, он не объявил бы открыто в клубе, что даст понять лорду Сильвербриджу, что не намерен выносить его важничанья. Но это может быть произошло от грога и от того опьянение, которое случается с некоторыми людьми при временных триумфах. Тифто всегда можно заставить одурачить себя, когда его окружали три или четыре знатных человека, разговаривавших с ним как с равным. Он почти объявил, что Коалиция не взяла приза, потому что его, Тифто, не взяли в Сильвербридж.
   -- Тифто чертовски рассержен на вас, сказал Долли Лонгстаф молодому депутату.
   -- Знаю, сказал Сильвербридж, который уже виделся с своим партнером после скачки.
   -- Если вы не позаботитесь, он вас бросит.
   Сильвербридж не очень заботился об этом, зная, что из уст Долли Лонгстафа не всегда выходят мудрые слова. Но он взволновался гораздо более, когда с ним заговорил его друг Тригир.
   -- Желал бы я, чтобы ты знал, что Тифто говорит о тебе за глаза.
   -- Как будто я этим интересуюсь.
   -- Ты должен.
   -- А ты интересуешься тем, что другие говорят о тебе?
   -- Я очень интересуюсь тем что говорят те, с которыми я живу. Я совершенно равнодушен к тому, что Тифто говорит обо мне, потому что у меня нет ничего с ним общего. Но ты с ним связан.
   -- Мы держим только вместе лошадей и больше ничего.
   -- Но это много значит. Дело в том, что он гадкий хвастун, отвратительная гадина.
   Сильвербридж разумеется не сознался, что это правда. Но он чувствовал это и почти раскаявался в своем доверии к Тифто. Но все-таки Первый Министр стоял очень хорошо для Дерби. Он был второй фаворит. Слава быть отчасти владельцем лошади, которая по всей вероятности выиграет приз в Дерби, так много значила для лорда Сильвербриджа, что он не мог решиться рассердиться на Тифто. Нет никакого сомнение, что лошадь своим настоящим состоянием была обязана Тифто, который за несколько дней до скачки проводил большую часть времени возле лошади, только время от времени ездил в Лондон как рыба, выплывающая на поверхность, чтобы подышать воздухом. Лорду
   Сильвербриджу невозможно было разойтись с маиором -- по крайней мере до Итонского митинга.
   Он заплатил за пари, не сделав ни малейшего упрека своему партнеру, но сознавая, что дело шло не как следует. В денежных делах отец его был щедр, но точно ничего не определял. Ему сказали, чтобы он не тратил более двух тысяч фунтов в год, и что для него был дом и в Лондоне, и в деревне. Но ему дали также понять, что всякая просьба о деньгах к мистеру Мортону, если не очень безрассудная, будет исполнена. Торжественное обещание было потребовано от него, чтобы он не имел дела с заимодавцами -- и потом он был пущен в свет. С мистером Мортоном была частая корреспонденция, и он раза два делал замечание об итоге суммы, выплаченной его корреспонденту. Лорд Сильвербридж, никак не воображавший себя расточительным, удивлялся такому быстрому возвышению цифр. Но деньги всегда являлись, и возражение делал только Мортон. Обещание, данное отцу, не прибегать к заимодавцам, соблюдалось добросовестно. Если наличные деньги можно достать без процентов, уж очень должен быть глуп молодой человек, который предпочел бы занимать их за двадцать-пять процентов.
   Настал канун Дербийских скачек, и надо признаться, что молодой лорд был очень доволен важностью предстоящей борьбы. Тифто, отправив свою лошадь в Ипсон, приехал в Лондон отобедать с своим партнером и послушать, что говорили о скачках в Бергардеве. Общество за обедом составляли Сильвербридж, Долли Лонгстаф, Поплькорт и Тифто. Ниддерделя ждали, но он прежде сказал со вздохом, что домашние обязанности удержат его. Леди Ниддердель -- или лучше сказать ее мать -- имела такое влияние на молодого вельможу, что уговорила его ограничить Дербийское дело Дербийским днем. Другого гостя также ожидали, и причину его отсутствия следует объяснить несколько подробно. Лорд Джеральд Паллизер, второй сын герцога, был в то время в Кембриджском университете -- и был также популярен в коллегии Троицы, как его брат в коллегии Христовой Церкви. Как же ему было не видать лошадь брата на скачке. Но, к нссчастию, в этот самый год университетские педанты наложили запрещение на обычай, который, по их мнению, слишком распространился. Последние два года вошло в обыкновение, что кембриджский студент должен ездить в Дерби так же, как и член Парламента. Против этого три или четыре суровых приверженцев дисциплины возвысили голоса -- и в результате вышло то, что ни один молодой человек из коллегии Троицы, не мог ни под каким предлогом получить позволение ехать в Дерби.
   Лорд Джеральд очень громко восставал против запрещение. Сначала он объявил о своем намерении пренебречь запрещением университетского начальства. Разумеется, он будет исключен. Но запрещение само но себе было, по его мнению, так нелепо -- мысль, что он не увидит ма скачке лошадь своего брата, была так сумасбродна, что, по его убеждению, отец не мог рассердиться на него за то, что он будет исключен только поэтому. Но его брат взглянул на это с другой точки зрение. Он помнил, как отец посмотрел на него, когда его исключили из Оксфордского университета, и посоветовал брату обуздать себя. Джеральд должен видеть скачку, но не должен подвергнуться тяжелому гневу, обрушивавшемуся на того, кто не ночует в своей коллегии. Был поезд, отходивший из Кембриджа очень рано, и Джеральд мог поспеть в Лондон во время, чтобы ехать с друзьями на скачку -- а на другом поезде он уедет после обеда и прибудет в Кембридж, прежде чем запрутся ворота коллегии.
   Обед в Бергардене был очень весел. Разумеется, пари за Первого Министра было популярным предметом разговора в этот вечер. Явился Лоптон, человек хорошо известный во всех модных кружках -- парламентских, общественных и скаковых, который был несколько старее своих собеседников на этот раз, но не настолько, чтобы считаться помехою. К ним присоединились также лорд Гласлоф и другие, и много говорили о лошади.
   -- Я эти вещи не скрываю никогда, сказал Тифто.-- Разумеется, эта лошадь ненадежная.
   -- Многие лошади таковы, сказал Лоптон.
   -- Именно, мистер Лоптон. Я хочу сказать только то, что Министр несколько упрям. Но если он захочет, я не думаю, чтобы его могла опередить какая бы то ни было трехгодовалая лошадь в Англии.
   -- На полмили он никогда не опередит Провенс, сказал Гласлоф.
   -- Я говорю о расстоянии дербийских скачек, милорд.
   -- Вещи такого рода никто не может знать, сказал Лоптон.
   -- Я видел его галоп, сказал маленький человечек: -- и мерил сто шаг. Мне кажется, я знаю толк в шагах. Разумеется, я не могу поручиться за лошадь. Он упрям, но если не встретится никаких неблагоприятных обстоятельств, ни одна лошадь не может опередить его. Нет ли здесь кого-нибудь, кто захотел бы держать со мною пари пятнадцать против ста за двойную скачку -- Дерби и Леджер?
   Лоптон тотчас вызвался и пари было записано.
   Это повело к другим пари, и лорд Сильвербридж держал несколько пари за свою лошадь, так что мог проиграть тысячу двести фунтов. Выпитое шампанское привело его в такое волнение, что он готов был держать пари против своей лошади. Но, не смотря на свое волнение, он все-таки сознавал, что позволил себе сделать то, чего хотел избегнуть. Но случай был такой особенный! часто ли случается человеку иметь первую скаковую лошадь в Дерби? Это дело было такое, на которое почти необходимо рисковать деньгами.
   Тифто, ложась спать, был совершенно счастлив. Он прибавила грога к своему шампанскому и не боялся ничего. Если Первый Министр выиграет в Дерби, он, Тифто, будет в состоянии расплатиться со всеми своими долгами, и начать карьеру с деньгами в кармане. За ним останется слава владельца лошади, выигравшей в Дерби.
   Лошадь была записана на его имя. Мысли о громадном успехе толпились в его разгоряченном мозгу. Что не могло быть открыто для него? Парламент! Жокейский клуб! место смотрителя за охотой в каком-нибудь шикарном графстве! Не может ли случиться, что он современем может сделаться великим авторитетом в Англии на счет скачек, скаковых и охотничьих лошадей? Если бы он мог выиграть в Дерби и Леджере, он думал, что Гласлов и Лоптон не станут больше презирать его, что даже Тригир будет говорить с ним, а товарищ его, сын герцога, уже никогда не бросит его.
   Лорд Сильвербридж накупил разных экипажей, карету, четверку гнедых лошадей, упряжь и нанял двух грумов. Об этих покупках он удостоил сказать своему отцу несколько слов.
   -- Теперь все принадлежат к экипажному клубу, сказал сын.
   -- Я никогда не принадлежал, ответил герцог.
   -- Ах! если бы я мог походить на вас!
   Герцог сказал, что он об этом подумает, а потом велел Мортону заплатить за эту новую игрушку. Герцог думал об этом и уверил себя, что править четверней теперь считалось приличным удовольствием для молодых знатных и богатых людей. Сам он этого не понимал. Это казалось ему так же неестественно, как если бы какой-нибудь джентльмен сделался кузнецом и подковывал лошадей для своего удовольствия. Править четверней было трудно. Но тоже самое можно сказать и о гребле. Он знал, что некоторые люди готовы целый день стоять у токарного станка и делать ящички для собственного удовольствия. Он этому не сочувствовал. Но это был факт и на управление четверней смотрели благоприятно. Его тронули слова сына. "Ах, если бы я мог походить на вас!" Он дал позволение; экипаж, лошади, упряжь и грумы сделались собственностью лорда Сильвербриджа, и теперь должны были везти в Ипсом их торжествующего владельца. Упряжь Долли Лонгстафа была послана встретить их на полдороге. Джеральду Паллизеру, приехавшему из Кембриджа в это утро, позволили править первую станцию в вознаграждение за жестокость, сделанную ему университетскими педантами. Тифто с сигарою во рту, в белой шляпе с синей вуалью, в новом светлом сертуке, был счастлив не менее остальных.
   Как эта скачка была выиграна и как Первый Министр и Квуск были побеждены Фишпайфом -- Первый Министр, однако, пришел вторым -- автор настоящего рассказа, не имея на это способности, описать не может. Таковы, однако, были факты, и потом Долли Лонгстаф и лорд Сильвербридж вернулись в Лондон. Возвращение было не так триумфально, хотя молодые люди переносили свою неудачу хорошо. Долли Лонгстаф проиграл "кучу денег", Сильвербридж должен был обратиться в неистощимому Мортону за кое-чем поболее двух тысяч фунтов, хотя он не сомневался, что получит эти деньги непременно, но опасался, что это привлечет особенное внимание его отца. Даже бедный младший брат проиграл фунтов двести, за которыми будет должен сам обратиться к Мортону.
   Но Тифто было прискорбно более, чем всем. Лошадь должна была выиграть. Фишпайфу благоприятствовал такой ряд случайностей, что все это дело казалось чудом. Тифто знал эти обстоятельства по пальцам, и целый день и вечер объяснял их подробно всем, кто хотел слушать его. Он так умел уверить всех, что прежде чем общество оставило скачки, лошадь их стояла первым любимцем для скачек в Леджере. Но Тифто был несчастлив, когда вернулся в Лондон, и не смотря на завтрак, который был великолепен, сидел угрюмо, иногда даже молча в своем веселом наряде.
   -- Скачка была самая несправедливая, сказал Тифто, почти привставая с своего места в коляске, чтобы обратиться к Долли и Сильвербриджу, которые сидели на козлах.
   -- Что за польза говорить об этом, сказал Долли с козел.-- Принимайте побои и не хныкайте.
   -- Все это прекрасно. Я могу принять побои не хуже никого. Но надо же смотреть на причины. Пепермент никогда не ездил так скверно. Не доехал он и до Угла, как я уже пожалел зачем сам не поехал.
   -- Я нахожу, что Пепермент нисколько не виноват, сказал Сильвербридж.
   -- Может быть. Только я думал, что я хороший знаток верховой езды.
   Тут Тифто опять замолчал.
   Но хотя много денег было потеряно и большое разочарование постигло наше общество относительно Дерби, самое вредное и самое прискорбное событие в истории этого дня еще не случилось. Обед был заказан в Бергардене к семи часам -- часом ранее чем было назначено, если бы лорду Джеральду не следовало быть на железной дороге к девяти часам. Полтора часа для обеда, сигара после него, полчаса для того, чтобы доехать до железной дороги -- будет едва достаточно, но из всех людей на свете Долли Лонгстаф был самый неаккуратный. Он приехал не прежде восьми часов, другие приехали не прежде половины восьмого, и за обед сели около восьми. В половине девятого Сильвербридж начал очень тревожиться за брата, и сказал ему, что он должен ехать немедленно. Извозчичий кабриолет уже ждал у дверей, но лорд Джеральд все медлил. Он говорил, что поезд пойдет не прежде половины десятого. Множество людей обедают и тут и там, и не поспеют на станцию к назначенному часу. Старшему брату сделалось очевидно, что Джеральд останется совсем, если его не принудят ехать, наконец, он встал и вытолкнул молодого студента.
   -- Скачи во всю прыть, сказал он извозчику, объяснив ему в чем дело.
   Извозчик сделал что мог, но нельзя доехать из Бергардена, который, как всем известно, недалеко от Сент-Джемской улицы, в улицу Ливерпульскую в десять минут. Когда лорд Джеральд приехал на железную дорогу, поезд ушел. Без десяти минут в десять, молодой человек опять явился в клуб.
   -- Зачем ты не заказал экстренный поезд для себя? воскликнул Сильвербридж.
   -- Мне не хотели дать.
   После этого всем сделалось очевидно, что это более раздражило нашего героя чем его неудача и проигрыш на скачках.
   -- Ни за какие деньги на свете не хотел бы я, чтобы это случилось, сказал старший брат младшему, когда вез его домой.
   -- Если меня выключат, что ж из этого? сказал младший брат, который был не совсем трезв.
   -- После того, что случилось со мною, это сокрушит сердце отца, сказал наследник.
   

Глава XVIII.
Одно из последствий дербийской скачки.

   На следующее утро, около одиннадцати часов, Сильвербридж и его брат завтракали в гостинице в Джерминской улице. Они ночевали в доме на Карльтонской Террасе, но лорд Джеральд сделал это без ведома герцога. Лорд Сильвербридж, ложась в постель, решился сказать об этом герцогу тотчас, но утром у него недостало мужества. Moлодые люди вышли украдкой из дома, и так как в Бергардене завтраков нет, они отправились в гостиницу. Они оба были мрачны, но старший брат грустнее чем младший.
   -- Я отдал бы все на свете, сказал он: -- чтобы ты совсем не приезжал.
   -- Все шло так неудачно!,
   -- За коим чортом ты не поехал, когда я тебе сказал?
   -- Кто мог бы думать, что они будут так аккуратны? На Большой Восточной железной дороге никогда не бывают аккуратны. Это чертовски постыдно. Мне кажется, я сейчас отправляюсь к Гарнеджу и расскажу ему все.
   Гарнедж был наставник лорда Джеральда.
   -- Ты уже бывал замешан в разных шалостях?
   -- Меня запирали несколько, раз, и однажды, когда мне следовало сидеть взаперти, я прямо наткнулся на Гарнеджа на мосту.
   -- Что это за человек?
   -- Прежде был добрый, теперь забрал себе в голову разные причуды. Это он выдумал, чтобы никто из студентов не ездил в Дерби.
   -- Ты просил у него позволение?
   -- Да. А когда я сказал ему о том, что тебе принадлежит Первый Министр, он рассвирепел и объявил, что по этой самой причине я не должен ехать.
   -- Ты мне этого не сказал.
   -- Я решил, что поеду. Я не хотел позволить, чтобы меня считали ребенком.
   Наконец, было решено, что оба брата поедут в Кембридж вместе. Сильвербридж мог вернуться в Лондон в тот же вечер, так чтобы везти свою четверню в Дубки в пятницу -- от этой обязанности не могло его отвлечь даже его горе. Они приехали в Кембридж около трех часов и лорд Сильвербридж тотчас отправился к директору и послал ему свою карточку. Директор Троицы был так важен, что не мог принимать всех, но на этот раз лорду Сильвербриджу посчастливилось. С большим волнением рассказал он в чем дело. Нельзя ли чего-нибудь сделать для уменьшение ярости, которая несомненно обрушится на голову его несчастного брата?
   -- Зачем вы обращаетесь ко мне, сказал директор.-- Из ваших слов видно, что вы знаете, что это зависит от наставника.
   -- Я думал, сер, что если бы вы сказали слово...
   -- Неужели вы думаете, что я должен заступаться за одного человека, да еще имеющего такое звание?
   -- Никто не думает, чтобы это могло значить что-нибудь, но...
   -- Что? спросил директор.
   -- Если бы вы знали моего отца, сер!
   -- Все знают вашего отца, то есть его знает каждый англичанин, хочу я сказать. Разумеется, я знаю вашего отца -- как публичного человека, и знаю, как страна обязана ему.
   -- Да, это так. Но я не это хочу сказать. Если бы вы знали как это... как это... сокрушит его сердце.
   На глазах молодого человека выступили слезы -- и на глазах старика блеснуло тоже что-то похожее на слезу.
   -- Разумеется, это была моя вина. Я уговорил его поехать. Он не имел ни малейшего намерение остаться. Я надеюсь, что вы верите моим словам, сер.
   -- Я верю каждому вашему слову, милорд.
   -- Я наделал шалостей в Оксфорде. Вы вероятно слышали. Это была ужасная глупость. Это очень огорчило моего отца -- очень огорчило. Для него это тяжело, потому что сам он никогда не делал глупостей.
   -- Вам следовало подражать ему.
   Сильвербридж покачал головой.
   -- Или, по крайней мере, не огорчать его.
   -- В том-то и дело. Он примирился с моим делом. Так как я старший сын, я поступил в Парламент и он думает может быть, что все было забыто. Старший сын мне кажется может быть глупее младшего брата.
   Директор не мог не улыбнуться при мысли о том, какой выбран законодатель.
   -- Но если Джеральда выключат, я не знаю как отец это перенесет.
   Слези полились по лицу молодого человека, так-что он был принужден вытереть глаза.
   Директор был очень растроган. Если бы какой-нибудь молодой человек просил бы за себя, это ничего не значило бы для него. Университетская дисциплина находилась не в его руках и он не принял бы во внимание подобных просьб. Он не принял бы во внимание и просьбу брата за брата. Отцу, просящему за сына можно отказать. Но просьба брата, просящего прощение брату из заботливости об отце, была почти непредолима. Но этот человек так давно занимал место, что знал, что подобных просьб никогда принимать не следует. Во-первых, это было не его дело. Он мог только просить одолжение, зная, что такого одолжение делать не следует; и что он менее всех должен просить о таком одолжении, потому что ему менее чем кому-нибудь можно было отказать. Потом самое положение великого государственного человека, которому его приглашали оказать услугу -- положение этого герцога, который был так могуществен, и может опять сделаться могущественным, было против подобного вмешательства. Он знал, что. он охотно сделал бы это и для мистера Джонса и для герцога Омниума. Но если он сделает это, о нем скажут, что он сделал это потому, что это был герцог Омниум. Положение такого рода не допускают снисхождение, потому что снисхождение покажется искательством.
   -- Будь здесь ваш отец, он знал бы, что я вмешиваться не могу.
   -- И моего брата выключат?
   -- Я не знаю всех обстоятельств. По вашим собственным словам это было большое нарушение дисциплины. Сказать по правде, лорд Сильвербридж, мне не следовало совсем говорить с вами об этом.
   -- Вы хотите сказать, что мне не следовало с вами говорить.
   -- Я этого не сказал. И если вы поступили неосторожно, я могу это извинить. Мне хотелось бы услужить вам, но я боюсь, что это зависит не от меня.
   Лорд Сильвербридж простился с директором и ждал у брата, пока тот вернулся от наставника.
   -- Все кончено, сказал он, швырнув свою фуражку и стараясь сохранить спокойный вид: -- я могу уложиться и отправляться -- куда хочу. Он говорит, что не хочет иметь со мною никакого дела. Я спросил его, что я должен делать, а он сказал, что отцу лучше взять меня из коллегии. Я спросил не могу ли я перейти к Маклину.
   -- Кто это Маклин?
   -- Один из других наставников, но скотина только улыбнулся.
   -- Он думал, что ты его поддразниваешь.
   -- Я хотел показать ему, что не намерен допустить его выключить меня. Он сегодня же напишет к отцу. И тебе придется говорить с отцом.
   Да! когда лорд Сильвербридж вернулся в этот же день в Лондон, он очень много думал о разговоре с отцом! До сих пор он еще не мог сказать что-нибудь приятное отцу. В Итоне он всегда был в опале, а из оксфордского университета был выключен. Он ввел Тригира в свою семью, а это может быть более всего наделало хлопот. Он переменил свою политику. Он истратил больше денег чем ему следовало тратить, и теперь в эту самую минуту должен просить большую сумму. Он возил Джеральда в Дерби, а тот чрез это был выключен из университета! и сквозь все это он сознавал, что никакими словами не в состоянии будет дать отцу понять, как глубоко чувствует все это.
   Он не мог решиться говорить с герцогом в этот вечер, а утром за ним прислали прежде чем он встал. Он нашел отца за завтраком. Пред герцогом лежало письмо наставника.
   -- Ты знаешь что-нибудь об этом? спросил герцог очень спокойно.
   -- Джеральд ездил в Дерби и вечером опоздал к поезду.
   -- Мистер Гарнедж пишет, что ему было запрещено ехать на скачки.
   -- Я полагаю так, сер.
   Несколько минут продолжалось молчание.
   -- Ты можешь сесть и завтракать, сказал отец.
   Лорд Сильвербридж сел и налил себе чашку чаю. В комнате слуги не было и он боялся позвонить.
   -- Не нужно ли тебе чего-нибудь? спросил герцог.
   На столе стояло небольшое блюдо с жареной вядчиной и холодная баранина. Сильвербридж, уверяя, что ему ничего не нужно, встал и положил к себе на тарелку холодной баранины. Потом опять наступило молчание, во время которого герцог ел поджареный хлеб и пытался читать газету. Но, скоро отложив ее в сторону, он взял письмо Гарнеджа. Сильвербридж наблюдал за каждым движением отца, медленно разрезывая холодную баранину.
   -- Кажется Джеральда совсем выключат.
   -- Я этого боюсь, сер,
   -- Он воспользовался твоим примером в Оксфорде. Ты уговорил его поехать на эти скачки?
   -- Боюсь, что я.
   -- Хотя ты знал о запрещении?
   -- Я думал, что запрещено только не ночевать.
   -- Он просил позволение ехать в Дерби и получил положительный отказ. Ты это знал?
   Сильвербридж соображал несколько минут. Он не помнил, что он знал и чего не знал. Может быть он питал слабую надежду, что вопрос останется без ответа. Но он увидал по глазам отца, что это невозможно, и вспомнил.
   -- Кажется я знал.
   -- И ты решился рисковать положением твоего брата в жизни и моим счастием, для того чтобы он мог видеть на скачке лошадь, которая отчасти принадлежит тебе?
   -- Я думал, что риска не будет, если он вернется ночевать. Я знаю, что говорить об этом не кчему, но я никогда не был так огорчен. Я готов повеситься хоть сейчас.
   -- Это нелепо и малодушно, сказал герцог.
   Но изъявление огорчение, хотя могло показаться нелепым и малодушным, все-таки тронуло его. Он был строг, потому что не знал насколько уязвляла его строгость.
   -- Это большой удар! другой большой удар! скачки! сборище негодяев и дураков.
   -- Лорд Кентрип был там, сказал лорд Сильвербридж: -- и я видел сер-Тимоти Бисвакса.
   -- Если присутствие сер-Тимоти может быть для тебя приманкой, я право сожалею о тебе. Я ничего более не могу сказать тебе об этом. Ты погубил твоего брата.
   Его еще больше рассердило, что сын упомянул об одном человеке, которого он уважал, и о другом, которого он презирал.
   -- Не говорите этого, сер.
   -- Что же я должен сказать?
   -- Причислите его к посольству, или что-нибудь в этом роде.
   -- Считаешь ли ты возможным, чтобы он мог выдержать какой-нибудь экзамен? Я думаю, что мои дети сведут меня в могилу. Можешь теперь уйти. Вероятно тебе хочется опять на скачки.
   Молодой человек ушел и просидел в своей комнате целый час один. Чем он может утешить отца? Не бросить ли ему скачки, продать свою долю в Первом Министре и Коалиции и прилежно заняться комитетами, прениями, и подачей голосов? Не продать ли ему свой экипаж и читать парламентскую литературу? На одно решился он. Он не поедет в этот день в Дубки. Он решился еще и на другое. Он поедет к леди Мабели Грекс и спросит ее совета. Он так был разогорчен, так растерян, что желал спросить совета у той, на которую мог положиться.
   Он нашел Тифто, Долли Лонгстафа и двух-трех других в конюшнях, откуда должен был выехать экипаж. Они ждали и сердились, что их заставляли ждать. Но объявленное известие было очень грустно.
   -- Вам все равно поехать одному, Долли? сказал он Лонгстафу.
   -- Вы не едете? спросил Долли с выражением героического ужаса.
   -- Нет, я сегодня не поеду.
   -- Что случилось? спросил Поплькорт.
   -- Это немножко неожиданно, сказал маиор.
   -- Да, неожиданно.
   -- Вы бросаете нас?
   -- Не вижу этого. У вас остаются лошади и экипаж.
   -- Да, у нас остаются лошади и экипаж, сказал Долли: -- и я советую отправляться.
   -- Так как вы сами не едете, сказал Тифто Сильвербриджу: -- может быть мне следует править лошадьми.
   -- Долли будет править, сказал лорд.
   -- Да, решительно править буду я, сказал Долли.-- На итонской дороге езда не важная, но человек должен уметь держать возжи.
   Это, разумеется подало повод к сердитым словам, но Сильвербридж не остался слушать их.
   Бедному герцогу не к кому было обратиться за советом и утешением. Когда сын ушел, он взял опять газету и старался читать -- напрасно. Его мысли были слишком растревожены, чтобы заниматься политикой. Он был очень огорчен и несчастием Джеральда, и наклонностью лорда Сильвербриджа к скачкам.
   Но хотя эти горести были тяжелы, были другие еще тяжелее. Леди Кентрип выразила мнение почти в пользу Тригира -- и решительно в пользу мистрис Финн. Ей было объяснено все относительно мистрис Финн, и она сказала герцогу, что по ее мнению мистрис Финн поступила хорошо! Когда герцог, с энергией, вовсе ему несвойственной, сделал вопрос, от ответа на который зависело так много: "следовало ли пропустить хоть одну минуту?" леди Кентрип уведомила его, что ни одной минуты не было пропущено. Мистрис Финн тотчас же устроила, чтобы все дело было передано герцогу надлежащим образом.
   -- Мне кажется, она сделала тоже, что сделала бы я при подобных обстоятельствах, сказала леди Кентрип.
   Если леди Кентрип права, то он должен униженно извиниться пред мистрис Финн. Может быть это было всего досаднее для него.
   

Глава XIX.
Нет, милорд, нет.

   Между двумя и тремя часами, лорд Сильвербридж, несмотря на свое горе, мог позавтракать в клубе. Он был пуст, Бергардеиские посетители отправились на скачки. Когда он сидел и ел холодную ягнятину и пил водку с содовой водой, он принял некоторые намерение, которые, можно было сдержать скорее чем то суровое отречение, на которое он готов был осудить себя утром натощак. Отец его употребил очень сильные выражение против скачек, назвав тех кто бывает там дураками или негодяями. Лорд Сильвербридж находил это преувеличенным. Половина Палаты Общин была в Дерби; но конечно, там были и негодяи и дураки и если он хотел находиться в обществе законодателей, то не мог избегнуть и негодяев и дураков. Он разойдется с маиором так скоро как только может. Он не будет держать пари. С этой-то стороны спорта выказывают себя негодяи и дураки. Зачем держать пари ему, которому провидение дало все что делает жизнь приятной? А четверню его с экипажем отец в некоторой степени одобрил, и он ее удержит, так как должен же иметь какое-нибудь развлечение, но более всего он должен употреблять усилие в Нижней Палате. Он постарается дать отцу приметить, что он оценил его письмо. Он всегда будет в Палате вскоре после четырех часов и останется там -- если возможно пока председатель будет сидеть на своем месте. Он начинал уже чувствовать как ему будет трудно сидеть на этих скамьях. Время покажется ему там гораздо длиннее чем в других местах! непреодолимое желание выскочить оттуда, будет его одолевать. Там были люди, один голос которых был уже для него противен. Ему казалось, что некоторые ораторы, начав свои речи, не остановятся никогда. Он не думал, чтобы мог когда-нибудь найти удовольствие заседать в Палате; но надеялся, что у него достанет мужества исполнять это, хотя это не было приятно. Он начнет сегодня, вместо того чтобы ехать в Дубки.
   Но прежде чем поедет в Палату, он увидится с леди Мабелью Грекс. Здесь может быть не худо упомянуть, что, приняв намерение вести лучшую жизнь, он долго соображал, не лучше ли будет для него жениться. Отец сказал ему однажды, что когда он женится, то дом на Карльтонской Террасе будет принадлежать ему.
   -- Я буду твоим жильцом, если ты захочешь, сказал герцог: -- а если это не поправится твоей жене, я найду другую квартиру.
   Это было сказано в то время грусти и нежности, которое последовало за смертью герцогини. Женитьба остепенит его. Когда он женится, Тифто разумеется исчезнет. Он думал, что действительно ему бы лучше жениться. А если так, кто мог быть милее леди Мабели? Что отец его будет доволен леди Мабелью, он готов был верить. В Англии не было лучше крови. Леди Мабель была известна своим умом, красотой и большим благоразумием.
   Однако он находил и некоторые невыгоды. Леди Мабель, сделавшись его женой, будет выше его, и в некоторой степени возьмет над ним верх. Хотя она была не старее его, но благоразумнее -- и не только благоразумнее, но и энергичнее. Он почти был уверен, что она считает его еще мальчиком. Он думал, что она любила его или полюбит, если он сделает ей предложение, но ее любовь будет отдана ему, как существу низшему. Он уже заботился о своем достоинстве и боялся, что эта прелестная женщина не будет любить его за его собственное достоинство и за его характер.
   А между тем его влечение к ней было так велико, что теперь, в день своего горя, он мог думать только о том утешении, которое найдет в ее обществе.
   -- Вы не в Дубках? сказала она, как только он вошел в гостиную.
   -- Нет, не в Дубках. Лорд Грекс там, я полагаю.
   -- О, да; разумеется. А вы почему не поехали?
   -- Сегодня заседание в Парламенте.
   -- Как добродетельно! Неужели дошло уже до того, что когда в Парламенте заседание, вы всегда будете там.
   -- Я буду вести такой образ жизни. Вы не слыхали о Джеральде?
   -- О вашем брате?
   -- Да -- вы не слыхали?
   -- Ни слова. Надеюсь, что с ним не случилось никакого несчастия?
   -- С ним случилось... ужасное несчастие.
   Он рассказал всю историю. Как Джеральд был задержан в Лондоне, как поехал в Кембридж -- но напрасно; как отец его принял это к сердцу, сказал ему, что он погубил своего брата; и как он, вследствие этого, решился не ездить на скачки.
   -- Потом он сказал, продолжал Сильвербридж: -- что его дети сведут его в могилу.
   -- Это ужасно.
   -- Ужасно.
   -- Но что он хотел этим сказать? спросила леди Мабель, желая услышать что-нибудь о леди Мери и Тригире.
   -- Ну, разумеется, то, что я наделал в Оксфорде, огорчило его; а теперь это происшествие с Джеральдом!
   -- Он не намекал на вашу сестру?
   -- Намекал. Вы слышали все. Вам сказал Тригир.
   -- Он сказал мне кое-что.
   -- Разумеется моему отцу это не нравится.
   -- А вы одобряете?
   -- Нет, сказал Сильвербридж коротко и твердо.
   -- Почему? Вы любите Тригира.
   -- Конечно, я люблю Тригира. Из всех моих друзей я более всех люблю его. У меня только два истинных друга.
   -- Кто же? спросила она, очень понизив голос.
   -- Тригир и вы. Вы это знаете.
   -- Надеялась, сказала она.-- Но если вы так любите Тригира, почему же не хотите, чтобы он сделался мужем вашей сестры?
   -- Я всегда находил, что это не годится.
   -- Но почему же?
   -- Мери должна выйти за человека более знатного.
   -- Дочерям герцога случалось выходить за коммонеров.
   -- Это не то. Я не люблю говорить об этом таким образом. Я знал, что это огорчит моего отца. Тригир не может жениться на. ней. К чему же одобрять то, что невозможно.
   -- Я желала бы узнать вашу сестру. Она... твердого характера?
   -- Очень твердого.
   -- А я не уверена, чтобы вы были тверды.
   -- Нет, сказал он, подумав несколько: -- я не тверд. Но она непохожа ни на Джеральда, ни на меня. Она упрямее.
   -- Может быть не так ветрена?
   -- Да, если вы называете это ветреностью. Я не знаю, ветрен ли я. Будь я влюблен, я остался бы верен.
   -- Уверены ли вы в этом?
   -- Совершенно. Если бы я был истинно влюблен, я не переменился бы. Может быть меня могли бы запугать.
   -- Но она не позволит запугать себя?
   -- Мери? Нет. В том-то и дело. Она будет упорно стоять на этом, если он останется постоянен.
   -- И я на ее месте сделала бы тоже. Где вы найдете молодого человека, который мог бы равняться с Френком Тригиром?
   -- Может быть вы намерены отбить его у бедной Мери.
   -- Нехорошо вам говорить таким образом, лорд Сильвербридж. Френк мне родственник так же как и бы; но я знаю его всю жизнь. И хотя я не желаю отбивать его у вашей сестры, как вы сказали, я люблю его на столько, что понимаю, что всякая любимая им девушка должна остаться ему верна.
   Все, что она сказала до-сих-пор, было очень хорошо, но она впоследствии прибавила несколько слов, которых лучше бы ей не говорить.
   -- Мы с Френком почти нищие.
   -- Какая проклятая вещь деньги! воскликнул лорд Сильвербридж, вскочив с своего места.
   -- Я совсем с вами несогласна. Это вещь очень приятная.
   -- Как человек, имеющий деньги, может знать, любят ли его.
   -- Надо это узнать. Я полагаю, что истинная симпатия существует.
   -- Вы сейчас сказали мне, что вы с Тригиром полюбили бы друг друга, если бы не были оба бедны.
   -- Я не говорила ничего подобного.
   -- И что его надо уступить моей сестре, потому что она будет иметь деньги.
   -- Вы приписываете мне такие слова, которых я не говорила никогда, и такие идеи, которые никогда не приходили мне в голову.
   -- И разумеется я чувствую тоже самое. Я желал бы, чтобы у вас было много денег.
   -- Вы очень добры, но почему?
   -- Я сам не могу объяснить хорошенько, сказал он, покраснев по своему обыкновению: -- наверно, это не составило бы никакой разницы.
   -- Для меня это составило бы большую разницу. Теперь же, не имея ничего и зная, что папа и Персиваль каждый день запутывают дела, я принуждена надеяться, что когда-нибудь выйду за человека достаточного.
   -- Я полагаю так, сказал он, все краснея, но и нахмурившись в тоже время.
   -- Вы видите, я могу быть очень откровенна с истинным другом. Но я уверена в том, что никогда не выйду за человека, которого не люблю. Но так как я не могу выйти за человека бедного, то и не намерена влюбляться в бедного.
   -- Но вы намерены влюбиться в богатого?
   -- Это еще я посмотрю, лорд Сильвербридж. Во всяком случае богатый человек прежде должен сам в меня влюбиться. Если вы знаете кого-нибудь, вы не должны говорить ему, чтобы он был уверен в себе только потому, что у него хороший доход.
   -- Вот Поплькорт сам себе хозяин, и хотя дурак, умеет сохранять свои деньги.
   -- Мне не нужно дурака. Вы должны приискать мне кого-нибудь получше Поплькорта.
   -- Что вы скажете о Долли Лонгстафе?
   -- Он годился бы, только он не захочет навязать на себя труд сделать предложение и жениться,
   -- Или Гласлоф?
   -- Я боюсь, что он сердит и не позволит мне поступать по своему.
   -- Я могу предложить еще только одного; но вы за него не пойдете.
   -- Так уж лучше не упоминать о нем. Зачем наполнять список невозможностями.
   -- Я хотел предложить... самого себя.
   -- Вы принадлежите к числу невозможных.
   -- Почему, леди Маб?
   -- По двадцати причинам. Вы слишком молоды и обязаны слушаться вашего отца, и связаны с Парламентом по крайней-мере еще лет десять. И вообще это не годится по многим важным причинам.
   -- Верно я недостаточно нравлюсь вам?
   -- Какой вопрос! Нет, милорд, нет. Вот это вы можете назвать ответом. Не притворяйтесь обиженным, а то я над вами посмеюсь. Если вы можете шутить, то, конечно, могу и я.
   -- Я не вижу в этом никакой шутки.
   -- А я вижу. Что если я скажу напротив: О, лорд Сильвербридж, вы делаете мне большую честь! Ни к кому на свете я так не привязана, как к вам. Придется ли это вам по вкусу?
   -- Вполне.
   -- Но это не придется по вкусу мне. Вот папа. Не бегите же.
   -- Уже шестой час, сказал законодатель: -- а я имел намерение быть в Палате более часа тому назад. Прощайте. Передайте мою любовь мис Касвери.
   -- Непременно. Мис Касвери ваш самый преданный друг. Не привезете ли вы ко мне вашу сестру когда-нибудь?
   -- Когда она приедет в Лондон, привезу.
   -- Мне бы так хотелось познакомиться с нею. Прощайте.
   Торопясь в Палату на извозчике, лорд Сильвербридж опасался, что если леди Мабель и примет его предложение, то только для того, чтобы сделаться герцогиней Омниум. Он думал, что она могла бы и теперь принять его предложение, если бы захотела. Он говорил довольно ясно. Но она смеялась над ним. Он чувствовал, что если бы она любила его, то ей следовало бы чувствовать тот женственный трепет, то сомнение, ту нерешимость в полупризнании, о которых он читал в романах, и которых его собственный инстинкт заставлял его желать. Но в ней не было ни трепета, ни нерешительности. "Нет, милорд, нет", сказала она, когда он спросил ее прямо, правится ли он ей. "Нет, милорд, нет" не отказ, заключавшийся в этих словах, был неприятен ему. Он думал, что если он возобновит свое предложение в обычных формах, она примет его. По зачем в ее словах и обращении было совершенное отсутствие трепета? Он краснел, колебался и чувствовал, что не знает, какие употребить выражение. Если бы с нею было тоже, тогда он бы схватил ее в объятия и поклялся, что никогда, никогда, никогда не будет он любить никого кроме нее.
   Он действительно видел все в настоящем свете. Хотя бы она даже и вздумала выйти за него, если бы он возобновил свою просьбу, она никогда не подчинилась бы ему, так как он желал бы от девушки любимой им. Она была выше его во всем, и каждое слово, произнесенное между ними, показывало это. Но как она была прелестна -- на сколько она была прелестнее всех кого он видел!
   Он сидел на высокой скамейке позади Тимоти Бисвакса и сер-Орланда Дрота, слушая, или делая вид, что слушает речи двух или трех членов о сахаре, и думая обо всем этом до половины восьмого -- а потом отправился обедать с гордым сознанием выполненной обязанности. Он льстил себя мыслью, что формы и методы Парламента всасывались в него постепенно -- как желал его отец. Теория законодательства входила в его ум. Благосостояние нации зависело главным образом от сахара. Но он думал, что его собственное благосостояние должно зависеть от обладание Мабелью Грекс.
   

Глава XX.
Когда он явится опять?

   Леди Мабель, когда ее молодой поклонник оставил ее, была на время освобождена от необходимости думать о нем, ее отцом. Он вернулся из Дубков в весьма дурном расположении духа. С лордом Грексом очень дурно поступил сын, которого он ненавидел больше всего на свете. На скачках в Дерби он выиграл большую сумму, которая в то время привела его в восторг, потому что он очень нуждался в деньгах. Но теперь он узнал, что его сын и наследник проиграл больше чем он выиграл и ему предложили употребить выигрыш на уплату проигрыша Персиваля. Граф ни минуты не стал бы слушать о таком способе устраивать дела, если бы мог. Но он недавно условился с сыном об уничто жении прав относительно укрепленного имение, за что должен был выплатить деньги лорду Персивалю. Денег этих он до сих пор не уплатил и поэтому принужден был согласиться. Это было очень неприятно графу. Он вернулся домой не в духе и насказал дочери много неприятного.
   -- Вы знаете, папа, что если бы я могла сделать что-нибудь, то сделала бы.
   Это она ответила на угрозу, которую он прежде часто делал и теперь повторил -- совсем освободиться от дома на Бельгревском сквере. Сделав эту угрозу, он не посовестился сказать ей, что дом этот содержится только для нее.
   -- Я не вижу за коим чортом ты не выходишь замуж. Ты должна же выйти рано или поздно.
   Дочери не могло быть приятно слышать это от отца.
   -- Это может случиться или нет, сказала она.-- Если вы хотите, чтобы я подписала что-нибудь, я подпишу -- ее уже заставляли подписывать бумаги или другими словами отказаться от своих прав -- но это вы должны предоставить мне самой.
   Тогда он насказал ей очень неприятных вещей.
   Они вместе обедали в гостях, разумеется со всею роскошью, какую может доставить богатство. Прекрасный экипаж отвез их на ближайший сквер, такой экипаж как прилично иметь графу. Она была одета великолепно, как прилично дочери графа, а на нем сияла звезда, пожалованная ему признательным министром его государыни в отплату за поддержку в Парламенте. Никто, смотревший на них, не мог бы воображать, что такой отец мог сказать такой дочери, что она должна выйти замуж, чтобы не мешать ему, что незамужняя она ему в тягость.
   За обедом она была очень весела. Быть веселой была привычкой -- мы можем почти сказать делом -- ее жизни. Ей случилось сидеть между сер-Тимоти Бисваксом, который в то время был очень важный человек, и тем самым Долли Лонгстафом, которого Сильвербридж иронически предложил как приличного для нее жениха.
   -- Лорд Сильвербридж ваш родственник? спросил сер-Тимоти.
   -- Очень дальний.
   -- Вы знаете, он перешел к нам. Это такое торжество.
   -- С огорчением слышу это.
   Это, однако, как читателю известно, была ложь.
   -- С огорчением! сказал сер-Тимоти.-- Дочери лорда Грекса следует принадлежать к консервативной партии.
   -- О, да; я принадлежу к консервативной партии, потому что родилась дочерью консерватора. Я нахожу, что в политике люди должны оставаться такими как родились -- если только они не считают себя мудрецами. Когда человек сделается государственным сановником, разумеется, он может переходить туда и сюда.
   -- Надеюсь, что это намек не на меня, леди Мабель.
   -- Конечно нет, я не настолько сведуща в политике, чтобы позволят себе личности.
   Это, однако, опять было несовсем справедливо.
   -- Я очень уважаю герцога, и мне жаль, что сын его огорчил. Вы любите герцога?
   -- Да, отчасти. Это человек вполне достойный уважение, и был хорошим общественным слугой.
   -- Весь наш кружок разорился, заговорил Долли о скачках.
   -- Кто же составляет ваш кружок, мистер Лонгстаф?
   -- Во-первых я сам.
   -- Я так полагаю.
   -- Я ужасно разорен. Потом Персиваль.
   -- Надеюсь, что он не много проиграл. Разумеется вам известно, что он мне брат.
   -- Это так. Ну, он проиграл очень много. Потом Сильвербридж и Тифто. Может быть вы не знаете Тифто?
   -- Я не имею удовольствия знать мистера Тифто.
   -- Он маиор. Мне кажется, вам понравится маиор Тифто. Он помощник в скачках Сильвербриджа. Вам надо бы познакомиться с Тифто. И Тригир почти все потерял.
   -- Мистер Тригир! Френк Тригир!
   -- Мне сказали, что он имел очень тяжелые потери. Надеюсь, что он не друг вам, леди Мабель.
   -- Напротив, он друг очень дорогой и родственник.
   -- Вы знаете, что он неразлучен с Сильвербриджем.
   -- Я не могу поверить, чтобы мистер Тригир потерял деньги.
   -- Надеюсь, что он не потерял. Я потерял. Желал бы, чтобы кто-нибудь заступился за меня и сказал, что это невозможно,
   -- Но мистер Тригир ведет совсем не такой образ жизни. Я могу понять, что лорд Сильвербридж или Персиваль потеряли деньги.
   -- Или я?
   -- Иди вы, если вы сами это говорите.
   -- Или Тифто?
   -- Я ничего не знаю о мистере Тифто.
   -- Маиоре Тифто.
   -- Или маиоре Тифто, не все ли это равно?
   -- Разумеется. Мы люди низшего разряда можем проигрывать деньги как хотим, но человек, который может смотреть так умно как мистер Тригир, должен выигрывать всегда.
   -- Я вам сейчас сказала, что он мой друг.
   -- Но разве вы не находите, что он смотрит умно?
   Действительно не могло быть сомнение в том, что Тригир, когда ему не нравилось общество, мог показывать это выражением своего лица; и, вероятно, делал это в присутствии мистера Адольфуса Лонгстафа.
   -- Скажите правду, леди Мабель; не смотрит ли он самонадеянно иногда?
   -- Он всегда смотрит так как будто понимает то о чем говорит, а это могут сказать не многие.
   -- Разумеется, он гораздо умнее меня. Я это знаю. Но я не нахожу, чтобы он был так умен как смотрит, "или вы так глупы" вот что вам теперь надо сказать.
   -- Иногда, мистер Лонгстаф, я отказываю себе в удовольствии говорить что думаю.
   Когда разговор прекратился, она рассердилась на себя за ту энергию, с какою выражалась о Тригире. Этот мистер Лонгстаф, по ее мнению, был способен пересказать в клубе все, что она говорила. Но ей было неприятно то, что она слышала о своем друге. Она знала, что он более всех должен был удерживаться от подобных глупостей. Те другие, так сказать, имели право дурачить себя. Казалось так естественно, чтобы молодые люди одного сословия с нею тратили свое состояние и портили свою репутацию всякими сумасбродствами! Отец ее делал это и она никогда не осмеливалась надеяться, что ее брат не последует примеру отца. Но Тригир, если поддастся таким глупостям, скоро полетит стремглав в яму, из которой не выкарабкается. А если он упадет, она знала себя и сознавала, что не будет в состоянии преодолеть, и даже скрыть огорчение, которое это причинит ей. Пока он будет стоять хорошо в глазах света, она способна притворяться равнодушной. Но если он полетит в какую-нибудь бездонную пропасть несчастия, тогда она только может броситься туда вслед за ним. Она может смотреть как он женится, улыбаться и даже может быть полюбить его жену. И она может также выйти замуж, и заставить своего мужа думать, что у него любящая жена. Но если Френк умрет, тогда она упадет на его тело как-будто всем на свете было известно, что он ее возлюбленный. Теперь когда она услыхала, что он держал пари и неудачно, ею овладело нечто похожее на это чувство. Она не могла преодолеть себя на столько, чтобы выказать полное равнодушие. Она сказала, что не верит этому, но она верила. Было так естественно, что Тригир поступил как те, с которыми он жил! но это несчастие будет для него так ужасно -- так невознаградимо! Читатель может узнать теперь же, что это было несправедливо.
   После обеда она отправилась домой одна. Потом она должна была ехать в гости опять; и бедная мис Касвери была уже одета, чтобы ехать с нею; но мис Касвери предпочла бы лечь спать, вместе того чтобы ехать на большой бал к мистрис Монтакют-Джонс. Она была в своей спальне, когда леди Мабель пришла к ней.
   -- Я рада, что вы одни, сказала она: -- потому что желаю говорить с вами.
   -- Что-нибудь случилось нехорошее?
   -- Все нехорошо. Папа говорит, что он должен оставить этот дом.
   -- Он говорит это почти всегда, когда возвращается со скачек, и очень часто, когда возвращается из клуба.
   -- Персиваль проиграл очень много.
   -- Я не думаю, чтобы милорд стеснил себя для вашего брата.
   -- Я не могу объяснить, но есть какие-то ужасные денежные усложнение. И вам, и мне тяжело.
   -- Кто я-то? сказала мис Касвери.
   -- Самый нежнейший друг, какого когда либо имела бедная девушка. Это тяжело и для вас -- и для меня. Я отказалась от всего -- а какую пользу сделала я?
   -- Это тяжело, душа моя.
   -- Но мне это все равно. Это тянется так давно, что поневоле привыкаешь.
   -- Что же это?
   -- Ах, да! что же это? Как мне вам сказать?
   -- Конечно, мне вы можете сказать, сказала старушка, протягивая руку, чтобы погладить по руке молодую девушку.
   -- Я не могу сказать никому другому, я уверена в том. Френк Тригир начал проигрывать -- как все они.
   -- Кто это говорит?
   -- Он проиграл большую сумму на этих скачках. Возле меня за обедом сидел один из тех дураков, которых встречаешь везде, и сказал мне это. Он принадлежит к бергарденскому кружку и, разумеется, знает все.
   -- Сказал он сколько?
   -- Как он заплатит сколько бы то ни было? Это хуже всего. Человек, считающий постыдным принять денежный подарок, не совестится пускать в ход все хитрости своего ума, чтобы отнять от своего приятеля все, в картах или на скачках! и они считают себя благородными джентльменами! Настоящий джентльмен никогда не должен иметь надобности вынимать деньги из чужого кармана -- никогда не должен вовсе думать о деньгах.
   -- Я не знаю, как этого избегнуть, душа моя. И вы должны думать о деньгах.
   -- Да -- и я должна думать, и думаю, но поэтому я не могу назваться джентльменом.
   -- Нет, душа моя, вы леди.
   -- Вы знаете, что я хочу сказать, я могу иметь чувства джентльмена не хуже самого лучшего мужчины; а я не имею их; но я никогда не унижала себя до постыдной игры деньгами. Теперь я скажу вам кое-что другое.
   -- Что? Вы пугаете меня, смотря таким образом.
   -- Можете пугаться, потому что, если случится кое-что, я скоро буду в состоянии совсем обойтись без вас. Его королевское высочество лорд Сильвербридж...
   -- Что вы хотите сказать, Мабель?
   -- По крайней мере, он первый после королевских высочеств и поизящнее многих из них. Ну, его светлейшее высочество, наследник герцога Омниума сделал мне несказанную честь -- предложил выйти за него.
   -- Нет!
   -- Можете говорить нет. И сказать по правде, он предложение не делал.
   -- Так зачем же вы это сказали?
   -- Я не нахожу, чтобы он предложение сделал, но дал мне понять, что он сделает, если я подам ему надежду.
   -- Он действительно имеет намерение?
   -- Да; бедный мальчик; действительно. Одно слово, один взгляд -- и он упал бы на колени. Он спросил меня, нравится ли он мне. Что вы думаете сделала я?
   -- Что вы сделали?
   -- Я пощадила его, просто из христианского сострадание! Я сказала себе: "Люби своего ближнего. Не будь эгоистка. Поступи с ним так, как хотела бы, чтобы он поступил с тобой, то есть думай об его счастии". Хотя он был в моих сетях, я выпустила его. Попаду ли я на небо за это?
   -- Я не знаю, сказала мис Касвери, которая так была взволнована этим известием, что была не в состоянии прийти к какому-нибудь мнению о возбужденном вопросе.
   -- Или не попаду ли я скорее в другое место? От скольких затруднений избавила бы я моего отца! Какого друга доставила бы я Персивалю! Как много могла бы я сделать для Френка! И какой женой была бы я для него!
   -- Я думаю!
   -- У него не будет другой такой, а он наверно скоро женится. Он сделается добычей чьей-нибудь, он и моей был бы добычей. Но кто другая обращалась бы с ним так хорошо?
   -- Не могу слышать, чтобы вы говорили о себе таким образом.
   -- Но это справедливо. Я знаю, на какой девушке он должен жениться. Во-первых, она должна быть двумя годами моложе, и четырьмя годами свежее. Она должна не только любить его, но и обожать. Как хорошо вижу я ее! У нее должны быть белокурые волосы, блестящие зеленоватосерые глаза, нежнейший цвет лица, прелестнейшие ямочки -- она должна быть на два дюйма ниже меня, и восторг ее жизни должен состоять в том, чтобы цепляться обеими руками за его руку. Она должна находить, что ее Сильвербридж земной Аполлон. Для меня он немножко сумасбродный, но очень, очень приятного характера молодой человек, нисколько непохожий на мифологического бога; если бы я думала, что он найдет свежую молодую девушку с ямочками, я воздержалась бы.
   -- Если он имеет серьезное намерение, сказала мис Касвери, оставляя без внимание все эти шутки и думая о главном: -- он опять повторит.
   -- Он говорил совершенно серьезно.
   -- Так он повторит.
   -- Не думаю, сказала леди Мабель: -- я сказала ему, что я слишком для него стара и старалась поднять его на смех. Ему это не нравится. Он спасся, и современем это поймет.
   -- Но если он повторит?
   -- Я опять его не пощажу; нет; нет, я этого не сделаю два раза! И один раз мне было это трудно, потому что я почти люблю его! Многие так мне противны, что одна мысль о браке с ними внушает мне мысль о самоубийстве.
   -- О, Мабель!
   -- Но он так мил, как роза. Будь я его сестра, или служанка, или собака, я была бы предана ему. Его благосостояние, его успехи и его имя были бы для меня всем.
   -- Так именно должна чувствовать жена.
   -- Но я никогда не могла бы считать его выше себя, а это должна чувствовать жена. Подумайте, какая разница между этими молодыми людьми! Не смотрите же на меня таким образом. Я не часто высказываюсь, и наверно буду когда-нибудь герцогиней Омниум.
   Она поцеловала своего друга и пошла в свою комнату.
   

Глава XXI.
Сер-Тимоти Бисвакс.

   Последнее время в стране сделалась реакция в пользу консерваторов, вызванная старанием и умением господ, принадлежавших к этой партии, но отчасти также ошибками и ссорами их противников. Что эти противники люди деятельные и энергичные будут ошибаться и ссориться, можно-было ожидать. Такие ошибки и ссоры всегда бывали с-тех-пор, как политика и религие существуют. Когда люди не делают ничего, как же произойдут несогласия? Когда люди делают много, как же несогласиям не быть? Тридцать человек могут сидеть спокойно и походить друг на друга, как две капли воды. Но заставьте тридцать человек бежать взапуски, и каждый примет различный вид. Не делая ничего, вы не можете ничего и сделать дурно. А заставьте тех, кто не делает ничего, сделать что-нибудь, и они тоже будут ошибаться и ссориться.
   Надо еще удивляться, что в либеральной партии достает достаточно согласия, для того чтобы ввести какую-нибудь реформу. Либеральная партия в британской политике спотыкалась и наконец упала. И теперь произошла реакция в пользу консерваторов! Многие из либеральных избирателей в стране изменили своим старым политическим убеждениям. В результате вышло то, что лорд Дрёммопд был первым министром в палате лордов, а сер-Тимоти Бисвакс, главным лицом в Нижней Палате.
   Нельзя опровергать, что сер-Тимоти Бисвакс, как политик, имел свои хорошие стороны. Он был трудолюбив, терпелив, дальновиден, умен, мужествен и решителен. Задолго до того, как получил место в Парламенте, когда еще он просто прокладывал себе путь к вероятности получить место, приобретая известность в адвокатуре, он решил, что сделается более чем генеральным адвокатом, более чем судьей -- более чем главным судьей; но во всяком случае чем-нибудь другим. Этой цели он почти достигнул, и надо сознаться, что его побуждало благородное и мужественное честолюбие. Но в характере сер-Тимоти, как государственного человека, были недостатки. Он не имел никакого понятия о необходимости или бесполезности всякой меры относительно благосостояние страны. Можно было даже сказать, что все подобные идеи казались ему нелепыми, а то обстоятельство, что этих идей придерживаются его друзья и приверженцы, казалось ему неудобством. Он не был согласен с теми, которые уверяют будто Парламент собрание мехов, которые надуваются и пыхтят, для того чтобы надоедать честным людям. Но для него Парламент был местом прений, где посредством большинства, а не другими средствами, он -- или другой -- мог сделаться великим человеком. Только посредством Парламента мог такой человек, как он, сделаться человеком главным. И эта польза Парламента, и для него самого, и для других, столько лет была присуща его уму, что поддержка учреждение для подобной цели, не казалась ему нелепою. Парламент был клуб такой выгодный по существу своему, что все англичане желали к нему принадлежать, те, которым это удалось, считались сливками земли. Те, которые имели в нем первенство, были сливками самыми густыми. А те двое, которых выбирали в начальники двух партий, имели в своей организации более сливок чем все другие. Но тот, который мог быть начальником сильнейшей партии, и который поэтому, согласно устройству, преобладающему в стране, имеет власть делать герцогов и жаловать Подвязку и назначать епископов, тот, который, достигнув первого места, приобретет право унижать всех, и друзей и врагов, тот, по мнению сер-Тимоти, достигнет сливочного элизиума, которого нельзя найти ни в каком другом положении на поверхности земной. Никто не был так горячо привязан к парламентскому правлению, как сер-Тимоти Бисвакс; но я не думаю, чтобы он когда-нибудь очень заботился о законодательстве.
   Умение управлять Парламентом было его сильной стороной. Там есть различные скалы, на которых люди разбивали свои челноки, пытаясь успешно войти в пристань парламентского управление. Вот великий сенатор уверяет себя, что лично он не будет иметь ни друзей, ни врагов. Он имеет в виду только свою страну и ее благосостояние. В его груди горит огонь патриотизма, а пред собою он видит примеры всех прошлых времен. Он знает, что может быть справедлив, он учит себя красноречию и усиливается поступать благоразумно. Но он не хочет снискивать расположение; и наконец в великом уединении, хотя тесно окруженный теми, чью любовь он пренебрег приобрести -- он сокрушит свое сердце.
   Вот другой, кто, видя несчастие этого великого человека, говорит себе, что патриотизм, здравый смысл, трудолюбие и красноречие будут для него недостаточны, если он сам не может быть любим. Для того, чтобы делать великие вещи, человек должен иметь много приверженцев, и чтобы достигать своей цели, он должен быть популярен. Вот он и улыбается и учится необходимым хитростям. Он предан вполне и своей стране и своим друзьям -- но прежде своим друзьям. Он тоже должен быть красноречив и сведущ в Парламентских обычаях; должен быть благоразумен и прилежен; но во всем, что он делает, и во всем, что он говорит, он должен прежде всего изучать свою партию. На время все идет для него хорошо -- но он слишком крепко запер дверь своего элизиума. Находящиеся вне его постепенно становятся сильнее, чем его друзья внутри и он падает. Но нельзя ли иногда отворять дверь для того, кто не принадлежит к партии, так чтобы внешняя сила уменьшилась? Мы знаем, как силен натиск воды, и как опасность можно отвлечь, сделав отверстие для истока. Вот и является государственный человек, сознающийся себе, что он будет доступен. Что, как государственный человек он будет иметь врагов, это разумеется само собой. Против умеренных врагов он сумеет отстоять свое. Но когда является крат необыкновенно сильный, чрезвычайно враждебный, тогда этому человеку он откроет свое сердце. Он переманит в свой лагерь всякого врага, которого стоит подкупить. Это тоже удавалось; но есть возмездие. Добросовестность сановников, приобретенных таким образом, должна быть подозрительна. Человек, говоривший о вас колкости, никогда не будет покорно сидеть у ваших ног, да и ваши давнишние друзья не долго будут переносить превосходство подобных прозелитов.
   Все эти опасности сер-Тимоти видел и изучил и надеялся что для каждого у него есть противоядие. Любовь не может сделать всего, страх может сделать больше. Страх признает превосходство, любовь желает равенства. Любовь возбуждается оказанной пользой и означает признательность, которая, как всем нам известно, слаба. Но надежда, относящаяся к будущей пользе, самое сильное из наших чувств. А в глубинах сердца сер-Тимоти были скрыты парламентские доктрины, даже еще важнее этих. Только тот государственный человек падет, который много делает, но таким образом он наносит вред многим. Тот государственный человек, который ничего не делает, долее остается на своем месте и не наносит вреда никому. Сер-Тимоти скоро узнал, что дело за которое он взялся, требовало всей ловкости искусного фокусника. Он должен знать такие удивительные фокусы, чтобы даже те, которые сидят ближе всех к нему, не могли знать, как делаются эти фокусы.
   Об исполнительных или законодательных делах страны, он заботился мало. Одно должно быть предоставлено тем людям, которые любят трудиться; другого должно быть очень мало, а если возможно ничего. Но Парламентом -- и своей партией управлять надо. Значение патриотизма он не знал; немногие может быть знают что-нибудь более того, что им было бы, приятно поколотить русских или одержать верх над американцами в рыбных ловлях или на границах. Но сер-Тимоти изобрел псевдо-патриотическую фокусническую фразеологию, которую никто не понимал, но которою все восхищались. Его честолюбие состояло в том, чтобы его считали самым дальновидным и талантливым, человеком в его партии. Он сам знал, что он талантлив. Но он мог казаться дальновидным и талантливым только делая и говоря то, чего никто не мог понять. Фокусы, когда фокусами не считаются, могут производить большой эфект.
   Конечно, большая часть могущества сер-Тиноти происходила от его похвального трудолюбия. Хотя он не заботился о составлении законов, хотя ничего не понимал в финансах, хотя бросил свои юридические занятия, все-таки он трудился усиленно. И потому, что он трудился больше в одном особенном направлении, чем другие вокруг него, он мог предводить ими. Управление партией само по себе очень большое дело; и если к этому прибавить управление Палатой Общин, у человека довольно дела на руках, даже если бы он вполне пренебрегал обыкновенными занятиями государственного человека. Люди, окружающие сер-Тимоти, любили свою партию; но это по большей части были люди, не решавшиеся сами двигать колесо, как он. Будь между ними какое-нибудь великое светило, какой-нибудь Питт или Пиль, сер-Тимоти вероятно сделался бы генеральным адвокатом и составил бы себе карьеру в суде. Но ни Питта, ни Пиля не было, и он увидал возможность успеха для себя. Он изучил обычаи членов. Он освоился с парламентскими обычаями. Он выказал себя готовым во всякое время сражаться за ту партию, к которой присоединился. А никто не умел так хорошо, как сер-Тимоти сделать из простой законодательной попытки сильную борьбу партий. Он так усовершенствовался в своих фокусах, что никто не мог их разобрать, и принял вид такой постоянной серьезности, что многие молодые члены думали, будто сер-Тимоти родился для того, чтобы быть царем.
   Конечно, были некоторые между его старейшими приверженцами, которых тяготило их рабство. В Верхней Палате были лорды, а в Нижней -- сыновья лордов -- которым старинная родословная могла внушить достаточную гордость -- с неудовольствием признававшие сер-Тимоти своим властелином. Конечно, он трудился очень усиленно, и трудился для них. Конечно, он умел трудиться, а они не умели. Между ними не было никого другого, которому можно было бы передать предводительство. Все-таки это было им неприятно -- а может быть, и немножко стыдно.
   Это происходило отчасти оттого, что во время последних генеральных выборов произошла реакция. Министерство имело большинство, но очень уменьшившееся. Прежние либеральные избиратели вернулись к выражению своих истинных чувств. Такие перемены часто случаются в политике; но в настоящую минуту все говорили, что все это ускорилось чувством в стране, что сер-Тимоти не совсем такой предводитель партии, какой нужен стране.
   

Глава XXII.
Герцог в своем кабинете.

   Весьма естественно, что в такое время, когда успех больший, чем ожидали, вознаградил усилия либералов, когда было приобретено несколько десятков неожиданных голосов, предводители этой партии принуждены были осмотреться и сообразить, как лучше воспользоваться этими хорошими вещами. В феврале они, конечно, не ожидали, что будут призваны к власти в течении настоящей сессии. Может быть, они не ожидали этого и теперь. Консервативное большинство все еще существовало -- хотя очень небольшое. Но сила меньшинства заключалась не в том, что большинство против них было небольшое, но что оно уменьшалось. Как быстро увеличивается снежный ком пока катится, но когда в погоде сделается перемена, как быстро он начинает таять и, прежде чем исчезнет, становится безобразной жидкой вещью! Где тот человек, который не уверял бы себя, что останется преданнее павшему, чем возвышающемуся другу? Такова, может быть, натура каждого из нас. Но когда большое количество людей вместе действуют, павший друг обыкновенно бросается. Между политиками преобладало чувство, что министерство лорда Дрёммонда -- или сер-Тимоти -- падает, и либералы, хотя не могли еще счесть голоса, которые могли доставить им власть, все-таки чувствовали, что им надо приготовляться к бою.
   Была коалиция. Люди, сведущие в политической литературе своей страны, вспомнят это. Может быть, коалиции удалось выполнить свою задачу. Правительство королевы велось таким образом года два или три. Герцог Омниум был главою этого министерства, но в эти годы так страдал, что ему стало стыдно коалиции, что он часто говорил себе, что никакие обстоятельства не заставят его присоединиться к какому бы то ни было министерству. В то время никто не думал о покой коалиции. Такое положение вещей не может часто повторяться, и его воспроизвести могут только те, которые еще не испытали унизительной нелепости подобного состояние. Но служившие на либеральной стороне в этой коалиции должны опять двигать колесо. Разумеется, у всех было на языке, что герцога следует заставить забыть его неприятности и опять принять на себя обязанность деятельного слуги государства.
   Но те, которые более всего желали этого, как, папример, лорд Кентрип, Монк, наш старый друг Финиас Финн и еще несколько других, почти боялись приступиться к нему. В ту минуту, как коалиция разошлась, герцог был очень раздражен, почти даже надменен, держался поодаль от своих бывших товарищей -- а после того, новые неприятности еще увеличили печали его сердца. Его жена умерла, и он много страдал от своих детей. То, что лорд Сильвербридж наделал в Оксфорде, было предметом всеобщих разговоров, а также и то, чего он не делал.
   Предполагали, что отец очень огорчен политическим отступничеством сына. Теперь лорда Джеральда выключили из Кембриджского университета, а Сильвербридж был в скачках участником маиора Тифто. Кое-что разнеслось и о леди Мери -- то, что следовало бы скрывать в могильной тишине. Поэтому, все знали, что к герцогу подступиться трудно.
   Только один человек, только один мог сделать это свободно, и этого человека тотчас двинули предводители партии. Старый герцог Сент-Бёнгей написал следующее письмо герцогу Омниуму:

Лонгройстон, 3 июня 187...

   Любезный герцог Омниум,-- как быстро все идет. Я воображал, что мне не придется никогда думать о составлении нового либерального министерства; а теперь, хотя как-будто не далее, как вчера, все мы говорили себе, что мы все уволены от наших трудов изменившимися мнениями страны, наши старые друзья опять совещаются.
   Если бы они этого не делали, они пренебрегли бы очевидной обязанностью. Ничего не может быть важнее для политического благосостояние страны, как чтобы предводители обеих политических сторон были приготовлены к своим обязанностям. За себя я могу сослаться, наконец, на старую отговорку с намерением заставить ее уважать "Solve senescentem" {Перемените лошадь, которая стареет. Совет Горация всем, кого старость принуждает удалиться на покой. Пр. пер.}. Теперь, если я считаю верно, прошло ровно пятьдесят лет после того, как я вступил в публичную жизнь, по совету лорда Грея. Тогда я уже заседал пять лет в Палате Общин. Я смиренно помогал эманципации католиков, и законодательные хлопоты целого полустолетия научили меня, что те, кого мы пригласили заседать с нами в Парламенте, были во всем наши худшие враги. Но что ж из этого? Если бы мы приносили пользу только тем, которые любят нас, разве и грешники -- если хоть тори -- не сделали бы того же самого.
   "Но такие воспоминание теперь бесполезны. Я пишу для того, чтобы сказать вам, что, после долгой политической жизни, я, наконец, удаляюсь. Мои друзья, когда видят меня осматривающим свиной хлев или срывающим персик, напоминают мне, что я могу еще стоять на ногах, и с большей лестью, чем добротой, доказывают, что я должен еще принять деятельные обязанности в Парламенте. Я сам могу выбирать время для свиней и персиков, и если от старческого слабоумия ошибусь в породе однех или во вкусе других, вред будет небольшой. В политике я сделал свое дело. То, что вы или другие делаете на арене, будет интересовать меня более, чем все на свете, думаю и надеюсь, до самой моей смерти. Но я не стану надоедать деятелям бранчливой старостью.
   "Довольно о себе. А теперь позвольте мне, так как я удаляюсь, сказать прощальное слово тому, с кем в политике я был более согласен, чем со всяким другим предводителем. Так как ничто кроме старости или немощи, по моему мнению, не могло бы оправдать мое удаление, я думаю, что так как вы не можете сослаться ни на старость, ни на немощь, то не будете иметь возможности оправдать себя, если позволите себе уклониться от дела по гордости или равнодушию.
   "Я выразил бы лучше мои чувства, если бы сказал: по гордости или недоверию к себе, Надеюсь, что наша старая дружба, мои лета и доброта вашего сердца заставят вас простить мне это обвинение. Ваша гордость оскорблена тем, что люди ничто жные осмелились вас оскорбить. Ваше недоверие к себе произошло оттого, что эти ничто жные люди могли это сделать. Примитесь за труд, который может исполнить человек, у вас менее фальшивой гордости относительно того пути, посредством которого вы можете исполнить этот труд, чем во всех людях, известных мне; и воспользуйтесь этим путем без всякого недоверия к самому себе. Но в нашей английской, политической мельнице, человек не всегда может найти открытый путь для своего дела. А все-таки он должен делать что может.
   Мне кажется вы должны принимать в соображение только два обстоятельства, только два. Во-первых, вашу способность, во-вторых вашу обязанность. Опытность может показать человеку, что он неспособен к публичной жизни! Мы с вами знали людей, которым можно было бы пожелать приобрести такую опытность. Но человек, сомневающийся в себе, в этом отношении обязан верить окружающим его. Вся партия желает вашего содействия. Если так -- а я могу уверить вас в этом, положительно -- вы обязаны принять мнение ваших политических друзей. Вы может быть думаете, что в один известный период вам не удалось. Все они согласны со мною, что вы неудачи не имели. В этом отношении вы должны скорее полагаться на наше мнение, чем на свое.
   "Относительно обязанности мне будет менее трудно вас убедить. Хотя это возобновление труда может быть лично неприятно вам, даже если бы ваши вкусы влекли вас к другой жизни -- чего, кажется, нет -- все-таки, если вы нужны вашей стране, вы должны служить ей. В этом случае выбор зависит не от вас. О многих, выбирающих публичную жизнь, можно сказать, что не будь их, нашлись бы другие не менее полезные. Но когда такой человек, как вы, выказал себя необходимым, он не может уклоняться от деда, не нарушив очевидной обязанности, пока ему позволяют здоровье и лета. Предстоящий труд так важен, число тех, кому можно принести пользу, так велико, что он не имеет права даже помнить о своей личности.
   "Я уже прежде сказал, что мои лета и ваша доброта заставят вас простить мне это смелое вмешательство в ваши дела. Но простите вы мне, или нет, а я всегда останусь вашим любящим другом.

Сент-Бёнгей".

   Герцог -- наш герцог, читая это письмо, не остался доволен его содержанием. Он не любил, когда ему напоминали о его гордости, или недоверии к себе. А между тем, обвинение других не значили ничего с его собственными обвинениями. Он будет делать это до-тех-пор, пока будет принужден спросить себя, может ли он быть иначе, чем Господь создал его. Это последняя и самая жалкая защита, к которой может быть доведен человек в своем собственном суде! Виноват ли он, что по своей щекотливости обижается всем? Когда грубые люди говорили ему то, чего не следовало говорить, виноват ли он, что каждое слово резало его как нож? Другие переносили эти удары без трепета, и чрез это делались еще полезнее, еще сильнее, но он так же был неспособен подражать им, как и достать для себя шкуру носорога или клыки слона. И это чувство люди называли гордостью -- об этой гордости даже писал его друг!
   -- Когда же я выказывал надменность иначе как для собственной защиты? спросил он себя, вспомнив некоторые унизительные периоды в своей жизни и также периоды надменности.
   Герцог сказал ему также, что он недоверчив к самому себе. Разумеется, он был недоверчив. Не одно ли это и тоже? Даже гордость, в которой его обвиняли, была ничто иное как боязнь, происходящая от недоверия к самому себе. Он был застенчив. Все его друзья и все его враги знали это; вот каким образом определил он самого себя: застенчивый, понимающий себя, робкий, боязливый, щекотливый человек! Разумеется, он не доверял себе. Зачем же побуждать его к трудам, для которых он не годится по своей натуре?
   Вместе с тем многое в письме его старого друга тронуло его. Некоторые слова он повторял себе. "Он не имеет даже права помнить о своей личности". Трудно было сказать это о каждом человеке, но это истина относительно такого человека, какого описывал его корреспондент. Его корреспондент говорил о человеке, который чувствует себя способным служить государству. Если человек способен и сам уверен в своей способности, это должно быть его обязанностью. Но если он не уверен? Если он чувствует, что всякие его труды будут напрасны, а самоотвержение бесполезно? Его друг говорил ему, что в этом отношении он обязан слушаться мнение других. Может быть, Но если так, разве это мнение не высказано очень ясно, когда ему сказали, что он и горд, и недоверчив к себе? Он охотно сознавал, что он должен служить своей стране, если может; но не должен допускать, чтобы его считали кеглями и швыряли им по своему усмотрению! Есть такие политики, которые годятся для такого положение и даже очень его любят. Небольшая должность, небольшая власть, невысокое звание, маленькое жалованье, маленькое местечко в эфемерной истории года достаточно вознаградят многих за швырянье.
   А между тем, он любил власть, и даже, думая обо всем этом, переносился иногда в мечтах к политическим трудам. Он думал о том, каково быть полезным первым министром, с хорошим большинством, с хорошо составленным единодушным кабинетом, признательным народом и умеющей ценить министра государыней. Как хорошо такой человек мог бы тратить свои силы и день, и ночь, даже умереть, среди подобных трудов.
   Чрез полчаса после получение письма герцога, он вдруг вскочил и сел за письменный стол. Он чувствовал, что ему необходимо тотчас написать своему старому другу -- и тем необходимее, тотчас, что он не решил еще главный пункт в письме. Ему неудобно было говорить теперь, сделает он или не сделает то, что его друг советует ему. Ответ был дан в весьма коротких словах:
   "Что касается меня", писал он, выразив сожаление, что герцог находит необходимым удалиться от публичной жизни: "пожалуста поймите, что я, во всяком случае, что не сделал бы, никогда не перестану быть признательным за ваши дружелюбные и мудрые советы.
   Тут его мысли перенеслись на более близкие и более тяжелые неприятности. Он еще не дал ответа на письмо мистрис Финн, которое читатель может быть вспомнит. Конечно, его можно было оставить без ответа; но для него это было невозможно. Она, в самых сильных выражениях обвинила его в несправедливости и дала ему понять, что если он будет к ней несправедлив, то следовательно, будет и неблагодарен. Он, смотря на это с своей точки зрение, считал себя правым, но выбрал судьей леди Кентрип, и леди Кентрип произнесла приговор против него.
   Он просил леди Кентрип высказать решительное мнение, и она сказала ему, что она поступила бы точно так, как мистрис Финн. Выбрав судьею леди Кентрип, он решил, что ее приговор будет окончателен. Себя он уверял, что не понимает этого. Если загорится дом, разве вы обдумаете правила этикета, прежде чем скажете хозяину, чтобы он послал за пожарными трубами? Если хищный зверь вырвется на свободу, разве вы употребите церемонии, чтобы предостеречь прохожих? Не должно было пропускать ни одной минуты! Но все-таки ему теперь было необходимо сообразоваться с мнением леди Кентрип, и извиниться в том колком презрении, с которым он позволил себе поступить с самым преданным и любящим другом его жены.
   Написать герцогу несколько слов было не трудно, но это письмо казалось геркулесовским подвигом. Оно сделалось еще труднее потому, что леди Кентрип, по-видимому, не считала этот брак невозможным. "Когда молодые люди заберут себе что-нибудь в голову, они вообще, наконец, одерживают верх!" Это были ее слова, сильно смутившие его. Она находила возможным этот брак. Не выразила ли она почти мнение, что им надо позволить вступить в брак? И если так, не обязан ли он взять свою дочь от леди Кентрип? А с тем, чтобы молодым людям, объявившим, что они влюблены, надо позволить поступить по своему, он не соглашался. Леди Кентрип сказала ему, что молодые люди в конце концов одерживают верх. Он знал историю одной молодой девицы, положение которой в молодости было точно такое же, как и его дочери теперь, и эта девушка не одержала верха. И не казалось ли весьма удачным сопротивление ее желаниям? Эта молодая девушка сделалась его женой, его Гленкорой, его герцогиней. А если бы ей позволили поступить по своему, какова была бы ее участь? Ах, какова! Ему надо было подумать обо всем этом. Может быть, она была бы еще жива и счастливее чем с ним? А если бы он остался холостым, и предался одной политике, не были ли бы неприятности света легче для него? Но какое это имеет отношение к делу? В таких вещах следует принимать в соображение несчастие того или другого лица. Надо думать о приличии, и только соблюдением приличие можно поддержать общее благосостояние. Забота о благе подданных лишает возможности короля или наследника престола вступить в счастливый брак. По мнению герцога поддержание аристократии было первым по своей важности после поддержки трона. Каким же образом будет поддерживаться аристократия, если ее богатства станут попадать в руки искателей приключений!
   Таковы были мнение о своем сословии истинного либерала, сообразившего последствия этих идей. Так как посредством распространение воспитание и увеличение всеобщего благосостояние, каждый пролетарий приблизится к герцогу, так и подобными действиями герцог приблизится к пролетарию. Такое сближение сословий составляет цель, к которой стремились все действия этого политического человека. А между тем для него было ужасно, что его дочь желает выйти за человека на столько ниже его по званию и благосостоянию как Френк Тригир.
   Он не позволял себе думать, что молодые люди могут одержать верх; но все-таки, так как это не испугало леди Кентрип, как испугало его, ему необходимо извиниться пред мистрис Финн. Каждая минута замедление терзала его совесть. Он вынул из ящика письмо мистрис Финн и опять прочел его. Да, это правда, что он осудил ее и наказал. Хотя он ничего не сделал ей, ничего не сказал ей и писал очень мало, все-таки он очень строго наказал ее.
   Она писала так как будто дело шло о жизни и смерти для нее. Он и это понимал. Поведение его дяди и его жены с этой женщиной, возбудило существовавшую короткость. По их усилиям она сделалась почти членом семьи. И теперь ее отстраняли как провинившуюся служанку! А потом ее доводы в свою защиту были так основательны -- если только верить безусловно леди Кентрип. Он теперь знал, что она ничего не знала об этом, пока дочь не сказала ей в Мачинге о свой помолвке. Было также очевидно, что вернувшись в Лондон, она немедленно послала к нему Тригира. В конце письма она обвиняла его в том, что он дурно думал о ней, по тому что она заблагорассудила назвать его обычным упорством. Он был упорен -- слишком упорен в этом отношении; но он не полюбил ее сильнее за то, что она сказала ему это.
   Наконец, он выразил свое извинение в следующих словах:
   "Любезная мистрис Финн, я думаю, что мне лучше тотчас признаться вам, что я ошибочно судил о ваших поступках в известном деле. Вы говорите, что я обязан сознаться в этом вам -- и я сознаюсь. Предмет, сам по себе как вы можете вообразить, так тягостен, что я не стану, если возможно, упоминать более о нем. Я нахожу, что был несправедлив к вам и потому прошу у вас прощение.
   "Мне может быть следовало бы также извиниться в замедлении моего ответа. Мне пришлось много думать об этом, и у меня много других дел в голове.

"Преданный вамъ
"Омниум".

   Письмо было коротко и потому не так затруднительно как более длинное послание; но он сердился на себя за то, что оно слишком коротко, чувствуя, что оно не совсем любезно. Он должен был выразить надежду, что скоро увидит ее опять -- только у него на это желание не было. Было время, когда он любил ее, но теперь он не любил ее. А между тем, он обязан быть ее другом! Если бы он мог сделать для нее что-нибудь важное, и таким образом удовлетворить свое чувство признательности к ней! Но все одолжение были оказаны ей ему, а не им ей.
   

Глава XXIII.
Френку Тригиру нужен друг.

   Шесть или семь недель прошло с тех пор, как Тригир объяснялся с герцогом, и во все это время, он не слыхал ни слова о любимой девушке. Конечно, он знал, что она в Горнсе, и вероятно, имел причину предполагать, что ее там стерегут, так сказать, от его приближение. Это не удивляло его; и он не считал это несчастием. Надо было ожидать, что ее будут скрывать от него. Но по его мнению, этому следовало покоряться в умеренной степени. Шесть недель был период не очень длинный, но может быть достаточный, чтобы выказать уважение к отцу молодой девицы. Что-нибудь надо сделать когда-нибудь. Как он мог ожидать, чтобы она была ему верна, если он не покажет ей какими-нибудь способами, что он верен ей.
   В это время он не очень часто бывал с ее братом. Он не только не любил маиора Тифто, но и не доверял ему и выразился таким образом, что это подало повод к перебранке, Сильвербридж сказал, что умеет сам беречь себя. Тригир ответил, что он в этом сомневается. Тогда член Парламента объявил, что он во всяком случае не намерен позволить Френку Тригиру заботиться о себе! В таком положении вещей никаких откровенных разговоров не могло быть о леди Мери. Да и не часто случается, что брат бывает поверенным влюбленного в его сестру. Братья не любят, чтобы у их сестер были обожатели, хотя часто остаются довольны, когда у их сестер бывают мужья. Незнатность и бедность Тригира увеличивали это чувство в душе брата, так что хотя Сильвербридж чувствовал, что дружба не допускает его до открытого сопротивление, все-таки он относился к этому почти враждебно.
   -- Это знаешь не годится, сказал он своему брату Джеральду, качая головой.
   Тригир, однако, решился действовать, сделать усилия, говорить с кем-нибудь. Но какое усилие он может сделать -- и с кем он должен говорить? Думая обо всем этом, он вспомнил, что мистрис Финн посылала за ним и велела отправиться к герцогу рассказать историю своей любви. Она почти была строга с ним -- но по окончании разговора он почувствовал, что она поступила хорошо и благоразумно. Поэтому он решился отправиться к мистрис Финн.
   До сих пор она еще не получала ответа от герцога, хотя прошло более двух недель, после того как она отправила к нему свое письмо. В это время она начала очень сердиться. Она чувствовала, что герцог не обращается с нею как джентльмен должен обращаться с леди, и уж конечно, не так как муж должен обращаться с другом своей покойной жены. Она гордо сознавала, что поступила хорошо с Паллизерами, а теперь глаза Паллизеров вознаграждает ее дурным обращением. Она поступала великодушно, он наоборот. Она поступала добросовестно, а он не выказывал даже той добросовестности, которую она приписывала ему. И она не могла иметь даже утешение говорить о своих неприятностях. Она не могла жаловаться своему мужу, потому что по причинам очень важным, муж ее не должен ссориться с герцогом. Она кипела негодованием в ту самую минуту, как доложили о Тригире.
   Он начал извинением за свое появление, а она разумеется уверила его, что ей приятно его видеть.
   -- После того как я осмелилась поступить с вами, мистер Тригир, мне очень приятно, что вы навестили меня.
   -- Я боюсь, сказал он: -- что я был немножко груб.
   -- Немножко горяч, но этого можно было ожидать. Мужчины не любят мешаться в такие дела.
   -- Положение было трудное, мистрис Финн.
   -- И я обязана сознаться, что вы очень охотно сделали то, о чем я просила вас.
   -- А теперь что же будет, мистрис Финн?
   -- А!
   -- Что-нибудь надо сделать. Вы конечно, знаете, что герцог не очень милостиво принял меня.
   -- Я так предполагала.
   -- И я. Разумеется он против такого брака. Но в наше время отец не может предписывать дочери за кого она должна выйти.
   -- Может быть он может предписать ей за кого она не должна выходить.
   -- Вряд ли. Он может помешать, что герцог и сделает. Но если я имел счастие заслужить расположение его дочери -- так чтобы ее счастие зависело от того, чтобы она сделалась моей женой -- он уступит.
   -- Что я должна сказать, мистер Тригир?
   -- То что вы думаете.
   -- Зачем меня заставлять говорить что я думаю о таком щекотливом предмете? И какую пользу сделают мои мысли? Вспомните как я далека от нее.
   -- Вы ее друг.
   -- Совсем нет! Менее чем кто-либо!
   Говоря это, она не могла помешать румянцу выступить на ее лице.
   -- Я была другом леди Гленкоры; но со смертью моего друга все прекратилось.
   -- Вы гостили у него по его просьбе. Вы сами говорили мне.
   -- Я никогда более не буду у него гостить. Но обо всем этом, мистер Тригир, не стоит говорить. Я не намерена говорить против него ни слова -- ни одного слова. Но если вы желаете заинтересовать какого-нибудь друга герцога, тогда я могу уверить вас, что вы должны обращаться ко мне менее чем к кому-нибудь. Я не знаю никого к кому герцог был бы так недружелюбен как ко мне.
   Это она сказала особенно торжественным тоном, изумившим Тригира. Но прежде чем он успел ответить, слуга вошел в комнату с письмом. Она тотчас узнала почерк герцога. Вот ответ, которого она ждала так долго! Она не могла дождаться ухода Тригира.
   -- Подождете вы минутку? шепнула она и распечатала письмо.
   По мере того как она читала, глаза ее наполнялись слезами. "Я нахожу что был к вам несправедлив и потому прошу у вас прощение!" Это так оправдывало то, что она всегда думала о нем! Она не могла долее сердиться на него. А между тем в своих последних словах она жаловалась на него.
   -- Это от герцога, сказала она, вкладывая письмо в конверт.
   -- О! неужели?
   -- Странно, что я получила это письмо при вас.
   -- Это... это... о леди Мери?
   -- Нет, по крайней мере не прямо относится к ней. Я может быть говорила о нем жесче чем следовало. Я ожидала от него нескольких строк, которых не получала. Теперь я получила; но не думаю, чтобы я стала часто видаться с ним. Я была коротка с нею. Но я желала бы, чтоб вы забыли что я сказала сейчас, если... если...
   -- Если что, мистрис Финн? Вы может быть хотели сказать, если я сделаюсь его зятем? Может быть я покажусь вам самонадеянным, но этой чести я надеюсь достигнуть.
   -- Малодушное сердце... вы знаете пословицу, мистер Тригир.
   -- Именно. Приходится очень часто говорить это себе. Вы поможете мне?
   -- Конечно нет, сказала она, очень удивившись.-- Как могу я вам помочь?
   -- Сказав мне, что я должен делать. Я полагаю, что если я поеду в Ричмонд, меня не примут.
   -- Если вы спрашиваете моего мнение, я скажу, что сама думаю, что вы леди Мери не увидите, но леди Кентрип может быть примет вас.
   -- Она играет роль дуэньи.
   -- Как играла бы я, если бы леди Мери гостила у меня. Вы не предполагаете, что я позволила бы вам, если бы она жила у меня, видеть ее без позволение ее отца?
   -- Не предполагаю.
   -- Конечно; и вот почему я думаю, что и леди Кентрип этого не сделает.
   -- Я жалею зачем леди Мери не у вас.
   -- Это не повело бы ни кчему. Я как дракон охраняла бы ее.
   -- Я желал бы, чтобы вы заставили меня считать вас сестрою в этом деле.
   -- Но я вам не сестра, и даже не тетка и не бабушка. Я хочу только сказать, что не могу быть на вашей стороне.
   -- Не можете?
   -- Нет, мистер Тригир. Подумайте как давно знаю я этих людей.
   -- Но вы сейчас сказали, что он ваш враг.
   -- Сказала; но потом взяла назад свои слова, и вы как джентльмен не должны помнить их. Во всяком случае, в этом я не могу помочь вам.
   -- Я к ней напишу.
   -- Для меня это не значит ничего. Если вы напишите, она покажет ваше письмо отцу или леди Кентрип.
   -- Но прежде прочтет.
   -- Не могу сказать как это будет. Ко мне менее чем к кому-нибудь должны вы прибегать за помощью. Если уж стану помогать кому-нибудь, то обязана помогать герцогу.
   -- Не могу этого понять, мистрис Финн.
   -- А я не могу объяснить, но это так. Я всегда буду очень рада видеть вас, и чувствую, что мы должны быть друзьями -- потому что я позволила себе такую смелость с вами. Но в этом деле я не могу помогать вам.
   Когда она сказала это, он должен был проститься с нею. Он не мог более приставать к ней, хотя был бы очень рад услышать от нее несколько ласковых слов. В затруднительных обстоятельствах так приятно услышать от кого-нибудь надежду, что затруднение не непреодолимы! Его никто не мог утешить в этом деле. Был один дорогой друг -- друг дороже всех других -- к кому он мог отправиться и кто подаст ему надежду. Мабель ободрит его. Она сказала, что будет это делать. Но дав это обещание, она сказала ему, что Ромео не говорил о своей любви к Джульетте Розалине, которую он любил, прежде чем увидал Джульетту. Конечно, она сказала ему, что он может приходить к ней и свободно говорить о своей любви к леди Мери -- но после того, что было сказано прежде, он чувствовал, что не может этого сделать, не оставив после себя жала. Когда любовь мужчины идет хорошо -- так хорошо, что его счастие даже тяготит его -- когда девушка бросилась к нему на шею, а отец и мать дали полное согласие, тогда ему поверенных не нужно. Он не любит говорить о том, что между его друзьями может сделаться предметом для насмешек. Когда вы назовете человека Бенедиктом, он не приходит к вам с восторженными описаниями красоты и ума своей Беатриче. Но относительно леди Мери никто не мог назвать его Бенедиктом.
   Не смотря на его обращение, не смотря на его наружное самодовольство, этот человек был очень мягок внутренно. Менее чем два года тому назад, он был готов пожертвовать всем на свете для своей кузины Мабели, а его кузина Мабель сказала ему, что он не прав. "Жертвовать светом для любви не стоит". Так сказала кузина Мабель и прибавила, что ей необходимо выйти за человека богатого, а ему жениться на богатой женщине. Он много думал об этом и уверил себя, что ни за что на свете не женится на женщине из-за денег. Потом он встретился с леди Мери Паллизер. После этого не было ни сомнений, ни намерений, ни размышлений, а была полная любовь. В его сердце не осталось никакого сожаление о кузине. Она была права. Та любовь была невозможна. Но эта будет возможна -- ах, так восхитительно возможна -- если только ему помогут ее отец и мать! Мать, неблагоразумная и в этом, как во всем, согласилась. Читатель знает остальное.
   Это было возможно во всех отношениях.
   -- У нее будет довольно денег! сказала герцогиня: -- если только ее отца можно уговорить отдать их вам.
   И так, Тригир отдался этому всем сердцем, и сказал себе, что это будет. Потом его друг герцогиня умерла, и начались затруднение. После того он не видал своей возлюбленной и не получал известия от нее. Как он узнает останется ли она ему верна? Где же ему искать сочувствия, которое он считал необходимым для себя? Сумасбродная мысль пришла ему в голову, что мистрис Финн будет его другом, но она оттолкнула его. Он отправился прямо домой и тотчас написал к леди Мери. Письмо было простое любовное, его не зачем приводить здесь. В самых нежных выражениях, какие только мог придумать, он уверял ее, что даже если ему не дозволят видеть ее и получать от нее известия, он все-таки не бросит ее. Потом он прибавил:
   "Если ваша любовь ко мне такова, как я думаю, никто не имеет права разлучать нас. Пожалуста, будьте уверены, что я не переменюсь. Если вы переменитесь, уведомьте меня -- по я точно также поверю, что небеса падут".
   

Глава XXIV.
Ее надо заставить повиноваться.

   Леди Мери Паллизер в Горнсе была предоставлена такая свобода, какая обыкновенно предоставляется молодым девицам в это очень свободное время. Ее не ограничивали ни в чем. Если бы Тригир приехал в Ричмонд и спросил молодую девушку, и если бы леди Кептрип не было в то время дома, а молодая девушка была дома, от молодой девушки вполне зависело бы принять своего возлюбленного, или нет; но все-таки леди Кептрип не дремала, и когда от Тригира пришло письмо, она об этом знала. Но письмо попало в руки леди Мери и она прочла его одна в своей спальне.
   -- Угодно вам прочесть, сказала она потом леди Кентрип очень коротко: -- что я должна отвечать?
   -- Разве вы думаете, что следует ответить, душа моя?
   -- О, да; я должна ответить!
   -- Пожелает ли этого ваш папа?
   -- А сказала папаше, что не обещаю не писать к нему. Кажется, я прибавила, что папаша будет видеть мои письма; но если я покажу их вам, я полагаю, что это все равно.
   -- Вам лучше вполне держать свое слово.
   -- Я не боюсь, если вы думаете это. Мне неприятно огорчать его, но в этом деле я намерена поступать по своему.
   -- Вы намерены поступать по своему! сказала леди Кентрип, очень удивленная решительным тоном молодой девицы.
   -- Конечно. Я желаю, чтобы вы это поняли! Я полагаю, что папа может не допустить нас никогда вступить в брак; если хочет, но никогда не заставит меня сказать, что я отказываюсь от мистера Тригира. А если он не согласится, я буду считать его жестоким. Зачем он желает сделать меня несчастной всю жизнь?
   -- Конечно, он этого не желает, душа моя.
   -- Но он это сделает.
   -- Я не могу итти против вашего отца, Мери.
   -- Я полагаю. Я напишу к мистеру Тригиру, а потом покажу вам, что написала я. И папа увидит это, если хочет. Я ничего не буду делать втайне, но никогда не откажусь от мистера Тригира.
   Лорд Кентрип приехал в Ричмонд в этот вечер, и жена сказала ему, что по ее мнению было бы лучше, если бы герцог позволил молодым людям вступить в брак и дал им достаточно денег на житье.
   -- Не слишком ли это будет тяжело? спросил граф.
   Графиня созналась, что это "тяжело", но прибавила, что для счастия всех это следовало бы сделать и в начале, и в конце.
   На следующее утро леди Мери показала ей копию с ответа, который она уже послала своему возлюбленному.
   "Милый Френк, вы можете быть вполне убеждены, что я от вас никогда не откажусь. Теперь не буду писать больше, потому что папа этого не желает. Я покажу папаше наше письмо и мой ответ.
   Ваша любящая

"Мери".

   -- Это отправлено? спросила графиня.
   -- Я сама положила в кружку.
   Леди Кентрип почувствовала, что имеет дело с весьма самовольной молодой девицей.
   В этот день леди Кентрип спросила леди Мери, может ли она отвезти в Лондон эти два письма, чтобы показать их герцогу.
   -- О, да! сказала леди Мери.-- Мне, кажется, это будет самое лучшее. Передайте папаше мою нежнейшую любовь и скажите ему от меня, что если он желает сделать свою бедную девочку счастливою, он простит ей и будет к ней добр во всем этом.
   Графиня пыталась доказать, что существуют приличие, что знатность может быть и счастием, и наоборот -- как случится, но что все согласны в том, что знатность имеет свои права. Часто случается в жизни, что обстоятельства заставляют женщин жертвовать своими наклонностями! Какое право имеет мужчина, не имеющий состояние, говорить о браке? Она говорила это и многое другое, но совершенно бесполезно. Молодая девушка соглашалась, что когда мужчина джентльмен, то о звании не может быть и речи, а относительно денег не может быть затруднение, если у одного из них достаточно.
   -- Но у вас нет ничего, кроме того, что ваш отец может дать вам, сказала леди Кентрип.
   -- Папа может дать нам без всяких затруднений, сказала леди Мери.
   Эта девушка имела ясное понятие о том, что считала своими правами. Будучи дочерью богатых родителей, она имела право иметь мужа. Родившись свободною, она имела право выбирать мужа сама. Обладая любовью мужчины, она имела право хранить ее.
   -- Не знаешь, на кого она больше похожа на отца или на мать, сказала потом леди Кентрип своему мужу.-- Она обладает его хладнокровной решительностью и ее горячим упрямством.
   Она показала письма герцогу, и в ответ на его слова объяснила, что не может не допустить свою гостью пользоваться почтой.
   -- Но она ничего не будет писать, не показав вам.
   -- Она не должна совсем ничего писать.
   -- То, что она чувствует гораздо хуже, чем то, что она пишет.
   -- Если не будет сношений, она забудет его.
   -- Ах! я не знаю, грустно сказала графиня.-- Прежде я это думала.
   -- Все дети упрямятся, пока им позволяют поступать по своему.
   -- Я хотела сказать, что в ее характере есть упорство. Девушки по большей части наклонны к уступчивости. У них нет достаточно характера, чтобы устоять против сопротивление. Я теперь говорю только не об одном этом деле. Она будет такова во всем. Разве вы этого не находили?
   Тут он должен был сознаться себе, что совсем не знал характера своей дочери. Она была воспитана надлежащим образом, по крайней мере, он так надеялся. Он видел, что она выросла хорошенькой, кроткой, ласковой, всегда ему послушной; самой очаровательной игрушкой в свете, в те редкие случаи, когда он позволял себе играть, но ее настоящий характер он никогда не давал себе труда разобрать. Она была предоставлена матери -- как и дочери других. А сыновья были предоставлены своим наставникам. А теперь он не мог сладить ни с кем из них.
   -- Ее надо заставить повиноваться, сказал он сквозь зубы.
   Это почти испугало леди Кентрип. Ей было тяжело слышать от него, что девушку надо заставить повиноваться с той деспотической властью, которою сдерживались женщины в годы, теперь прошедшие. Если бы она могла высказать свои мысли, она сказала бы вот что: "Будем делать, что можем, чтобы отвлечь ее от этого желание, и для этого скажем ей, что об ее браке с мистером Тригиром не может быть и речи; но если нам не удастся -- положим, хоть впродолжении одного года -- нам надо уступить. Заставим себя радоваться, что молодой человек приличен и хорошо себя ведет". Так думала она и готова была бы убедить герцога в этом, если бы могла. Но он думал иначе. "Ее надо заставить повиноваться", сказал он. И, сказав это, он казался равнодушен к тому горю, какое вынужденное повиновение может навлечь на его дочь. В ответ на это леди Кентрип могла только покачать головой.
   -- Что вы хотите сказать? спросил он: -- неужели вы думаете, что нам надо уступить?
   -- Конечно, не сейчас.
   -- Но наконец?
   -- Что же можете вы сделать, герцог? Если она окажется так тверда, как вы, неужели вы будете в силах видеть, как она чахнет с горя?
   -- С девушками этого не бывает, сказал он.
   -- Девушки, как и мужчины, непохожи друг на друга. Обыкновенно, они поддаются внешним влияниям. Английские девушки, хотя становятся самыми любящими женами на свете, вообще не так привязываются, чтобы глубоко страдать, когда привязанность не дозволяется. Но я боюсь, что мы имеем дело с такой девушкой, которая будет страдать.
   -- Почему ей не быть похожей на других?
   -- Может быть, она и похожа. Мы попробуем. Но вы видите, что она говорит в своем письме к нему; она пишет так, как-будто вы не можете принудить ее отказаться. Все, что она мне говорит, пропитано тем же духом. Если она останется тверда, герцог, вы должны уступить.
   -- Никогда! Она никогда не выйдет за него с моего одобрение.
   Нечего было больше говорить, и леди Кентрип уехала. Но герцог, хотя не мог сказать больше ничего, продолжал думать об этом ежечасно. Он поехал в Палату Лордов слушать прение, которые должны были покрыть министров тяжелым бесславием. Но герцог не хотел даже слушать своих друзей. Он не хотел слушать ничего, думая о своих детях.
   Его спросили, неужели он захочет видеть страдание своей дочери, как-будто он был равнодушен к страданиям своих детей. Разве он не знал, что ни один отец не был готов сделать более для благосостояние своей дочери? Не был ли он уверен в нежности своего собственного сердца? Во всем, что он делал, разве его не руководило чувство долга? Разве это была личная гордость или любовь к личному возвышению? Он думал, что его в этом обвинить нельзя. Не готов ли он умереть за нее или за них -- если бы мог таким образом сделать им пользу? Конечно, эта женщина обвинила его самым несправедливым образом, когда намекнула, что он может равнодушно видеть страдание своей дочери. В своем негодовании он решил, что возьмет ее от леди Кентрип. Но где же он поместит ее? Он знал, что его собственный дом будет похож на могилу для девушки, которая должна выезжать в свет. Этой осенью она должна ехать куда-нибудь -- к кому-нибудь. Он сам в настоящем расположении духа был бы весьма печальным спутником.
   Леди Кентрип сказала, что самая лучшая надежда на спасение заключается в возможности найти другого обожателя. Рецепт был неприятен, но он удался с его женой. Прежде чем он увидел леди Гленкору Мак-Клоски, она желала отдать себя и все свое богатство некоему Бурго Фицджеральду, который был вполне недостойный человек. Герцог помнил, как старая леди Мидлотиан намекнула, что состояние леди Гленкоры очень велико, а потом прибавила, что она была очень хороша собой. Он вспомнил, как его дядя, покойный герцог, редко принимавший участие в каких бы то ни было делах, сказал ему: "До меня дошли слухи о тебе и леди Гленкоре Мак-Клоски; ничего не может быть лучше". Последствия оказались несомненно хороши. Его Кора и все ее деньги были спасены от негодного мота. Он нашел жену, которая, как он теперь думал, сделала его счастливым. А она, по крайней мере, нашла уважаемого мужа. Но если разобрать подробно эту идею, то она была не очень приятна. Поищем мужа для этой девушки, выдадим ее замуж -- чтобы спасти от ее возлюбленного". Это нехорошо. Но это удалось раз, почему же не может удасться и в другой?
   Но как это сделать? Кто это сделает? Кого он выберет играть роль, которую сам он играл в первом деле? Никого нельзя было найти хуже его, для того чтобы устроить подобное дело. Когда эта идея была возбуждена в первый раз, он думал, что это сделает леди Кентрип, но теперь он рассердился на леди Кентрип.
   Как это сделать? Как следует начать? Как это было начато в его деле? Он не имел ни малейшего понятия о том, как он был выбран. Возможно ли, чтобы его дядя, первый гордец во всей Англии, унизил себя до договора с старухой, которую презирали все? И в каком отношении был он выбран? Без сомнение, все знали, что он наследник герцогского титула и герцогских доходов. Старая леди Мидлотиан начала переговоры прямо с ним. Ему пришло в голову, что в королевских браках такие начала очень обыкновенны.
   Но кто будет счастливец? Он начал пересчитывать требуемые качества. Он должен быть высокого звание, старший сын, владелец или наследник хорошего состояние. Он презирал самого себя за то, что эти вещи ставил прежде всего. Он отвергал Тригира, потому что в нем не было этих качеств. Он спешил прибавить, что этот человек должен пользоваться хорошей репутацией и таков, чтобы молодая девушка могла полюбить его. Но он знал, что прибавлял это совести ради. Репутация Тригира была хороша и его дочь любила его. Но разве не было ясно для всех, кто понимал что-нибудь в таких вещах, что мистер Френсис Тригир не должен был даже сметь думать о женитьбе на дочери герцога Омниума?
   Кто будет счастливец? Было много, очевидно, негодящихся. Молодой лорд Персиваль был наследник разоренного имение и нищенского перства. Лорда Гласлофа терпеть не могли все. Было еще трое, четверо других, относительно которых существовало какое-нибудь пагубное препятствие. Но когда он вспомнил о лорде Поплькорте, пагубного препятствия, по-видимому, не представлялось.
   Лорд Поплькорт был молодой пер, отец которого умер два года тому назад, и состояние которого было большое и без долгов. Покойный лорд был старый виг и друг герцога. Они вместе были в Оксфорде и в Нижней Палате, и лорд Поплькорт всегда оставался верен своей партии. А о сыне герцог недавно слышал, что он неспособен мотать деньги. Он много разъезжал по Лондону в своем экипаже, но до-сих-пор не сделал ничего сумасбродного. Он выдержал экзамен в Оксфордском университете, выказав себя этим лучше Сильвербриджа. Он также занял место в Палате Лордов и раз даже говорил. Правда, что он не часто появлялся там; но в лета лорда Поплькорта нельзя ожидать больших познаний в законоведении от молодого пера. Потом он подумал о его наружности. Поплькорт был не особенно привлекателен, а Тригир красавец. Но таков был и Бурго Фицджеральд -- почти неестественно хорош; между тем, как он, Плантадженет Паллизер, был тогда так же незначителен но наружности, как и лорд Поплькорт.
   Может быть, лорд Поплькорт годится. Но как же заговорить об этом с молодым человеком? И не лучше ли положиться на леди Кентрип?
   

Глава XXV.
Семейный завтрак.

   Лорд Сильвербридж без всяких затруднений расплатился с своими потерями в Дерби. Они были не очень велики для человека в его положении, и деньги были выданы без всяких возражений. Когда он просил денег, ему было почти стыдно, но он находил утешение при мысли, что многим молодым людям, известным ему, пришлось гораздо хуже. Он был очень осторожен, и так устроил дело, что даже лошадь, которая была побеждена, стоила более, чем он проиграл и заплатил.
   -- Это становится серьезно, сказал он своему соучастнику, когда, сведя начерно счеты, он узнал, что маиор должен ему более, чем тысячу фунтов.
   Маиор заметил, что, так как лошади его соучастника принадлежат ему наполовину, то деньги обеспечены хорошо. Потом сделали словесное условие. Первый Министр был теперь одним из любимцев для Леджерской скачки. Если лошадь выиграет, денег будет достаточно для всего. Если проиграет, все лошади перейдут к младшему соучастнику.
   -- Он непременно вытянет, сказал маиор.
   В это время оба сына жили в Лондоне с герцогом. Лорду Джеральду нельзя было вернуться в Кембриджский университет. Двери коллегии Троицы были заперты для него. Но его можно было перевести в Оксфордский университет. Но в эту новую Альма Матер он мог попасть только после длинных вакаций. Пока он должен был поступить к учителю в котедже в Дартмуре и там приготовляться, развлекаясь рыбной ловлей, игрою в крикет и посещениями клуба.
   -- Это не весьма приятная перспектива для лета, сказал ему брат.-- Но это лучше чем совсем вырваться на волю. Ты будешь честью нашей фамилии. Тогда я передам городок тебе. Но помни, что ты должен быть либералом. Я поступил как осел.
   Однако в начале июня лорд Джеральд еще не отправился к своему учителю.
   Хотя отец и оба молодые человека жили вместе, они не очень часто видели друг друга. Герцог завтракал в девять часов и трапеза была очень проста. Когда сыновья не приходили, он не бранил их, а просто огорчался. За обедом они не встречались никогда. Предполагалось, что лорд Джеральд будет проводить утро в занятиях, и несколько попыток было сделано в этом отношении. Можно было опасаться, что они привели не ко многому. Сильвербридж был очень ласков к Джеральду, особенно разнежившись к нему после кембриджского несчастия. Теперь они часто бывали вместе, и иногда, сделав большое усилие, удостоивали отца своим обществом за завтраком.
   Он не часто упрекал их, или читал им нравоучение. Хотя он не мог жить с ними на равной ноге, как некоторые отцы могут, жить с своими сыновьями, хотя он не мог смеяться над их шутками, или смешить их своим остроумием, он знал, что для него и для них было бы лучше, если бы он обладал этой способностью. Хотя жизнь, которую они вели, была неприятна для него -- хотя скачки были для него противны, обычай править самому лошадьми в экипажах сумасбродством, а жизнь в клубах очевидной потерею времени -- он все-таки признавал эти вещи если не необходимым, то неизбежным злом. С Джеральдом он разговаривал об Оксфорде, избегая всяких намеков на кембриджское несчастие; но в присутствии Сильвербриджа, оксфордская карьера которого была так особенно несчастлива, он не делал никакого намека ни на тот, ни на другой университет. С своим старшим сыном он разговаривал о Парламенте, который был бы самый удобный предмет для разговора, если бы они были согласны в политике. Как бы то ни было, он мог говорить с ним свободнее об этом чем о всем другом.
   Однажды в четверг вечером, когда братья ложились спать, вернувшись из Бергардена не очень поздно, они согласились "удивить родителя" на следующее утро -- это означало, что они намеревались соскочить с постели так рано, чтобы завтракать вместе с ним.
   -- Хуже всего то, что он ничего не даст есть, сказал Джеральд.
   Но Сильвербридж объяснил, что он уже распорядился и заказал лососину и почки.
   -- Ему это не понравится, знаешь, сказал Джеральд: -- я уверен, что он находит вредным есть за первым завтраком что-нибудь кроме вядчины.
   Вскоре после девяти часов Сильвербридж вошел в столовую и там нашел своего отца.
   -- Должно быть Джеральд еще не вставал, сказал герцог почти сердито.
   -- О! да, он встал, сер. Он сейчас будет здесь.
   -- Ты видел его сегодня?
   -- Нет, не видал. Но я знаю, что он будет здесь. Он это сказал вчера.
   -- Ты говоришь об этом, так как будто вы условились.
   -- Нет, совсем нет, сер. Но мы не всегда поспеваем вставать во время.
   -- Это правда. Может быть ты поздно остаешься в Парламенте?
   -- Иногда, сказал молодой депутат с чувством почти похожим на стыд, когда вспомнил все часы, проводимые в Бергардене.-- Я иногда сажаю Джеральда в галерее. Ему недурно знать что делается.
   -- Очень недурно.
   -- Я не буду удивляться, если он когда-нибудь получит место.
   -- Я не знаю как это может быть.
   -- Он не переменится так как я. Он останется на вашей стороне. Право я думаю, что ему лучше быть в Парламенте чем мне. Он лучше умеет говорить.
   -- Это не главное.
   -- Я знаю, сер. Я несколько раз читал ваше письмо и показывал ему.
   В обращении молодого человека было что-то ласковое и приятное, так что отец не мог не быть пленен. Они сидели уже за столом и слуга принес необычные блюда для утренней трапезы.
   -- Это что такое? спросил герцог.
   -- Мы с Джеральдом так ужасно голодны по утрам, извинился сын.
   -- Что же, голодным быть очень хорошо, если можно наесться вдоволь. Это лососина? Не думаю, чтобы я взял. Почки? это не для меня. Мне кажется я съем кусочек вядчины. Я также голоден, но не ужасно.
   -- Мне кажется, вы ничего не кушаете, сер.
   -- Мне кажется, что чем менее думает человек об еде, тем более удовольствия она может доставить ему. Земледелец, который сидит на краю канавы и ест хлеб с сыром и луком, более находит в этом наслаждение чем какой-нибудь Лукулл.
   -- Но он любит поесть побольше.
   -- Не думаю, чтобы он обжирался -- как Лукулл. Я завидовал аппетиту пахаря -- но никогда не завидовал тонкому вкусу Эпикура. Если Джеральд не поторопится, ему не придется испытать ни того ни другого над этой рыбой.
   -- Я оставлю для него, сер, да вот и он. Ты опоздал на двадцать минут, Джеральд. Батюшка говорит, что хлеб с сыром и луком был бы для тебя лучше лососины и почек.
   -- Нет, Сильвербридж, я этого не говорил; но будь он пахарем или землекопом, хлеб с сыром и луком показался бы ему вкусен.
   -- Я бы не прочь попробовать этого, сказал Джеральд.-- Только этого никогда не подают за завтраком. Прошлой, зимой куча нас каталась на коньках в Эли, мы съели два или три целых хлеба и целый сыр в кабаке! А пиво мы выпили все!
   -- Это потому что на то время ты был пахарем и землекопом.
   -- Придвинь ко мне блюдо, Сильвербридж. Зачем так беспокоиться накладывать мне несколько раз. Не думаю, чтобы пища была приятнее, потому что она дорога. Я полагаю вы это хотели сказать, сер.
   -- Нечто в этом роде, Джеральд. Не иметь денег для своих потребностей -- вот что должно быть неприятно.
   -- Это очень плохо, сказал Сильвербридж, глубокомысленно качая головою, как делает член Парламента, чувствующий, что надо сделать что-нибудь для прекращение такого плачевного состояние.
   -- Я не жалуюсь, сказал Джеральд.-- Никто менее меня не имеет права жаловаться. Но мне все кажется, что я имею недостаточно. Разумеется, это моя собственная вина.
   -- Я тоже скажу, мой милый. Но многие похожи в этом на тебя. Каково бы ни было их состояние, им все кажется недостаточно. Затруднительные денежные обстоятельства, долги, которые нельзя уплатить, и даже необходимость отказывать в необходимом себе или тем, кто от нас зависит, возбуждают чувство унижение.
   -- Это я чувствовал всегда, сказал Сильвербридж.-- Для меня нестерпима мысль, что я не могу иметь того, чего желаю.
   -- Я. боюсь, что ты не совсем понимаешь меня. Оправдать такое чувство может только невозможность достать необходимое, как например хлеб, или одежду.
   -- И когда человеку нужны новые подтяжки, прежде чем он расплатился с портным.
   -- И когда бедный человек, выразительно сказал герцог: -- желает купить новое платье своей жене, или сапоги своим детям, чтобы ноги их не промокли от грязи и снега.
   Он замолчал, но серьезный тон его голоса и энергие слов заставили Джеральда жадно ухватиться за почки.
   -- Я говорю, что в таких случаях деньги должны считаться счастием.
   -- Десятифунтовый билет может сделать так много, сказал Сильвербридж.
   -- Но помимо этого, он не должен иметь возможность доставлять счастие и уж конечно не может прогнать горя. Надеюсь, что ты читаешь Горация "Scandunt eodum quo dominus minae".
   -- Я помню это, сказал Джеральд.-- "Черная забота сидит позади всадника".
   -- Даже если бы за ним ехал грум в великолепных сапогах. На сколько я мог узнать свет...
   -- Я полагаю, что вы знаете его лучше всех, сказал Сильвербридж, просто желавший угодить "милому старому родителю".
   -- На сколько сказала мне моя опытность, я нахожу, что самый счастливый человек тот, кто, не заботясь о денежных затруднениях, имеет полны руки дела. Мне кажется, что более всех наслаждаются жизнью адвокаты, имеющие большую практику, и члены Парламента.
   -- Это большое толчение, сер, спросил Сильвербридж.
   -- Очень большое толчение, как ты выражаешься. И может быть придется толочь и не иметь успеха. Но...
   Он теперь встал с своего места за столом и стоял спиною к камину, продолжая свою лекцию, и когда он произнес слово "но", он слегка ударил пальцами одной руки по ладони другой, как это случалось с ним бывало при удачной речи в Нижней Палате.
   -- Но это-то толчение и составляет счастие. Чувствовать, что твое время переполнено занятиями, что едва успеваешь красть минуты для сна, что благосостояние многих поручено тебе, что свет смотрит и одобряет, что ты делаешь добро другим -- а главное твоей стране; вот счастие. Сам я не могу понять никакого другого,
   -- Книги, заметил Джеральд, кладя последний кусок последней почки в рот.
   -- Да, книги! Цицерон и Овидий говорят нам, что только в литературе могли они найти утешение в своем изгнании, Но они говорят об этом как о лекарстве для горести, а не как об источнике радости. Ни один молодой человек не должен пренебрегать литературой. В какой-нибудь период своей жизни ему наверно потребуется утешение. И он может быть уверен, что, если он доживет до старости, у него не будет никакого другого утешение, кроме литературы и религии. Но чувство самодовольства, доставляющее счастие -- только могут дать нам усиленные труды, и только они одни.
   -- Книги иногда тоже требуют усиленных трудов, сказал Джеральд.
   -- А деньги, продолжал отец, не обращая внимание на этот перерыв: -- если на них смотреть иначе, чем как на щит против войны, как на защиту, под покровительством которой можно вести твою битву, не доставят нам счастия. Я родился богатым человеком.
   -- Не многие так мало дорожат этим, как вы, сказал старший сын.
   -- И оба вы будете богаты.
   Эти слога не удивили старшего брата. Это подразумевалось само собой. Но лорд Джеральд, еще ничего не слыхавший от отца о своей будущей судьбе, заинтересовался этим заявлением.
   -- Когда я думаю обо всем этом -- о том, что составляет счастие -- я почти готов об этом сожалеть.
   -- Если большое состояние вещь дурная, сказал Джеральд: -- я полагаю, человек может освободиться от него.
   -- Нет; человек от этого освободиться не может, иначе как постыдными средствами. Эту ношу он должен нести до конца.
   -- А захочет ли кто отказаться? упорно настаивал Джеральд.-- Я по крайней мере насладился почками.
   -- Ты теперь только уверял, что хлеб с сыром в Эли был также вкусен.
   Говоря это, герцог смотрел так, как будто был уверен, что отнял ветер от всех парусов своего противника.
   -- Хотя ты будешь прибавлять экипаж к экипажу, ты не будешь от этого ездить удобнее.
   -- Вторая лошадь на охоте очень удобна, сказал Сильвербридж.
   -- Так по крайней мере не желай третьей для показа. Но такие удобства скоро перестанут доставлять радость, когда сделаются обыкновенными. Я могу понять, что мальчик, отведывающий пудинг раз в год, может им наслаждаться; но есть пудинг каждый день и даже два раза в день, скоро заставит его казаться простым насущным хлебом, который будет или не будет вкусен, смотря по тому будет или не будет заработок.
   Потом он медленно пошел к двери, но взявшись за ручку, повернулся и сказал еще:
   -- Когда впоследствии, Джеральд, тебе случится вспомнить о хлебе с сыром в Эли, всегда вспомни при этом, что ты туда катался на коньках из Кембриджа.
   Оба брата отправились в отдаленную часть дома, где все было устроено для курение, и там кончили разговор.
   -- Я с удовольствием услыхал, что он сказал о тебе.
   Это, разумеется, говорил Сильвербридж.
   -- Я не совсем его понял.
   -- Он хотел дать тебе понять, что ты не будешь походить на других младших братьев.
   -- Стало быть то, что я получу будет отнято от тебя.
   -- Достанет для трех или четырех из нас. Я согласен, что когда у человека достаточно для его издержек, ему не нужно больше ничего. Мортон намедни говорил мне что-то об укрепленных поместьях. Я провел с ним целое утро раз в его конторе. Я не мог понять всего, но заметил, что он не сказал ничего о шотландском имении. Ты будешь лордом, и от всего сердца желаю тебе счастия. Отец скоро сам скажет тебе все. У него будут два старших сына.
   -- Как это неестественно жестоко относительно меня, и как бесполезно.
   -- Почему?
   -- Он говорит, что состояние все равно что ноша, но я постараюсь ее снести.
   

Глава XXVI.
Обед в Бергардене.

   Герцог был в галерее Палаты Общин, отведенной для перов и Сильвербридж, услыхав об этом, пришел к отцу. Было около половины шестого и Парламент принялся за дело. Прочитали молитву, подали петиции и министры приняли тот вид хладнокровия и превосходства, который всегда принадлежит благовоспитанным владельцам казначейской скамьи.
   Герцог очень желал, чтобы сын его исполнял свои парламентские обязанности, но он был слишком горд и слишком великодушен, чтобы приезжать в Парламент шпионить. Он всегда имел привычку сидеть на своем месте, когда заседали лорды, и оставаться там, пока остаются они. По многим причинам это было совсем неудовлетворительное занятие, но самое лучшее, какое его жизнь могла доставить ему. Однако, он никогда не приходил в другую Палату, не дав знать сыну об этом, и теперь лорд Сильвербридж поджидал его и тотчас пришел к нему,
   -- Я не хочу отвлекать тебя, сказал герцог: -- если тебя особенно интересует защита твоего начальника.
   Сер-Тимоти Бисвакс защищал какую-то меру о легальной реформе, что, как говорили, вовлекло его в хлопоты.
   -- Я и отсюда могу слушать, сер.
   -- Едва ли, если будешь говорить со мной.
   -- Сказать по правде, я не очень этим интересуюсь. А они запутались относительно числа судей и того, чем они должны быть. Финн говорит, что они устроили так, что теперь только один судья, который не может сделать ничего.
   -- Если мистер Финн это сказал, то вероятно это правда с небольшим ирландским преувеличением. Он человек талантливый, и в нем меньше наклонности к гиперболам, чем в других его соотечественниках, но все-таки он имеет свою долю.
   -- Вы кажется знаете его хорошо.
   -- Да; как один человек знает другого в политическом мире.
   -- Но он ваш друг? Я подразумеваю не "достопочтенного друга" как говорится в Парламенте и что больше ничего, как вздор; но вы знакомы с ним?
   -- О, да; конечно. Он гостил у меня в Мачинге. В публичной жизни такая короткость происходит от политики.
   -- Стало быть вы не очень любите его?
   Герцог помолчал, прежде чем ответил.
   -- Нет, я люблю его; и может быть я сейчас отозвался о нем несправедливо. Я был обязан мистеру Финну -- в одном деле, в котором он поступил очень хорошо. Я нашел его джентльменом. Если ты встретиться с ним в Парламенте, я желаю, чтобы ты был вежлив с ним. Я не видал его с тех пор, как мы приехали из-за границы. Я не имел возможности видеть никого; но если опять когда-нибудь я буду угощать моих друзей за столом моим, мистер Финн всегда будет приятным гостем для меня.
   Это он сказал с грустным и серьезным видом, как будто желал, чтобы его слова были приняты во внимание. В настоящую минуту он вспомнил, что обязан вознаградить мистрис Финн, и делал усилия для уплаты долга.
   -- Но твой предводитель пустился в необыкновенное красноречие. Надо же нам послушать его.
   Сер-Тимоти говорил плавно, и когда не о чем было говорить, у него все-таки находилось большое количество слов. И он был одарен особенной способностью оставлять за собою последнее слово в каждой стычке -- способностью, о которой мы обыкновенно выражаемся: "за словом в карман не лезет", но которое в сущности ничто иное как находчивость, приобретаемая от навыка. Вы встретили двух человек, и знаете, что один из них одарен блеском истинной гениальности, а другой весьма умеренными способностями и увидите, что первый никогда не будет в состоянии одержать верх над последним. В прениях человек с умеренными способностями покажется выше гениального человека. Но это искусство языка, эта текучесть речи вовсе дело не ума. Это -- как слог писателя -- не товар, который он везет на рынок, но та повозка, в которой он везет товар. Какая польза для вас в том, что вы наполнили риги пшеницею, если вы не можете доставить вашу пшеницу покупателю? Сер-Тимоти был большой повозкой, но у него не много было пшеницы на продажу. Никто лучше его не мог поднять на смех противника. Он умел в данную минуту воспользоваться всяким преимуществом, которое давал ему случай. Казначейская скамья, на которой он сидел, и большой ящик на столе пред ним, были для него фортификациями, в которых он умел воспользоваться каждым камнем. Одобрение и насмешки в Парламенте так были измерены им, что он знал ценность и силу каждого звука. Политика никогда не была для него предметом изучение, но парламентской стратегии он посвящал все свои способности. Никто не умел так хорошо, как сер-Тимоти, устроить дело, чтобы каждая подробность была неприятна его оппонентам. Он мог предвидеть за целый месяц в какой день концерт при дворе сделает Парламент пустым, и обыкновенно предоставлял этот день менее наблюдательному противнику. Он знал как ослепить глаза членов на счет правды. Сидевшим на противоположной стороне Парламента, его хитрость делала шах и мат, когда имея все шашки на доске, они не могли двинуть ни которой. И это для него было правлением! и он воображал, что великие государственные люди должны посвящать себя для такой цели! Уменье управлять Парламентом! Это, по его мнению, было в английской конституции главным для правление.
   Во всем этом он был очень искусен; но когда ему выпадало на долю или предлагать, или защищать какую-нибудь настоящую меру законодательства, он был не так счастлив. Теперь он был принужден взяться за это, потому что прежде был замешан в этом, как юрист. Он допустил себя рассердиться, усиливаясь отвечать на некоторое личное порицание. Сер-Тимоти никогда не был сильнее, как в то время, когда притворялся рассерженным. Его притворное негодование было может быть самым могущественным его оружием. Но истинный гнев есть страсть, с которою немногие умеют справиться умно. А теперь сер-Тимоти действительно рассердился и назвал нашего старого друга Финиаса, который на него напал, воинственным ирландцем. В истории нашего друга действительно была когда-то дуэль, и те, которые желали унизить его, иногда напоминали об этом приключении. Сер-Тимоти был призван к порядку, но президент заметил, что выражение воинственный ирландец дозволительно в Парламенте. Тогда сер-Тимоти повторил свою фразу с особенным выражением, и герцог, услыхав это в галерее, обратил внимание своего сына на необыкновенное красноречие его парламентского начальника.
   -- Надо же нам послушать его, сказал герцог.
   Они стали слушать.
   -- Я не люблю сер-Тимоти, сказал сын, чувствуя себя обязанным извиниться в своем подчинении такому начальнику.
   -- Я сам никогда особенно не любил его.
   -- Говорят, что он необходим.
   -- Консервативный рок, сказал герцог.
   -- Пожалуй, да; он так... так ужасно умен! Мы все чувствуем, что не можем без него обойтись. Когда вы были министром, он принадлежал к вашей партии.
   -- О, да; он принадлежал к нам. Я не имею права жаловаться на то, что ты пользуешься им. Но когда ты говоришь, что не можешь обойтись без него, не приходит ли тебе в голову, что он -- скажем хоть будет взят на небо -- вам придется обходиться без него?
   -- Тогда он... не будет мешать, сер.
   -- Ты может быть хочешь сказать, что вы не знаете, как освободиться от него.
   -- Разумеется я не много понимаю во всем этом, но они все думают, что он умеет держать вместе партию. Не думаю, чтобы мы гордились им.
   -- Едва ли.
   -- Он ужасно полезен. Человек должен быть очень находчив, чтобы справиться с теми другими! Извините, сер, но я говорил о вашей стороне.
   -- Я понял кто это те другие.
   -- И не всякий может производить такое толчение. Для этого нужно быть всегда находчивым. Надо всегда думать о таком множестве безделиц. На сколько я могу видеть, мы все чувствуем, что не можем обойтись без него.
   В конце концов герцог остался доволен тем, что слушал от сына. Идеи молодого человека о политике были ребяческие, но это были идеи умного ребенка.. Сильвербридж усвоил себе парламентские обычаи, хотя еще не составил себе твердых политических мнений.
   Сер-Тимоти кончил длинную речь цветистым заключением, в котором объявил, что если Парламент желает не допустить во владение ее величества вторжение иностранцев, то это может быть сделано поддержанием достоинства судебной скамьи. При этом поднялись крики; и хотя была уже обеденная пора, Финиас Финн, который был назван воинственным ирландцем, успел сказать несколько слов.
   -- Достопочтенный джентльмен без сомнение хочет сказать, сказал Финиас: -- что мы должны усиленно поддерживать наружное достоинство. Свет надел на себя большой парик, и мы должны купить парик побольше прежнего, чтобы стать лицом к лицу с светом с надлежащим самоуважением. Умение держать себя будет достаточно для нас против всяких непредвиденных обстоятельств.
   В половине восьмого Парламент начал пустеть.
   -- Где вы обедаете, сер? спросил Сильвербридж.
   Герцог со вздохом сказал, что кажется будет обедать дома.
   -- Вы никогда не были в Бергардене? вдруг спросил Сильвербридж.
   -- Никогда, ответил герцог.
   -- Обедайте со мной.
   -- Я не член клуба.
   -- Нам это все равно. Всякий может привести всякого.
   -- Не беспорядочна ли такая неразборчивость?
   -- Нет; не знаю, мне кажется, что все идет очень хорошо. Конечно попадаются иногда хлыщи. Но где же их не встретишь. Их много в Палате Общин.
   -- Мне кажется, Сильвербридж, что ты не понял разницы между частной и публичной жизнью. В первой ты сам выбираешь своих собеседников, и на тебе лежит ответственность за твой выбор. В последней ты сходишься с другими для пользы государства; и хотя даже для пользы государства, ты не захочешь добровольно тесно сойтись с теми, кого считаешь нечестными, внешность и образ жизни не должны составлять преград. Я не отвернусь от Палаты Общин, оттого что какие-нибудь доверители пришлют туда безграмотного башмачника; но я может быть найду безграмотного башмачника бесполезным собеседником для моего частного времени.
   -- Я не думаю, чтобы в Бергардене были башмачники.
   -- Даже если бы и были, я буду обедать с тобой. Я рад увидать место, где ты кажется проводишь много времени.
   -- Я нахожу, что там обедать хорошо. В Парламенте так душно и гадко; притом приятно вырваться оттуда не на долго.
   -- Конечно. Я никогда не проповедывал за постоянную жизнь в Парламенте. Всегда следует переменять атмосферу.
   Они сели в кеб и поехали в клуб. Сильвербридж немножко испугался своего поступка. Приглашение вырвалось у него под влиянием минуты и он не смел думать, что отец согласится. И теперь он не знал, как герцог выдержит все это. Все с удивлением вытаращат глаза на человека, которого они все считают самым неподходящим для Бергардена. Но Сильвербридж особенно старался, чтобы отцу его было приятно.
   -- Что мне спросить, сказал сын, отведя герцога в уборную вымыть руки.
   Герцог сказал, что ему достаточно то, чем будет доволен его сын.
   Ничего особенного не случилось за обедом, которым герцог по-видимому остался очень доволен.
   -- Да, я нахожу, что суп очень хорош, сказал он.-- Кажется мне дома никогда не дают супу.
   Тогда сын выразил свое мнение, что если отец не будет требовать, то очень скоро ему совсем не подадут обедать, и заметил, что опытность научила его, что чем меньше люди требуют, то тем больше им "садятся на шею". Герцогу понравился обед, или лучше сказать, ему нравилось то, что он обедает с сыном. Слух, что герцог Омниум обедает в лордом Сильвербриджем скоро пронесся по комнате, и с герцогом пришли поздороваться те, которым прежнее знакомство давало на это право. Ко всем герцог был очень любезен, особенно к лорду Поплькорту, который случайно проходил мимо стола.
   -- Я нахожу, что он дурак, шепнул Сильвербридж, как только Поплькорт ушел.
   -- Почему ты это находишь?
   -- Мы считали его в Итоне ослом.
   -- Он, однако, кончил очень хорошо.
   -- О да -- отчасти.
   -- Мне кто-то говорил, что он очень заботится о своем состоянии.
   -- Я думаю, сказал Сильвербридж.
   -- Так я не вижу почему ты считаешь его дураком.
   На это Сильвербридж не отвечал, может быть, отчасти оттого что ничего не мог сказать, но главное ему помешал приход Тригира. Это была случайность, возможность которой не пришла Сильвербриджу в голову. К несчастию также герцог сидел спиной к двери, так что Тригир, войдя в комнату, не мог видеть, кто сидит за столом его друга, Тригир подошел близко к герцогу, прежде чем узнал его и сказал несколько слов Сильвербриджу.
   -- Как вы поживаете, мистер Тригир? сказал герцог, обернувшись.
   -- О! милорд, я вас не узнал.
   -- И трудно было бы узнать. Я здесь чужой. Мы с Сильвербриджем вместе приехали из Парламента и он угостил меня обедом. Я скажу вам странную вещь для лондонского жителя, мистер Тригир, я не обедал в лондонском клубе лет пятнадцать.
   -- Я надеюсь, что вам понравилось, сер, сказал Сильвербридж.
   -- Очень. Прощайте, мистер Тригир. Вы вероятно идете теперь обедать.
   Они пошли наверх напиться кофею, сын отказался итти в курительную и уверил отца, что очень хорошо может обойтись без сигар после обеда.
   -- Вы там задохнетесь от дыма, сер.
   Герцог исполнил его желание и пошел наверх. Избегать курительной в сущности была сильная причина. Когда Сильвербридж привез отца в клуб, он забыл о Тригире, но помнил о Тифто. Войдя в столовую, он увидал Тифто, который обедал за столом один, и кивнул ему головою. Он увел герцога на дальний конец комнаты и надеялся, что страх удержит маиора на месте. Страх удержал маиора. Когда маиор узнал, кто этот незнакомец, он сделался молчалив и сдержан. Прежде чем отец и сын кончили обедать, Тифто ушел курить, и таким образом опасность прошла.
   -- Скажите, пожалуста, Сильвербридж обедает с отцом, сказал Тифто, стоя среди комнаты и осматриваясь вокруг, как будто объявлял о столкновении неба и земли.
   -- Почему же лорду Сильвербриджу не обедать с отцом? спросил мистер Лоптон.
   -- Мне кажется, я знаю Сильвербриджа лучше многих, и, право, ни как бы этого не ожидал. У них ссор было без конца.
   -- Никаких ссор не было, возразил Тригир, только что вошедший в комнату.-- Ничто на свете не заставит Сильвербриджа поссориться с отцом, и я думаю, что ссора с сыном сокрушила бы сердце герцога.
   Тифто хотел спорить, но Тригир, заступившись за своего друга, не хотел пускаться в дальнейший разговор. Но много было сказано другими, и во время этого разговора, маиор выпил два стакана грога. В столовой присутствие герцога поразило его страхом, и, конечно, ему не приходило в голову лично представиться великому человеку, но Вакх помог ему, и когда спор был кончен, а грог выпит, маиор вздумал пойти наверх, просить, чтобы его представили герцогу.
   Между тем, герцог и его сын разговаривали на диване в верхней комнате. В Вергардене было правилом, что можно курить везде, кроме столовой; но была одна комната, называемая библиотекой, где курили не часто. Комната эта была обыкновенно пуста, и в эту минуту там были только отец и сын.
   -- Клуб, сказал герцог, прихлебывая кофей: -- удобная и экономная резиденция. Человек получает что желает, служат ему хорошо и обходится это дешево. Но это имеет свои дурные стороны.
   -- Всегда видишь одних и тех же людей, сказал Сильвербридж.
   -- Человек, который живет много в клубе, делается эгоистом. Он приучается думать, что его удобства всегда должны быть главной целью. А человек никогда не может быть счастлив, если его главная цель не другие, а он. Потворство своим прихотям порождает чувство низости. Вот почему, между прочим, брак желателен.
   -- Я полагаю, что человек должен жениться.
   -- Если у человека нет на плечах заботы о жене и детях, мне, кажется, он должен чувствовать, что он как будто выгнан из школы. Он не исполняет своей доли в государственных делах.
   -- Питт был не женат, сер.
   -- Нет, и много других хороших людей остались не женатыми. А ты намерен сделаться другим Питтом?
   -- Я не имею намерение быть первым министром.
   -- Я не посоветую тебе питать это честолюбие. Питт, может быть, не имел времени для женитьбы. Ты можешь быть счастливее.
   -- Я полагаю, что женюсь когда-нибудь.
   -- Я буду рад, если ты женишься рано, сказал герцог очень тихим, почти торжественным голосом, но самым спокойным и кротким тоном.-- Ты находишься в особенном положении. Хотя ты еще только наследник состояние и почестей твоей фамилии, когда ты женишься, почти все будет в твоем распоряжении. Я так охотно отдам тебе многое!
   -- Я не могу слышать, чтобы вы хотели отдать что-нибудь, сказал Сильвербридж с жаром.
   Отец украдкой осмотрелся вокруг комнаты и видя, что дверь затворена, что они наверно одни, он протянул руку и тихо погладил молодого человека по голове. Это была почти ласка -- как будто он сказал себе: "Будь он не сын, а дочь, я поцеловал бы его".
   -- Я многое желал бы отдать, сказал он: -- если ты женишься; дом на Карльтонской Террасе будет приличнее для тебя, чем для меня. Я не гожусь играть ту роль в обществе, которую должен исполнять глаза нашей фамилии. Ты так много наследовал от твоей матери, и если женишься счастливо, будешь исполнять все это хорошо.
   Он помолчал, а потом спросил прямо и очень быстро:
   -- Я полагаю, ты еще не думал ни о ком?
   Сильвербридж очень много думал об одной особе. Он знал, что почти сделал предложение леди Мабели. Она, конечно, не подала ему никакой надежды, но это тем более привлекало его. Он думал, что влюблен в леди Мабель. Она сказала ему, что он слишком молод -- но он был старее леди Мабели одной неделью. Ода была красавица -- в этом сомнение не было. Все признавали, что она умна. А относительно происхождение -- о котором, по его мнению, отец думал так много -- может быть лучшего в Англии не было. Он слышал -- и вспомнил теперь об этом в присутствии отца -- что она вела себя замечательно хорошо в тяжелых обстоятельствах. У нее состояние не было -- все это знали; но он в состоянии надобности не имел. Hе удобный ли это случай все сказать отцу?
   -- Ты еще не думал ни о ком? опять сказал герцог очень мягко и очень тихо.
   -- Думал!
   Лорд Сильвербридж покраснел до ушей.
   Тогда отцом овладело опасение. Если ему скажут, а он одобрить этого не может?
   -- Да, думал, сказал Сильвербридж, оправившись.-- Если вы желаете, я вам скажу кто это.
   -- Ты посоветуйся с твоими чувствами. Уверен ли ты в себе?
   -- О, да.
   -- Говорил ты с нею?
   -- Отчасти. Она не приняла моего предложение. Скорее наоборот.
   Герцог неохотно сказал бы, что предложение его сына непременно примет всякая девушка в Англии, какой ни вздумал бы он предложить свою руку. Но теперь ему показалось странно, что сын его напрасно делает предложение. Какой другой молодой человек мог предложить так много и в тоже время мог быть любим собственно для себя?
   Он, однако, улыбнулся и промолчал.
   -- Думаю, что лучше сказать прямо, продолжал Сильвербридж.-- Вы знаете леди Мабель Грекс?
   -- Леди Мабель Грекс. Да, я ее знаю.
   -- Имеете вы что-нибудь против этого?
   -- Она кажется старше тебя?
   -- Нет, сер, нет, она моложе.
   -- Я не уважаю ее отца.
   -- Но она так добра.
   Тут герцог промолчал опять.
   -- Вы не слыхали об этом, сер?
   -- Кажется слышал.
   -- Ведь это много значит?
   -- Очень много. Доброта лучшее качество на свете. Она очень хороша собой.
   -- Я сам это думаю, сер. Разумеется у нее нет денег.
   -- Деньги не нужны. Деньги не нужны. Я ничего не могу сказать против этого. Если ты уверен в своих чувствах...
   -- Совершенно уверен, сер...
   -- Так я не сделаю никаких препятствий. Леди Мабель Грекс! Я боюсь, что ее отец не совсем достойный человек. Я слышал, что он игрок.
   -- Он так беден!
   -- Это еще хуже, Сильвербридж. Человек, имеющий деньги и проигрывающий их, по моему мнению, дурак. Но кто проигрывает, не имея денег... Ну, будем к нему снисходительны. Ты можешь передать ей мою любовь.
   -- Она моего предложение не приняла.
   -- Но если она примет, ты можешь это сказать.
   -- Она почти отказала мне. Но я не уверен, что она сказала это серьезно и хочу попытаться опять.
   В эту минуту дверь отворилась и в комнату вошел маиор Тифто.
   

Глава XXVII.
Маиор Тифто и герцог.

   -- Прошу у вас прощение, Сильвербридж, сказал маиор, входя в комнату: -- но я отыскиваю Лонгстафа.
   -- Его нет здесь, сказал Сильвербридж, не желавший, чтобы ему помешал его спортменский приятель.
   -- Это, кажется, ваш отец? сказал Тифто.
   Он был красен, но вообще грог скорее улучшал его наружность. В более трезвом состоянии он не всегда мог принимать тот тон равенства с своими собеседниками, достигнуть которого составляло честолюбие его души. Но второй стакан грога всегда позволял ему лаять в обществе с мужеством моськи.
   -- Окажете ли вы мне честь представить его светлости?
   Сильвербридж не был способен повернуться спиной к приятелю только потому, что он занимал низкое положение в свете. Он начал понимать, что сделал ошибку, сойдясь с маиором, но в клубе всегда защищал своего партнера. Хотя он часто сам был принужден сдерживать маиора, но всегда заступался за смотрителя охоты, и оставался верен своей идее "заступаться за человека". Но все-таки он не желал представить своего друга своему отцу. Герцог увидал все это с первого взгляда и почувствовал, что представление должно быть сделано.
   -- Может быть, сказал он, вставая: -- это маиор Тифто,
   -- Да, милорд, герцог. Я маиор Тифто.
   Герцог любезно поклонился.
   -- Мы с отцом занимаемся своими делами, сказал Сильвербридж.
   -- Тысячу раз прошу вас извинить меня! воскликнул маиор.-- Я не имел намерение мешать.
   -- Мне кажется, мы кончили, сказал герцог.-- Пожалуста, садитесь, маиор Тифто.
   Маиор сел.
   -- Однако, я должен извиниться пред вами, что я, посторонний здесь, прошу вас садиться в вашем клубе.
   -- Не упоминайте об этом, милорд герцог.
   -- Я к клубам не привык и забыл где я.
   -- Действительно, милорд герцог. Надеюсь, что вы находите у Сильвербриджа здоровый вид?
   -- Да -- да.
   Сильвербридж закусил губы и отвернулся к двери.
   -- Намедни наш Дербийский жеребец не отличился. Может быть ваша светлость это слышали.
   -- Я слышал, что лошадь, принадлежавшая обоим вам, не выиграла приза.
   -- Да, слышал. Первый Министр, мы назвали его, ваша светлость, в честь министерства, которое я желал бы видеть и ныне вместо той жалкой партии, которая действует теперь. Я думаю, милорд герцог, что всякий, кого вы спросите, скажет вам, что я знаю в скачках толк. Могу уверить вас -- то есть вашу светлость -- что с-тех-пор, как я владею лошадьми, я не видал лошади более пригодной для скачки. Когда он скакал в то утро, я почти готов был держать пари. Хотя мы с Сильвербриджем не были так глупы, чтобы прозакладывать что-нибудь, но я никогда не видал худшего ездока. Я намерен ничего не говорить, милорд герцог, против этого человека. Но если бы он не струсил или, пожалуй, не был пьян, или не растерялся, лошадь могла бы выиграть, милорд герцог.
   -- Я ничего не понимаю в скачках, маиор Тифто.
   -- Полагаю так, ваша светлость. Но так как мы с Сильвербриджем были вместе в этом деле, я думал, что вашей светлости следует знать, что мы должны были бы выиграть. Я думал, что может быть вашей светлости будет приятно это узнать.
   -- Тифто, вы выставляете себя ослом, сказал Сильвербридж.
   -- Выставляю себя ослом! воскликнул маиор.
   -- Да, значительным образом.
   -- Мне кажется, что ты немножко жесток к твоему другу, сказал герцог, пытаясь засмеяться.-- Нельзя предполагать, что он должен знать, как я равнодушен ко всему, что относится к скачкам.
   -- Я думал, милорд герцог, что вам интересно узнать в каком положении дела Сильвербриджа.
   Это бедный маленький человечек почти сказал жалобно. Грубость его партнера почти выбила у него все мужество, которое внушил ему Вакх.
   -- Это справедливо, все, что интересует его, интересует и меня. Но может быть из всех его занятий я менее всего внимателен к скачкам. Все мое знание конюшен ограничивается только тем, что у всех лошадей есть головы и хвосты, пока их не обрежут.
   -- Очень хорошо, милорд герцог, право очень хорошо! Ха-ха-ха! у всех лошадей есть головы и у всех хвосты! Головы и хвосты! Честное слово, давно я не слыхал ничего лучше этого. Имею честь пожелать вашей светлости спокойной ночи. Прощайте, Сильвербридж.
   Он вышел из комнаты, чувствуя себя необыкновенно счастливым оттого, что слышал шуточку герцога. Однако, он помнил унижение и когда-нибудь хотел отмстить Сильвербриджу. Неужели лорд Сильвербридж думает, что он должен смотреть за его лошадьми, всегда поступать честно и быть унижаемым за это.
   -- Мне жаль, что он обеспокоил вас, сказал сын.
   -- Он не очень беспокоил меня. Я не знаю, обеспокоил ли он тебя. Если ты опять пойдешь в Парламент, я пойду с тобой.
   Сильвербридж, разумеется, опять шел в Парламент, и они отправились вместе.
   -- Этот человек не обеспокоил меня, Сильвербридж; но вопрос состоит в том, не обеспокоивает ли тебя подобное знакомство.
   -- Я не очень горжусь им, сер.
   -- Но мне кажется, своими друзьями следует гордиться.
   -- Он вовсе мне не друг в этом отношении.
   -- В каком же отношении?
   -- Он понимает толк в скачках.
   -- Стало быть он соучастник твоих удовольствий, человек, в обществе которого ты любишь наслаждаться развлечением, которое доставляют скачки.
   -- Это оттого, сер, что он понимает их.
   -- Я думал, что джентльмен, занимающийся скачками, должен иметь для этого грума, а не товарища. Ты хочешь сказать, что можешь приобретать деньги, соединившись с маиором Тифто.
   -- Право, нет, сер.
   -- Если ты соединился с ним не для удовольствий, то стало быть для выгод. Если бы ты выбрал его для удовольствия, это показалось бы мне так удивительным, что я должен считать это невозможным. Если бы ты делал это для выгод, мне кажется, это можно было бы поставить тебе в упрек.
   Это он сказал без всякого гнева в голосе, но так кротко, что Сильвербридж сначала не совсем понял. Но постепенно смысл сделался ему ясен, и ему стало стыдно.
   -- Он дурной человек, сказал он, наконец.
   -- Дурной ли он человек, я не скажу, но я уверен, что ты ничего не можешь выиграть от его сообщничества.
   -- Я от него освобожусь, сказал Сильвербридж после довольно продолжительного молчание: -- я не могу этого сделать тотчас, но сделаю.
   -- Я думаю, что это будет лучше.
   -- Тригир говорит мне тоже самое.
   -- Так он не нравится мистеру Тригиру? спросил герцог.
   -- О, да! Тригир терпеть его не может. Вы обошлись с ним гораздо лучше, чем обходится Тригир.
   -- Я не опровергаю, что он имеет право на хорошее обхождение, но это право имеет также твой грум. Не будем больше говорить о нем. И так, твоей женой будет Мабель Грекс.
   -- Я этого не говорил, сер. Как могу я отвечать за нее? Только мне приятно знать, что вы одобрите это, если это состоится.
   -- Да, я одобрю. Когда она примет твое предложение...
   -- Я не думаю, чтобы она приняла.
   -- Если примет, скажи ей, что я тотчас приеду к ней. Для меня будет много значить иметь новую дочь; очень много, что у тебя будет жена. Где было бы ей приятно жить?
   -- О, сер, мы еще до этого не дошли.
   -- Конечно, конечно, сказал герцог: -- Гетерумский замок всегда считался скучным.
   -- Я уверен, что ей Гетерум не понравится.
   -- Ты спрашивал ее?
   -- Нет, сер; но Гетерум никогда не нравился никому.
   -- Кажется. А между тем, Сильвербридж, каких денег он стоит!
   -- Я думаю.
   -- Все суета и только одна досада!
   Герцог, без сомнение, думал о некоторых сценах, происходивших в этом большом замке, сцен не весьма приятных для него.
   -- Нет, не думаю, чтобы она пожелала жить в Гетеруме. Горнс мой дядя подарил твоей милой матери, и мне было бы приятно отдать Горнс Мери.
   -- Конечно.
   -- Ты должен жить между твоими фермерами. Я не очень дорожу Мачингом,
   -- Это единственное место, которое вы любите, сер.
   -- Ну, мы как-нибудь устроим это все. Дом на Карльтонской Террасе не особенно я люблю; но это дом хороший, и там ты должен жить, когда будешь в Лондоне. Когда все решится, дай мне знать тотчас.
   -- Но это не решится никогда!
   -- Я не стану делать вопросов; но если решится, скажи мне.
   После этого он прибавил еще несколько слов, опираясь на плечо сына.
   -- Я не думаю, чтобы Мабель Грекс и маиор Тифто хорошо сошлись.
   -- Это прекратится, сер.
   -- Господь да благословит тебя, мой милый! сказал герцог.
   Лорд Сильвербридж сидел в Парламенте -- или, сказать вернее, в курительной Парламента -- около часа и думал обо всем, что происходило между ним и его отцом. Он, конечно, не имел никакого намерение говорить о леди Маб, но под влиянием минуты высказал все. Теперь, во всяком случае, он должен был прямо сделать ей предложение. Происшедшая сцена внушила ему полное отвращение к маиору Тифто. Он должен освободиться от маиора, и ничего не могло быть легче, как сослаться на женитьбу. Когда он будет помолвлен с Мабелью Грекс, то, разумеется, он должен разойтись с Тифто. Он увидит леди Мабель завтра и прямо попросит ее сделаться его женой.
   

Глава XXVИИИ.
Собрание в саду у мистрис Монтакют-Джонс.

   Всем было известно, что первое собрание в саду у мистрис Монтакют-Джонс должно было произойти в среду, 16 июня в Роегемптоне. Мистрис Монтакют-Джонс, жившая на Гросвенорской площади и имевшая замок в Глостершире, и поместье, где молодые люди могли охотиться, в Шотландии, также имела подгородный Элизиум в Роегемптоне, для того чтобы давать там празднества два раза каждый год. Когда говорили, что вся эта дорогая роскошь принадлежала мистрис Монтакют-Джонс, подразумевалось, что она в действительности принадлежала мистеру Джонсу, о котором никто многого не слыхал. Но о мистрис Джонс -- то есть мистрис Монтакют-Джонс -- все слышали очень много. Это была старушка, посвящавшая свою жизнь удовольствию -- не только своих друзей, но и очень многих, которые не были ее друзьями. Она любила лордов и графинь, и очень старалась окружить себя всеми знатными и модными людьми. Надо сознаться, что она была суетная старушка. Но более добродушной старушки в Лондоне не было, и все любили быть приглашенными на празднества в ее саду. На этот раз должны были присутствовать лица королевской крови -- немецкой, бельгийской, французской, испанской и туземной. Все приглашенные поедут, а приглашены были все люди значительные. Лорд Сильвербридж был приглашен и имел намерение ехать. Леди Мери, его сестру, пригласить было нельзя, потому что после смерти ее матери прошли не более трех месяцев, но свет понимает, что женщины горюют долее мужчин.
   Сильвербридж завел свой кеб-кабриолет, в котором мог ездить быстро -- и как он говорил, не будучи заперт как в гробу. В этом экипаже отправился он в Роегемптон, намереваясь убить две птицы одним камнем. Он еще не видал сестры с тех пор, как она жила с леди Кентрип. Он в этот день вернется чрез Горнс.
   Он знал, что леди Маб будет на празднестве в саду. Чего жe лучше сделать предложение там! Он был не настолько уверен, как может быть следовало бы наследнику столь многих хороших вещей, без всякой лишней самонадеянности.
   Выходя из дома на лужайку, он увидал мистрис Монтакют-Джонс, которая, сидя на террасе, окруженная цветами, принимала гостей.
   -- Как вы добры, лорд Сильвербридж, что приехали покушать моей малины.
   -- Как вы добры, что пригласили меня! Я приехал не за тем, чтобы есть вашу малину, а чтобы видеть ваших друзей.
   -- Вам следовало сказать, что вы приехали видеть меня. Видели вы уже мис Бонкассин?
   -- Американскую красавицу? Нет. Она здесь?
   -- Да, и очень желает познакомиться с вами. Вы ведь не выдадите меня?
   -- Конечно, нет; я верен как сталь.
   -- Она сказала, что желает посмотреть похож ли на других людей старший сын герцога Омниума.
   -- Так я не желаю видеть ее, сказал Сильвербридж с выражением досады.
   -- Напрасно, потому что она сказала это очень забавно. Вот они и я представлю вас.
   Тут мистрис Монтакют-Джонс положительно встала с своего места минуты на две, повела молодого лорда со ступеней террасы, и представила его мистеру Бонкассину, который стоял посреди толпы, и его дочери мис Бонкассин.
   Мистер Бонкассин был американец, недавно приехавший в Англию с какой-то литературной целью, чтобы заняться в Британском Музее. Он не занимался ни политикой, ни торговлей. Он был человек богатый и литератор.
   У него была дочь, которая, как говорили, была самой хорошенькой девушкой и в Европе, и в Америке, в настоящее время.
   Изабелла Бонкассин, конечно, была девушка очень хорошенькая. Я желал бы, чтобы мои читатели поверили моему простому уверению, но простым уверениям не верят никогда, и я даже сомневаюсь заставит ли читателя мое описание так поверить мне, как я этого желаю. Но я должен попытаться. Вообще находили, что мис Бонкассин не большого роста, но она была несколько выше обыкновенного роста англичанок. Она была тонка без той худобы, которая свойственна девушкам, особенно американским. Что ее фигура была совершенством, в этом читатель должен поверить мне на слово, так как подробное описание ее рук, ног, бюста и стана было бы совершенно бесполезно. Волосы ее были темно каштановые и густые, но они мало прибавляли к красоте ее, которая состояла совсем в другом. Может быть прежде всего бросался в глаза цвет ее лица. Никакой румянец не был никогда румянее, никакая алебастровая белизна не походила более на алебастр; но сквозь все это был постоянно изменявшийся оттенок, придававший ее физиономии жизненность, которую не может произвести определенный цвет. Глаза ее также были полны жизни и блеска, и даже когда она молчала, рот ее говорил. В овале ее лица не было недостатка, к которому могли бы придраться самые строгие критики. Зубы ее были превосходны и по форме, и по цвету, но видны были редко. Кто не знает, как приглядывается белизна зубов, слишком совершенных, в лице, некрасивом в других отношениях? Нос ее вначале несколько расширялся -- так что был не чисто греческий. Но кто видал красноречивый и выразительный нос, который не расширялся бы? Это я думаю жизненность ее физиономии -- способность говорить каждой чертой, уменье владеть пафосом, юмором, симпатией, сатирой, уменье показать каждым взглядом глаз, каждым движением бровей, каждым изгибом губ, что она понимала все происходившее -- это все, скорее чем женские прелести, которые можно исчислить и назвать, заставляли всех находить ее красавицей.
   -- Лорд Сильвербридж, сказал Бонкассин, говоря немножко в нос: -- я горжусь знакомством с вами, сер. Мы в нашей стране имеем большое уважение к вашему отцу. Я думаю, сер, что вы должны гордиться таким отцом.
   -- О, да -- конечно, неловко сказал Сильвербридж.
   После этого Бонкассин продолжал разговор с окружавшими его, а наш друг обратился к молодой девице.
   -- Давно вы в Англии, мис Бонкассин?
   -- Достаточно давно, чтобы успеть слышать о вас и о вашем отце, сказала она без малейшего американского акцента.
   -- Надеюсь, что вы не слыхали обо мне ничего дурного.
   -- Что вы это!
   -- Я уверен, что вы не могли слышать много хорошего.
   -- Я знаю, что вы не выиграли в Дерби.
   -- Вы и это уже слышали?
   -- Неужели вы думаете, что мы в Нью-Йорке не интересуемся скачками в Дерби? Когда мы приехали в Кингстон, я спросила первого встретившегося мне человека на тендере, выиграл ли Первый Министр.
   -- А он ответил нет.
   -- Не могу понять, как это вы решились назвать вашу лошадь таким именем. Будь отец мой президент Соединенных Штатов, мне кажется я не назвала бы лошадь Президент.
   -- Не я назвал так лошадь.
   -- Я переменила бы название. Но с моей стороны было бы очень дерзко находить недостатки в вас первый раз как я вас вижу! Есть у вас лошадь в Эскоте?
   -- Кажется. Только я не очень этим интересуюсь.
   Лорд Сильвербридж решил, что он с Тифто не будет заниматься скачками до Леджера. Леджер будет так важен, что потребует его присутствия. После этого должен быть разрыв с Тифто.
   Тут старшие отошли и лорд Сильвербридж скоро очутился один с мис Бонкассин. Ей это казалось очень естественно, и ему не было причины отказаться от приятной прогулки с нею. Он имел намерение гулять с Мабелью Грекс; но только еще не нашел ее.
   -- О, да, сказала мис Бонкассин, когда они пробыли вместе минут двадцать: -- мы останемся здесь все лето, всю осень и всю зиму. Отец мой хочет прочесть все книги в Британском Музее, прежде чем уедет.
   -- У него будет много дела.
   -- Он читает на парах, и у него есть три молодые человека, которые все записывают и составляют книгу; точь в точь как женщина возьмет да разрежет кружевную шаль и обошьет ею платье. Кружево остается тоже самое, и сведение теже, как я отцу и говорю.
   -- Но он вложит эти сведение туда, где их увидит большее количество людей.
   -- И женщина тоже старается сделаться кружевом. Это зависит от того вверх или вниз будут смотреть люди. Отец, впрочем, очень ученый человек. Вы не должны предполагать, что я смеюсь над ним. Он пишет очень ученую книгу. Только все умрут, пока она дойдет до половины.
   Они все гуляли вместе, а потом он подал ей руку и повел туда, где была приготовлена малина со сливками. Когда он входил туда, он увидал Мабель Грекс с Тригиром, и она поклонилась Сильвербриджу приятно и весело.
   -- Эта девица ваш очень короткий друг? спросила мис Бонкассин.
   -- Действительно очень короткий.
   -- Она очень хороша собой.
   -- И умна и добра вместе с тем.
   -- Боже! Скажите мне, кто же это обладает всеми этими качествами.
   -- Леди Мабель Грекс. Она дочь лорда Грекса. Тот, кто идет с нею, мой искренний друг, его зовут Френк Тригир и он ей родственник.
   -- Я так рада, что он ей родственник.
   -- Почему вы рады?
   -- Потому что вы не огорчитесь тем, что он идет с нею.
   -- Положим, что я в нее влюблен -- хотя я не влюблен, неужели вы предполагаете, что я ревновал бы, увидя ее с другим?
   -- У нас этого не было бы. Молодая девушка может гулять с молодым человеком точно так же как с другой молодой девушкой; но я думала, что здесь не так. Знаете ли, судя по английским обычаям, я думаю, что держу себя очень неприлично, гуляя с вами так долго. Не должна ли я сказать вам, чтобы вы ушли?
   -- Пожалуста не говорите.
   -- Так как я останусь здесь долго, я желаю вести себя хорошо в глазах англичан.
   -- Все знают кто вы и принимают это в соображение.
   -- В таком только случае, если разница будет очень заметна. Например, я не имею надобности закрывать лицо отвратительным куском холста в Константинополе, потому что я женщина. Но когда разница в обычаях будет не большая, тогда на нее внимание обратят. Поэтому я не буду больше гулять с вами.
   -- О да, вы будете, сказал Сильвербридж, которому понравилось гулять с мис Бонкассин.
   -- Нет. Вот мистер Спротль. Это секретарь моего отца. Он отведет меня назад.
   -- Не могу ли я отвести вас назад вместо мистера Спротля?
   -- Нет; я не намерена завладеть таким человеком как вы. Неужели вы думаете, я не понимаю, что все будут делать замечание об американке, которая не хочет оставить в покое сына герцога Омниума? Вот ваш короткий друг леди Мабель, а вот мой короткий друг мистер Спротль.
   -- Могу я быть у вас?
   -- Конечно. Папа будет гордиться этим -- а я еще больше его. А мама будет гордиться больше всех. Мама выезжает очень редко. Пока мы не найдем дома, мы живем в Ленгемской гостинице. Благодарю вас, мистер Спротль. Мне кажется мы пойдем отыскивать моего отца.
   Лорд Сильвербридж очутился возле Мабели, Тригира и мис Касвери, которая теперь подошла к леди Мабели. Сильвербридж был очень поражен американской красавицей, но тем не менее он желал выполнить свой важный план. Было необходимо выполнить его тотчас, потому что это было решено между ним и его отцом. Он желал уверит ее, что если она согласится, герцог готов осыпать их всевозможными родительскими благословениями.
   -- Пойдемте погулять между стогами сена, сказал он.
   -- Френк уверяет, сказала Мабель: -- что сено взято напрокат на этот случай. Желала бы я знать, правда ли это.
   -- Все могут видеть, сказал Тригир: -- что оно скошено не из той травы на которой стоит.
   -- Если я успею отыскать мистрис Монтакют-Джонс, я спрошу ее откуда она взяла его, сказала леди Мабель.
   -- Пойдете вы? с нетерпением спросил Сильвербридж.
   -- Не думаю. Я уже столько гуляла вокруг сена, что оно надоело мне.
   -- Так куда-нибудь в другое место.
   -- Другого ничего нет. Что вы сделали с вашей американской красавицей? Вы верно желаете моего общества, лорд Сильвербридж, потому что она не хочет более удостоивать вас своим. Не так ли это, мис Касвери?
   -- Я не думаю, чтобы лорд Сильвербридж был способен забыть старого друга для нового.
   -- Даже если новый друг так прелестен как мис Бонкассин?
   -- Не знаю видал ли я когда более хорошенькую девушку, сказал Тригир.
   -- Совершенно с этим согласна, сказала леди Мабель.-- Но это не исцелит моих оскорбленных чувств. Я столько слышала о красоте мис Бонкассин на прошлой неделе, что намерена составить общество британских женщин для того чтобы унизить ее. Кто такая мис Бонкассин, чтобы всеми нами пренебрегали из за нее?
   Разумеется Сильвербридж знал, что она шутит, но он не знал как ему принять эту шутку. Бывают шутки такого рода, в которых заключается серьезный смысл. Сильвербридж чувствовал, что леди Мабель не любезна с ним, оттого что он провел полчаса с новой красавицей, и почти готов был рассердиться на нее. Кстати ли ей дуться на него, когда он решился положить к ее ногам все свои блага на свете.
   -- Бог с ней с мис Бонкассин, сказал он: -- почему бы вам не пройтись со мною.
   -- Пойдемте, мис Касвери, сказала леди Мабель: -- обойдем еще раз сено.
   Они обе пошли в сопровождении лорда Сильвербриджа. Но он не этого желал. Он не мог сказать то чего желал в присутствии мис Касвери, и не мог просить ее итти в другое место. И сам не мог уйти. Присоединившись сам к этим дамам, он теперь должен обойти с ними сад. Все это сердило его.
   -- Как все это скучно, сказал он.
   -- Конечно вам было бы приятнее сидеть в Нижней Палате, или еще более в Бергардене.
   -- Вы говорите это из колкости, леди Маб.
   -- Вы приглашаете нас гулять с вами, а потом говорите, что вам с нами скучно!
   -- Я ничего подобного не говорил.
   -- Я думала бы, что вам будет особенно приятно сегодня, так как вы здесь познакомились с мис Бонкассин. Гулять полчаса одному с признанной красавицей в двух полушариях должно быть достаточно даже для лорда Сильвербриджа.
   -- Это вздор, леди Маб.
   -- Ничто так не способствует к восторгу как новизна. Красавица республиканка должна восхищать более всех пресыщенных посетительниц лондонских гостиных.
   -- Как вы можете говорить такой вздор, Мабель? сказала мис Касвери.
   -- Но это правда. Я чувствую, что людям надоело видеть меня. Я знаю, что они часто надоедают мне. Явилась личность свежая -- и не только совсем различная, но и гораздо красивее. Я совершенно согласна с этим. Я могу завидовать, но никто не может назвать меня злою. Я желала бы, чтобы явился какой-нибудь республиканский Адонис или Аполлон, чтобы и наша пришла очередь. Но я не думаю, чтобы республиканцы могли сравниться с республиканками. А вы как находите, лорд Сильвербридж?
   -- Я не думал об этом.
   -- Мистер Спротль, например.
   -- Я не имею удовольствия знать мистера Спротля.
   -- Теперь мы обошли сено, и право, лорд Сильвербридж, мы немного выиграли этим. Эти форсированные марши никогда не приводят ни кчему хорошему.
   Они разошлись. Сильвербридж с горечью думал о плохом результате своих намерений, когда опять очутился возле мис Бонкассин в толпе уезжавших гостей на террасе.
   -- Сдержите же ваше слово, сказала мис Бонкассин.
   Потом она обернулась к отцу.
   -- Лорд Сильвербридж обещал быть у нас.
   -- Мистрис Бонкассин будет очень рада познакомиться с ним.
   Он сел в свой кабриолет и поехал в Ричмонд. Дорогою он думал о двух молодых женщинах, с которыми провел утро. Мабель дурно обошлась с ним. Даже если она не подозревала его намерение, не обязывала ли ее дружба быть вежливой с ним? А если подозревала, зачем она не дала ему возможности?
   Или неужели она действительно ревновала к американке? Нет; эту мысль он отбросил тотчас. Она не была совместна с врожденной скромностью его характера. Но, без сомнение, американка была очень мила. По одной красоте она была уже выше Мабели, и даже выше всех, кого он видел до-сих-пор. И к тому же она была умна и весела; а Мабель держала себя злобно и неприятно.
   

Глава XXIX.
Влюбленные встречаются.

   Лорд Сильвербридж нашел сестру одну.
   -- Я желаю, сказал он: -- чтобы ты поехала к Мабели Грекс. Она желает познакомиться с тобою и я уверен, что она понравится тебе.
   -- Но я еще не выезжаю, сказала она.-- Я не расположена бывать в гостях.
   Однако ей очень хотелось познакомиться с леди Мабелью Грекс, о которой она много слышала. Девушка, имевшая первую любовь, ничего не говорит об этом новому возлюбленному, но мужчина менее молчалив. Френк Тригир может быть сказал ей не все, но кое-что сказал.
   -- Я был очень привязан к ней, очень привязан, сказал он.-- И теперь еще привязан, прибавил он.-- Так как вы главный предмет моей любви, она мой главный друг.
   Леди Мери осталась довольна этим уверением, но почувствовала сильное желание увидеть главного друга. Сначала она не соглашалась на просьбу брата. Она чувствовала, что ее отец, поместив ее в уединение Горнса, не хотел, чтобы она показывалась в Лондоне. Она находила, что он жестоко обращается с нею, и гордилась своим мученичеством. Она буквально повиновалась отцу, не хотела дать ему права сомневаться в ее поведении; но он и те, которым он вверил заботу о ней, должны знать, что она находит его жестоким. Он имеет власть, которой она должна покоряться.
   -- Я не знаю пожелает ли этого папа, сказала она.
   -- Именно. Он очень высокого мнение о Мабели.
   -- Почему он интересуется ею?
   -- Не могу объяснить, сказал Сильвербридж: -- но он интересуется.
   -- Если ты захочешь дать мне понять, что Мабель Грекс значит для тебя что-нибудь, и что папа одобряет это, я поеду на край света, чтобы видеться с нею.
   Но Сильвербридж не хотел сказать ей это. Просьба была сделана по желанию леди Мабели. Когда сестра заговорила о том, что может быть отец ее не пожелает этого, он поспешил объяснить чувства герцога, не подумав, что это может навести сестру на мысль. В эту минуту вошла леди Кентрип и вопрос был представлен ей. Она не видала никаких препятствий к этому визиту и выразила мнение, что Мабели не худо бы выезжать.
   -- Она должна начать выезжать куда-нибудь, сказала леди Кентрип.
   Так это и было решено. В следующую пятницу Сильвербридж приедет в своем кебе-кабриолете и отвезет ее на Бельгревский сквер. Потом отвезет на Карльтонскую Террасу, а леди Кентрип пришлет за него туда свой экипаж. Он устроит все это.
   -- Что вы думаете об американской красавице? спросила леди Кентрип, потом.
   -- Я нашел ее красавицей.
   -- Я это приметила. У вас не было глаз ни для кого другого, сказала леди Кентрип, которая была на празднике в саду.
   -- Кто-то представил меня ей и тогда я должен был пройтись с нею по саду. Так делается всегда.
   -- Именно. Для этого и даются такие праздники. Но по-видимому это было для вас не тягостно.
   Лорд Сильвербридж объяснил, что это было не тягостью, а удовольствием, потому что мис Бонкассин была и умна и хороша, но что это не могло иметь никакого особенного значение.
   Когда лорд Сильвербридж простился с леди Кентрип, он просил сестру погулять с ним по саду. Это она сделала почти неохотно, боясь, что он будет говорить с нею о Тригире. Но у него не это было в мыслях.
   -- Разумеется ты знаешь, начал он: -- что ты говорила вздор насчет Мабели.
   -- Я не знала.
   -- Я боюсь, что ты может быть выболтаешь что-нибудь при ней.
   -- Я не буду так неосторожна.
   -- Девушки иногда делают такие глупости. Они всегда думают, будто мужчины влюблены. Но все дело в том, что отец сказал мне намедни, что он много слышал о ней хорошего и желает, чтобы ты познакомилась с нею.
   В тот же самый вечер Сильвербридж написал из Бергардена самую короткую записку леди Мабели, сообщая ей что он устроил.
   "Мы с Мери намерены быть у вас в пятницу в два часа. Я приеду так рано, потому что должен быть в Парламенте. Вы дадите нам завтракать.-- C".
   Не было ни одною нежного слова, ни одного из тех обычных слов, которые люди, ненавидящие друг друга, употребляют в письмах. Но он получил на следующий день более ласковую записку от нее:
   "Любезный лорд Сильвербридж -- вы так добры! Вы всегда делаете то, что, по вашему мнению, больше всего приятно другим. Ничто не может доставить мне большего удовольствия как видеть вашу сестру, о которой, разумеется, я слышала очень много. Никого не будет кроме мис Кас. Искренно преданная вам

"М. Г".

   -- Как я желала бы быть мужчиной! сказала Сильвербриджу сестра, когда они сели в экипаж.
   -- У тебя было бы гораздо больше хлопот.
   -- Но у меня был бы мой собственный экипаж и я могла бы ездить куда хочу. Как понравилось бы тебе сидеть взаперти в Горнсе?
   -- Ты можешь выезжать, если хочешь.
   -- Не так как ты. Папа думает, что для меня приличнее жить там, и я должна жить. Не думаю, чтобы женщина выбирала сама когда-нибудь как и где она должна жить.
   -- Надеюсь, что ты не намерена поддерживать женские права.
   -- Думаю, что буду поддерживать, если дольше останусь в Горнсе. Что сказал бы папа, если бы услыхал, что я буду читать речи публично?
   -- У отца так много забот, что подобная безделица составила бы небольшую разницу.
   -- Бедный папа!
   -- Он был ужасно расстроен делом Джеральда. Потом он такой добрый! Он сказал мне более о Джеральде чем о моем собственном несчастии в Оксфорде; но самому Джеральду он не сказал почти ничего. Теперь он простил мне, думая, что я постоянно бываю в Парламенте.
   -- И ты бываешь?
   -- Не так часто, как он думает. Я там бываю для него. Он был так добр, когда я перешел в другую партию.
   -- Я думаю, что в этом ты был прав.
   -- А я начинаю думать, что был совсем неправ. Что это значило для меня?
   -- Мне кажется, это огорчило папашу.
   -- Разумеется; потом твое дело.
   Как только это было сказано, леди Мери тотчас ожесточила свое сердце против отца. Имел Сильвербридж право или нет держаться своих политических мнений -- так как Паллизеры давным-давно были известны, как твердые виги и либералы, могло подлежать сомнению. Но что она имела право сама выбрать себе жениха, по ее мнению, сомнение быть не могло. Так как они сидели в кабриолете, Сильвербридж не мог видеть лица сестры, но он знал, что она вооружается против сопротивление.
   -- Я уверен, что это очень его огорчает, продолжал Сильвербридж.
   -- Этого переменить нельзя, сказала она.
   -- Это должно быть переменено.
   -- Ничто не может этого переменить. Конечно, он может умереть, могу умереть и я.
   -- Или он может передумать, видя, что ничего хорошего из этого не выходит, намекнул Сильвербридж.
   -- Разумеется, это возможно, сказала леди Мери очень коротко, ясно показывая своим тоном, что не желает долее продолжать этот разговор.
   -- Как вы добры, что приехали ко мне, сказала леди Maбел, целуя свою новую знакомую: -- я так много слышала о вас.
   -- А я о вас.
   -- Вы знаете, я строгий ментор вашего брата. Трое-четверо из нас решились сделать его образцовым законодателем. Мис Касвери тоже его ментор. Только она не так строга, как я.
   -- Он должен быть очень вам обязан.
   -- Вот уж нет -- ни крошечки. Ведь вы не чувствуете себя обязанным мне, лорд Сильвербридж?
   -- Не столько, сколько мне следовало бы, может быть.
   -- Разумеется, есть оппозиция, скачки, четверня и маиор Тифто. Вы, без сомнение, слышали о маиоре Тифто. Но мы одержим верх, леди Мери, и он попадет наконец в прелестную страну.
   -- Какая же это прелестная страна?
   -- Место в министерстве я полагаю, или то всеобщее уважение, которое молодой вельможа приобретает, когда выкажет себя способным просидеть на парламентской скамье сряду шесть часов и не заснуть.
   Потом пошли завтракать, и леди Мери нашла большое удовольствие в обществе своей новой знакомой. Ее жизнь после смерти матери была так печальна, что эта небольшая перемена была для нее облегчением. Она почти сделалась весела. Леди Мабель была так жива, в ней было столько юмора и шутливости, что Мери тотчас почувствовала себя, как дома. Ей казалось, что и брат чувствует себя, как дома. Он называл хозяйку леди Маб, Царица Маб, а раз просто Мабель, а старушку называл мис Кас. Мери подумала, что может быть леди Мабель помолвлена с ее братом.
   -- Пойдемте наверх в мою комнату, там гораздо приятнее, чем здесь, сказала леди Мабель, и из столовой они пошли в хорошенькую гостиную, которая была очень хорошо знакома Сильвербриджу.-- Вы слышали о мис Бонкассин?
   Мери ответила, что она слышала о необыкновенной красоте мис Бонкассин.
   -- О ней все говорят. Ваш брат встретил ее на празднике в саду у мистрис Монтакют-Джонс, и тотчас пленился.
   -- Совсем я не пленился, возразил Сильвербридж.
   -- Вам следовало плениться. Будь я мужчиной, я пленилась бы. Я нахожу, что я не встречала ни одной женщины, на которую было бы так приятно смотреть, и которую было бы так приятно слушать. Мы все это чувствуем, на этот сезон мы все помрачены. Но это не очень волнует нас, потому что она иностранка.
   Только что она сказала это, как дверь отворилась и доложили о Френке Тригире. Всем присутствующим было известно, так как и читателю, отношение Тригира к леди Мери Паллизер, и всякий знал, что это известно всем другим. Поэтому они все, как-будто чувствовали себя виновными. Влюбленные не видали друг друга после отъезда из Италии, и вдруг так неожиданно они очутились лицом к лицу! И никто, кроме Тригира, сначала не был уверен, не устроил ли кто-нибудь эту встречу. Мери могла естественно подозревать, что леди Мабель сделала это для своего друга Тригира, и Сильвербридж не мог этого не подозревать. Леди Мабель, никогда прежде не видавшая Мери, не могла не подумать, что она как-нибудь тайком дала ему знать, а мис Касвери прямо думала, что был сделан уговор. Сильвербридж первый заговорил.
   -- Я не знал, Тригир, что мы увидим тебя.
   -- И я не знал, что увижу вас, ответил Тригир.
   Потом, разумеется, пошло пожимание рук, Мери была последняя. Она подала Тригиру руку, но не сказала ни слова.
   -- Если бы я знал, что вы здесь, сказал он: -- я не приехал бы; но мне не нужно говорить, как я рад видеть вас -- даже таким образом.
   Тогда обе девушки убедились, что встреча была случайная, но мис Кас все еще сомневалась.
   Разговор тотчас сделался очень труден. Тригир сел близко, но не очень близко к леди Мери, и сделал попытку разговаривать с обеими девушками зараз. Леди Мабель ясно показывала, что ей не совсем ловко, а Мери как-будто поразило онемением присутствие ее обожателя. Сильвербриджу так было неприятно чувство, что это свидание измена его отцу, что он ломал себе голову, как положить этому конец. Мис Касвери онемела. На ней не лежало никакой прямой ответственности относительно герцога Омниума, но она вполне была проникнута чувством, что она обязана заботиться, чтобы в доме лорда Грекса не было тайных любовных свиданий. Наконец, Сильвербридж вскочил с своего места.
   -- Право, Тригир, мне кажется тебе лучше уйти, сказал он.
   -- И я тоже думаю, сказала мис Касвери.-- Если это случайность...
   -- Разумеется, это случайность, с гневом сказал Тригир и взглянул на Мери, которая покраснела до ушей.
   -- Я нисколько в этом не сомневаюсь, сказала старушка.-- Но если это и случайность, как вы думаете, Мабель, не лучше ли ему уйти?
   -- Он не укусит никого, мис Кас.
   -- Ей не следовало приезжать, если она этого ожидала, сказал Сильвербридж.
   -- Конечно, заговорила Мери в первый раз.-- Но теперь, когда он здесь...
   Она остановилась, встала с дивана, опять села, опять встала, подошла к своему возлюбленному, который тоже встал -- и бросившись к нему на шею, подставила свои губы, чтобы он поцеловал.
   -- Это совсем негодится, сказал Сильвербридж.
   Мис Касвери всплеснула руками и подняла глаза к небу. Она, вероятно, никогда не видала ничего подобного. Глаза леди Мабели наполнились слезами, и хотя во всем этом многое могло возбудить в ней страдание, все-таки в глубине своего сердца она восхитилась мужественной девушкой, которая могла таким образом выказать верность своему возлюбленному.
   -- Теперь ступайте, сказала Мери сквозь рыдание.
   -- Моя дорогая! воскликнул Тригир.
   -- Да, да, да; я всегда буду ваша. Ступайте, ступайте, ступайте.
   Она плакала и рыдала, говоря эти слова, и закрыла лицо носовым платком. Тригир с минуту стоял в нерешимости, а потом вышел, не простившись ни с кем.
   -- Ты поступила очень дурно, сказал Сильвербридж.
   -- Она поступила, как ангел, сказала Мабель, обняв Мери: -- как ангел. Если бы вы любили какую-нибудь девушку и она любила вас, не пожелали бы вы этого? Не обожали ли бы вы ее за то, что она показала вам, что не стыдится своей любви?
   -- Я нисколько не стыжусь, сказала Мери.
   -- И я скажу, что вы не имеете на это причины. Никто не знает его так, как я -- какой он добрый, какой достойный человек!
   Сильвербридж тотчас увез сестру, а леди Мабель убежала от мис Кас.
   -- Она любит его почти так, как я его любила, сказала она себе.-- Желала бы я знать может ли он любить ее так, как любил меня.
   

Глава XXX.
Что вышло из этой встречи?

   Лорд Сильвербридж не сказал сестре ни слова, когда вез ее на Карльтонскую Террасу, и он хотел оставить ее, не упомянув о происшедшей сцене, но вдруг ему пришло в голову, что это было бы жестоко.
   -- Мери, сказал он: -- я очень огорчен всем этим.
   -- Это сделала не я.
   -- Я полагаю, что это не сделал никто. Но мне очень жаль, что это случилось. Мне кажется, что тебе следовало обуздать себя.
   -- Нет! почти вскрикнула она.
   -- А я это нахожу.
   -- Нет! Я люблю этого человека и обещала выйти за него.
   -- Но, Мери -- разве девушки целуют своих возлюбленных публично?
   -- Нет; и я не сделала бы этого. Никогда в жизни не делала я этого. Но я должна была показать, что не стыжусь его! Неужели ты думаешь, что я сделала бы это, если бы вас всех тут не было?
   Она опять залилась слезами.
   Сильвербридж не знал, что ему думать. Леди Мабель Грекс объявила, что Мери поступила, как ангел. Но все таки, думая о том, что видел, Сильвербридж дрожал от досады.
   -- Я думал об отце, сказал он.
   -- Ему надо сказать все.
   -- Что ты встретилась с Тригиром?
   -- Конечно; и что я... поцеловала его. Я не стыжусь говорить всем, что я делаю.
   -- Он очень рассердится.
   -- Это не моя вина. Он не должен поступать со мною таким образом. Мистер Тригир джентльмен. Зачем он принимал его? Зачем ты привез его? Но это теперь бесполезно. Дело решено. Папа может сокрушить мне сердце, но он не может заставить меня сказать, что я не помолвлена с мистером Тригиром.
   В этот же вечер Мери рассказала все леди Кентрип. Она ничего не старалась скрыть.
   -- Я встала, сказала она: -- и обняла его. Не составляет ли он для меня все на свете?
   -- Это было условлено заранее? спросила леди Кентрип.
   -- Нет, нет! Ничего не было условлено. Они родственники и очень дружны. Он бывает там постоянно. Я желаю, чтобы вы сказали папаше все.
   Леди Кентрип начала думать, что в несчастный день для себя согласилась она принять надзор за этой молодой решительной девицей. Но согласилась тотчас написать герцогу. Так как эта девушка была в ее руках, она должна была заботиться о том, чтобы не подвергать себя упрекам. Так как этот непригодный жених или устроил встречу, или встретился случайно, герцога необходимо было уведомить.
   -- Я предпочитаю, чтобы вы написали письмо, сказала леди Мери: -- но пожалуста скажите ему, что я сама имела намерение дать ему об этом знать.
   Пока леди Кентрип не села за свой письменный стол, она не знала, как велико будет затруднение. Всегда не легко писать отцу о любви его дочери к предосудительному жениху, но характер герцога увеличивал трудность задачи.
   Потом этот поцелуй! Леди Кентрип знала, что герцог будет поражен ужасом, читая об этом, и она сама почти ужасалась, и даже почти не могла писать.
   "Я боюсь, что с обеих сторон была выказана большая горячность" писала она, чувствуя, что клевещет на Тригира, о горячности которого не слыхала ничего. Это ясно, прибавила она: "что с ее стороны это не мимолетная фантазия".
   Невозможно было дать понять герцогу в точности, что случилось. Герцог понял, что Сильвербридж возил Мери к лорду Грексу. Он понял также, что встреча произошла в присутствии Сильвербриджа и леди Мабели. Леди Кентрип писала, что это была случайность. Как же это могло быть случайностью?
   -- Ты в пятницу возил Мери в город, сказал он сыну утром в следующее воскресенье.
   -- Да, сер.
   -- И этот твой друг пришел туда?
   -- Да, сер.
   -- Разве ты не знаешь моих желаний?
   -- Конечно, знаю; но я не мог помешать ему прийти. Вы не предполагаете, что кто-нибудь это устроил?
   -- Надеюсь, что нет.
   -- Это была просто случайность. Такая случайность может повториться -- если Мери не будет заперта.
   -- Кто говорит о том, чтобы запереть кого-нибудь? Какое право имеешь ты говорить таким образом?
   -- Я только хотел сказать, что разумеется они наткнутся друг на друга в Лондоне.
   -- Мне кажется я поеду за границу, сказал герцог.
   Он помолчал, а потом повторил:
   -- Мне кажется, что я поеду за границу.
   -- Не надолго, я надеюсь, сер.
   -- Жить буду там. Зачем мне оставаться здесь? Какую пользу могу я сделать здесь? Все, что я вижу, и все, что я слышу, огорчает меня.
   Молодой человек разумеется не мог не вспомнить свое последнее свидание с отцом, когда герцог был так любезен и по-видимому так доволен.
   -- Разве еще что-нибудь идет нехорошо кроме дела Мери? спросил Сильвербридж.
   -- Мне сказали, что Джеральд должен в Кембридже около полторы тысячи фунтов.
   -- Так много! Я знал, что он держит там лошадей.
   -- Дело не в деньгах, а в отсутствии правил, в том, что молодой человек не понимает, что он должен жить в известных границах относительно денежных средств! Знаешь ли ты, что ты получил от мистера Мортопа?
   -- Не совсем, сер.
   -- Ты еще другое дело. Но каков бы ни был человек, он должен жить в известных границах. А сестра твоя, я думаю сокрушит мне сердце.
   Сильвербридж не нашел возможным ответить что-нибудь на это.
   -- Идешь ты в церковь? спросил герцог.
   -- Я не собирался.
   -- Ты никогда не ходишь?
   -- Хожу иногда. Я пойду с вами, если вам угодно, сер.
   -- Я думал итти, но мысли мои слишком расстроены. Я не вижу, почему тебе не итти.
   Но Сильвербридж хотя охотно пожертвовал бы своим утром для отца -- я боюсь, что он смотрел на это с такой точки -- не находил, что он должен исполнить обязанность, которую не исполнял его отец. Его тревожило также много разных разностей. Накануне вечером, после обеда, он позволил себе держать пари за Первого Министра в Леджерской скачке на очень большую сумму -- тысяч на двадцать. Это он сделал под влиянием маиора Тифто. Воспоминание об этом, после обещание, данного отцу, всего более раздражало его. Он сознавал, что обязан жить по известным правилам. Правила он мог усвоить легко, но ему еще не удалось применить их к практике. Он решился разойтись с Тифто; и после этого имел намерение совсем отстраниться от спортсменства. Не было еще недели, как он принял это намерение. Он решил, что Тифто не будет более его товарищем, а теперь должен был признаться себе, что, выпив три или четыре бокала шампанского, он позволил Тифто уговорить себя держать это несчастное пари.
   Потом он сказал отцу, что намерен сделать предложение Мабели Грекс. Он зашел так далеко, что предложение теперь надо сделать. Он об этом особенно не сожалел, хотя был бы не прочь взять назад свои слова.
   -- Как глупо выбалтывать все! сказал он себе.
   Но ему было бы хорошо иметь жену; а где же он может найти жену лучше Мабели Грекс? Конечно, по красоте она была ниже мис Бонкассин. В мис Бонкассин было что-то такое, делавшее невозможным забыть ее. Но мис Бонкассин была американка и, по многим причинам, о ней нечего было и думать. Ему не приходило в голову, что он влюбится в мис Бонкассин; но все-таки было неприятно, что намерение жениться помешает ему приятно провести с мис Бонкассин несколько недель. Конечно, против женитьбы многое можно было сказать. Она обрезывала крылья человеку. Но за то, если он женится, Тифто будет устранен. Так было важно получить согласие отца на брак. Это означало совершенную независимость в денежных делах.
   Потом он стал думать об отце. Он искренно огорчался тем, что отец его был так несчастен. Из всех горестей, тяготивших герцога, любовь его сестры была всего тяжелее. Долги Джеральда в Кембридже ничего не значили, если только преодолеть это другое горе. И Тифто, и сумасбродство его, Сильвербриджа, не наносили герцогу неизлечимых ран. Если бы Тригира можно было отстранить -- Сильвербридж думал, что его отец примирится со всем другим. Он чувствовал к отцу большую нежность; но относительно сестры не чувствовал угрызений, решившись очень серьезно поговорить с Тригиром.
   Он пошел в Сент-Джемский парк и, сидя на скамейке, выкурил полдюжину папирос. Он был красивый юноша, чуть не шести фут ростом, с светлыми волосами, круглыми голубыми глазами, и тем аристократическим видом, которым особенно отличался покойный герцог, но который был менее заметен в настоящем главе фамилии. Это был молодой человек, мимо которого вы не прошли бы в толпе, не обратив на него внимание; но вы сказали бы о нем, рассмотрев его хорошенько, что он еще не отстал от ребяческих привычек. Он теперь сидел, протянув ноги, держа трость в руке, смотря на воду. Он старался думать. Он усиленно думал. Но скамейка была жесткая и ему неловко было сидеть. Он решился отыскать Тригира, когда сам Тригир явился на тропинке пред ним.
   -- Тригир! воскликнул Сильвербридж.
   -- Сильвербридж! воскликнул Тригир.
   -- Ты зачем гуляешь здесь в воскресенье утром?
   -- Ты зачем сидишь здесь? Я часто гуляю здесь, и это нисколько не кажется мне странным. Но что я нашел тебя здесь, это удивительно. Ты часто сюда приходишь?
   -- Никогда в жизни прежде не был. Я вошел сюда, потому что мне надо было подумать кое о чем.
   -- О вопросах, которые надо предложить Парламенту? О предложениях, об улучшениях в комитете и обо всем тому подобном.
   -- Продолжай, старина.
   -- Или, может быть, маиор Тифто сделал важные открытия.
   -- Черт побери маиора Тифто.
   -- Желаю этого от всего моего сердца, сказал Тригир.
   -- Сядь здесь, сказал Сильвербридж: -- в ту самую минуту, как ты подошел, я думал о тебе.
   -- Ты очень добр.
   -- Я намеревался отправиться к тебе. Тебе надо отказаться от моей сестры.
   -- Надо отказаться!
   -- Это не может повести ни к чему хорошему. Я хочу сказать, что брак никогда не может быть.
   Он замолчал, но Тригир решился выслушать его.
   -- Это так огорчает моего отца, что ты пожалел бы о нем, если бы мог видеть.
   -- Очень может быть. Когда я вижу людей огорченных, я всегда жалею о них. Но вот о чем я прошу тебя подумать. Если бы я поручил тебе сказать твоей сестре, что все между нами должно быть кончено, не была ли бы она так огорчена, что тебе пришлось бы пожалеть о ней?
   -- Она преодолела бы свою горесть.
   -- И отец твой преодолеет.
   -- Он имеет право иметь свое собственное мнение в подобном деле.
   -- И я имею право. Имеет право и она. Его права в этом деле очень ясны и очень могущественны. Я готов сознаться, что мы не можем вступить в брак, если он не даст денег. Можешь передать ему, что я это говорю. Я не имею права просить денег у твоего отца и никогда этого не сделаю. Вся власть в его руках. Я не намерен даже пытаться видеться с твоей сестрой. Мы встретились намедни, как ты видел, совершенно случайно. Неужели ты думаешь, что после этого твоя сестра пожелает, чтобы я отказался от нее?
   -- Глупо предполагать, чтобы желание девушек исполнялись.
   -- Я полагаю, что это может относиться и к молодым людям. Конечно, жизнь должна быть исполнена самоотвержение. Может быть я был бы обязан отказаться, если бы мог пожертвовать только собой. Но я обязан думать только о той, кого я люблю.
   -- Она то самое сказала бы о тебе.
   -- Я надеюсь.
   -- Таким образом вы поддерживаете друг друга. Если бы другой находился в таких обстоятельствах, как ты, а другая девушка была бы на месте Мери, ты первый сказал бы, что этот человек поступает дурно. Я не хочу говорить тебе вещи неприятные, но в подобных обстоятельствах ты первый сказал бы другому, что он ищет денег девушки.
   Говоря это, Сильвербридж пристально смотрел на воду, очень сожалея, что возникла причина к ссоре, но думая, что Тригир сочтет себя вынужденным поссориться. Но Тригир, помолчав несколько минут и обдумав все, решился не ссориться.
   -- Может быть я сказал бы, ответил он, положив руку на руку Сильвербриджа.-- Может быть я и выразил бы подобное мнение.
   -- Ну вот видишь!
   -- Я сейчас допрашивал себя, виновен ли я в низости, которую может быть приписал бы другому. Я удостоверился вполне, что не деньги влекут меня к твоей сестре. Я ищу ее руки не потому, что она дочь богатого человека, и по этой же причине не откажусь от нее. Это зависит от нее. Только ее слово принудит меня оставить ее и только ее слово может все прекратить.
   Потом он пожал руку своему другу и ушел, не говоря ни слова.
   

Глава XXXI.
Праздник мис Бонкассин в Меденгеде,

   Три раза в следующие три недели ездил лорд Сильвербридж делать предложение Мабели, по три раза напрасно. Раз она все разговаривала о другом. В другой раз мис Кас не оставляла ее. В третий раз разговор обратился самым неприятным образом на мис Бонкассин, и лорд Сильвербридж не мог не находить, что она говорила о ней очень зло. Конечно, было справедливо, что он последние три недели часто бывал в обществе мис Бонкассин, танцовал с нею, ездил с ней верхом, провожал ее в Палату Лордов и в Палату Общин и теперь собирался к ней на праздник в Меденгед. Но Мабель, конечно, жаловаться права не имела. Не приезжал ли он три раза в это время положить свою корону к ее ногам; а теперь, в эту самую минуту, не она ли была виновата, что он не исполняет этого?
   -- Я полагаю, сказала она, смеясь: -- что все решено.
   -- Что решено?
   -- У вас с американской красавицей.
   -- Сколько мне известно, ничего особенного не решено.
   -- Так это должно быть -- должно. Этого надо желать для нее, хочу я сказать.
   -- Вы говорите как англичанка, сказал лорд Сильвербридж.-- Оттого, что вы не можете понять образ жизни, непохожий на тот, который ведете вы, тотчас вы толкуете в дурную сторону.
   -- Я ничего не находила дурным, лорд Сильвербридж, и вы не имеете права это говорить.
   -- Если вы хотите сказать, что обращение американских молодых девиц свободнее, чем английских, вы сами вредите их репутации.
   -- Я не говорю, чтобы это было дурно, продолжала леди Мабель.-- Она красавица, очень умна, и из нее выйдет очаровательная герцогиня. Притом, иметь американскую герцогиню было бы приятной переменой.
   -- Она не захочет быть герцогиней.
   -- Ну, когда так, графиней, с герцогством впереди, в отдаленном будущем. Не будет ли это приятной переменой, мис Кас?
   -- О, решительно! сказала мис Кас.
   -- И гораздо лучше. Новая кровь, знаете. Пожалуста не предполагайте, чтобы я была против этого. Все одобряют это. Ни от кого не слыхала порицание. Только так как это зашло так далеко, а англичане слишком глупы и не понимают этих новых обычаев, не находите ли вы, может быть...
   -- Нет, я ничего не нахожу, кроме того, что вы очень злы.
   Он встал и, церемонно простившись с обеими дамами, ушел.
   Леди Мабель тотчас начала смеяться, но наименее тонкий слух приметил бы, что смех был притворный. Мис Кас не смеялась, а сидела прямо и имела очень серьезный вид.
   -- Честное слово, сказала младшая из дам: -- это самый красивый простачок, какого только я знала.
   -- Я не смеялась бы над ним.
   -- Как же удержаться? Но, разумеется, я сделала это с умыслом.
   -- С каким умыслом?
   -- Мне кажется, он себя дурачит. Если кто-нибудь не вмешается, он зайдет так далеко, что, пожалуй, и отступить будет нельзя.
   -- Я думала, сказала мис Касвери очень тихо, почти шопотом: -- что он ищет другую жену.
   -- Вам не надо думать об этом, сказала леди Маб, вскочив с своего места.-- Я тоже думала об этом. Но, я уже говорила вам, что пожалела его. Он не имел серьезного намерение на меня, не имеет и на американку. Такие молодые люди редко думают серьезно о таких вещах. Но она его не пощадит. Это будет национальное торжество. Все Штаты запоют победоносную песнь. Представьте себе! нью-йоркская красавица подхватила герцога!
   -- Я не считаю это возможным. Это было бы слишком ужасно.
   -- А я считаю это возможным вполне. Я готова была бы помириться с этим, если бы не была уверена, что годилась бы для него более других. Но я не любила бы его.
   -- Почему же?
   -- Он такой мальчик. Я всегда обращалась бы с ним, как с мальчиком, баловала бы, ласкала, но не уважала. Не думайте, чтобы я отказала ему по добросовестным причинам, если бы он сделал предложение мне. Мне тоже было бы приятно сделаться герцогиней. Мне было бы приятно прекратить все наши домашние бедствия.
   -- Но вы отказали ему.
   -- Этого нельзя сказать, потому что он не делал мне предложение. Я поддалась слабости и дала ему возможность одуматься. Но я окажусь недобрым другом для него, если это кончится его женитьбой на американке.
   Лорд Сильвербридж уехал, сильно рассерженный, но это прошло, когда он поехал в Менденгед к мис Бонкассин. По крайней мере, мис Бонкассин над ним не смеялась. Потом она была так приятна, так здравомысляща и так умна!
   -- Мне приятно с вами, сказала она: -- потому что я вижу, что вы не станете считать обязанностью ухаживать за мной. Я ненавижу, когда думают, что молодой человек и молодая женщина не могут быть знакомы без этих глупостей.
   Это вполне выражало его чувство, и ничего не могло быть приятнее его короткости с Изабеллой Бонкассин.
   Мистрис Бонкассин казалась особой очень обыкновенной, не имевшей особенного желание разговаривать и слушать разговоры. Она выезжала редко, и в эти редкие случаи ни в чем не мешала своей дочери. Мистер Бонкассин занимал более гордое положение. Все знали, что мис Бонкассин была в Англии, потому что мистеру Бонкассину нужно было проводить много часов в Британском Музее. Но и дочь, по-видимому, не находилась под контролем отца. Она выезжала одна куда хотела, разговаривала с кем хотела и делала что хотела. Некоторые современные молодые девицы находили, что многое можно сказать в пользу свободы, которою она пользовалась.
   Однако, многое можно сказать и против этого. Все молодые девушки не могут походить на мис Бонкассин, и иногда приятно чувствовать, что находишься под крылышком мамаши.
   Но для мис Бонкассин пока не оказывалось надобности в мамашиной защите. Все считали преимуществом ухаживать за мис Бонкассин и, может быть, это казалось тем большим преимуществом, что лорд Сильвербридж оказывал внимание ей. Разумеется, все подражают моде. Если бы лорд Сильвербридж не был так поражен красотой молодой девицы, то, может быть, лорд Гласлоф и Поплькорт не считали бы необходимым бегать за нею. Теперь же даже самый ленивый из молодых людей, Долли Лонгстаф, был приведен в глубокий восторг.
   Все они были в Меденгеде. Мистер Бонкассин приискивал способ отплатить за вежливости, оказываемые ему, и мистрис Монтакют-Джонс посоветовала ему сделать это таким образом. Великолепный банкет был приготовлен в беседке на берегу реки. Были и лодки, и оркестр, и лужайки для танцев. Был и лоон-теннис и удочки, которые не употреблял никто, и длинные тенистые аллеи, в которых могли прогуливаться мужчины и дамы, если оказывались так милостивы. Все это устроила мистрис Монтакют-Джонс. Так как день был хорош, так как многие старые люди не приехали, и так много было молодых людей лучшего сорта, так как ничего не пожалели для комфорта, праздник обещал сделаться успешным. Разумеется, все хорошенькие девушки в Лондоне были тут, кроме леди Мабели Грекс. Леди Мабель бывала везде, но на этот раз отказалась от приглашение мистрис Бонкассин.
   -- Я не желаю видеть ее торжество, сказала она мис Кас.
   Все, разумеется, поехали по железной дороге, и бесчисленное множество экипажей было нанято, чтобы отвозить гостей на место. Некоторые тотчас сели в лодки и доехали до места, что, так как термометр показывал восемьдесят градусов в тени, было немножко необдуманно.
   -- Мне кажется, я не в состоянии, сказал Долли Лонгстаф когда ему предложили взять весло.-- Мис Амазон будет грести. Она гребет так хорошо и так сильно.
   Мис Амазон, нисколько не смущаясь, взяла весло, и так как лорд Сильвербридж сидел позади нее с другим веслом, она вероятно, нашла удовольствие в своем занятии.
   -- Какая милая особа леди Кентрип.
   Это сказал Сильвербриджу обыкновенно молчаливый молодой человек, лорд Поплькорт. Замечание это было тем страннее, что леди Кентрип тут не было, а еще более от того, что по мнению Сильвербриджа, между графиней, надзиравшей за его сестрой, и молодым лордом, сидевшим возле него, и который не кутил только потому, что не любил тратить деньги, было мало общего.
   -- Да, конечно.
   -- Я это нашел. Я был у нее в Ричмонде вчера.
   -- За коим чортом ездили вы в Горнс?
   -- Бабушка леди Кентрип была... право я хорошенько не знаю чем она была... как-то нам с родни. У меня есть ее портрет в Поплькорте. Леди Кентрип желала спросить меня об этом, вот я поехал к ней. Я так был рад познакомиться с вашей сестрой.
   -- Вы видели Мери?
   -- О, да! Я там завтракал. Когда-нибудь я буду обедать там с герцогом.
   -- С герцогом!
   -- Почему же нет?
   -- Разумеется, ничто этому не препятствует, только я не могу себе представить, как это родитель мой поедет обедать в Ричмонд. Ну! я очень рад слышать это. Надеюсь, что вы сойдетесь с ним.
   -- Мне очень понравилась ваша сестра.
   -- Да, я думаю, сказал Сильвербридж, повернув на тропинку, где увидал мис Бонкассин с другими дамами.
   Ему не пришло в голову, что Поплькорта назначают в женихи его сестре.
   -- Я нахожу, что это прелестное местечко, сказала Сильвербриджу мис Бонкассин.
   -- Тем более мы вам обязаны, что вы привезли нас сюда.
   -- Мы вас не привозили. Вы нам дозволяете находиться с вами и видеть все красивое и прелестное.
   -- Ведь этот праздник устроили вы?
   -- Конечно, отец мой заплатит за него, а имя моей матери стоит на пригласительных билетах. Но, разумеется, мы знаем, что это значит. Мы находимся здесь, потому чтобы и многие другие были к нам добры.
   -- Мне кажется все должны быть к вам добры.
   -- Это правда, что мне хорошо везде, но нигде не было так хорошо как здесь. Я боюсь, что когда вернусь назад, мне не понравится Нью-Йорк.
   -- Я слыхал от вас, мис Бонкассин, что американцы гораздо приятнее англичан.
   -- Вы слышали от меня? Пожалуй, да; кажется я это говорила. И я думаю это. Я предпочту танцовать с банковским конторщиком в Нью-Норке, чем с банковским конторщиком здесь.
   -- А вы танцуете с банковскими конторщиками?
   -- О, да! По крайней мере, я полагаю так. Я танцую со всяким, кто меня пригласит. У нас в Америке, ведь нет лордов, вы знаете?
   -- У вас есть джентльмены?
   -- У нас их много; но их не так легко различить как лордов. Я люблю лордов.
   -- Любите?
   -- О, да! и леди, графинь, хочу я сказать, женщин в этом роде. Вашей леди Мабели Грекс здесь нет. Почему она не приехала?
   -- Может быть вы не пригласили ее.
   -- О, да! я пригласила, именно для вас.
   -- Леди Мабель Грекс вовсе не моя, сказал лорд Сильвербридж с бесполезным жаром.
   -- Но она будет.
   -- Почему вы это думаете?
   -- Вы заняты ею.
   -- Я занят гораздо больше вами, мис Бонкассин.
   -- Это вздор, лорд Сильвербридж.
   -- Совсем нет,
   -- Это также и неправда.
   -- Конечно, я сам могу лучше судить об этом.
   -- А что я сказала вам, когда мы только что познакомились с вами?
   -- Что вы сказали?
   -- Что мне приятно ваше знакомство оттого, что вы не будете ухаживать за мной?
   Она замолчала; но он не знал как продолжать разговор, и она прибавила:
   -- Когда вы удостоили сказать мне, что заняты мною, как будто я именно этого и ожидала, не пустяки ли это?
   Она замолчала и взглянула на него, так что он был принужден ответить.
   -- Так зачем же вы спрашиваете меня, занят ли я леди Мабелью? Но пустяки ли это?
   -- Нет. Если бы я думала это, я не спросила бы вас. Я пригласила ее сюда, потому что думала, что это приятно вам. Вы должны жениться на ком-нибудь.
   -- Когда-нибудь, может быть.
   -- Почему же не на ней?
   -- Если уж так, то почему же не на вас?
   Об чувствовал, что зашел слишком далеко, но не придумал другого выражение для своих мыслей.
   -- Я не знаю, пустяки ли это, как вы выражаетесь; но чтобы это ни было, вы начали сами.
   -- Да, да. Я вижу. Вы наказываете меня за то, что я имела дерзость, хотя неумышленную, сказать вам, что вы заняты леди Мабелью, умышленной дерзостью, притворяясь будто заняты мною.
   -- Позвольте. Я не могу согласиться с этим.
   Она засмеялась.
   -- Я поклянусь, что у меня и в мыслях дерзости не было. Я занят вами.
   -- Лорд Сильвербридж!
   -- Я нахожу, что вы...
   -- Постойте, постойте. Не говорите.
   -- Хорошо, я не скажу -- теперь. Но это были не пустяки.
   -- Могу я сделать вам один вопрос, лорд Сильвербридж? Вы не рассердитесь? Мне не хотелось бы, чтоб вы рассердились на меня.
   -- Я не рассержусь, сказал он.
   -- Вы помолвлены с леди Мабелью Грекс?
   -- Нет.
   -- В таком случае, извините. Мне сказали, что вы помолвлены с нею, и я находила, что ваш выбор так удачен! Я не видала здесь девушки, которая так восхищала бы меня. Она почти подходит к моим понятиям о том, чем должна быть молодая женщина.
   -- Почти!
   -- Я уверена, что если вы не помолвлены с нею, то должны быть в нее влюблены, а то моей похвалы было бы достаточно.
   -- Хотя знаешь леди Мабель Грекс, можно познакомиться и с мис Бонкассин.
   Бывают минуты, когда глупые люди говорят умные вещи, тупые -- острые, а добрые -- злые.
   -- Лорд Сильвербридж, сказала она: -- я этого от вас не ожидала.
   -- Чего? Я сказал что думал.
   -- Я в этом не сомневаюсь. Мы, американцы, считаем себя сметливыми, но я уже убедилась, что вы превзойдете в этом нас. Я думаю, что нам надо вернуться. Матушка намерена устроить кадриль.
   -- Вы будете танцовать со мною?
   -- Не думаю. Я гуляла с вами, а танцовать мне лучше с кем-нибудь другим.
   -- Один танец вы можете мне дать.
   -- Не думаю. Танцев будет немного.
   -- Вы рассердились на меня?
   -- Да, рассердилась.
   Но, говоря это, она улыбнулась.
   -- Дело в том, что я думала одержать над вами верх, а вы обернулись и ударили меня по голове, показывая, что можете одержать верх когда захотите. Вы защитили ваш ум насчет вашей доброты.
   -- Будь я повешен, если понимаю, что все это значит, сказал он, расставаясь с нею.
   

Глава XXXII.
Продолжение праздника.

   Лорд Сильвербридж решил, что так как он не может танцовать с мис Бонкассин, то он вовсе танцовать не будет. Он не сердился на отказ, и когда увидал, что она танцует с Долли Лонгстафом, он ревности не чувствовал. Она отказалась танцовать с ним, не потому чтобы он ей не нравился, а потому, что она не желала показать, что он нравится ей. Он это понимал, хотя не совсем понял ее обвинение. Она польстила ему -- без всякого намерение с ее стороны польстить. Она намекнула на его ум и жаловалась на его сметливость. Мабель Грекс, когда была наиболее к нему любезна, наиболее нежна, всегда заставляла его чувствовать, что он ниже ее но уму. Она не скрывала свое убеждение в том, что он еще очень молод по всему. Это было вовсе нелестно. Мис Бонкассин, с другой стороны, показала, что почти боится его. "Любовных пустяков не должно быть", сказала она.
   Но, что, если это совсем не пустяки? Что, если это хорошая, истинная, серьезная любовь? Он, конечно, не давал слова леди Мабели. С отцом непременно выйдут затруднение. Во-первых, он имел глупость сказать отцу, что хочет сделать предложение Мабели Грекс. Потом отец наверно не даст согласия на брак с американкой. В таком случае не будет у него неограниченного дохода, не будет роскошной жизни, что выпало бы ему на долю, если бы он женился на Мабели Грекс. Думая об этом, он, однако, сказал себе, что не продаст себя за деньги и роскошь. Он мог жить независимо и удовлетворять своим наклонностям. В эту минуту он был такого мнение, что Изабелла Бонкассин будет более приятной спутницей жизни, чем Мабель Грекс.
   Он пошел к тому месту, где танцовали, и разговаривал с мистрис Бонкассин.
   -- Почему вы не танцуете, милорд? спросила она.
   -- И без меня достаточно.
   -- Мне кажется, что вы молодые аристократы не очень любите двигаться.
   -- Не знаю; поло для ног и лоон-теннис для рук требуют большого движение.
   -- Но для вас нужно всегда что-нибудь модное. А наши молодые люди любят танцовать.
   И все это говорилось в нос! Что скажет о ней герцог, Мери, Джеральд? Отец совсем не был так непригоден. Он был высокий, прямой, неуклюжий человек, всегда одевавшийся в черное. Волосы у него были темные, жесткие, короткие, нос длинный, а лоб высокий и широкий. Изекиель Бонкассин, как раз годился -- по своей наружности -- в президенты Соединенных Штатов, и некоторые охотно выбрали бы его на это высокое место. Что он никогда не занимался политикой, говорило в его пользу. Он слыл самым ученым человеком в Соединенных Штатах, и часто одной репутации достаточно, чтобы придать человеку достоинство в обращении. Он также говорил в нос, но такая гнусливость в мужчине считается мужественной и резкой. В женщине она казалась лорду Сильвербриджу нестерпимой. Но что касается Изабеллы, она была так свободна от этого гнусного недостатка, как если бы родилась в пределах какого-нибудь герцогского парка в Гертфордишре.
   -- Мне очень жаль, что вы скучаете, сказал мистер Бонкассин, подоспев на выручку к жене.
   -- Ничего не может быть приятнее. Сказать по правде, я стою и ничего не делаю, чтобы показать, как я сержусь на вашу дочь, которая не хочет танцевать со мной.
   -- Я уверен, что она сочтет это за большую честь, сказал Бонкассин.
   -- Кто это танцует с нею? спросила мать.
   -- Мой короткий друг, Долли Лонгстаф.
   -- Долли! воскликнула мистрис Бонкассин.
   -- Все называют его так. Настоящее его имя Адольфус кажется.
   -- Что же он... не совсем незначительное лицо? спросила растревоженная мать.
   -- Он лицо очень значительное -- здесь. Все его знают. Его приглашают повсюду, но он не бывает нигде. Его присутствие здесь для вас должно быть лестнее, чем всех других.
   -- Как же это, милорд, здесь графиня Монтегю, маркиза Капулет, лорд Тиболт и...
   -- Они бывают везде. Это личности ничто жные. Их приглашать следует из сострадание к ним. Но иметь у себя Долли Лонгстафа один раз, составит триумф на всю жизнь.
   -- О! сказала мистрис Бонкассин, пристально смотря на молодого человека, который танцовал.-- Что же сделал он?
   -- Ровно ничего.
   -- Верно он очень богат?
   -- Не знаю, не думаю. Богатство его мне неизвестно, но могу уверить вас, что его присутствие придает блеск вашему празднику.
   Между тем, Долли Лонгстаф находился в самом возбужденном состоянии. Отзыв о нем лорда Сильвербриджа был отчасти справедлив. Он редко бывал в гостях и был приглашаем многими. Он был человек молодой -- хотя не очень молодой -- имел состояние и ожидал большого наследства. Немногие делали так мало для света, как Долли Лонгстаф, а между тем, он занимал в свете независимое положение. Теперь он забрал себе в голову влюбиться в мис Бонкассин. Такой казус, вероятно, не случался с ним никогда, и очень смущал его. Он познакомился с мис Бонкассин двумя неделями ранее, чем лорд Сильвербридж, обедая случайно в гостях, и сидя возле нее. С этой минуты он переменился, и стал бывать везде, гоняясь за американской красавицей. Его приятели догадались о его страсти и подняли его на смех. Он все-таки продолжал, и теперь танцовал на открытом воздухе с предметом своей страсти.
   -- Если будет продолжаться таким образом, вашим друзьям придется присматривать за вами и запереть вас куда-нибудь, сказал ему Лоптон в промежуток танцев.
   Долли обернулся, нахмурился и заметил, что, если бы Лоптон не мешался не в свое дело, то это было бы лучше для всех.
   В настоящем кризисе Долли был очень взволнован. Когда танцы кончились, он подал руку своей даме, и, разумеется, она приняла ее.
   -- Угодно вам пройтись? сказал он.
   -- Очень недалеко, ответила она: -- я ведь должна немножко заняться и другими.
   -- О! как это скучно.
   -- И мне скучно; но делать нечего.
   -- Вы уже теперь все устроили, опять начнут танцовать и без вас.
   -- Надеюсь.
   -- Я желаю сказать вам кое что.
   -- Что такое?
   Они стояли теперь на тропинке, возле берега, где было много гуляющих.
   -- Хотите пойти в храм? сказал он.
   -- Какой храм?
   -- О! прелестное местечко. Храм Ветров, кажется, его называют, или храм Венеры... или... или... храм мистрис Артур де-Бевер.
   -- Она была богиня?
   -- Это выстроено в память ее. Какой вид на реку! Я был здесь раз, и меня водили туда. Все, бывающие здесь, ходят смотреть храм мистрис Артур де-Бевер. Вам должны были сказать.
   -- Пойдемте же туда, сказала мис Бонкассин: -- только не надолго.
   -- Пяти минут будет достаточно.
   Он быстро поднялся на несколько ступеней.
   -- Прелестное местечко, не правда ли?
   -- Да, действительно.
   -- Вот это Меденгедский Мост -- то есть, это чье-то поместье; а теперь я скажу вам кое что.
   -- Вы не затем ли завели меня сюда одну, чтобы убить меня, сказала мис Бонкассин, смеясь.
   -- Убить вас! сказал Долли, принимая позу преданной страсти.-- О, нет!
   -- Очень этому рада.
   -- Мис Бонкассин!
   -- Мистер Лонгстаф! Если вы будете вздыхать таким образом, вы, пожалуй, лопнете.
   -- Я... что?
   -- Лопнете! и она кивнула ему головой.,
   Он всплеснул руками, и повернул голову к маленькому храму.
   -- Желал бы я знать, известна ли ей любовь, сказал он, как бы обращаясь к мистрис Артур де-Бевер.
   -- Нет, ей неизвестна, сказала мис Бонкассин.
   -- А мне известно, крикнул он, опять повертываясь к ней.-- Известно, если кто-нибудь был решительно, действительно, истинно влюблен, то это я.
   -- Вы точно влюблены, мистер Лонгстаф? Это приятно?
   -- Приятно -- приятно? О, это могло бы быть так приятно.
   -- Но кто же это? Может быть вы скажете мне.
   -- Неужели вы не знаете?
   -- Не имею ни малейшего понятия.
   -- Позвольте же мне сказать вам, что это может быть только одна особа. Это всегда была одна особа. Это никогда не могла быть никто другая. Это вы.
   Он приложил руку к сердцу.
   -- Я! воскликнула мис Бонкассин.
   -- Разумеется, вы. Неужели вы думаете, что я привел вас сюда, для того чтобы сказать вам, что я влюблен в другую?
   -- Я думала, что вы привели меня смотреть какую-то мистрис и вид.
   -- Совсем нет, сказал Долли с жаром.
   -- Так вы обманули меня.
   -- Я никогда не буду вас обманывать, только скажите, что вы полюбите меня, и я останусь вам верен навсегда.
   -- А если я вас не люблю?
   -- Любите!
   -- Люблю?
   -- Извините, сказал Долли: -- я не это хотел сказать. Разумеется, мужчина не может быть уверен в таких вещах.
   -- В настоящем слуеае это справедливо, мистер Лонгстаф, потому что действительно я не питаю к вам подобных чувств.
   -- Но вы можете, если захотите. Позвольте мне сказать вам, кто я.
   -- Это не принесет никакой пользы, мистер Лонгстаф.
   -- Во всяком случае позвольте мне сказать. У меня есть свое собственное очень хорошее состояние.
   -- Деньги не могут иметь к этому никакого отношение.
   -- Но я желаю, чтобы вы знали мои средства. Вы, пожалуй, подумали бы, что мне нужны ваши деньги.
   -- Я не желаю приписывать вам ничего дурного, мистер Лонгстаф. Только не может быть и речи о том, чтобы я ответила вам взаимностью, и потому, пожалуста, не говорите ничего.
   Она подошла к лестнице, но он прервал ее,
   -- Вы должны выслушать меня, сказал он.
   -- Я выслушивала вас.
   -- Я могу доставить вам такое хорошее положение, какое только может доставить в Англии человек без титула.
   -- Мистер Лонгстаф, я думаю, что где ни была бы я, я могу сама составить себе положение, и не выйду замуж, для того чтобы достигнуть положение. Будь мой муж английский герцог, я считала бы себя ничем, если бы не могла сделаться чем-нибудь, как Изабелла Бонкассин.
   Говоря это, она не думала, что лорд Сильвербридж со временем сделается английским герцогом. Но намек на английского герцога сильно поразил Долли, который подозревал, что у него есть знатный соперник.
   -- Английских герцогов не так легко достать, сказал он,
   -- Весьма вероятно. Я могла бы лучше выразить мою мысль, если бы сказала английский принц.
   -- Об этом не может быть и речи, сказал Долли.-- Они не могут -- по парламентскому акту -- разве с левой руки, что совсем негодилось бы для вас.
   -- Мистер Лонгстаф... вы должны простить мне... если я скажу... что из всех мужчин... которых я встречала в этой стране или в другой... вы... самый тупой.
   Это она сказала отрывочными фразами, не нерешительно, но для того, чтобы каждое ее слово было понято умом, который она считала не блестящим. Но в этом отношении она была несправедлива к Долли. Он очень хорошо понял, что его назвали тупым и у него достало находчивости отмстить за себя.
   -- Неужели я туп? сказал он.-- Какого же невысокого мнение вы должны быть о себе, когда считаете меня глупцом, потому что я влюбился в такую женщину, как вы.
   -- Вот люблю вас за это, ответила она, смеясь: -- и беру назад эпитет, неприменимый к вам. Теперь мы квиты, можем забыть и простить.
   -- Я не забуду никогда, сказал Долли, опять приложив руку к сердцу.
   -- Так пусть это будет мечтою вашей юности -- вы встретили когда-то хорошенькую американку, которая имела сумасбродство отказаться от всего, что вы хотели ей предложить.
   -- Такую хорошенькую! удивительно хорошенькую!
   Она поклонилась.
   -- Я видел всех красивых женщин в Англии последние десять лет, и не встретил ни одной, которая внушила бы мне желание расстаться с одиночеством для нее.
   -- Пусть это будет мечтой. Я знаю, что мужчины любят такие мечты. И для того чтобы мечта была приятна, последнее слово между нами должно быть ласково. Восторг такого человека, как вы, делает честь -- и я причислю это к моим почестям. Но это не может быть ничто иное, как мечта.
   Она подала ему руку.
   -- Это будет так -- будет?
   Она помолчала.
   -- Это должно быть так, мистер Лонгстаф.
   -- Должно?
   -- Только это и больше ничего. Теперь пойдемте. Так будет лучше. Не думаете ли вы, что пойдет дождь?
   Долли взглянул на тучи.
   -- Желал бы этого от всего сердца.
   -- Неужели вы такой злой. Это испортит все.
   -- Вы испортили все.
   -- Нет, нет. Я не испортила ничего. Это будет только маленькая мечта об американке, которая заставила вас испытать нечто странное на полчаса. Посмотрите. Какие крупные капли, и тучи сделались черны. Пойдемте поскорее. Где мы достанем экипажи, чтобы добраться до гостиницы.
   -- Здесь есть беседка.
   -- В ней не поместится и половина. И подумайте, каково же будет дожидаться там, пока пройдет дождь? Все были так веселы, а теперь все сделаются так сердиты!
   Дождь шел большими крупными тяжелыми каплями, медленно и изредка, но от черных туч все сделалось темно.
   -- Хотите мою руку, сказал Сильвербридж, который увидал бегущую мис Бонкассин, за которою Долли Лонгстаф поспевал, как мог.
   -- О, нет! Мне надо позаботиться о моем платье. Вот, прямо попала в лужу!
   Она бежала, Сильвербридж за нею, а Долли Лонгстаф позади.
   Не одна мис Бонкассин попала в лужу и запачкала себе чулки. Многие, с которыми это случилось, не были принуждены по своему положению сохранять веселость в несчастии. Буря разразилась с такой неожиданной быстротой, что все бросились в беседку. Как сказала Изабелла, там могла поместиться только половина гостей. Одна графиня, для которой мягкие диваны были недостаточно хороши, сидела в углу на столе, а одна маркиза уверяла, что она промокла насквозь, точно будто упала в реку. Мистрис Бонкассин так растерялась, что удалилась в кухню возле беседки. Мистер Бонкассин со всею гордостью своей страны доказывал группе мужчин, окружавших его на веранде, что такое вероломство в погоде неизвестно в его счастливом отечестве. Мис Бонкассин должна была употреблять все силы, чтобы утешить забрызганных дам.
   -- О, мистрис Джонс, какая жалость! Что могу я сделать для вас?
   -- Мы должны покориться этому, милая моя. Дождь часто идет, но почему именно сегодня он идет, как из ведра?
   -- Никогда в жизни не промокал я так, сказал Долли Лонгстаф, сунув голову в дверь.
   -- Здесь кто-то курит, сердито сказала графиня.
   На веранде мужчины курили.
   -- Какая это гадость, продолжала графиня, оставляя всех в сомнении, о чем она говорила, о дожде, курении или обществе вообще.
   Люди в промокшем газе, забрызганных чулках, измятых кисеях, и с лицами, может быть нарумяненными и попавшими под дождь, могут только сохранять веселость при необыкновенном самообладании. Поэтому многие были теперь очень не в духе. Велели подавать экипажи, чтобы отправиться в гостиницу, отстоявшую за милю. Не у всех, однако, были свои экипажи, и была порядочная суета. Во все это время Сильвербридж оставался так близко к мис Бонкассин, как только позволяли обстоятельства.
   -- Вы не меня ли ждете, сказала она.
   -- Да, вас. Мы можем вместе ехать в город.
   -- Оставьте меня с отцом и матерью. Как капитан корабля, я должна последняя оставить крушенный корабль.
   -- А я буду храбрым матросом, который рискует своей жизнью, чтобы остаться с капитаном до последней минуты.
   -- Совсем нет, именно потому, что тут храбрости не нужно. Лучше приезжайте завтра посмотреть, остались ли мы живы.
   

Глава XXXIII.
Лепгемская гостиница.

   -- Какой отвратительный климат, сказала мистрис Бонкассин, когда они остались одни в Мейденгеде.
   -- Душа моя, не могли же мы привезти с собой сюда Нью-Норк! ответил ей муж.
   -- Я желала бы завтра же вернуться.
   -- Очень глупо это говорить. Люди здесь очень добрые, и ты видишь здесь гораздо больше, чем видела бы дома. Я очень хорошо провожу время. Ты что скажешь, Белла?
   -- Я жалею, что забрызгала свои чулки.
   -- Но что ты скажешь о молодых людях?
   -- Молодые люди везде одинаковы, как мне кажется. Они совсем не умны. Они никогда не думают, что говорят, потому что не понимают значение слов. Они и наглы, и робки. Когда они влюбятся, они не понимают, что случилось с ними. Когда им хочется что-нибудь, они поступают, как корова, когда она стоит, протянув голову к стогу сена, до которого не может достать. Да и вообще молодых людей не существует, потому что мужчина становится человеком не прежде, как достигнет средних лет. Но самые худшие из них все-таки гораздо лучше нас, потому что они становятся людьми когда-нибудь, между тем как мы должны оставаться только женщинами до конца.
   -- Что ты это, Белла! воскликнула мать.
   -- Ты порядочно сурово обошлась со всеми, сказал отец: -- и с юношами, и девицами, и коровами! Тебя что-нибудь рассердило кроме дождя.
   -- Ровно ничего -- мне только было скучно.
   -- Какой-нибудь молодой человек говорил с тобою, Белла?
   -- Говорили двое, трое, матушка; и я принялась думать, что если кто-нибудь из них сделает мне предложение и если злая судьба принудит меня принять его, долика ли я убить его, или себя, или убежать с другим,
   -- Не могла ли бы ты вооружиться терпением и подождать, пока он, по твоей же собственной теории, отстанет от своего сумасбродства? сказал отец.
   -- Будучи женщиной -- не могла бы. Настоящая минута всегда составляет для меня все. Когда эта противная старая ведьма закричала, что кто-нибудь курит, я думала, что умру на месте. Именно в эту минуту, это было уж чересчур.
   -- Ужасно! сказала мистрис Бонкассин, качая головой.
   -- А меня это не очень смущало, сказал отец.-- Нельзя же иметь все, чего желаешь. Если бы я исполнял свои желание, я не ездил бы никуда; но за то менее наслаждался бы жизнью. Если ты выйдешь замуж, Белла, ты должна помнить это.
   -- Я намерена выйти замуж когда-нибудь, для того чтобы мне не объяснялся в любви никто.
   -- Надеюсь, что так и будет, сказал отец.
   -- Мистер Бонкассин! воскликнула мать.
   -- Я говорю правду. Я надеюсь, что будет так. С тобою так было, душа моя.
   -- Я не думаю, чтобы обо мне стали думать хуже, чем о других, когда я вышла замуж.
   -- Если так, душа моя, я этого не знал.
   Хотя мис Бонкассин держала себя спокойно и весело во время предложение Долли, оно ей не понравилось. Она имела очень высокое мнение о себе, и, конечно, на это ей давал право открытый восторг всех приближавшихся к ней. Она была не равнодушнее других девушек к восторгу молодых людей. Но восторг Долли Лонгстафа не внушал ей гордости. Она находилась тут между иностранцами, обычаи которых были неизвестны ей, и о звании и положении которых она имела очень смутное понятие. Она знала, что имеет дело с мужчинами, непохожими на мужчин ее родины, где молодые люди должны сами зарабатывать свои хлеб. В Нью-Йорке она танцовала, как сказала, с банковскими конторщиками. Она не была готова сознаться, чтобы молодой лондонский лорд был лучше нью-йоркского банковского конторщика. Судя людей по их личным достоинствам, она может быть нашла бы, что банковский конторщик был лучше, чем лорд. Но некоторая приятность аромата знатности начала проникать ее республиканские чувства. Приятность жизни без принудительных занятий имела очарование для нее. Хотя она жаловалась на недостаток ума в молодых людях, она находила удовольствие в пустяках, которые приятно говорились ей. Все это так сильно влияло на нее, что она почти чувствовала, что жизнь среди английской роскоши будет жизнью приятной. Как многие американцы, еще не знающие Англии, она приехала с внутренним чувством, что как американку и республиканку ее, вероятно, будут презирать. Американцы обладают необыкновенно свирепой самонадеянностью, происходящей от слишком большого желание быть допущенным к равенству с британцами. Она чувствовала это, и зная, какую репутацию приобрела она уже в общественной жизни Нью-Йорка, почти надеялась, что ее хорошо примут в Лондоне, и почти убедила себя, что будет отвергнута. Она отвергнута не была. Теперь она вполне сознавала это. Она скоро отбросила от себя мысль, что ее будут презирать. Не зная английской жизни, она приметила, что тотчас сделалась популярна, и это сделалось, не смотря на пошлость ее матери и неловкость отца. Она достигла этого сама, своими собственными дарованиями. Она узнала в себе то, что могло доставить ей успех и в другом обществе, кроме Нью-Йоркского. Лордов, о которых она слышала, было около нее целая куча. Молодой лорд Сильвербридж, о котором ей сказали, что из всех молодых лордов он первый и по званию и богатству, был особенным ее другом. Голова у нее была тверже, чем у многих девушек, но даже и ее голова немножко закружилась. Она никогда не говорила себе, что для нее было бы хорошо сделаться женою такого человека. В минуты размышлений она говорила себе, что это было бы нехорошо. Но все-таки привлекательность была для нее сильна. Парковый Переулок был приятнее, чем Пятая Аллея. Лорд Сильвербридж был приятнее банковского конторщика.
   Но Долли Лонгстаф нет. Она, конечно, предпочла бы банковского конторщика Долли Лонгстафу. А между тем только один Долли Лонгстаф из числа ее английских поклонников объяснился ей в любви. Она не желала, чтобы кто-нибудь объяснялся ей в любви. Но ей было досадно, что объяснился именно этот человек.
   Слуга в Ленгемской гостинице прекрасно понимал американские обычаи, и когда, в четвертом часу, один молодой человек спросил мистрис Бонкассин, слуга ответил, что мис Бонкассин дома. Молодой человек снял шляпу, поправил волосы и пошел за слугою в гостиную. Дверь отворилась и о молодом человеке доложили:
   -- Мистер Лонгстаф.
   Мис Бонкассин рассердилась. Ей надоел этот английский обожатель. Зачем он пришел после того, что случилось вчера?
   -- Я рада видеть, что вы благополучно вернулись домой, сказала Изабелла, подавая ему руку.
   -- И вы также, я надеюсь?
   -- Да; только мое платье очень испортилось, да и расположение духа ухудшилось.
   -- Мне очень жаль.
   -- В такие дни не должен итти дождь. Матушка поехала в церковь.
   -- О! в самом деле? Я сам иногда люблю бывать в церкви.
   -- А отец в Атенее. Он ездит туда по воскресеньям читать в библиотеке.
   -- Я никогда не забуду вчерашнего дня, мис Бонкассин.
   -- Вы не забыли бы, если бы ваше платье было так испорчено как мое.
   -- Деньги поправят это.
   -- Пожалуй, да; но если уберешь платье по своему вкусу, неприятно видеть его испорченным. Есть такие сердечные ощущение, до которых деньги не касаются.
   -- Именно -- сердечные ощущение! Настоящее выражение.
   Она решилась, если возможно, не допустить повторение сцены, происходившей в храме мистрис де-Бевер.
   -- Все мои ощущение касаются моих нарядов.
   -- Все?
   -- Да, все. Я не очень забочусь об еде и питье.
   -- Об еде и питье! сказал Долли.-- Разумеется, это необходимо как и платье.
   -- Но новые наряды так приятны!
   -- Конечно, брюки могут доставить удовольствие, сказал Долли.
   Она пристально посмотрела на него, спрашивая себя, так ли он глуп как кажется.
   -- Какой вы забавный, сказала она.
   -- Человек не может быть забавным, если он вытерпит то, что я вытерпел вчера, мис Бонкассин.
   -- Пожалуста позвоните в колокольчик.
   -- Непременно надо сейчас?
   -- Сейчас -- сейчас. Пожалуй я могу сделать это и сама.
   Она позволила довольно сильно. Долли опять опустился на свое место, заметив с своей обычной апатией, что имел намерение исполнить ее приказание, но не понял, что она желает этого так скоро.
   -- Я всегда тороплюсь, сказала она.-- Я люблю, чтобы все делалось скоро. Пожалуста принесите мне воды со льдом.
   Это, разумеется, было сказано слуге.
   -- И стакан для мистера Лонгстафа.
   -- Для меня не надо, благодарю.
   -- Может быть вы выпьете содовой воды с водкой.
   -- О! нет, вовсе не желаю, но я очень благодарен вам.
   Так как графин с водой стоял в комнате, а слуге оставалось только подать стакан, все это произошло очень скоро, но все-таки действие произвело, и Долли, когда слуга ушел, почувствовал, что продолжать затруднительно.
   -- Я явился сегодня... начал он.
   -- Вы очень добры. Но матушка поехала в церковь.
   -- Я очень этому рад, потому что я желаю...
   -- Ах, Боже мой! на улице упала лошадь, я слышала.
   -- Она опять вскочила, сказал Долли, выглянув в окно.-- Но я говорил...
   -- Я нахожу, что вода, которую пьем мы, американцы, не может быть хороша. Женщины еще в молодых летах становятся безобразны.
   -- Вы никогда не сделаетесь безобразны.
   Она встала и поклонилась ему, а потом все стоя прочла речь:
   -- Мистер Лонгстаф, с моей стороны было бы нелепо притворяться будто я не понимаю, что вы хотите сказать. Но я не желаю более слышать этого. Смеетесь ли вы надо мною, или говорите серьезно, это все равно.
   -- Смеюсь над вами!
   -- Это не значит ничего. Для меня это все равно. Я не желаю слушать.
   -- Мужчине следует дозволить выразить свои чувства и объяснить свое положение.
   -- Вы выразили и объяснили более чем достаточно, я не хочу ничего больше знать. Если вы сядете и будете разговаривать о чем-нибудь другом, или уйдете, тогда хорошо; но если вы будете продолжать, я опять позвоню. Что может выиграть мужчина, продолжая, когда девушка высказалась как я?
   В это время, они оба стояли, и он теперь был так же рассержен как и она.
   -- Я оказал вам самую величайшую честь, какую только может оказать мужчина женщине, начал он.
   -- Очень хорошо. Сколько мне помнится, я поблагодарила вас за это вчера. Если вы желаете, я поблагодарю вас опять сегодня. Но эта честь окажется очень тягостной, если будет повторяться очень часто. Вы не могли не понять, что я употребила все зависящее от меня, чтобы избавить нас обоих от этой неприятности.
   -- Отчего вы так свирепы, мис Бонкассин?
   -- Отчего вы так сумасбродны?
   -- Верно в американских девицах есть что-нибудь особенное.
   -- Именно -- в американских девицах есть что-то особенное. Они не любят... Ну! я ничего больше не скажу, чтобы меня опять не назвали свирепой.
   В эту минуту дверь отворилась опять и доложили о лорде Сильвербридже.
   -- Долли! вы здесь?
   -- Кажется так.
   -- И я здесь, сказала мис Бонкассин с приятнейшей улыбкой.
   -- Не пострадали от вчерашних бед, я надеюсь?
   -- Очень пострадала. Я все это объясняла мистеру Лонгстафу, который вместе со мною пожалел о моих нарядах.
   -- Ужасно неприятен был этот дождь, сказал Долли.
   -- Для вас, ответил Сильвербридж: -- потому что, сколько мне помнится, мис Бонкассин гуляла с вами -- но я был рад дождю.
   -- Лорд Сильвербридж!
   -- Я счел его прямым вмешательством Провидение, оттого, что вы не хотели танцовать со мной.
   -- Какие новости сегодня, Сильвербридж? спросил Долли.
   -- Ничего особенного. Говорят, что Кольгевер не может участвовать в Леджере.
   -- Что случилось с ним? с жаром спросил Долли.
   -- Измучился в Эскоте. Но наверно, это ложь.
   -- Непременно ложь, сказал Долли.-- Что вы думаете о мадам Шольцдам, мис Бонкассин?
   -- Я не знаток.
   -- А я не слыхал никого, кто мог бы сравпиться с нею, сказал Долли.-- Желал бы я знать правда ли это о Кольгевере?
   -- Тифто это говорил.
   -- Кто в настоящую минуту больше любим публикою, спросила мис Бонкассин: -- Мадам Шольцдам или Кольгевер?
   -- Кольгевер лошадь, мис Бонкассин.
   -- О -- лошадь!
   -- Может быть мне следовало бы сказать жеребец.
   -- О -- жеребец!
   -- Неужели вы думаете, Долли, что мис Бонкассин не знает всего этого, спросил Сильвербридж.
   -- Он полагает, что моя американская свирепость никогда не была достаточно смягчена для воспринятия приличных знаний.
   -- Я боюсь, что вы поссорились.
   -- Я никогда не ссорюсь с женщиной, сказал Долли.
   -- И с мужчиной в моем присутствии я надеюсь, заметила мис Бонкассин.
   -- Кто-нибудь встал с постели левой ногой, сказал Сильвербридж.
   -- Я, сказала мис Бонкассин.-- Я встала с постели левой ногой. Я сердита. Я не могу помириться с моими испорченными оборками. Мне кажется, вам лучше уйти обоим и оставить меня. Если я похожу по комнате с полчаса и буду топать ногами, мне сделается лучше.
   Сильвербридж думал, что так как он пришел последний, то, конечно, он должен и остаться последним. Мис Бонкассин казалось, что, по крайней мере, Лонгстаф должен уйти. Долли находил, что его достоинство требует остаться. После того что случилось, он не намерен оставлять поля свободным для другого. Поэтому он не уходил.
   -- Это кажется немного жестоко ко мне, сказал Сильвербридж.-- Вы пригласили меня.
   -- Я просила вас приехать и осведомиться о нас. Вы приехали и осведомились и вам сказали, что нам было очень плохо. Что более могу я сказать? Вы обвиняете меня в том, что я встала с постели левою ногой, и я в этом сознаюсь.
   -- Я это говорил о Долли Лонгстафе.
   -- А я говорю это о Сильвербридже, сказал Долли.
   -- Мы не очень любезны друг с другом, и право я думаю, что вам обоим лучше уйти.
   Сильвербридж немедленно встал с своего места, и Долли тоже двинулся.
   -- Что случилось? спросил Сильвербридж, когда они вместе вышли на улицу.
   -- Дело в том, что этих американок никак нельзя понять.
   -- Вы верно подлезали к ней.
   -- Не сериезно. Мне показалось, что она любит, когда ею восхищаются, я и сказал ей, что восхищаюсь ею.
   -- Что же сказала она тогда?
   -- Честное слово, вы очень любите допрашивать. Может быть вам лучше воротиться и спросить ее.
   -- Спрошу, когда увижу.
   Он сел в свой кеб и приказал громким голосом везти себя в Зоологический сад. Но отъехав к Портлендской площади, он остановил кучера и велел везти себя опять в гостиницу. Выходя из экипажа, он осмотрелся, нет ли тут Долли. Но Долли ушел. Тогда он велел слуге отнести свою карточку мис Бонкассин и объяснить, что он забыл сказать ей кое-что.
   -- Вы вернулись, сказала мис Бонкассин, смеясь.
   -- Разумеется. Неужели вы думаете, что я позволил бы этому человеку одержать надо мною верх. Зачем выгонять меня за то, что он сделал из себя осла!
   -- Кто вам сказал, что он сделал из себя осла?
   -- Но ведь это правда?
   -- Вовсе нет, сказала она после небольшой паузы.
   -- Скажите мне что он говорил.
   -- Не скажу. А если бы и сказала, то, стало быть, пересказала бы другому все, что вы скажете мне. Было ли бы это хорошо?
   -- Мне все равно, сказал Сильвербридж.
   -- Конечно, потому что вы не скажете мне ничего особенного. Но принцип остается тот же. Адвокаты, доктора и пасторы говорят, что им делаются особенные признание. Почему же молодой девице не выслушивать особенных признаний?
   -- И я имею сказать вам кое-что особенное.
   -- Надеюсь, что нет.
   -- Почему?
   -- Я терпеть не могу, когда говорятся особенные вещи. Никто так не любит разговаривать, как я; но особенного ничего не должно быть говорено.
   -- Я хотел сказать вам, что приехал вчера в Лондон в одном экипаже с старой леди Кланфидль, и она клялась, что ни за что на свете не поедет больше в Меденгед.
   -- В этом нет ничего особенного.
   -- Потом она сказала -- вы ведь не перескажете?
   -- Я буду считать это особенным.
   -- Потом она сказала, что американцы, конечно, не могут понимать английских обычаев.
   -- Может быть это к лучшему.
   -- Тогда я поклялся, что ужасно влюблен в вас.
   -- Наверно вы этого не говорили.
   -- Сказал -- и что вы самая прекраснейшая девушка, какую я когда-либо видел в моей жизни. Разумеется, вы понимаете, что тут были ее две дочери. А что касается обычаев -- если только дождь нельзя приписать американским обычаям -- я ничего не нашел дурного.
   -- А что же на счет куренья?
   -- Я сказал ей, что это все были англичане, и что если бы она сама давала праздник, то курили бы ровно столько же. Вам надо знать, что она никогда никаких праздников не дает,
   -- Как вы могли быть так злы?
   -- Обо многом еще было говорено. И кончилось тем, что она назвала меня школьником. Я разузнал причину всего этого. Дождь прямо попал на шляпку ее дочери и это произвело самую печальную катастрофу.
   -- Я охотно отдала бы ей мою шляпку.
   -- Чтобы американскую шляпку надела леди Вайолет Кланфидль!
   -- Эта шляпка получена из Парижа на прошлой неделе, сер.
   -- Но она заразилась американским прикосновением.
   -- Послушайте, лорд Сильвербридж, сказала Изабелла, вставая: -- будь у меня хлыст, я прибила бы вас.
   -- Как это было забавно!
   -- И вы рассказываете все это мне.
   -- Конечно. Это так хорошо, что надо же было поделиться с кем-нибудь. "Американские обычаи".
   Сказав это, он передразнил леди Кланфидль.
   В эту минуту в комнату вошел Бонкассин, и дочь тотчас обратилась к нему.
   -- Папа, вы должны выгнать отсюда лорда Сяльвербриджа.
   -- Боже! Что же, если должен -- разумеется, должен. Но почему?
   -- Он говорит ужасы про американцев.
   После этого, несколько минут продолжался общий разговор, а потом лорд Сильвербридж опять простился.
   Когда он уехал, Изабелла Бонкассин почти сожалела, что то "особенное", которым он угрожал ей, было слишком смешно.
   

Глава ХXXIV.
Лорд Поплькорт.

   Когда читателю было сказано, что лорд Поплькорт нашел леди Кентрип очень приятной женщиной, надо надеяться, что читатель вознегодовал. Лорд Поплькорт, конечно, не подумал бы о леди Кентрип, если бы не был особенно польщен. Зачем же такому человеку будет льстить женщина во всех отношениях выше его? Читатель поймет. Мудрость старших решила, что леди Мери Паллизер было бы хорошо выйти за лорда Поплькорта.
   Конечно, взаимное согласие, ведущее к браку, должно возникать мгновенно. Кто этого не чувствует? Молодая любовь должна вспыхнуть бессознательной искрой, искра превратиться в пламя, которого ничто не может погасить кроме союза влюбленных. Никому не следует предписывать любить, или вступать в брак с этим мужчиной, или с этой женщиной. Теория эта ясна всем нам, и пока у нас нет сыновей или дочерей, которых мы чувствуем себя обязанными сдерживать, теория эта неопровержима. Но обязанпость так настоятельна! Герцог убедил себя, что так как жена его погибла бы, если бы ей дозволили выйти за Бурго Фиц-Джеральда, то и дочь его погибнет, если ей дозволят выйти за Тригира. Поэтому теория самопроизвольной любви должна быть отложена в сторону. Поэтому искру надо погасить. Поэтому союза влюбленных быть не должно -- а просто благоразумный и может быть блистательный брак.
   Лорд Поплькорт имел большое состояние без долгов. Место, занимаемое им в перстве, было невысоко; но его баронский титул был старинный, и если для него все пойдет хорошо, то он может ожидать звание более высокого. Его наружность была такого рода, которая нравится пасторам, учителям, старшим и высшим. У него были правильные черты лица. Вид у него был степенный. Он не выказывал ни нетерпение, ни неугомонности. Сильвербридж также был хорош собой -- но красота его была такого рода, что тревожила сердца матерей. Тригир был красивее их -- но он имел такой вид, как будто высших для него не было, а о старших он не заботился. Лорд Поплькорт, хотя очень молодой человек, раз произнес несколько слов в Палате Лордов и обедал в "Благотворительном Фонде". Лорд Сильвербридж называл его дураком. Никто не считал его очень умным. Но в глазах герцога -- и леди Кентрип -- у него были свои хорошие качества.
   Но дело было очень неприятное. Для леди Кентрип оно было тем неприятнее, что она этому не верила. Если бы это можно было устроить, это было бы хорошо. Но она имела очень сильное убеждение, что этого сделать нельзя. Конечно, леди Гленкору отвлекли от несчастной судьбы; но леди Гленкора была моложе, чем дочь ее теперь, и имела менее твердый характер. Леди Кентрип также не была слепа к разнице между человеком дурной репутации, как Бурго, и бедным человеком с хорошей репутацией как Тригир. Все-таки она взялась помогать делу и удостоила сделать вид будто интересуется портретом какой-то древней родственницы и уговорила молодого человека снять фотографию с этого портрета, чтобы, когда фотография будет снята, то это может повести к чему-нибудь.
   Он привез фотографию и леди Кентрип очень много говорила ему об его бабушке -- той древней родственнице, о которой идет речь. Она говорила, что "помнит черты милой старушки". Она была не лицемерка и ненавидела себя за эту ложь, а между тем, ее цель была хороша -- познакомить молодых людей, которые могут оба вступить в выгодный брак. Простой разговор о старухе ни кчему не повёдет, ей хотелось сказать прямо: "Вот леди Мери Паллизер. Не находите ли вы, что она будет хорошей женой для вас?" Но она еще не могла решиться выражаться так ясно
   -- Вы не видали герцога после того? спросила она.
   -- Он вчера говорил со мною в Парламенте. Я люблю герцога.
   -- Если вы позволите мне сказать, так для вас было бы выгодно, если бы он вас любил -- то есть, если вы намерены принимать участие в политике.
   -- Я думаю, сказал Поплькорт.-- Больше нечем заниматься.
   -- Вы на скачках не бываете?
   Он покачал головой.
   -- Я этому рада, сказала леди Кентрип.-- Ничего не может быть хуже скачек. Я боюсь, что лорд Сильвербридж предан скачкам.
   -- Не думаю, чтобы для кого-нибудь было хорошо иметь дело с маиором Тифто. Я полагаю, что Сильвербридж понимает, что делает.
   Это был удобный случай, которым можно было бы воспользоваться. Для нее было бы так легко перейти от несовершенства брата к совершенствам сестры. Но она не могла решиться сделать это тотчас. Однако, она коснулась дела так близко, как могла. Она грустно покачала головой, как бы сожалея о Сильвербридже, и заговорила о герцоге.
   -- Отец так тревожится за него.
   -- Я полагаю.
   -- Я не знаю человека, который так заботился бы о своих детях. Он гораздо больше чувствует ответственность после смерти своей жены, особенно относительно леди Мери.
   -- Мне кажется она держит себя как следует.
   -- Как следует, о, да! Но когда девушка обладает столь многим -- знатностью, красотой, умом, большим состоянием...
   -- А леди Мери получит много?
   -- Кажется, большую часть состояние матери. Когда все это соединено, разумеется, отец очень заботится о том, как распорядиться этим всем.
   -- Я полагаю, она умна.
   -- Очень умна, сказала леди Кентрип.
   -- Знаете, я нахожу, что девушка иногда бывает слишком умна, сказал лорд Поплькорт.
   -- Может быть. Но я знаю больше таких, которые слишком глупы. Я так обязана вам за фотографию.
   -- Пожалуста не беспокойтесь.
   -- Я, право, не имела намерение заставить вас посылать туда фотографа.
   На этот раз молодые люди не видали друг друга. Леди Мери не выходила, а у леди Кентрип не достало мужества послать за ней. Не может ли устроиться так, чтобы молодой человек понравился молодой девице без всяких объяснений? Но любовь между молодыми людьми не может возникнуть, если они не будут находиться вместе. А в Ричмонде трудно было их свести. Конечно, герцог говорил, что приедет в Ричмонд обедать вместе с лордом Понлькортом, но этот обед должен последовать за предложением, которое леди Кентрип должна была сделать молодому человеку. Предложение она еще сделать не могла, и поэтому не знала, как ей устроить обед. Наконец, она принуждена была отпустить желанного жениха, не устроив ничего. Когда герцог решит, где проведет осень, тогда можно будет уговорить лорда Поплькорта отправиться туда же.
   В этот вечер леди Кентрип сказала Мери несколько слов о назначаемом для нее женихе.
   -- Ничто так для меня не противно, как азартная игра, сказала она.
   -- Это ужасно.
   -- Я рада, что Ниддердель не занимается ничем подобным.
   А может быть, Ниддердель делал такие вещи, о которых она не знала ничего.
   -- Надеюсь, что Сильвербридж не держит пари.
   -- Кажется, нет.
   -- Вот лорд Поплькорт -- совсем молодой человек -- в праве располагать всем и с очень большим состоянием. Подумайте, какой вред мог бы он наделать, если бы имел такие наклонности.
   -- А он игрок?
   -- Совсем нет. Как это должно быть утешительно для его матери!
   -- Мне кажется, что он неспособен заниматься чем бы ни было! сказала леди Мери.
   На этом разговор прекратился.
   Чрез неделю после этого, в конце июля, герцог написал к леди Кентрип, что пригласил лорда Поплькорта обедать в Горнсе, в воскресенье. Он извинялся в этом, но прибавил, что лорд Кентрип уверил его, что это нисколько не обеспокоит ее. Из письма его было ясно, что он имел намерение очень серьезное. Разумеется, для обеда не было никакого препятствия. Только приглашение не должно было показаться странным лорду Поплькорту. Поэтому, надо составить небольшое общество. Пригласили лорда Ниддерделя с женой и Сильвербриджа, который сначала согласился очень неохотно, и леди Мабель, которую герцог особенно просил пригласить. Это последнее приглашение было сделано от имени леди Мери и включало мис Кас. Внимательный читатель приметит, что общество за обедом должно состоять из десяти человек.
   -- Не странно ли, что папа пожелал пригласить леди Мабель? сказала Мери леди Кеитрип.
   -- Разве он не знает ее, душа моя?
   -- Он едва ли когда говорил с нею. Я скажу вам вот что: мне кажется, Сильвербридж женится на ней.
   -- Почему ему не жениться на пей?
   -- Я сама тоже нахожу. Она очень хороша собой и очень умна. Только так странно, что папа сделался сватом, или даже что это пришло ему в голову.
   -- Так многое озабочивает его теперь, сказала леди Кентрип.
   -- Бедный папа!
   Тут она вспомнила о себе и сказала:
   -- Разумеется, я думаю не о себе. Устраивать брак совсем не то, что не дозволять брака.
   -- То, что он считает своей обязанностью, он непременно исполнит, сказала старшая дама.
   Леди Мабель удивило приглашение, но она поспешила принять его.
   "Папа будет очень рад видеть вас", писала леди Мери.
   Зачем герцогу Омниуму желать видеть ее?
   "Сильвербридж тоже будет", продолжала Мери. "Обед будет семейный. Вы знаете, что ни папа, ни я не выезжаем никуда".
   Все это очень взбудоражило мысли леди Мабели и несколько взволновало ее. Сильвербридж тоже был взволнован. Разумеется, он не мог забыть, что дал отцу слово сделать предложение леди Мабели. Потом он передумал. Он находил, что она не любезна с ним или, по крайней мере, равнодушна к нему. Он, конечно, сказал ей достаточно, для того чтобы она поняла его намерение. А она, между тем, не давала себе труда сделать шаг к нему. Потом явилась Изабелла Бонкассин. Теперь его приглашали обедать самым обыкновенным образом.
   Из всех приглашенных лорд Поплькорт, может быть, наименее всех был взволнован. Он вполне сознавал честь, которою его удостоивал герцог Омниум, сознавал также и лестную вежливость леди Кентрип. Но надо отдать ему справедливость, что до-сих-пор он не льстил себя никакими надеждами относительно леди Мери Паллизер. Собираясь в Ричмонд, он думал гораздо больше о герцоге, чем об его дочери.
   -- О, да, я могу отвезти вас, если вы хотите, сказал ему Сильвербридж в суботу вечером.
   -- И отвезете обратно?
   -- Если вы поедете, когда я уеду. Я терпеть не могу ждать.
   -- Положим, что мы уедем в половине одиннадцатого.
   -- Я времени назначать не буду, но если нам покажется неудобно уехать со мной, то там будет экипаж отца.
   -- Герцог приедет в своем экипаже?
   -- Я думаю. Это скорее и спокойнее, чем по железной дороге.
   Лорд Поплькорт решил, что он, конечно, вернется с герцогом, если это можно будет устроить, и пред глазами его носились видение о месте товарища министра, к чему могла повести эта поездка в Ричмонд.
   В шесть часов вечера, в воскресенье, Сильвербридж заехал за лордом Поплькортом.
   -- Право, я никогда не думал видеть вас в моем кабриолете, сказал он.
   -- Почему же именно меня?
   -- Потому что вы не принадлежите к нашему кружку.
   -- Конечно, вам приятнее было бы видеть на моем месте Тифто.
   -- Нет; Тифто вовсе не приятный собеседник, хотя знает толк в лошадях. Вы, должно быть, углубились в политику.
   -- Не особенно углубился.
   -- Так зачем же мой родитель приглашает вас? Вас наверно не обеспокоит моя сигара.
   После этого они почти не разговаривали.
   

Глава XXXV.
Не думаете ли вы?..

   Приятно было видеть как герцог принял леди Мабель.
   -- Я знал вашу матушку много лет тому назад, сказал он: -- когда я сам был молод. Ее мать и моя были двоюродными сестрами и нежными друзьями.
   С этими словами он протянул ей руку и посмотрел на нее, так как будто имел намерение полюбить ее. Леди Мабель видела это. Возможно ли, чтобы герцог слышал что-нибудь -- чтобы он желал принять ее? Она говорила себе и сказала мис Касвери, что хотя она пощадила Сильвербриджа, но между тем знала, что будет для него доброю женой. Если герцог это думал, то конечно ей нечего сомневаться.
   -- Я знала, что мы родственники, ответила она: -- и очень гордилась этим родством! Лорд Сильвербридж бывает у нас иногда.
   Вскоре после этого приехали Сильвербридж и Поплькорт. Если история портрета старушки можно принять за доказательство родства леди Кентрип с лордом Поплькортом, то тут все были более или менее в родстве. Лорд Ниддердель был двоюродный брат леди Гленкоры и женился на дочери леди Кентрип. Это очевидно было общество семейное -- благодаря портрету старухи.
   Когда разговаривали о портрете старухи, Поплькорт сидел возле леди Мери. Они оба не имели ни малейшего понятия о том, что эта близость была устроена. Разумеется герцог и леди Кентрип это знали. Леди Кентрип шепнула своей дочери, что этот брак был бы желателен, а дочь намекнула об этом своему мужу. Разумеется лорд Кентрип тоже знал. Леди Мабель намекнула мис Кас, которая не опровергала этого. Даже Сильвербридж сказал себе, что должно быть затевается нечто в этом роде, думая, что в таком случае никто не знает его сестры Мери. Но сам Поплькорт был божественно невинен. Мысли его о браке до-сих-пор не доходили далее убеждение, что его будут навязывать невестам, или что он должен вооружиться против них щитом. Брак, конечно, должен наступить; но тем не менее он обязан жить так как будто женщины заманивают его в яму. Но чтобы здесь накидывали на него сети, этого у него не доставало самонадеянности вообразить.
   -- Очень жарко, сказал он леди Мери.
   -- И нам показалось жарко сегодня в церкви.
   -- Наверно. Я приехал сюда сегодня с вашим братом в его кебе-кабриолете. Что за странная фантазия иметь кебкабриодет!,
   -- Мне хотелось бы иметь!
   -- Неужели?
   -- Особенно, если бы я могла править сама. Сильвербридж иногда правит ночью, когда думает, что никто не увидит его.
   -- Правит кебом на улицах! Куда же он девает кучера?
   -- Сажает его в кеб. Раз он ехал без кучера и взял седока -- старуху он сказал. А когда она хотела заплатить ему, он снял шляпу и сказал, что никогда не берет денег от дам.
   -- Вы верите этому?
   -- О, да, мне нравится эта шутка, потому что она не сделала никому вреда. Он повеселился, старушка приехала куда хотела и сберегла деньги.
   -- А что если бы он опрокинул ее, сказал лорд Поплькорт с таким видом, какой мог бы принять старый философ, если бы нашел какое-нибудь остроумное выражение на доводы другого философа.
   -- И настоящий извозчик мог бы ее опрокинуть, сказала леди Мери.
   -- Не находите ли вы странным, что мы встретились здесь, сказал лорд Сильвербридж своей соседке, леди Мабели.
   -- Все неожиданное странно, отвечала леди Мабель.
   -- Вы это называете логикой? Все неожиданное странно!
   -- Лорд Сильвербридж, я не хочу, чтобы насмехались надо мной. Вы были в Оксфорде и должны знать логику.
   -- Это во всяком случае очень зло, заметил он, сильно покраснев.
   -- Неужели вы думаете, что я сказала это с умыслом? О! лорд Сильвербридж, скажите, что вы не думаете этого. Вы не можете думать, чтобы я умышленно уязвила вас. Право, я этого не думала.
   Это действительно была случайность. Леди Мабель не могла говорить громко, потому что они были окружены другими, но она взглянула на него, чтобы посмотреть сердится ли он на нее.
   -- Скажите, что вы не думаете этого.
   -- Я не думаю.
   -- Я никогда не сказала бы слова, чтобы оскорбить вас.
   -- Разумеется это все вздор, ответил он, смеясь: -- но я не люблю когда упоминают об Оксфорде. Я всегда держу себя-как дурак. Некоторые делают это и не заботятся об этом. Но для меня это неприятно.
   -- А мне так нравятся шалости, я считаю их неизбежными как корь. Только у вас должен быть доктор, когда покажется болезнь.
   -- Какого же доктора я должен иметь?
   -- А! это вы должны придумать сами. Уже это чувство, которое заставляет вас находить это неприятным -- есть доктор само по себе.
   -- Или жена.
   -- Или жена -- если вы можете найти хорошую. Есть знаете жены, которые увеличивают болезнь. Будь у меня муж кутила, я сделала бы его еще хуже, принявшись сама кутить. Ничему я не завидую до такой степени как возможности делать сумасбродства.
   -- И женщины могут делать их.
   -- Но они погибнут. Мы ужасно ограничены. Если вы любите шампанское, вы можете выпить целое ведро. Я принуждена делать вид будто могу выпить очень мало. Вы можете держать пари на тысячи. Я должна ограничиваться перчатками. Вы можете волочиться за кем хотите. Я должна ждать, пока явится кто-нибудь, и не кокетничать, если не явится никто.
   -- Конечно является множество.
   -- Но я желаю выбирать. Мужчина глядит на девушку как на обои, когда меблирует комнату, и откидывает их как ковры. Такой заботливый молодой человек как лорд Поплькорт может отвергнуть девушку, потому что ее волосы не подойдут к цвету его мебели.
   -- Не думаю, чтобы я выбирал жену как обои и ковры.
   Герцог, сидевший между леди Кентрип и ее дочерью, старался всеми силами быть любезным. Разговор был полуполитическим и состоял главное из сарказмов леди Кентрип против сер-Тимоти Бисвакса.
   -- Чтобы Англия могла нуждаться в таком человеке, сказала леди Кентрип: -- приводит меня в негодование! Бывало предпочитали всегда джентльменов.
   На это герцог ответил уверением, что сер-Тимоти выказал большую способность к парламентской жизни и знал Палату Общин лучше многих. Он ничего не сказал против своего врага и говорил очень много в его пользу. Но леди Кентрин приметила, что ей удалось угодить ему.
   Когда дамы ушли, разговор о политике сделался серьезнее.
   -- Эта несчастная ссора будет продолжаться попрежнему, кажется, обратился герцог к двум молодым членам Нижней Палаты.
   Они оба были на консервативной стороне, три присутствующих пера все были либералы.
   -- До следующей сессии, я полагаю, сер, сказал Сильвербридж.
   -- Хотя сер-Тимоти вышел из себя, он говорил хорошо, сказал лорд Кентрип.
   -- Финиас Финн выходил из себя больше, чем сер-Тимоти, сказал лорд Ниддердель.
   -- Но мне кажется, Палата сочувствовала ему, сказал герцог.-- Мне случилось быть в галерее в то время.
   -- Да, сказал Ниддердель: -- потому что он сознался во всем. Если вы искренно сознаетесь, Палата простит все, даже если я убью мою бабушку и сознаюсь, когда меня спросят об этом.
   Тут лорд Ниддердель встал и начал говорить, какъ0будто находился в Нижней Палате.
    -- С сожалением должен сказать, сер, что старуха попалась мне в ту минуту, когда я был рассержен. К несчастию, у меня в руке была толстая палка, и я ударил ее по голове. Никто не может сожалеть об этом так, как я. Никто не может чувствовать так сильно, в каком положении я нахожусь! Я заседал в этой Палате много лет и многие джентльмены знают меня хорошо. Я думаю, сер, они сознаются, что во мне нет недостатка в сыновней почтительности и человеколюбии. Сер, я жалею о том, что я сделал в минуту горячности. Я сказал правду, и отдаю себя в руки Палаты. Мне кажется, что я получил бы такие аплодисменты, каких не достиг бы никаким другим способом. Не только такой популярный человек, как Финиас Финп, может этого достигнуть, но даже самый непопулярный человек в Палате может понравиться, искренно признавшись в том, что он сделал то, чего должен стыдиться.
   Необычное красноречие Ниддерделя было принято хорошо присутствующими законодателями.
    -- Говоря вообще, сказал герцог: -- я не знаю никакого собрание ни в какой другой стране, где добродушие так одерживало бы верх, где члены так хорошо относились бы друг к другу, где правила были бы так соблюдаемы, и где президента так поддерживало бы чувство членов.
    -- Я слышал, что теперь все-таки не то, что прежде, сказал Сильвербридж.
    -- Ничего не может оставаться всегда по прежнему.
    -- Перемены сделались к худшему, хочу я сказать. Теперь члены делают разные разности, потому что правила Парламента дозволяют это.
    -- Если члены не нарушают правил, сказал герцог: -- я не знаю, кто же может их порицать. В то время, если какой-нибудь член злоупотреблял правилом, Палата этого не дозволяла.
    -- Именно, сказал Ниддердель.-- Теперь Палата дозволяет все. Конечно, много есть доброго чувства, но рвение нет ни к чему. Я думаю, что вы ревностнее нас, но за то уж вы так ужасно скучны. Каждый ревностный человек ревностно занимается чем-нибудь, что не интересует никого.
   Когда мужчины пришли в гостиную, лорд Поплькорт опять сел возле леди Мери.
    -- Куда вы едете осенью? спросил он.
    -- Не имею ни малейшего понятия. Папа, кажется, собирается за границу.
    -- Вы не поедете в Кёстинс?
   Кёстинс было поместье лорда Кентрипа в Дорсетшире.
    -- О себе я ничего еще не знаю. Но не думаю, чтобы я уехала куда-нибудь, прежде чем уедет папа.
    -- Леди Кентрип пригласила меня в Кёстинс в половине октября, говоря, что там лучшая охота на фазанов во всей Англии.
    -- Вы много охотитесь?
    -- Очень. Я буду в Шотландии двенадцатого числа. У меня с Реджинальдом Добсом есть вместе пристанище. К моим куропаткам я поеду первого октября. Я всегда устроиваюсь так. Поплькортсвий замок в Суффольке, и не думаю, чтобы кто-нибудь в Англии мог превзойти меня в охоте за куропатками.
    -- Куда же вы деваете всех убитых?
    -- Отправляю на Лиденгольский рынок. Почти оплачивается. Потом я возвращусь в Шотландию к концу охоты и легко могу поспеть в Кестинс в половине октября. Моих собственных фазанов я не трогаю до ноября.
    -- Отчего вы так воздержны?
    -- Птицы тогда тяжелее и стрельба выходит удачнее. Но если бы вы были в Кёстинсе, это было бы гораздо приятнее.
   Леди Мери опять сказала ему, что она еще не знает о планах своего отца на осень.
   Но герцог в это время составил планы на осень, по крайней-мере, для своей дочери. Леди Кентрип сказала ему, что желанный зять обещал быть в Кестинсе, и предложила герцогу приехать туда с Мери. За дочь он обещал, но сам не обязывался. Не лучше ли ему не присутствовать? Теперь, когда он мог видеть и чувствовать все подробности, ему сделались противны эти планы. А между тем, это так хорошо удалось с его женой!
    -- Лорд Поплькорт здесь короткий знакомый? спросила леди Мабель своего друга, лорда Сильвербриджа.
    -- Не знаю. Я здесь не короток.
    -- Леди Кентрип, кажется, имеет о нем очень хорошее мнение?
    -- Кажется. А я нет.
    -- Он, по-видимому, нравится вашему отцу.
    -- Это тоже возможно. Они вместе вернутся в Лондон в экипаже родителя. Отец будет говорить о политике все время, а Поплькорт будет соглашаться со всем.
    -- Он не назначается в... в... вы понимаете, что я хочу сказать.
    -- Не могу этого сказать.
    -- Заменить бедного Френка.
    -- Это очень возможно.
    -- Бедный Френк!
    -- Лучше скажите: бедный Поплькорт! или бедный родитель, или бедная леди Кентрип.
    -- Сто графинь не могут заставить вашу сестру выйти за человека, который ей не нравится.
    -- Именно. Они принялись за это не так.
    -- Что сделали ли бы вы?
    -- Оставил бы ее в покое. Пусть она узнает постепенно, что ее желание исполниться не может.
    -- И таким образом она будет томиться целые годы, с упреком сказала леди Мабель.
    -- Я ничего об этом не говорю. Этот человек мой друг.
    -- И вы должны гордиться им.
    -- Я еще не видал до-сих-пор человека, который гордился бы своими друзьями. Я его очень люблю, но могу понимать вполне, что отец мой противится.
    -- Да, мы все это понимаем, сказала она грустно.
    -- Что скажет ваш отец, если бы вы захотели выйти за человека, у которого не было бы шиллинга?
    -- Я сама не захотела бы, не спрашиваясь моего отца. Но и у меня нет шиллинга. Будь у меня деньги, неужели бы думаете, что мне не было бы приятно отдать их любимому человеку?
    -- Но тут дело идет о том, чтобы отдать деньги не свои. Ее не заставят отказаться, приглашая сюда такого осла. Если у отца достанет настойчивости заставить ее выплакать все слезы, он добьется своего.
    -- И разобьет ей сердце. Вы могли ли бы это сделать?
    -- Конечно, нет. Но я мягок. Я отказывать не могу.
    -- Не можете?
    -- Если тот, кто меня просит, у меня на хорошем счету. Испытайте меня.
    -- Чего мне у вас просить?
    -- Всего.
    -- Дайте мне перстень с вашего пальца, сказала она.
   Он тотчас снял перстень с своей руки.
    -- Разумеется, вы знаете, что я шучу. Неужели вы думаете, что я возьму?
   Он все подавал ей перстень.
    -- Лорд Сильвербридж, надеюсь, что с вами я могу говорить глупости и не раскаяваться в этом. Я знаю, что этот перстень принадлежал вашему деду и пятидесяти Паллизерам до него.
    -- Что это за беда?
    -- А мне он был бы совершенно бесполезен, так как я не могу его носить.
    -- Конечно, он слишком велик, сказал Сильвербридж, опять надевая перстень на палец.-- Но когда я говорил о тех, кто записан у меня на хорошем счету, я совсем не об этом думал. Разве вы не знаете, что никто на свете для меня...
   Он замолчал и покраснел, а она сидела неподвижно, смотря на него с оашданием, румянец выступил на ее лице.
    -- ...Так не приятен, как вы.
   Заключение речи было не совсем ловкое. Она чувствовала это. Но когда она взглянула на него, она почувствовала, что это произошло от робости, не допускавшей его произнести слово "любовь", даже если оно было в его мыслях. Она тотчас оправилась.
    -- Я этому верю, сказала она.-- Я думаю, что мы с вами истинные друзья.
    -- Не возьмете ли вы перстень от истинного друга?
    -- Не возьму, я попросила, шутя. Но вернемся к тому, о чем мы говорили. Если можете сделать что-нибудь для Френка, пожалуста сделайте. Вы знаете, что это разобьет ей сердце. Мужчина, разумеется, переносит эти вещи лучше, но может быть страдает не менее. Это для него вся жизнь. Он ничего не может сделать, пока это продолжится. Неужели у вас недостает преданности к дружбе, чтобы похлопотать за него?
   Сильвербридж потер себе голову с досадой.
    -- Ваша помощь повернет все в его пользу.
    -- Вы не знаете моего отца?
    -- Разве он так неумолим?
    -- Не то, Мабель. Но он так несчастен. Я не могу увеличивать его несчастия, взяв сторону против него.
   На другом конце комнаты, леди Кентрип занималась лордом Поплькортом. Она говорила о фазанах, о тетеревах, об адресе в Палате Лордов в наступающую сессию, о пользе политических союзов в молодости, так-что модой сер начал считать леди Кентрип премилой женщиной. Потом, после краткого молчание, она переменила разговор.
    -- Вы не находите, что леди Мери очень хороша собой?
    -- Чрезвычайно, сказал лорд,
    -- И при этом в ней так много всего хорошего.
    -- В самом деле?
    -- Я не знаю ни одной девушки ее лет, так хорошо воспитанной. Герцогу вы нравитесь.
    -- Пожалуй, да! Герцог очень ласков.
    -- Не думаете ли вы?..
    -- А!
    -- Вы слышали о состоянии ее матери?
    -- Громадное!
    -- Она получит, кажется, третью часть. Я уверена, что вы примете мои слова за интимную откровенность. Она милая, прелестная девушка; и я забочусь о ее счастии, как о родной дочери.
   Лорд Поплькорт вернулся в Лондон в экипаже герцога, но не мог сказать ни слова о политике. Мысли его были наполнены удивительными словами, сказанными ему. Неужели леди Мери страстно влюбилась в него? Он не тотчас предался этой приятной мысли, привыкнув думать, что женских сетей следует избегать. Но, приехав домой, он начал благоприятно думать об этом. Дочь герцога -- и какого герцога! Такая прелестная девушка, и такая талантливая! И потом ее богатство увеличило бы его собственное большое состояние!
   

Глава XXXVI.
Талли-Го-Лодж.

   Мы все знаем очень умные стихи о больших и маленьких мухах, где говорится, что нет такого ничто жного животного, у которого не было бы своего паразита. Даже маиор Тифто имел друга ниже себя. Это был некий капитан Грин -- и друг также присвоил себе военные почести. Он был старше Тифто, и о его прошлой жизни никто ничего не знал. Полагали, что он живет скачковыми пари, и те, которые желали защитить его репутацию, хвастались, что, проигрывая, он расплачивался как джентльмен. Тифто, последние два года, поддерживал капитана Грина, и всегда пускал в ход этот аргумент:
    -- Откуда он достает деньги, я не знаю; но когда проиграет, деньги являются.
   У маиора Тифто был свой домик в окрестностях Игема, где он держал конюшню больше дома, и конуры больше конюшни. Там он держал своих лошадей и собак, и себя самого, когда его дела не призывали его в Лондон. Теперь была половина августа, и он приехал в Талли-Голодж присмотреть за своим заведением, устроить псовую охоту и приготовиться к осенним скачкам. На этот раз капитан Грин пользовался его гостеприимством и помогал ему мудрыми советами. За домиком был садик -- очень маленький, но все-таки было место поставить на лужайку столик и два кресла. Тут маиор и капитан сидели около восьми часов в один вечер, имея под рукою грог и трубки. Оба джентльмена находились не в обеденных костюмах. Они провели большую часть дня с собаками и лошадьми, перевязывали раны, давали лекарства и так долго задержало их это занятие, что им некогда было подумать о туалете. И теперь они не выпускали дела из глаз. Конюшня в одном углу, конуры в другом были возле садика, и с того места, где сидели два спортсмена, они могли отдавать приказание конюху и мальчику, которые еще занимались животными.
   Надо объяснить, что после сильвербриджских выборов, в душе Тифто все усиливалось чувство, что его соучастник дурно обошелся с ним. Это чувство увеличивалось прекрасным состоянием Первого Министра. Конечно, следовало обращаться с большим уважением с человеком, который это устроил!
    -- Я с ним ссориться не стал бы, но заставил бы заплатить, сказал осторожно капитан.
    -- Он платит свою долго.
    -- А кто трудится?
    -- Это правда.
    -- Дело в том, Тифто, что вы не достаточно извлекаете пользы. Когда такой маленький человек, как вы, имеет дело с таким великим человеком, он может вытягивать из него с одной стороны, но он должен быть чертовски умен, если может вытягивать с обеих сторон.
    -- Вы на что намекаете? спросил Тифто, которому не понравилось, что его назвали маленьким человеком.
    -- Это что! посмотрите на этого дьявола, он трет лошадь палкой. Если ты не можешь тереть лошадь без палки в руке, так не три ее вовсе...
   Из уст капитана полились ругательства, конюх бросил щетку и ушел.
    -- Вернись, закричал Тифто, вскочив с своего места с трубкой во рту.
   Тут началась ссора между конюхом и его хозяевами, в которой конюх, наконец, одержал победу, и лошадь увели в конюшню невычищенной.
    -- Хорошо говорить "выгони его", но где же я найду лучше? Теперь дошло до того, что если скажешь слово человеку, он сейчас уйдет.
   Потом они вернулись к делам Тифто и лорда Сильвербриджа.
    -- Я вот что говорю, продолжал капитан: -- если вы хотите жить с таким человеком на равной ноге...
    -- Как джентльмен с джентльменом, хотите вы сказать?
    -- Пожалуй что и так. Оно не совсем так, да, положим. Зачем же вы получаете жалованье, когда берете его за руку и называете Сильвербриджем.
    -- Мне не нужно жалованья ни от кого, сказал маиор с негодованием.
    -- Это потому, что вы не понимаете, что жалованье значит. Мне жалованье нужно. Если я делаю что-нибудь, я люблю получать за это плату. Вам за это платят одним способом, а я предпочитаю другой.
    -- Вы хотите сказать, что он должен давать мне жалованье?
    -- Я. взял бы от него. Какая польза в этих молокососах, если они не будут платить? Вам удалось подцепить этого молодца. Он будет богатейшим человеком в Англии; а вам-то от этого какая польза?
   Тифто сидел и размышлял об этих мудрых словах. Те же самые идеи приходили в голову и ему. Счастливая случайность, сблизившая его с лордом Сильвербриджем, еще не обогатила его. "Какая польза в этих молокососах, если они не будут платить?" Это были мудрые слова. Но вместе с тем как он торжествовал, когда его выбрали членом Бергардена, и он вошел в клуб, как короткий друг наследника герцога Омниума.
   После краткого молчание капитан Грин продолжал:
    -- Вы говорили о жалованье.
    -- Говорил.
    -- Жалованье вещь хорошая, если выплачивается аккуратно. Я сам получал жалованье за присмотр за лошадьми в Нью-Маркете, только господин-то разорился, и это не продолжалось долго.
    -- Не был ли это Марли Беллок?
    -- Да, это был Марли Беллок. Он теперь живет где-то за границей. Кажется, играет в картишки. У него прежде было много денег, но большая часть уже была промотана, когда он сошелся со мной.
    -- Вы не много получили от него?
    -- И ничего не потерял. Не стал бы я заботиться о лошадях без всякой пользы для меня.
    -- Что же мне делать? спросил Тифто.-- Я могу продать ему лошадь время от времени. Но если я буду продавать ему хороших лошадей, я немного получу.
    -- Очень мало, я скажу. А он не держит пари за своих лошадей?
    -- Мало. Кажется, теперь стал побольше.
    -- Сколько он может получить от скачек в Дерби?
    -- Одну или две тысячи, может быть.
    -- Из этого можно бы извлечь кое-что хорошее, сказал капитан, не осмеливаясь говорить иначе, как шопотом.
   Маиор Тифто посмотрел на него пристально, но не сказал ничего.
    -- Разумеется, вы должны знать сами.
    -- Я не понимаю.
    -- Скаковые лошади дороги -- да и скачки вообще дороги.
    -- Это правда.
    -- Когда так много тратится, кто-нибудь должен подбирать. Это я всегда говорил себе. Я так же честен, как и всякий другой.
    -- Разумеется, вежливо согласился маиор.
    -- Но если я не буду закрывать себе рот, кто-нибудь, вырвет у меня зубы. Каждый за себя, а Бог за всех. Я думаю, что много швыряется денег. Он будет держать большие деньги на вашу лошадь в Леджере, если суметь с ним справиться. Это побольше доставило бы вам, чем называть его Сильвербриджем и расхаживать с ним под руку. Дело остается делом. Я не знаю, поняли ли вы меня.
   Тифто не понял, но старался разгадать загадку. Каким-то способом он должен наживать деньги от своего друга лорда Сильвербриджа. До-сих-пор он довольствовался блеском этого знакомства; но теперь его блистательный друг вздумал унижать его, и не раз делал ему неприятности. Маиору показалось, что капитан Грин советует ему это переносить, но в тоже время советует и подбирать денежки друга. Он не думал, что может просить жалованья у лорда Сильвербриджа -- он был смотрителем за лисьей охотой и членом Бергарденского клуба. Потом его приятель говорил ему что-то о пари молодых лордов. Он решился разобрать все это мозгом, который был уже несколько взбудоражен алкоголем, когда капитан Грин встал с своего места и произнес свои последние слова в этот вечер, как оракул;
    -- Честность хороша, когда другие честны с вами; но когда они нечестны, тогда, я скажу, честность к черту! Что выходит из честности? выбьетесь из сил от работы, а пользы никакой.
   Маиор думал много об этом ночью и продолжал думать, проснувшись утром. Ему было бы приятно заставить лорда Сильвербриджа поплатиться за его дерзость. Ему хотелось бы нажить немного денег -- как он говорил себе -- честным образом. В настоящую минуту он нуждался в деньгах, и, обдумывая свои дела, объявил себе, что обеднел по своей преданности к интересам лорда Сильвербриджа. За завтраком утром он старался вернуть своего приятеля к этому предмету. Но капитан был сердит и сказал:
    -- Всякий должен сам понимать свои дела. Я вмешиваться не стану. То, что я сказал, было принято в дурную сторону.
   Это было тяжело для Тифто, который ничего не принимал в дурную сторону.
   "К черту честность!" В этих словах был большой урок, требовавший соображение. До сих пор маиор вел свои дела, несколько придерживаясь честности. Если его углы не все были совершенными углами, все-таки была попытка к геометрической аккуратности. Он время от времени лгал о лошади -- но кто же, торгующий лошадьми, не делает этого? Он сознавал цену тайных сведений из скаковых конюшен; но кто же не решится на подкуп, если может? Он лгал насчет издержек для своих собак, для того чтобы возвысить подписку членов. Но эти вещи делали все, кого он знал. Но Грин хотел сказать что-то кроме этого. Насколько он мог видеть, в свете вообще никто честен не был. Надо закрывать рот, а то выдернут зубы. Он по газетам видел, что все бросили понятие о честности. Прёдседатели, директоры, члены Парламента, посланники -- все, как он говорил себе -- старались пускать в ход свою замысловатость. Он не видал почему же он должен быть честнее всех других. Зачем Сильвербридж не повез его в Шотландию охотиться за тетеревами?
   

Глава ХXXVII.
Грекс.

   Далеко от всех известных мест, на северной границе Кревенского округа, на рубеже Вестморленда, но в Йоркшире, стоит большой, раскидистый, очень живописный старый дом, называемый Грекс. Окрестные жители величали его замком, но это был не замок. Это было старое, кирпичное здание, выстроенное в царствование короля Иакова Первого, с круглыми окошечками, кривыми трубами, длинными галереями, остроконечными крышами и дом окружен с трех сторон террасами, солнечными часами и рыбными прудами. Но все это так ветхо, что не годится для местопребывание джентльмена и его семьи. Дом стоит не в парке, потому что земля около дома разделена низкими каменными стенами на огороженные пастбища, но среди прелестнейшего местоположение, местность кругом возвышается низкими неправильными холмами или буграми, а за четверть мили от задней стороны дома есть небольшое темное озеро -- не отличающееся такой светлой красотой как некоторые озера в Вестморленде, но привлекательное по темноте своей воды и мраку окружающего леса.
   Это деревенский дом графа Грекса -- где однако он не был несколько лет. Постепенно это место пришло в такое состояние, что отсутствие графа неудивительно. Владелец Грекса с большими средствами и со вкусом к живописному, человек, имеющий средства поддерживать воспоминание и желающий дорого платить за такую роскошь, конечно, мог бы поправить Грекс. Но у графа не было ни денег, ни вкуса.
   Последнее время лорд Грекс совсем не бывал там, да и сын его лорд Персиваль не любил смотреть на развалины своего имение. Но леди Мабель любила их нежной любовью. При всем своем легкомыслии, она была предана воспоминаниям, предана меланхолии, иногда даже почти любила предаваться грусти. Каждый год, по окончании лондонского сезона, она приезжала в Грекс и проводила недели две в этой пустыне. Она теперь ехала в Шотландию к мистрис Монтакют-Джонс в Килланводлем; но пока проводила печальные две недели в Грексе вместе с мис Касвери. Сад был отдан в аренду -- и разумеется поддерживался настолько сколько того требовали выгоды. Человек, взявший сад на аренду, жил в большом доме с своей женой и та стряпала для леди Мабель и услуживала ей.
   Леди Мабель находилась в доме своих предков, и верная мис Кас вместе с нею. Но в ту минуту и в том месте, где читатели увидят ее, мис Кас не было с нею. Она сидела на скале на двенадцать фут выше озера и смотрела на черную воду; а на другой скале, пониже ее, сидел Френк Тригир.
    -- Нет, говорила она: -- вы не должны были приезжать. Ничто не может этого оправдать. Разумеется, так как вы здесь, не могу же я не выходить вместе с вами, поднять шум из за этого было бы хуже всего. Но вам не следовало приезжать.
    -- Почему же? Кому это повредит? Для меня это удовольствие. Если вам кажется наоборот, я уеду.
    -- Мужчины так невеликодушны, они пользуются такими низкими преимуществами. Вы знаете, что для меня удовольствие видеть вас.
    -- Я надеялся.
    -- Но это удовольствие мне не следует испытывать -- по крайней-мере здесь.
    -- Вот этого я не понимаю. В Лондоне, где граф мог лаять на меня, если случайно заставал меня, я мог видеть неудобство. Но здесь, где нет никого кроме мис Кас...
    -- Здесь есть много других. Здесь есть грачи, камни и старухи, и у всех есть уши.
    -- Но чего же стыдиться? Для меня ничего на свете не может быть приятнее как беседа моих друзей.
    -- Так поезжайте к Сильвербриджу.
    -- Я и намерен ехать к нему. Но я заехал к вам по дороге.
    -- Все это невеликодушно, сказала она, вставая с камня: -- вы это знаете. Друзей! Неужели вы хотите сказать, что будь вы здесь со мною или с мис Кас, это не составило бы разницы.
    -- Чрезвычайную разницу.
    -- Потому что она старуха, а я молода, и потому что в сношениях между молодыми людьми и молодыми женщинами есть что-то опасное для женщин, и следовательно, приятное для мужчин.
    -- Я никогда не слыхал ничего несправедливее. Вы не можете думать, что я желаю сделать вам вред.
    -- Я это думаю.
   Она все стояла и говорила теперь с большим жаром.
    -- Я это думаю. Вы принуждаете меня сбросить сдержанность, которую я обязана сохранять. Поможет это моим видам, если ваш друг лорд Сильвербридж узнает, что я была здесь?
    -- Как он может узнать?
    -- Но если он узнает? Разве вы предполагаете, что я желаю иметь такие посещение, о которых боюсь сказать? Осмелитесь вы сказать леди Мери, что сидели вдвоем со мною на скалах в Грексе.
    -- Непременно скажу.
    -- Стало быть, вы не осмелились сказать ей о том, что было прежде. Вы верно клялись ей, что любите ее больше всех на свете.
    -- Клялся.
    -- И вы побеспокоились приехать сюда сказать мне это -- уязвить меня до глубины сердца этими словами; показать мне, что если я еще больна, то вы выздоровели -- если еще страдали когда-нибудь. Идите своей дорогой и дайте мне итти моей. Вы мне не нужны!
    -- Мабель!
    -- Мне вы не нужны. Я знаю, что вы не можете мне помочь, но вы не должны губить меня.
    -- Вы знаете, что вы несправедливы ко мне.
    -- Нет! вы понимаете все это, хотя смотрите так спокойно. Я ненавижу вашу леди Мери Паллизер. Но если бы могла отдать ее вам, я сделала бы это, потому что это для вас нужно.
    -- Она, вероятно, будет вашей золовкой.
    -- Никогда. Этого никогда не будет.
    -- Почему вы ненавидите ее?
    -- Вот опять! Вы так невеликодушны, что можете спрашивать меня, почему!
   Она повернулась, как-будто имела намерение спуститься к краю озера, но он встал и остановил ее.
    -- Объяснимся, Мабель, прежде чем уйдем, сказал он.-- Обвинение в невеликодушии тяжело слышать от вас, а вы говорили это несколько раз.
    -- Это потому, что я думала это тысячу раз. Женитесь на ней, если можете -- но зачем говорить мне об этом?
    -- Вы сказали, что поможете мне.
    -- Я помогла бы и в этом, как во всем, что может быть вам нужно, но вы не можете думать, что после всего случившегося я желаю слышать о ней.
    -- Вы сами заговорили о ней.
    -- Я сказала вам, что вы не должны быть здесь -- и для нее, и для меня. И опять говорю вам, что я ненавижу ее. Неужели вы думаете, что я могу слышать, как вы говорите о ней, будто она единственная женщина, которую вы любили? Разве вы не клялись в любви другой?
    -- Конечно, клялся.
    -- Говорили вы когда-нибудь, что ничто не может изменить этой любви?
    -- Говорил.
    -- Но она изменилась. Она прошла. Она отдана другой, которая красивее, моложе, богаче и знатнее.
    -- О, Мабель, Мабель!
    -- Это так.
    -- Когда вы говорите это, вы думаете не о себе?
    -- Я думаю о себе. Я никогда не изменяла никому. А вы изменили мне.
    -- Разве я не предлагал вам перенести для вас все на свете?
    -- А теперь этого не предложите?
    -- Нет, сказал он, помолчав: -- теперь не предложу. Если бы я это сказал, я солгал бы. Вы сами велели мне полюбить другую, я и полюбил.
    -- Очень легко.
    -- Мы условились, что так должно быть. И вы сделали то же.
    -- Это ложь. Взгляните мне в лицо и скажите, не ложь ли это.
    -- Вы мне говорите, что я делаю вам вред в глазах Сильвербриджа.
    -- О, опять так невеликодушно! Разумеется, я должна выйти замуж. Кто этого не знает? Разве вы хотите, чтобы я просила милостыню на улицах? У вас есть чем жить, а если нет, вы можете приобретать насущный хлеб. Если вы женитесь на деньгах...
    -- Это обвинение совершенно непростительно.
    -- Позвольте мне кончить, что я хочу сказать. Если вы женитесь на деньгах, вы поступаете дурно и совершенно бесполезно. А что другое посоветуете вы мне предпринять? Никто не ступит в помойную яму, когда открыта чистая дорога. А если, кроме помойной ямы, другого пути нет, то надо же войти в нее.
    -- Вы хотите сказать, что моя обязанность к вам воспрещала бы мне жениться.
    -- Нет -- только не так скоро, Френк; только не так скоро. Цвет вашей молодости не увядает, ваше очарование еще не бросает вас. Разве в вас нет сил, которых я не могу иметь? Разве вы не чувствуете, что вы дерево, твердо стоящее в земле, а я плющ, который затопчут в грязь, если он не обовьется о что-нибудь? Вы не должны сравнивать себя со мною, Френк.
    -- Если бы я мог сделать для вас что-нибудь хорошее!
    -- Хорошее! Что значит хорошее? Если вы любите, хорошо иметь взаимную любовь. Хорошо, когда ваше сердце не разрывается на куски. Вы знаете, что я люблю вас.
   Он стоял возле нее и протянул руку, как-будто хотел обнять ее.
    -- Ни за что на свете, сказала она.-- Ваша рука принадлежит этой Паллизер. А так как я приучила себя думать, что я, может быть, буду принадлежать кому-нибудь другому, как я ни недостойна, я сохраню это для него. Я вас люблю -- но между нами не может быть нежностей любви.
   Наступило молчание, но так как он ничего не говорил, она продолжала:
    -- Но помните, Френк -- наше положение не равно. Вы вылечились от вашего маленького недуга. Он наверно вошел в вас неглубоко, и вы нашли лекарство. Может быть, приятно знать, что две молодые женщины любят вас.
    -- Вы стараетесь быть ко мне жестоки.
    -- А то, зачем приехали бы вы сюда? Вы знаете, что я люблю вас -- всем сердцем, всеми моими силами, и что я отдала бы все на свете, чтобы вылечиться. Зная это, вы приезжаете говорить мне о вашей страсти к другой.
    -- Я надеялся, что мы можем поговорить разумно, как друзья.
    -- Друзья! Френк Тригир, у меня достаточно смелости сказать вам, что я вас люблю; но вы не друг мне и не можете быть моим другом. Если я прежде и просила вас помочь мне в моем нападении на этого бедного юношу, теперь я свою просьбу беру назад. Мне кажется, я теперь пойду домой.
    -- Я пойду пешком в Ледбур, если вы желаете, не заходя в дом.
    -- Нет; я не хочу ничего делать такого, что показывало бы, будто я стыжусь. Вам не следовало приезжать, но вы не должны бежать.
   Они вернулись вместе в дом и нашли мис Касвери на террасе.
    -- Мы ходили к озеру, сказала Мабель: -- и говорили о прошлом. Теперь во мне осталось только одно честолюбие.
   Разумеется, мис Касвери спросила, в чем состоит это честолюбие.
    -- Приобрести достаточно денег, чтобы купить этот дом. Если бы я могла иметь этот дом, озеро и огороженные пастбища, нанимать служанку и иметь насущный хлеб -- разумеется, включая и вас, мис Кас...
    -- Благодарю, душа моя; но не знаю, понравилось ли бы это мне.
    -- Да, вам понравилось бы. Френк может быть приезжал бы к нам раз в год. Не думаю, чтобы кому-нибудь другому было дорого это место, но для меня это место милейшее в целом свете.
   Она продолжала таким образом почти весело, хотя говорила об общем упадке Грекской фамилии, пока Тригир не уехал.
    -- Я жалею, что он приезжал, сказала мис Касвери, после его ухода.
    -- Зачем вам жалеть? Здесь так мало развлечение для меня, что вам не следует желать лишить меня случайного посетителя.
    -- Не думаю, чтобы я желала лишить вас какого-нибудь удовольствия, душа моя; но все-таки ему не следовало приезжать. Если милорд узнает, он рассердится.
    -- Пусть его сердится. Папа не так много делает для меня, чтобы я была обязана думать о нем на каждом шагу.
    -- Но я обязана -- или, лучше сказать, я обязана думать о себе, если ем его хлеб.
    -- Хлеб!
    -- Да, я ем его хлеб и с тем, чтобы заменять вам мать или тетку.
    -- Что же, если и так! Будь моя мать жива, разве Тригир не ездил бы к ней и, навещая ее, разве не видал бы меня, и не гуляли ли бы мы с ним вместе?
    -- Нет, после того, что было и прошло.
    -- Но вы мне не мать и не тетка, и должны делать то, что я вам велю. И разве я не знаю, что вы верите мне во всем? Разве я недостойна доверия?
    -- Я нахожу вас достойной.
    -- Я знаю свою обязанность и намерена исполнять ее. Никто никогда не скажет обо мне, что я дала себе потачку. Я не могла помешать ему приехать.
   В эту самую ночь, когда мис Касвери легла спать, когда луна поднялась высоко и все спало вокруг, леди Мабель опять пошла к озеру, и опять села на ту же скалу. Она сидела и думала о своей прошлой жизни, и старалась думать о том, что предстояло ей. Гораздо легче думать о прошлом, чем о будущем -- помнить, что было, чем решать, что должно быть! Она напомнила Тригиру предложение, которое он сделал и повторял ей несколько раз -- разделить с нею его жизнь. У них почти не было состояние. Все были бы против нее. Она была бы причиною его погибели. Она так ясно видела все это, что решила очень скоро, что об этом и думать было нечего. Она была очень тверда в своем решении.
   Теперь сердце ее разрывалось, потому что она увидала, что он, действительно, отказался от нее. О, да! она выйдет за мальчика, если может это устроить. После встречи в Ричмонде он прислал к ней перстень переделанный. Она должна была увидеть Сильвербриджа в Шотландии чрез две недели. Мистрис Монтакют-Джонс устроила это. Он почти сделал ей вторичное предложение в Ричмонде. Но все это не сделает ее счастливою. Она уверяла себя, что желает видеть Френка Тригира, но все-таки для нее было горем, что его сердце, действительно, отдано другой.
   

Глава XXXVIII.
Кромми-Тодди.

   Почти в последнюю минуту Сильвербридж и его брат Джеральд были приглашены на охоту в Шотландию к лорду Поплькорту, может быть вернее было бы сказать к Реджинальду Добсу, человеку сведущему в подобных делах. Это он составлял кружок гостей. Поплькорт и Сильвербридж разделяли издержки пополам, и каждый вез двух охотников, кроме себя. Сильвербридж брата и Френка Тригира, отказав самой жалобной просьбе маиора Тифто. С Поплькортом, разумеется, ехал Реджинальд Добс, который в сущности распоряжался всем, и лорд Ниддердель, жена которого великодушно позволила ему это развлечение. Место для охоты находилось на западе Пертшира, и было известно под названием Кромми-Тодди, обнимая громадное пространство леса и болота. Добс уверял, что ничего подобного в Шотландии еще не существовало. Все было сделано, чтобы дать место оленям и тетеревам. Все было устроено так хорошо, что даже и туристы были устранены. В округе не осталось и полоски для картофеля, не виднелось ни одной коровы. Жителей осталось так мало, что они могли быть только заняты сохранением дичи или тому подобными обязанностями. Реджинальд Добс, большой искусник на охоте за тетеревами и способный перехитрить оленя лучше всякого другого спортсмена в Великобритании, смотрел на Кромми-Тодди, как на ближайшее место к земному раю. Если бы еще он мог издавать свои собственные законы, он еще придумал бы улучшение. Ему хотелось бы иметь право прибить до смерти всех незванных пришельцев, и он запретил бы прокладывать новые дороги, тропинки, строить мосты. Он видел где-то план железной дороги прямо чрез Кромми-Тодди! Если это будет приведено в исполнение, то вся красота мира сего исчезнет навсегда. Реджинальд Добс был человек лет сорока, сильный, деятельный, хорошо сложенный, пяти фут десяти дюймов ростом, с широкими плечами и с сильно развитыми ногами. Он был некрасив) с длинным носом, высунувшимися костями на щеках и длинной верхней губой; но в лице его было мужество, искупавшее все это. Спортсменство было делом его жизни, и он презирал всех не спортсменов. Он удил рыбу и охотился девять или десять месяцев в году. Он считал важной обязанностью поддерживать свое тело в самом крепком состоянии. Ел и пил он по системе, и счел бы себя виновным в слабом потворстве своим прихотям, если бы позволил себе нарушить санитарные правила. Но ему в голову не приходило, что вся его жизнь была потворством собственным прихотям. Он мог пройти тридцать миль с ружьем на плече и теперь точно так, как десять лет тому назад, и будучи в этом уверен, был вполне доволен собой. От отца ему досталось может быть тысяча фунтов годового дохода, которым он распоряжался так, что мог наслаждаться вполне всеми своими удовольствиями. Никто никогда не слыхал, чтобы он выманивал что-нибудь от своих друзей. О деньгах он говорил редко, потому что, по его мнению, стоило говорить только об одном спорте. Таков был Реджинальд Добс, который теперь был распорядителем охоты в Кромми-Тодди.
   Кромми-Тодди находился за двенадцать миль от Килланкодлема, шотландского поместья мистрис Монтакют-Джонс, и эта-то близость заставила лорда Сильвербриджа присоединиться к обществу охотников. Мабель Грекс будет в Килланкодлеме, и так как он все еще имел намерение сделать ей предложение, он хотел воспользоваться этим случаем. В Ричмонде этого случая не представилось. Когда он велел переделать свой перстень и послал его ей, он получил в ответ:
   "Что я должна сказать? Какой вы жестокий человек! Оставить у себя перстень или отослать его, равно сделало бы меня несчастной. Я сохраню его, пока вы женитесь, и тогда подарю вашей жене".
   Происшествие с перстнем еще более укрепило его намерение. После этого он услыхал, что Изабелла Бонкассин также будет в Кидланкодлеме, будучи приглашена в числе многочисленных посетителей мистрис Монтакют-Джонс. Хотя он был опасно неопытен, все-таки он чувствовал, что это было обстоятельство несчастное. Он намеревался жениться на Мабели Грекс, и уверял себя, что любит ее, а между тем, ему нравилось ухаживать за Изабеллой Бонкассин. Он очень желал жениться и остепениться, и с удовольствием думал о Мабели Грекс, как о своей жене. Но было бы приятно несколько месяцев поволочиться до женитьбы, а он не видал никого с кем это было бы так восхитительно как с мис Бонкассин. Но что обе девицы будут в одном доме, было несчастным обстоятельством.
   Он приехал с Джеральдом в Кромми-Тодди поздно вечером 11 августа и нашел Реджинальда Добса одного. Это было в среду. Поплькорт и Ниддердель должны были явиться в это утро, но телеграфировали, что будут задержаны в дороге два дня. Тригир, которого Добс никогда не видал, не определил день своего приезда. Такая небрежность в подобных вещах очень оскорбляла Добса, который любил дисциплину и точность. Ему следовало бы принять молодых людей с распростертыми объятиями, потому что они были аккуратны; но его рассердила молодость лорда Джеральда. Он думал, что мальчики, не умеющие стрелять, не должны были соваться прежде времени. И сам Сильвербридж был не первоклассный стрелок. Такого человека как Сильвербридж следовало допустить, потому что он по своему положению и богатству мог способствовать подобным занятиям. Много значило иметь дело с человеком, который не станет жаловаться на лишние пятьдесят фунтов, если они понадобятся. Но ему надо было понимать, что честь обязывает его привозить соответствующих друзей. О стрельбе Тригира Добс ничего не мог узнать. Лорд Джеральд был студент университетский, а Добс терпеть не мог университетских студентов. Поплькорт и Ииддердель были известны как искусные стрелки. Они могли трудиться усиленно и доставить свою долю в требуемом избиении. Добс гордо сознавал, что он может загладить чью-нибудь неспособность, но он не мог справиться с тремя плохими стрелками. Что за польза так усовершенствовать Кромми-Тодди, чтобы сделать его лучшим местом в Шотландии для охоты за тетеревами и оленями, если охотники не могут по своей неспособности составить такую цифру убитой дичи, чтобы Добс и Кромми-Тодди сделались знамениты во всем охотничьем мире? Он усиленно трудился в другом отношении; и его рассердило шампанское, которое прислал Поплькорт. Он знал, что значит шампанское. Грог, да и то в небольшом количестве, был единственным напитком, который Реджинальд Добс любил в горах.
    -- Не находите ли вы эту страну очень безобразной? спросил Сильвербридж, как только приехал.
   Правда, что путешественник, проезжающий Арджилешир, Пертшир и Инвернесс, ожидает найти красивое местоположение, и это также правда, что последние двадцать киль, по которым проезжали молодые люди, были не только пусты и голы, но неинтересны и безобразны. Это было все открытое болото, нигде не виднелось ни гор, ни струившихся ручейков, ни леса, почти и листвы. Домик сам стоял возле речки, чрез которую был переброшен мостик; но ни в речке, ни в мосте не было ничего красивого. И домик самый безобразный, белый, в два этажа, с дверью посредине, с окнами с каждой стороны, с аспидной кровлей и с деревом около.
    -- Посмотрите на Килланкодлем, говорил Добс: -- прекрасный дом для женщин, чтобы кокетничать с мужчинами; но если вы найдете оленя за шесть миль от него, я прежде его съем, а потом застрелю.
   Кромми-Тодди отличался спартанской простотой, которая нравилась спартанской душе Реджинальда Добса.
    -- Вы называете это безобразным?
    -- Адски безобразным, сказал лорд Джеральд.
    -- Что же вы ожидали найти? Громадную гостиницу и кучу лондонцев? Если вы хотите стрелять тетеревов, вы должны ехать туда, что кажется красиво тетеревам.
    -- Все-таки это безобразно, сказал Сильвербридж, который не любил, чтобы ему "садились на шею".-- Я прежде бывал в Шотландии на охоте, и не везде места такие безобразные. Это я называю гадостью.
   При этих словах, Реджинальд Добс повернулся и ушел.
    -- Умеете вы стрелять? спросил он потом лорда Джеральда.
    -- Из ружья умею, сказал Джеральд.
    -- Вы никогда много не стреляли?
    -- Много не стрелял. Я не так стар как вы. Все должно иметь начало.
   Добс желал, чтобы начало было сделано в другом месте; но в замечании было некоторая доля правды.
    -- Зачем ты насказал ему таких пустяков? спросил
   Сильвербридж, когда братья сидели потом вместе и курили на парапете мостика.
    -- Потому что он как осел, спросил меня, умею ли я стрелять.
   На следующее утро они отправились в семь часов. Добс решился быть сердитым, думая, что молодые люди заставят его ждать, и был сердит, потому что их аккуратность лишила его справедливой причины к гневу. В это утро, на болоте, они не были так близко друг к другу, чтобы иметь возможность разговаривать, и очень мало было говорено. По условию они вернулись домой к завтраку, не желая удаляться от дома, пока собрались не все. Когда они прошли мост и положили ружья возле двери, Добс сказал первое веселое слово, которое молодые люди услыхали от него.
    -- Зачем вы сказали мне такую... я сказал бы ложь, но может быть вам это не понравится.
    -- Я никакой лжи вам не говорил, сказал Джеральд.
    -- Вы во все утро не попали только в двух птиц, и застрелили сорок две. Это необыкновенно хорошая охота.
    -- А вы что сделали?
    -- Только сорок застрелил.
   Добса в эту минуту как будто радовало его унижение.
    -- У вас больше меткости, чем в вашем брате.
    -- Джеральд почти лучший стрелок, какого я знаю, сказал Сильвербридж.
    -- Зачем он не сказал?
    -- Затем, что вы рассердились, когда мы сказали, что это место безобразное.
    -- Я все понимаю, сказал Добс.-- Но все-таки, если приезжаешь стрелять, не следует жаловаться, что место некрасиво. Вам нужно только иметь удобный дом так близко как только возможно к вашей охоте. Если в Шотландии есть что-нибудь превосходнее Кромми-Тодди, я не знаю где это отыскать. Охота есть охота, а путешествие особая статья.
   После этого, он был очень ласков к лорду Джеральду, который, даже по приезде других охотников, был первым по искусству после самого Добса. С Ниддерделем, который был старый товарищ, Добс уживался хорошо. Ниддердель ел и пил слишком много, и отказывался от больших трудов, но в других отношениях был послушен и понимал свое дело. Поплькорт был неприятен, но стрелал порядочно и понимал, чего ожидали от него. Сильвербридж был так добродушен, что даже его очевидные недостатки -- небрежная стрельба, позднее вставанье и нежелание дожидаться долго обеда -- если не прощались, то, по крайней мере, терпелись. Но Тригир был невыносим. Он мог стрелять довольно хорошо, был деятелен и, по-видимому, любил заниматься этим, но по целым дням на охоту не ходил, и когда ему делали замечание, он отвечал так, что Добс находил это открытым мятежом.
    -- Мы делаем это не для пропитание, говорил Тригир.
    -- Я не знаю, что вы хотите сказать.
    -- Мы не обязаны убить известное количество этих животных.
   Они охотились за оленями накануне, и должны были продолжать это занятие и в этот день.
    -- Мне не платят пятнадцать шиллингов в неделю за это.
    -- Я полагаю, что если вы возьметесь за какое-нибудь дело, то вы имеете намерение исполнять его. Разумеется вы не нужны. Мы можем обойтись и без вас.
    -- Так зачем же вы на меня ворчите?
    -- Затем, что, по моему мнению, человек должен делать то, за что взялся. Человек, которому в три дня надоест такое дело, соскучился бы и тогда, когда зарабатывал бы этим хлеб.
    -- Кто говорит, что я соскучился? Я приехал сюда забавляться.
    -- Забавляться!-- И пока это меня занимает, я буду стрелять, а перестанет занимать -- брошу.
   Это очень раздражало распорядителя в Кромми-Тодди. Он привык, смотреть на себя как на властелина судьбы людей, живущих под одной осенней кровлей с ним. Но убыль, случившаяся тотчас после этого, была гораздо хуже. Сильвербридж объявил о своем намерении поехать в одно утро в Килланкодлем. Реджинальд Добс пробормотал ругательство сквозь зубы, которое все общество поняло по гневу, видневшемуся на его лице.
    -- Я вечером вернусь, сказал Сильвербридж..
    -- Куча женщин и мужчин притворяются будто приезжают для охоты, сердито сказал Добс: -- а делают страшный вред.
    -- Надо же съездить повидаться с друзьями.
    -- С какой-нибудь девицей, сказал Добс.
   Но случилось кое-что похуже упомянутой неприятности. Сильвербридж поехал в Килланкодлем, и тотчас же оттуда приехал человек с тележкой взять не малое количество его поклажи.
    -- Это не совсем честно, сказал Реджинальд Добс.
   

Глава XXXIX.
Килланкодлем.

   Мнение мистера Добса, вероятно, было справедливо, что гостиницы, туристы и сборища людей вредят охоте. Кромми-Тодди во всех отношениях годился для охоты. Килланкодлем, хотя назывался охотничьей резиденцией, конечно, для охоты не годился. Мужчины приезжали туда с ружьями. Там были и лесничие и дичь в умеренном количестве. Иногда убивали двух-трех оленей и много говорили об этом потом. Но один взгляд на это место мог показать, что Килланкодлем назначался не для охоты. Это был красивый замок, с прекрасным, хотя небольшим парком, стоящий в долине Арчейской реки, с горою позади и с рекою спереди. Между воротами и рекой была большая дорога, по которой ходил дилижанс, громко раздавался рожок кондуктора и разъезжало много туристов. За милю от замка стояла знаменитая Килланкодлемская гостиница, где находилось сто двадцать кроватей, и почти столько же приезжих иногда спали под столами. Килланкодлемская почтовая контора находилась на половине дороги между замком и гостиницей. Из Кромми-Тодди надо было посылать за девять миль за письмами и газетами. В Килланкодлеме был лоон-теннис, бильярд и танцы каждый вечер. Костюмы дам были прелестны, и мужчины, щеголявшие удивительными брюками, живописными шляпами и пестрыми чулками, не уступали дамам. Были и экипажи, и верховые лошади, и тропинки, проложенные в скалах и горах, чтобы любоваться местоположением! Стоило послушать мистера Добса. Разве для таких пустяшных целей была создана Шотландия, мать тетеревов и оленей?
   Сильвербридж приехал пред вторым завтраком, и тотчас ему дали понять, что он не может уехать в тот же день. Мистрис Джонс держала себя очень величественно при этом.
    -- Вы боитесь Реджинальда Добса, сказала она строго.
    -- Немножко.
    -- Конечно, боитесь. Как это могло случиться, что именно вы покорились такому тирану?
    -- Хорошая охота, знаете, сказал Сильвербридж.
    -- Но вы не смеете называть своим одного часа -- и даже душу вашу. Мы с мистером Добсом заклятые враги. Мы оба любим Шотландию, и к несчастию сделались соседями. Он смотрит на меня, как на покровительницу дичи. Я считаю его воплощением тиранства. Он раз сказал, что в Шотландии женщин не должно бы быть -- кроме двух или трех старух, которые умели бы жарить дичь. Я предлагалажарить для него тетеревов. Тот из друзей моих, продолжала мистрис Джонс: -- кто приезжает в Кромми-Тодди и не приедет ко мне дня на два, не будет более моим другом никогда. Не колеблясь, скажу вам, лорд Сильвербридж, что я желаю вашего согласия остаться здесь, для того чтобы я могла показать Реджинальду Добсу мое могущество. Вы Добит?
    -- Не совсем, сказал Сильвербридж.
    -- Так будьте Монтакют-Джонсит, или Бонкассинист, если предпочитаете молодую женщину старухе.
   В эту минуту Изабелла Бонкассин стояла возле них.
    -- Килланкодлем против Кромми-Тодди, сказала мис Бонкассин, махая носовым платком.
   Разумеется, в Кромми-Тодди был послан человек за вещами молодого лорда.
   Весь день Сильвербридж провел, играя в лоон-теннис с мис Бонкассин. Приглашали леди Мабель, но она отказалась, обещав отправиться к отдаленному водопаду, где Кодлен впадает в Арчей. С нею должен был итти один джентльмен и две другие дамы; но когда настало время, леди Мабель сослалась на усталость и почти все время просидела, смотря издали на игру. Сильвербридж играл хорошо, но не так хорошо, как хорошенькая американка. К ним присоединились двое других, игравшие хуже, так что Сильвербридж и мис Бонкассин были на разных сторонах. Игра шла за игрой и сторона мис Бонкассин всегда выигрывала. Сильвербридж говорил с мис Бонкассин мало, кроме того, что относилось к игре. Но леди Мабель смотрела и говорила себе, что они ухаживают друг за другом, на ее глазах. И почему же им не делать этого? Она задавала себе этот вопрос вполне добросовестно. Зачем им не любить друг друга? Что было красивее этой девушки, живой, как лань, и такой же грациозной? или что могло быть прекраснее, привлекательнее для девушки, добродушнее и изящнее лорда Сильвербриджа?
   Но зачем прислал он ей перстень? Она непременно отдаст его назад и велит тотчас подарить мис Бонкассин. Непостоянный мальчик! Она вставала и прохаживалась несколько времени, упрекая себя. Какое право имела она даже думать о непостоянстве? Могла ли она быть так безрассудна, так несправедлива, чтобы сердиться на него за то, что он предпочитает другую? Разве она не знала, что сама любит не его, а другого? Она решилась выйти за него, для того чтобы сделаться герцогиней, и потому что могла отдаться ему без того отвращение, которое внушило бы ей супружество с другим из молодых людей, окружающих ее Конечно, для нее будет прискорбно обмануться в ожидании. Но не осталось ли еще у нее надежды!
   Эти вопросы предлагала она самой себе. А между тем, все это была простая игра, в которой девушка и молодой человек стремились к победе как дети. Они не думали о любви. Конечно, ему было приятно, что эта девушка так мила, и ей может быть также доставляло удовольствие, что у него красивая наружность и приятный голос. Но если бы его заставили сказать всю правду, он признался бы, что еще намерен жениться на леди Мабели.
   Когда игра кончилась, мис Бонкассин сказала, что пойдет в свою комнату.
    -- Никогда прежде так не трудилась я, сказала она: -- я теперь, как матрос, готова выпить целую кружку пива и наесться хлеба с сыром. Я больше не буду с вами играть, лорд Сильвербридж, потому что я начинаю думать, что для порядочной девушки неприлично так суетиться.
    -- Рады вы, что приехали сюда? сказала ему леди Мабель, когда он шел по парку, почти не видя ее.
    -- Да, доволен, сказал он.
    -- Не лучше ли это, чем гоняться за оленями?
    -- Что, лоон-теннис?
    -- Да, лоон-теннис -- с мис Бонкассин.
    -- Она играет необыкновенно хорошо.
    -- И вы.
    -- Ах! она так зорко видит расстояние.
    -- А вы -- что вы зорко видите? Ответите вы мне на один вопрос?
    -- Я думаю.
    -- Правду?
    -- Конечно, если отвечу.
    -- Не находите ли вы ее самым прелестным созданием, какое когда-либо видели в вашей жизни?
   Он сдвинул свою шапочку на затылок и посмотрел на нее, не тотчас ей ответив.
    -- А я нахожу, продолжала она: -- теперь скажите мне, что думаете вы.
    -- Я думаю, что может быть она действительно так хороша.
    -- Я знала, что вы это скажете. Вы так добросовестны, что даже не солжете мне об этом. Подите сюда и сядьте на минуту.
   Разумеется, он сел возле нее.
    -- Вы знаете, что Френк приезжал во мне в Грекс.
    -- Он об этом не говорил.
    -- Как это странно!
    -- Это странно, сказал он голосом, который показывал, что он рассержен.
   Она не могла бы объяснить себе, зачем сказала ему это в настоящую минуту. Это происходило отчасти от ревности, как будто она сказала себе: "Пусть он неглижирует мною, он должен знать, что есть человек, который не неглижирует", отчасти и от гневного чувства, что не хочет ничего скрывать. У нее бывали минуты, когда она думала, что может устроить свою будущую жизнь по некоторым благоразумным правилам, над которыми ее сердце не должно иметь влияние. Были другие минуты, много других, когда ее чувства одерживали над нею верх. Теперь она сказала себе, что не будет бояться ничего. Не должно быть ни обманов, ни лжи!
    -- Он приезжал к вам в Грекс? спросил Сильвербридж.
    -- Почему же ему не приехать ко мне в Грекс?
    -- Только это странно, что он об этом не упомянул. Мне кажется, что у него всегда есть с вами какие-нибудь секреты.
    -- Бедный Френк! Никто другой не приехал бы ко мне в такую пустыню. Но я еще скажу вам кое-что. Вы поступили дурно со мной.
    -- Я?
    -- Да, сер. После моих глупых слов, вы не должны были присылать мне перстень. Вы должны взять его назад.
    -- Вам надо сделать так, как вы сказали. Вам надо подарить его моей жене, когда я женюсь.
    -- Это хорошо было писать в письме. Мне не хотелось выражать вам мой гнев за триста миль по почте. Но теперь, когда мы вместе, вы должны взять перстень назад.
    -- Не возьму, сказал он твердо.
    -- Вы говорите так, как будто вы тут можете поступать по своему.
    -- В этом я намерен поступить но своему.
    -- Стало быть всякая молодая девушка должна принимать всякий подарок, который ей пришлет молодой человек! Позвольте мне уверить вас, что общественные обычаи не дозволяют этого. Вот перстень. Я знала, что вы приедете сюда видеть... одну особу, и держала перстень в моем кармане.
    -- Я приехал сюда видеть вас.
    -- Лорд Сильвербридж! Но мы знаем, что в некоторых вещах все дозволяется.
   Он посмотрел на нее, не зная, на что она намекает.
    -- Во всяком случае вы обяжете меня, положив эту вещицу в ваш карман.
    -- Никогда! Ничто на свете не заставит меня сделать это.
   В Килланкодлеме обедали не ранее половины девятого. Сумерки теперь спускались на этих двух человек, которые все еще были в саду, тогда как другие ушли одеваться. Леди Мабель осмотрелась, не наблюдает ли кто за ними, когда подала ему перстень.
    -- Вот он, сказала она, положив его на скамейку между ними.
   Потом она хотела встать, так чтобы перстень остался у него. Но он опередил ее и был уже далеко, прежде чем она успела подобрать свое платье. И издали он сказал:
    -- Если вы хотите, чтобы перстень потерялся, пусть теряется.
    -- Лучше возьмите его, сказала она, медленно идя за ним.
   Но он не хотел вернуться, не хотела и она. В передней они встретились опять на минуту.
    -- Мне будет жаль, если он потеряется, сказал Сильвербридж: -- потому что он принадлежал моему деду, и я надеялся, что буду видеть этот перстень очень часто.
    -- Можете сходить за ним, сказала она, идя в свою комнату.
   Он, однако, не пошел. Она приняла перстень и он не возьмет его назад.
   Но для женского и более осторожного ума, ценность этой вещи, лежащей на скамейке, где всякий недобросовестный садовнике мог взять его, было тягостной заботою. Леди Мабель не могла примирить этого с своей совестью. Брильянт был очень большой, и она слышала, что его ценили очень дорого -- так что Сильвербриджа осуждали за то, что он постоянно носит его. Она попросила перстень в шутку, считая его такою вещью, которую дарить нельзя. Итти за ним самой и взять его опять она не могла; но не могла она также допустить, чтобы он остался там. Идя в свою комнату, она встретила мистрис Джонс, уже выходившую из комнаты своей.
    -- Вы заставите всех нас ждать, сказала ей хозяйка.
    -- О, нет; никто не одевается так скоро. Мистрис Джонс, хотите сделать мне одолжение?
    -- Конечно.
    -- И позволите мне объяснить вам кое-что?
    -- Все, что вам угодно.
    -- В саду лежит очень драгоценный перстень. Пошлите взять его.
   Тут, разумеется, надо было рассказать всю историю.
    -- Надеюсь, вы поймете, каким образом я так сумасбродно попросила его. Я была уверена, что эту одну вещь он не может подарить.
    -- Зачем вы не возьмете?
    -- Разве вы не можете понять? Ни за что на свете не возьму. Но вы будете так добры, не правда ли, что не увидите в этом ничего другого?
    -- Никакой любви?
    -- Ни малейшей. Мы с ним отличные друзья. Мы родственники, короткие знакомые и я думала, что могу позволить себе шутку, а теперь я наказана за это. А что касается любви, разве вы не видите, что он по уши влюблен в мис Бонкассин?
   Это было очень неблагоразумно со стороны леди Мабели, которая, если бы была способна придерживаться своей политики, не должна была бы ставить столько препятствий на своем собственном пути.
    -- Но вы пошлете за перстнем и прикажете положить на его туалетный стол сегодня же.
   Лорд Сильвербридж, ложась спать, нашел перстень на своем столе.
   Но до этого он танцовал два раза с мис Бонкассин, леди Мабель отказалась танцовать с ним.
    -- Нет, сказала она: -- я на вас сердита. Вы должны были чувствовать, что вам, как мужчине, не идет навязывать на меня заботу об этом брильянте. Вы могли иметь сумасбродство оставаться равнодушным к его ценности, но так как вы примешали к этому меня, я не могла допустить, чтобы он потерялся.
    -- Он ваш.
    -- Нет, сер, он не мой и никогда не будет моим. Но я желаю заставить вас понять, что вы оскорбили меня.
   Это так огорчило его, что он рассказал почти всю историю мис Бонкассин.
    -- Если бы я подарил вам перстень, сказал он: -- вы приняли бы его?
    -- Что за вопрос!
    -- Я хочу сказать, что не находите ли вы все эти условные правила насчет мужчин и женщин нелепыми?
    -- Как прогрессивная американка, разумеется я обязана находить гнусным все условные правила.
    -- Если бы у вас был брат и я подарил бы ему палку, ведь он взял бы ее.
    -- Только не для своей спины, я надеюсь.
    -- Или если бы я подарил книгу вашему отцу?
    -- Книги я думаю он возьмет всякие.
    -- И почему же вам не взять перстпя?
    -- Кто же говорит, что я не взяла бы. А все не советую вам пробовать.
    -- Я не об этом думал.
    -- Очень рада! Ну, если вы обещаете, что никогда не предложите мне его, я обещаю, что возьму. Но что все это значит?
    -- Не стоит говорить.
    -- Вы предложили кому-нибудь перстень, и кто-нибудь не взял его. Могу я отгадать?
    -- Я не желал бы этого.
    -- А я могла бы, знаете.
    -- Оставим это. А теперь пойдемте танцовать. Я обязался не дарить вам перстня, но вы обязаны принять все другое, что я вам предложу.
    -- Нет, лорд Сильвербридж, совсем нет, А все-таки пойдемте танцовать.
   В этот вечер, прежде чем Сильвербридж ушел в свою комнату, он сказал Изабелле Бонкассин, что он влюблен в нее. И он сказал ей правду. Ему казалось, что Мабель поступала с ним жестоко, и безпрестанно отталкивала попытки к нежности, которую он старался вложить в свои сношение с нею. Даже если бы она приняла его предложение, хорошо ли это будет для него, если она его не любит? Так многое соединилось! Зачем Тригир ездил в Грекс, и зачем он умолчал об этой поездке? Он знал, что Тригир дал слово его сестре; но не смотря на это, между Мабелью и Тригиром была более тесная короткость, чем между Мабелью и им. И конечно, она могла бы взять его перстень!
   Потом Изабелла Бонкассин была такое совершенство! После того как он увидал ее в первый раз, он слышал об ее красоте со всех сторон. Все согласились, что такого прелестного создание никогда не бывало в Лондоне. То, что хвалится всеми, всегда окружено каким-то достоинством. Если бы только он один находил мис Бонкассин красавицей, она, как американка, может быть показалась бы ему недостойной его серьезного внимание. Но все единогласно восхищались этой девушкой! Потом танцы -- один за другим; пожатие руки; просьба, чтобы она не танцовала ни с кем другим; поощрительный шопот мистрис Монтакют-Джонс, отчасти сопротивление и отчасти уступчивость Изабеллы.
    -- Я совсем не буду танцовать, сказала она, когда он опять приглашал ее: -- подумайте сколько я играла утром в лоон-теннис.
    -- Но вы будете играть завтра?
    -- Я думала, что вы уезжаете.
    -- Разумеется я теперь останусь, сказал он, положив свою руку на ее руку, которая лежала на его руке, но она тотчас отдернула ее: -- я так люблю вас, шепнул он: -- так люблю!
    -- Лорд Сильвербридж!
    -- Люблю. Люблю. Не можете ли вы сказать, что полюбите меня взаимно?
    -- Не могу, сказала она медленно: -- Я никогда на мечтала ни о чем подобном. Я даже не знаю, серьезно ли говорите вы.
    -- Уверяю вас!
    -- Так я прощусь с вами и подумаю об этом. Все уходят. Во всяком случае мы будем играть завтра.
   Когда он пришел в свою комнату, он нашел перстень на своем туалетном столе.
   

Глава XL.
А тогда?

   На следующее утро мис Бонкассин не пришла к завтраку. Сказали что она устала от лоон-тенниса и не может встать с постели.
    -- Я была у нее, шепнула мистрис Монтакют-Джонс лорду Сильвербриджу, как будто он был особенно заинтересован этим, -- Это ничего. Она придет ко второму завтраку.
    -- Я боялся, не больна ли она, сказал Сильвербридж, теперь не старавшийся даже скрыть своего восторга.
    -- О, нет! но она не будет в состоянии играть сегодня. Это виноваты вы. Вам не надо было заставлять ее танцовать вчера.
   После этого мистрис Джонс сказала леди Мабели:
    -- Надеюсь, что герцог не рассердится на меня.
    -- За что ему на вас сердиться?
    -- Я не думаю, чтобы од это одобрил. И может быть он скажет, что я нарочно свела их.
   Вскоре после этого, Мабель попросила Сильвербриджа прогуляться с нею к водопаду. Она дошла до такого душевного состояние, что сама не знала, что ей делать, чего желать, как поступить. То она говорила себе, что ей лучше во всех отношениях перестать думать о возможности сделаться герцогиней Омниум. Ей не годится думать об этом. Она мало интересовалась молодым человеком, а он теперь по-видимому, мало интересовался ею. Однако, сделаться герцогиней Омниум! Но не ясно ли, что он положительно влюблен в эту другую девушку? Она так плохо вела свою игру, что теперь не могла выиграть. Потом явились другие мысли. Неужели она не могла? Не сказал ли он ей в Лондоне, что любит ее? Не подарил ли он ей перстень, которым, как она знала, он дорожил? Ах! если бы она могла знать все, что произошло между Сильвербриджем и герцогом, как различны были бы ее чувства! Потом не лучше ли для него жениться на ней, принадлежащей к одному сословию с ним, чем на этой американке, о которой никто ничего не знал. Потом сделаться невесткой герцога Омниума, будущей герцогиней, избавиться от забот, которые навлекли да нее пороки и сумасбродства отца, прекратить все свои неприятности! Не сладостно ли было бы это?
   Она не решилась ни на что, когда просила его прогуляться к водопаду. В голове ее только мелькала мысль, что она должна предостеречь его не играть чувствами американки. Она не будет хитро стараться заставить его жениться на ней самой. Если бы она этого желала, в удобных случаях недостатка не было. В таких случаях она всегда "щадила его". И если опять представится случай, она опять пощадит его. Но она может быть принесет пользу -- не себе, об этом теперь не было и речи -- а ему, показав как дурно он поступает, играя чувствами этой девушки.
   Вот они отправились на прогулку. Он, конечно, уклонился бы от этого, если бы мог. Когда мужчины в таких случаях имеют две тетивы у своего лука, большое неудобство произойдет из того, когда обе тетивы запутаются. Сильвербридж приехал в Килланкодлем объясниться в любви Мабели Грекс, а вместо того объяснился в любви Изабелле Бонкассин. Во время бессонной ночи, и одеваясь утром, и когда мистрис Джонс шептала ему свой маленький бюллетень о состоянии здоровья молодой девицы, Сильвербридж не раскаивался в перемене. Он думал, что Мабель была так нелюбезна к нему, что он ранее отказался бы от своего намерение, если бы не имел неосторожности признаться отцу. С другой стороны, любить Изабеллу Бонкассин казалось ему божественным восторгом. Конечно, она не подала ему повода. Она держала себя так, что коснувшись ее руки, он почувствовал себя обязанным в туже самую минуту оправдать это прикосновение объяснением в любви. Потом она сказала ему, что не обещает полюбить его взаимно; а между тем, это было так приятно, так божественно приятно!
   Утром он почти забыл о Мабели. Когда мистрис Джонс сказала ему, что Изабелла не выйдет из своей комнаты, ему хотелось попросить позволение подойти к двери и узнать об ее здоровье. Она не хочет играть с ним в лоон-теннис. Ну, он не очень этим дорожит. После того, что он ей сказал, она во всяком случае должна дат ему какой-нибудь ответ. Она была с ним любезна, потому что он был наследник омниуского герцогства. Она сама была так несравненно выше всякого богатства, знатности, всяких подлунных условий и соображений, что для признаний такого рода места не было. Но он надеялся, потому что ее улыбка была нежна, глаза блестели, и потому что он сознавал, сознавал бессознательно симпатию любви.
   Но ему надо было итти к водопаду с Мабелью. Леди Мабель всегда одевалась в совершенстве, обладая большим искусством в этом отношении. В ней была какая-то свежесть, которая заставляла ее утренний костюм казаться очаровательнее вечернего, и никогда не казалась она так хороша, как одетая для прогулки. На этот раз она употребила все свое искусство. Но он, бедный слепой идиот, ничего не примечал. Белый газ, покрывавший атласную юбку Изабеллы вчера вечером, все еще представлялся ее глазам. Чудесные ботинки, цветные чулочки, мелькавшие над ними, приподнятая юбка, корсаж, обхватывавший, но стягивавший прелестный стан, изящная шляпка с маленькими свежими перьями, все это пропадало для него. И даже прекрасное честное лицо под шляпкой, ничего не значило для него теперь -- действительно это было лицо честное, хотя несчастия несколько испортили честность сердца.
   Сначала разговор шел о посторонних предметах -- Килланкодлеме и мистрис Джонс, Кромми-Тодди и Реджинальде Добсе. Они шли по большой дороге до почтовой конторы, повернули в лес и пришли к месту, откуда был прелестный вид на реку, а о мис Бонкассин и о перстне не было сказано еще ни слова.
    -- Вы получили перстень в целости, сказала она.
    -- О, да.
    -- Как вы могли иметь сумасбродство рисковать им?
    -- Я не считал его своим. Я думал, что вы приняли его.
    -- Но если бы я и приняла, и потом раскаялась в своей ошибке, не должны ли были бы вы желать помочь мне поправить ее? Разумеется, после того, что произошло, для меня было неприятно получить перстень. Что мне было делать? Дня два я думала, что возьму его, не оттого чтобы мне этого хотелось, но чтобы освободиться от забот в этом отношении. Потом я вспомнила его ценность, его историю, то, что все ваши знакомые пожелают знать, куда он девался, и почувствовала, что его надо вам возвратить. Вы должны отдать его только одной особе.
    -- Кому? спросил он поспешно.
    -- Вашей жене, или той, которая должна сделаться вашей женой. Никакая другая женщина не может иметь права принять такой подарок.
    -- Об этом перстне совсем не стоит говорить так много, сказал он, не желая в настоящую минуту рассуждать с нею о своих супружеских планах.-- Пойдем мы к водопаду?
   Она встала и пошла вперед. Когда они подошли к мостику, с которого могли видеть Кодлемский водопад, Сильвербридж сказал:
    -- Я нахожу, что это очень красиво.
    -- Я думала, что вам это понравится.
    -- Никогда не видал ничего лучше в этом роде. Вы любите красивое местоположение, Мабель?
    -- Очень. Я не знаю удовольствия, которое могло бы сравниться с этим. Вы никогда не видали Грекса?
    -- А он похож на это?
    -- Нисколько. Там местность дикая и не так много деревьев; но на мои глаза он очень хорош. Желала бы я, чтобы вы видели его.
    -- Может быть увижу когда-нибудь.
    -- Это теперь невероятно, сказала она: -- дом развалина. Будь у меня довольно денег, чтобы поправить его, мне кажется, я могла бы жить там одна и быть счастлива.
    -- Вы -- одна. Разумеется, вы имеете намерение выйти замуж.
    -- Имею намерение выйти замуж! Разве женщины выходят замуж только потому, что имеют намерение? Вы можете иметь намерение жениться, и без сомнение имеете.
    -- Я полагаю, что женюсь -- когда-нибудь. Как красив дом отсюда.
   Ему хотелось переменить разговор. Но когда у нее был в голове план, ее нелегко было отвлечь.
    -- Да, сказала она: -- очень красив. И так я говорю, что вы можете иметь намерение жениться.
    -- Все могут иметь.
    -- Но вы можете и исполнить. Что вы думаете делать теперь?
    -- Честное слово, Мабель, это нехорошо.
    -- Разве мы не друзья?
    -- Я думаю.
    -- Друзья дорогие?
    -- Надеюсь.
    -- Так разве я не могу говорить вам, что думаю? Если вы не имеете намерение жениться на этой американке, вам не следовало возбуждать фальшивых надежд.
    -- Фальшивых надежд!
   Он имел надежды, но ему не приходило в голову, что Изабелла может их иметь.
    -- Конечно, фальшивых надежд. Разве вы не знаете, что вчера все, смотрели на вас?
    -- Конечно, не знал.
    -- И что эта старуха рассказывает всем, что это устроила она, и притворяется будто боится вашего отца, между тем, как ничто не может доставить ей более удовольствия, как унизить такую знатную фамилию, как ваша.
    -- Унизить! воскликнул лорд Сильвербридж.
    -- Неужели вы думаете, что вашему отцу это понравится! Неужели вы думаете, что кому бы то ни было было бы хорошо жениться на мис Бонкассин?
    -- Думаю, сказал он с жаром.
    -- Стало быть, вы очень влюблены в нее.
    -- Я об этом ничего не говорю.
    -- Если вы так влюблены в нее, что намерены подвергнуться неудовольствию всех ваших друзей...
    -- Я ничего не говорю о моих намерениях. С вами я могу говорить гораздо свободнее, чем с кем бы то ни было, но об этом я не хочу говорить даже с вами. А что касается мис Бонкассин, я думаю, что на ней может жениться всякий. Не могу согласиться, чтобы она была ниже меня -- или кого бы то ни было.
   В этих словах было столько твердого мужества, что леди Мабель удивилась. Она была убеждена, что он имел намерение предложить свою руку этой девушке, и теперь ею руководила главное мысль, что он этим оскорбит все английские приличие. Если слова могут иметь на него влияние, то она обязана сказать эти слова.
    -- Я нахожу, что вы неправы в этом отношении, лорд Сильвербридж.
    -- А я уверен, что я прав.
    -- Что вы сами чувствовали относительно вашей сестры и мистера Тригира?
    -- Это совсем другое дело -- совсем другое. Жена Френка будет просто его женой. Моя, если я переживу моего отца, будет герцогиней Омниум.
    -- Но ваш отец? Я слышала, как вы говорили с горьким сожалением о любви леди Мери, потому что это неприятно ему. Разве ваш брак с американкой будет менее неприятен ему?
    -- Почему он будет ему неприятен? Разве она пошла, безобразна или глупа?
    -- Подумайте об ее матери.
    -- Я не женюсь на ее матери. Я даже не собираюсь жениться и на ней. Вы принимаете это заверное самым несправедливым образом.
    -- Как могу я думать иначе, после того что видела вчера?
    -- Я не хочу больше об этом говорить. нам лучше вернуться, а то мы не поспеем к завтраку.
   Леди Мабель, следуя за ним, старалась уверить себя, что ее горесть происходит от сожаление, что такая прекрасная отрасль британского дворянства хочет унизить себя браком с американской авантюристкой.
   Гости сидели за завтраком, когда они вошли в столовую, и Изабелла сидела возле мистрис Джонс. Сильвербридж тотчас подошел к ней, и ему было очищено место, как будто он имел право сидеть возле нее. Мис Бонкассин держала себя очень хорошо и, по-видимому, смотрела на эту маленькую перемену за столом, как на обстоятельство самое простое.
    -- Я так желала выиграть последнюю игру, сказала она: -- что играла слишком долго.
    -- Надеюсь, что вы теперь не чувствуете себя нехорошо.
    -- В шесть часов утра я думала, что не в состоянии пошевелить ногой.
    -- Вы проснулись в шесть часов? спросил Сильвербридж плачевным тоном.
    -- Я не могла спать. Теперь я начинаю надеяться, что рано или поздно, моя одеревенелость пройдет.
   Каждую минуту, при каждом слове, Сильвербридж думал о том, что он сделал ей объяснение в любви. Но ему казалось, что она не помнила об этом. Когда она отодвинула стулья от стола, он подумал, что не теряя ни минуты, они должны объяснить друг другу свои чувства. Не было ли это чрезвычайно важно для них обоих? И хотя она была гораздо выше всех других женщин, предложение, которое он сделал ей, должно было иметь вес в глазах ее. Он не думал, что предлагает более чем заслуживала она, но все-таки то, что он предлагал, было не маловажно. Могло ли быть, чтобы она не поняла его намерение? Если так, он не пропустит ни одной минуты, чтобы объяснить ей все. Но она предпочла остаться с другими женщинами, и когда вышла в сад, села на садовую скамейку с леди Мабелью и очень красноречиво рассуждала о красоте шотландского местоположение. Целый час прошел таким образом. Неужели она знала, что он предлагал ей сделаться его женой? В это время он уходил и возвращался несколько раз, но она все сидела на той же скамейке и разговаривала с теми, кто к ней подходил.
   Вдруг она встала и взяла его под руку.
    -- Пройдемтесь со мною, сказала она.-- Лорд Сильвербридж, вы помните вчерашнее?
    -- Помню ли!
    -- Я целое утро думала, что оставлю это без внимание.
    -- Вы не могли оставить это без внимание, когда тут замешаны не одни вы, сказал он почти с негодованием.
   Услышав это, она взглянула на него и на лице ее мелькнула та блестящая улыбка, которая может быть была для него могущественнее всех ее очарований.
    -- Что вы хотите этим сказать?
    -- Я тоже должен иметь в этом голос.
    -- В чем же состоит ваш голос?
    -- Вот в чем: Я сказал вам вчера, что люблю вас. Сегодня я прошу вас быть моей женой.
    -- Это голос очень ясный, сказала она почти шопотом, но таким серьезным тоном, что он испугал его.
    -- Он должен быть ясен, сказал он угрюмо.
    -- Неужели вы думаете, что я не знаю этого? Неужели вы думаете, что если вы нравились мне вчера, то сегодня не нравитесь более?
    -- Но... нравлюсь ли я вам?
    -- Вот об этом я ничего не буду говорить.
    -- Изабелла!
    -- Вот на это я не буду даже намекать. Теперь вы должны выслушать меня.
    -- Конечно.
    -- Я знаю многое о вас. Мы американцы люди любознательные и я узнала уже довольно много обо всем.
   Сердце его замерло, когда он подумал, что она говорит об его прежнем намерении относительно Мабели.
    -- Вы почти первый между молодыми людьми в Англии, продолжала она: -- и следовательно -- как я думаю -- вы первый в целом свете. Вы обладаете всеми личными дарованиями, молодостью и энергией -- о других я не буду говорить. Вы без сомнение имеете право на лучшую и прелестнейшую жену.
    -- Это вы.
    -- Будете ли вы иметь право на меня, или нет, этого я не могу еще сказать? Теперь я скажу вам кое-что о себе. Отец моего отца приехал в Нью-Йорк работником из Голландии, и работал на набережных. Потом он настроил домов, разбогател и сделался почти скрягой, но у него, однако, достало смысла дат образование своему единственному сыну. Каков мой отец, вы видите сами. Для меня он золото, но он непохож на ваших лордов. Моя милая матушка совсем непохожа на ваших леди. Она не леди по вашему понятию, хотя по своей бескорыстной преданности к другим, она несравненно лучше этого. Сама я -- чтобы говорить добросовестно, я назову себя хорошенькой и изящной. Мне кажется я могу быть верна.
    -- Я в этом уверен.
    -- Но какое право имеете вы предполагать, что я сумею быть герцогиней?
    -- Я уверен в этом.
    -- Теперь послушайте. Ступайте к вашим друзьям и спросите их. Спросите леди Мабель, спросите вашего отца, спросите леди Кентрип, а главное спросите себя самого. И позвольте мне потребовать от вас для этого три месяца. Не являйтесь ко мне прежде трех месяцев.
    -- А тогда?..
    -- Что может случиться тогда, я не могу сказать, потому что и мне нужно также три месяца, чтобы подумать об этом. До-тех-пор, прощайте.
   Она подала ему руку, и оставила в его руке несколько секунд. Он старался привлечь ее к себе, но она не поддалась, все улыбаясь. Потом она оставила его.
   

Глава XLI.
Ишль.

   Мистрис Финн имела обыкновение почти каждую осень уезжать в Вену, где у нее было значительное состояние и осматривать его. Иногда муж ездил с нею, и в тот год, о котором мы теперь говорим, он поехал. В одно сентябрское утро, когда они вместе выходили из гостиницы в Ишле, куда приехали из Вены, они встретили у дверей герцога Омниума и его дочь. Герцог и леди Мери только что приехали по горам из соляного округа, и хотели остановиться в этой гостинице на несколько дней. Они путешествовали очень медленно, потому что леди Мери была больна, и герцог выразил намерение послать за доктором в Ишле.
   Нет большей ошибки, как воображать, что только молодые могут краснеть. Но краска пожилых людей к счастию не видна сквозь смуглость, которую нагоняет солнце, газ, труды и хитрости света. И герцог, и Финиас покраснели; и хотя краска их была не видна, тот особенный взгляд, который всегда сопровождает краску, был очевиден и тому, и другому. Старшая дама сохранила свое спокойствие вполне, а младшая не имела надобности краснеть. Она тотчас подбежала и поцеловала своего друга. Герцог стоял, сняв шляпу, дожидаясь, пока может подать руку мистрис Финн, и потом подал руку своему бывшему товарищу.
    -- Как странно, что мы встретились здесь, обратился он к мистрис Финн.
    -- Нам странно, что ваша светлость здесь, сказала она: -- потому что мы ничего не слыхали о вашем намерении ехать за границу.
    -- Как приятно встретиться с вами, сказала леди Мери.-- Мы приехали сию минуту. Не говорите, что вы уезжаете сейчас.
    -- Мы едем только в Гальштадт.
    -- И вернетесь к обеду? Разумеется, вы будете обедать с нами. Не так ли, папа?
   Герцог сказал, что он надеется на это. Сослаться на какое-нибудь приглашение в гостинице почти невозможно. Избавиться было нельзя, и прежде чем мистер и мистрис Финн сели в экипаж, они обещали обедать с герцогом и его дочерью.
    -- Я не знаю, можно ли это назвать неприятностью, сказала мистрис Финн своему мужу в карете.-- Но ты можешь быть уверен, что неприятность скорее будет на его стороне.
    -- Неприятность будет существовать только для него, ответил ей муж.-- Никто другой не делал ничего дурного.
   Когда мистрис Финн получила извинение герцога, так что для положительной неприязненности между ними уже основание не было, тогда она рассказала все своему мужу. Он сначала пришел в сильное негодование. Какое право имел герцог ожидать, что жена его, хотя и друг, будет играть роль дуэньи с его дочерью, согласно его прихотям? Он сказал и это, и еще многое другое. Но всякая наклонность к ссоре, которую мог бы чувствовать Финиас Финн, была отклонена благоразумием его жены.
    -- Мужчина ничего не может сделать более, как извиниться, сказала она.-- После этого, его не в чем упрекать.
   За обедом разговор обратился прежде на британскую политику, в чем мистрис Финн очень хорошо могла участвовать. Финиас был уверен, что сер-Тимоти Бисвакс и лорд Дрёммонд не продержатся до другой сессии. Об этом много было говорено. Позднее вечером герцог сидел с мистрис Финн на широкой веранде в саду гостиницы, когда леди Мери играла Финиасу на фортепиано в зале.
    -- Как вы находите ее? спросил отец.
    -- Я вижу, что она была больна. Она сказала мне, что была нездорова в Зальцбурге.
    -- Да, дня три или четыре она порядочно напугала меня. Она ужасно страдала от головной боли.
    -- Нервной?
    -- Так говорили там. Я так сердился на себя, что не взял с собою доктора. Конечно, не очень приятно тащить с собою такого спутника.
    -- И я полагаю, что когда вы отправились, то это было для вас бесполезно?
    -- Совершенно бесполезно.
    -- Она опять жалуется теперь?
    -- Сегодня жаловалась -- немножко.
   На следующее утро леди Мери не могла встать с постели, и огорченный герцог должен был обратиться к мистрис Финн. После того, что случилось накануне, мистрис Финн, разумеется, зашла к герцогу и ее тотчас привели в комнату ее молодого друга. Она нашла девушку очень больной; Мери лежала, приложив обе руки к голове и не будучи в состоянии произнести слово. Вскоре после этого, мистрис Финн находилась с герцогом вдвоем, и между ними начался разговор, который она нашла очень замечательным.
    -- Не выписать ли мне доктора из Англии? спросил он.
   В ответ на это мистрис Финн выразила мнение, что вряд ли это необходимо, что приглашенный доктор, кажется, понимает свое дело, и что болезнь, как ни прискорбна, нисколько не опасна.
    -- Неизвестно, отчего она произошла, с сомнением сказал герцог.
    -- Мне кажется, молодые люди часто подвержены подобным болезням.
    -- Это должно происходить от какого-нибудь расстройства в организме.
    -- Это можно сказать обо всех болезнях.
    -- И, следовательно, надо стараться узнать причину. Она говорит, что она несчастлива.
   Последние слова он произнес медленно и тихим голосом. На это мистрис Финн отвечать не могла. Она не сомневалась, что девушка несчастлива, и хорошо знала почему; но о причине несчастия леди Мери она упоминать не могла.
    -- Вы знаете все об этом молодом человеке.
    -- Чтобы излечить подобное огорчение, потребно время, сказала она, не думая, однако, что время заставит эту девушку забыть своего возлюбленного, но в сущности, не зная, что сказать.
    -- Если время излечит.
    -- Говорят, что время исцеляет все горести.
    -- Но как я должен помогать времени? Нет жертвы, на которую я не решился бы -- нет жертвы! Я говорю о себе. Я готов посвятить ей себя вполне и бросить все другое. Мы намеревались вернуться в Англию в октябре; но я остался бы здесь, если бы думал, что это будет лучше для нее.
    -- Ничего не могу сказать вам, герцог.
    -- И сам я не могу. Но вы женщина и можете понимать это лучше меня. Тяжело мужчине остаться с такою заботою на руках, которую он понимает не совсем.
   Он замолчал, но она не могла придумать слов, приличных случаю. Ей казалось почти невероятно, что после всего случившегося он говорит с нею о своей дочери.
    -- Вы знаете, я не могу, сказал он очень серьезно: -- поощрять надежду, что она может выйти за этого человека.
    -- Я не знаю.
    -- Вы сами, мистрис Финн, почувствовали это, когда она вам сказала в Мачинге.
    -- Я чувствовала, что вы это не одобрите.
    -- Не одобрю! Как же могло быть иначе? Разумеется, вы чувствовали это. Есть сословия, когда первый пришлец, поправившийся девушке, может быть приличным женихом. Я не спорю, что люди, родившиеся в этом сословии, может быть, счастливее. Они не подвергаются тем огорчениям, на которые судьба обрекла тех, кто родится в другой сфере. Но обязанность должна называться обязанностью, и каких страданий это ни стоило бы, а обязанность следует выполнять.
    -- Конечно.
    -- Конечно, конечно, конечно, повторил он.
    -- Но, герцог, надо знать наверно, чего требует обязанность. Во многом это легко, но есть случаи, когда это узнать трудно.
    -- А разве это случай такой?
    -- Я думаю.
    -- Стало быть, девушке -- во всяком сословии -- следует дозволить выйти за человека, понравившегося ей?
   Говоря это, он думал о своей Гленкоре и о Бурго Фиц-Джеральде.
    -- Я этого не говорю. Человек может быть дурной, порочный, мот, с дурными привычками.
   Он нахмурился, думая, что и она также намекает на Гленкору и Бурго Фиц-Джеральда и не желая, чтобы ему указали на разницу между Бурго и Френком Тригиром.
    -- Я не говорю и того, продолжала она: -- чтобы даже если и этих недостатков не было в характере жениха, девушка должна выйти за человека, понравившегося ей. Могут быть вещи неподходящие.
    -- Они и есть, сказал он все тихим голосом, но с необыкновенной энергией: -- препятствия непреодолимы.
    -- Я только сказала, что в этом деле вам трудно ясно видеть свою обязанность.
    -- Почему?
    -- Вы не захотите разбить ей сердце?
   Он молчал несколько времени, перебирая в уме вопрос, сделанный ему. Если дело дойдет до того -- допустить ли ее разбить себе сердце и умереть, или быть спасенной от этой участи позволением выйти за Тригира? Если этот выбор будет прямо предложен ему, что должен он выбрать тогда? Если обязанность предписывает ему не допускать этого брака, то обязанность его не может извинить то обстоятельство, что его дочь отмстит ему за это своей смертью! Если такой брак сам по себе дурен, дурное нельзя сделать хорошим из опасение подобной катастрофы. Разве не часто случается, что обязанность требует чьей-нибудь смерти? А между тем, когда он думал об этом -- что умереть может быть должна единственная женщина, теперь оставшаяся ему близкой, он поднес руку к голове и задрожал от страдание. Если бы он знал, если бы действительно он мог думать, что таков будет результат его твердости, то он должен отказаться от своей твердости, должен уступить. Скорее чем это допустить, он должен принять Тригира в свой дом. Но зачем ему думать, что Тригир должен умереть? Эта женщина теперь спросила его, захочет ли он разбить сердце своей дочери? Вопрос был страшный; но он мог видеть, что он естественно вытекал из разговора, в который он сам вовлек ее. Разве у девушек разбивается сердце от этого? Не романические ли это бредни? Конечно, страдание будет. Чем выше обязанности, тем страдание сильнее! Но должен ли он отступить от своей обязанности, потому что дочь его одно время может находить, что ей горько жить на свете? Потом женщины способны на разные штуки и хитрости, чтобы добиться своего вопреки своим повелителям и властелинам. Он не думал, чтобы его Мери была виновна в этом. Он знал, что она действительно страдает. Но все-таки он должен остерегаться подобных попыток.
    -- Нет, сказал он наконец: -- я не желаю разбить ее сердце -- если понимаю, что значат эти слова. Их вообще кажется употребляют фантастически.
    -- Вы не пожелаете видеть ее подавленной горестью.
    -- Не пожелаю! Какой вопрос отцу!
    -- Я должна говорить прямо, герцог. Хотя такой брак неприятен вам, он может быть предпочтительнее, чем постоянное зрелище ее страданий.
    -- Почему же? Я всегда страдаю. Нам сказали, что человек родится для страданий.
    -- Тогда я ничего не могу сказать более.
    -- Вы думаете, что я жесток.
    -- Если я скажу, что думаю, я вас оскорблю.
    -- Нет; если только у вас не будет на это намерение.
    -- Вас, герцог, я никогда не буду в состоянии оскорбить умышленно. Когда вы говорите таким образом, как теперь, вы сами себя не знаете. Вы думаете, что можете видеть ее страдание и не трогаться ими. Но если это продолжится долго, вы уступите. Хотя мы знаем, что в этой жизни есть много горя, все-таки мы стараемся спасти от страданий тех, кого любим. Если она останется тверда в своей привязанности к этому человеку, тогда, наконец, вы захотите уступить.
   Он взглянул на нее, нахмурившись, но не сказал ни слова.
    -- Тогда может быть вам утешительно будет знать, что человек этот надежный и честный.
   В этом для него заключался страшный упрек; но все-таки, так как он сам навлек его на себя, он не будет сердиться даже внутренно.
    -- Благодарю вас, сказал он, вставая.-- Может быть вы опять навестите ее сегодня.
   Разумеется, она согласилась, и так как свидание происходило в его комнатах, она ушла.
   Мистрис Финн сказала ему то, что и леди Кентрип, только с большей энергией. Обе женщины смотрели на это с одной точки зрение. Между ним и его дочерью должна быть борьба; по дочь, если выдержит, останется победительницей. Он может увезти ее и пробовать, что сделает отсутствие, или прибегнуть к тому средству, которое так хорошо удалось с его женой; но если она будет продолжать горевать во время отсутствия, если другой жених ей не понравится, тогда он должен, наконец, уступить. Он уверял, что готов пожертвовать собою, подразумевая под этим, что если продолжительная поездка в Китай, или пребывание в Западных Американских Штатах, отвлекут ее от ее любви, он поедет в Китай или Западные Штаты. Теперь его изгнание не простиралось дальше Вены. Во время путешествия, имя Тригира не произносилось ни разу. Герцог уехал, решившись не упоминать о нем, а дочь его намеревалась молчать до тех пор, пока какая-нибудь катастрофа даст ей право объявить о своем намерении. Но сначала до конца она была грустна, а последнее время больна. Когда ее спрашивали об ее нездоровье, она просто говорила, что несчастлива. Ездить таким образом по китайским городам едва ли будет хорошо для обоих их. Она не придет в восторг от местоположение, костюмов, картин или даже неудобств. Куда ее не повезут, это для нее все равно.
   Теперь планы их состояли в том, что они вернутся в Англию, так чтобы леди Мери могла поехать в Кёстинс в половине октября. Если бы герцог мог надеяться, что продолжительное путешествие принесет какую-нибудь пользу, он охотно бросил бы и Кёсгинс, и лорда Поплькорта. Он не мог решиться возлагать большие надежды на Поплькорта. Когда он говорил с дочерью о своих планах, она выражала готовность вернуться в Англию. Когда он упомянул о китайских городах, лицо ее вытянулось и с ней немедленно сделался пароксизм головной боли.
    -- Мне, кажется, я повезла бы ее в какой-нибудь приморский город в Англии, сказала мистрис Финн.
    -- Кёстинс близко к морю, ответил герцог: -- это поместье лорда Кентрипа в Дорсетшире. Это почти решено, что Мери поедет туда.
    -- Я полагаю она любит леди Кентрип?
    -- Почему ей не любить?
    -- Она ничего не говорила мне об этом. Я только боюсь, чтобы она не подумала, что ее посылают туда, как в монастырь.
    -- Что же я должен делать?
    -- Как я могу решиться ответить на это? Я думаю, что она предпочла бы вернуться в Мачинг вместе с вами и спокойно провести зиму.
   Герцог покачал головой. Это будет хуже, чем путешествие. У нее все будут головные боли, и она все будет говорить ему, что она несчастлива.
    -- Разумеется, я не знаю ваших планов, и прошу вас верить, что не навязывала бы вам мои советы, если бы вы не спрашивали их.
    -- Я знаю, сказал он.-- Я знаю как вы добры и рассудительны. Я знаю как много вы должны простить.
    -- О, нет!
    -- Я верю, что вы сделали то, что находили лучшим, когда Мери рассказала вам все в Мачинге.
    -- Зачем ваша светлость возвращаетесь к этому?
    -- Только затем, чтобы сознаться, сколько я обязан вам и сказать подробнее чем мог в письме, как я сожалею о том, что я вас огорчил.
    -- Все это прошло и должно быть забыто.
   Потом он заговорил о своих планах. Он вернется в Англию, путешествуя очень медленно, остановится дня на два в Зальцбурге, в Ратисбоне, в Нюремберге, в Франкфурте. Таким образом, он приедет в Англию к 10 октября, и Мери может поехать в Кёстинс в назначенное время.
   Дня чрез два, леди Мери сделалось лучше.
    -- Ужасно, пока продолжается, сказала она мистрис Финн о своей головной боли: -- а когда пройдет, я опять здорова. Только, прибавила она после некоторого молчание: -- только я никогда не буду счастлива, если папа не переменит своих мыслей.
   Прежде чем расстались, условились поехать вместе в Гинтерси и Оберси. Леди Мери была очень рада обществу мистрис Финн. Против леди Кентрип она не говорила ни слова, но леди Кентрип была ее дуэнья, а мистрис Финн друг. Пока герцог и Финиас рассуждали о политике -- радуясь слабости лорда Дреммонда и недобросовестности сер-Тимоти, о чем они рассуждали с жаром, сидя на своих пони, обе женщины тихим голосом разговаривали о своих делах.
    -- Я думаю, вам будет хорошо в Кестинсе, сказала мистрис Финн.
    -- Нет, нехорошо. Там будут люди, которых я не знаю и которых не желаю знать. Слышали ли вы что-нибудь о нем, мистрис Финн?
   Мистрис Финн обернулась к ней и посмотрела на нее -- почти с гневом. Потом сердце ее смягчилось.
    -- Вы говорите о мистере Тригире?
    -- Да, о мистере Тригире.
    -- Я слышала, что он охотится с лордом Сильвербриджем.
    -- Я этому рада, сказала Мери.
    -- Это будет приятно обоим им.
    -- Я рада, что они вместе. Я, таким образом, чувствую, что мы не совсем разлучены. Я никогда не откажусь от него, мистрис Финн -- никогда, никогда. Совершенно бесполезно говорить о Китае.
   В этом мистрис Финн вполне согласилась с нею.
   

Глава XLII.
Опять в Килланкодлеме.

   Сильвербридж остался в Кромми-Тодди под владычеством Реджинальда Добса до второй недели сентября. Поплькорт, Ниддердель и Джеральд Паллизер также были там, вели себя очень послушно и делали свое дело. С Тригиром сладить было нельзя. Он был причиною больших хлопот для Добса. Он имел самое несправедливое понятие о том, что так как он приехал в Кромми-Тодди забавляться, то не обязан заниматься тем, что не забавляет его. Он не понимал, что и на охоте, как в других вещах, должно быть честолюбие, побуждающее человека стараться превосходить других. Не смотря на это, Добс мог похвастаться большим триумфом. Шесть охотников в Шотландии никогда не делали больше этого. А что касается Джеральда, которого он считал мальчиком, и который оскорбил его, сказав, что Кромми-Тодди безобразен, он готов был пойти для него кругом света. Он передал Джеральду все свои идеи о спорстменстве, даже презрение к шампанскому и убеждение, что курить следует умеренно. Три лорда тоже показали себя искусными и охота должна была увенчаться полным успехом. Но именно в день самый важный, Сильвербридж нашел положительно необходимым съездить в Килланкодлем.
    -- Она уехала, сказал Ниддердел.
    -- Кто это она? спросил Сильвербридж почти с гневом.
    -- Всем известно кто она, сказал Поплькорт.
    -- Хорошо было бы, если бы какая-нибудь она овладела вами, мой милый, и держала бы вас в руках.
    -- Если вы не можете устоять против привлекательности такого рода, вам вовсе не следует ездить на охоту, сказал Добс.
    -- Я не удивлялся бы, что он едет, продолжал Ниддердель: -- если бы все не знали, что американки уже там нет. Она уехала -- кажется, сказали в Бат.
    -- Я полагаю, его тянет туда сама мистрис Джонс, сказал Поплькорт.
    -- Милые мои, ответил Сильвербридж: -- вы можете быть уверены, что когда я говорю, что еду в Килланкодлем, то поеду непременно, и никакие насмешки о молодых девицах -- что я нахожу омерзительным -- не остановят меня. Мне будет жаль, если итог убитой дичи Добса уменьшится, так как он честолюбив в этом отношении. Соображая сколько уже мы убили, я право думаю, что нам не о чем много беспокоиться.
   После этого ничего более говорепо не было. Тригир, знавший, что Мабель Грекс еще в Килланкодлеме, не сказал ничего.
   Дело в том, что Мабель прислала к лорду Сильвербриджу следующее письмо:
   "Любезный лорд Сильвербридж, мистрис Монтакют-Джоис поражена в самое сердце тем, что вы не были у нее опять, и говорит, что печально думать, что такой человек, как Реджинальд Добс, имеет влияние над вами. "Только двадцать миль", говорит она: "и он знает, что мы здесь!" Я сказала ей, что вы знаете об отъезде мис Бонкассин.
   "Но хотя мис Бонкассин оставила нас, общество у нас очень приятное, и наверно вам надоел Кромми-Тодди. Приезжайте сюда хотя бы для того, чтобы раз хорошенько пообедать. Я останусь здесь еще десять дней. Так как меня не пускают в Грекс, я не знаю где мне может быть веселее. Меня пригласили в Кёстинс, и я думаю съездить туда когда-нибудь осенью.
   "А теперь сказать вам, чего ожидаю я? Я ожидаю, что вы приедете видеться со мною. "Я видел ее недавно", скажете вы: "и она была не очень любезна". Я это знаю. Как могла я быть любезна, когда ваша американская красавица до такой степени затмила меня? Теперь ее нет, приезжайте же, потому что мне право нужно видеть вас. Искренно преданная вам навсегда

"Мабель Грекс".

   Получив это письмо, Сильвербридж тотчас решился ехать в Килланкодлем, но не мог решить, зачем леди Мабель приглашает его. Он был уверен в двух вещах -- во-первых, в том, что она имела намерение сообщить ему, что совершенно к нему равнодушна, а потом, что ей известно его намерение относительно мис Бонкассин. Все в Килланкодлеме видели это, к его неудовольствию. Он утешался мыслью, что это не значит ничего, если его предложение примут. Леди Мабель сделала попытку отговорить его от этого намерение. Неужели она думала, что вторая попытка может быть успешна? Если так, она не знала его.
   Она думала не только это, но нечто и побольше этого. Разумеется, приз сделался важнее в ее глазах, когда возможность взять его сделалась меньше. Она не могла сомневаться, что он имел намерение предложить ей свою руку, когда говорил с нею о своей любви в Лондоне. Тогда она остановила его -- пощадила -- как она сказала своему другу. Конечно, ее остановила мысль, что невеликодушно жадно ухватиться за первый представившийся случай. Но она опять сделала усилие. Конечно, он не прислал бы ей перстень, если бы не имел намерение заставить ее смотреть на него, как на жениха. Когда она получила перстень, сердце ее забилось очень сильно. Она послала к нему записочку, в которой говорила, что сохранит этот перстень, чтобы потом отдать его жене. Когда она писала это, она намеревалась считать перстень своим. И многое другое пришло ей в голову. Зачем ее пригласили на обед в Ричмонд? Зачем ее пригласили в Кёстинс? До нее дошли слухи о добром расположении герцога к ней. Если с этой стороны брак будет одобрен, зачем ей уничто жать свои надежды?
   Потом она видела его с мис Бонкассин и, обидевшись, принудила его взять перстень назад. Во время этой продолжительной игры на лугу, ее чувства были очень раздражены. Разумеется, американка была красивее ее. Все кричали о красоте ее. Об очаровании ее ума и обращении не могло быть ни малейшего сомнение. Потом, в ней не было и оттенка той пресыщенности, которую леди Мабель сознавала в себе. И это было весьма естественно. И способна ли она, Мабель Грекс, мешать ему и навязываться, если он любит другую? Конечно, нет, если бы даже у него была тройная герцогская корона.
   Но не было ли тут и других соображений? Хорошо ли наследнику дома Омниум жениться на американке, о ничто жном происхождении которой уже ходили слухи? Как друг лорда Сильвербриджа, не должна ли она сказать ему что будет говорить свет? Поэтому, как его друг, она подала ему совет.
   Когда он уехал, все это легло тяжестью на ее душу. Зачем ей лишаться приза, если он может принадлежать ей? Быть герцогиней Омниум! Она читала о многих мужчинах и даже женщинах, которые посредством твердой решимости достигли величие, вопреки всем препятствиям. Было ли это недостижимо для нее? Гоняться за ним, поймать его и женить на себе, во вред ему, было бы невозможно для нее. Настолько она себя знала. Но насколько это будет лучше для нее! Не будут ли на ее стороне все ее родные и весь английский свет? Как скоро раскается он в своем браке с мис Бонкассин! Между тем, как она, сделавшись его женой, будет заботиться о его радостях, его благе, его чести, так что он не имел возможности раскаяться. Притом он любил ее. А то, зачем бы он ухаживал за нею и говорил ей такие слова? Разумеется, он любил ее! Но вдруг явилась эта ослепительная красавица и увлекла -- не сердце его, а воображение. Оттого, что он поддался очарованию, неужели она должна бросить его и себя? Каждый день она думала об этом, а потом написала это письмо. Она сама не знала, что сделает, что скажет, но воспользуется удобным случаем сделать и сказать что-нибудь.
    -- Если у вас нет места для меня, сказал он мистрис Джонс: -- вы должны бранить леди Маб. Она сказала мне, что вы поручили ей пригласить меня.
    -- Разумеется. Неужели вы думаете, что я не пошла бы спать в конюшню и не отдала бы вам мою постель, если бы не было другой? Как вы добры, что приехали!
    -- Как вы добры, мистрис Джонс, что пригласили меня.
    -- Вы очень добры, что приехали, когда всякая привлекательность исчезла!
   Он покраснел и пролепетал, что его единственная цель в жизни -- класть свое обожание к ногам самой мистрис Монтакют-Джонс.
   Тут была леди Фон -- хорошенькая, жеманная, замужняя женщина, лет двадцати-пяти, у которой муж был гораздо старше и которая любила невинно пококетничать с невинными молодыми людьми.
    -- Я боюсь, что мы лишились главной привлекательности для вас, шепнула она ему.
    -- Конечно, нет, пока здесь леди Фон, сказал Сильвербридж, садясь на скамейку возле нее и вдруг схватив ее за руку. Она вскрикнула и вздрогнула.
    -- Видите, сказал он: -- люди так ошибаются в чувствах мужчины.
    -- Лорд Сильвербридж!
    -- Я говорю вам правду, но подробно объяснюсь с вами в другой раз.
   Он оставил ее. Все его хлопоты, опытность, приобретенная в Парламенте, необходимость сдерживать Тифто, выбирать жену и ссориться с Реджинальдом Добсом постепенно придавали ему возмужалость и уменье держать себя.
   Леди Мабель встретила его очень любезно, как старый друг.
    -- Завтра будет большая охота, сказала она в присутствии мистрис Джонс.
    -- Если уж дошло до этого, отве гил он: -- мне лучше вернуться к Добсу.
    -- Вы можете стрелять, если хотите, сказала леди Мабель.
    -- Я даже не привез с собою ружья.
    -- Пойдемте же все гулять, сказала она.
   Вечером, за час до обеда, Сильвербридж и леди Мабель сидели вдвоем на берегу ручейка, протекавшего по другую сторону дороги, но очень близко от дома. Мабсль привела сюда Сильвербриджа, но без всякого определенного плана. С чувством облегчение думала она отложить свою атаку до завтра. Разумеется, атака быть должна, но как, она не имела мужества сказать даже самой себе. Великие женщины, Семирамида, Покагонтас, Ида Пфейфер и Шарлотта Корде всегда оказывались находчивы, когда наступала минута действия.
   Теперь ей было приятно, что она может сказать несколько приготовительных слов и отложить большое усилие до завтра.
    -- Не приятнее ли это чем охотиться с мистером Добсом? спросила она.
    -- Гораздо приятнее. Разумеется, я обязан это сказать.
    -- Но на самом деле? Я желаю узнать, что действительно вам нравится. Мужчины так не похожи друг на друга. Вам не нужно говорить мне комплиментов, вы, кажется, знаете это хорошо.
    -- Мне с ваши приятнее, чем с Добсом, если вы говорите об этом.
    -- Даже и это значит что-нибудь.
    -- Но я люблю охотиться.
    -- Только охота может же, наконец, надоесть.
    -- Конечно, если еще надо подчиняться Добсу. Джеральд это любит.
    -- Не находите ли вы странным, сказала Мабель после некоторого молчание: -- что я просила вас приехать?
    -- Отчего же это странно? ответил он.
    -- Это как вы взглянете. Ни с кем другим на свете не сделала бы я этого.
    -- И с Тригиром?
    -- Нет, сказала она: -- с Тригиром я тоже сделала бы это, если бы была уверена, что он примет это так же хорошо, как и вы. Френк во всех отношениях для меня все равно, что брат. Это не казалось бы странным -- то есть для меня.
    -- А это казалось странным вам?
    -- Да. Хотя другие не нашли бы этого, а только я, и может быть вы. Вы это нашли?
    -- Не особенно. Я подумал, что вы очень хороший человек. Я всегда думал это, только не тогда, когда вы заставили меня взять назад перстень.
    -- Это все еще раздражает вас?
    -- Никто не любит брать обратно таких вещей. Это показывает ему, что он поступил неловко и глупо.
    -- Ценность...
    -- Вы должны были предоставить мне судить об этом.
    -- Если я оскорбила вас, я попрошу у вас прощение. Дайте мне что-нибудь другое, что-нибудь, кроме этого, и я возьму.
    -- Но почему же не это?
    -- Теперь, когда вы переделали этот перстень для дамского пальца, он должен пойти к вашей жене. Никакая другая женщина не должна иметь его.
   Он вынул перстень из кармана и подал ей.
    -- Нет, все, кроме этого. Это должна иметь ваша жена.
   Он опять спрятал перстень.
    -- Для вас было бы приятнее, если бы мис Бонкассин была здесь.
   Она сказала это не по составленному плану. Слова эти вырвались скорее от раздражение. Это было почти все равно, как если бы она спросила его, отдаст ли он перстень мис Бонкассин.
    -- Отчего вы говорите это?
    -- Оттого, что это правда.
    -- Да, правда, ответил он.
    -- Неужели до этого дошло?
    -- До чего дошло? Вы делаете мне вопрос, а я отвечаю вам.
    -- Вы не можете быть счастливы без нее?
    -- Я этого не говорил. Вы спрашиваете меня, приятно ли было бы для меня, если бы она была здесь, и я говорю да. Что подумали бы вы обо мне, если бы я сказал нет?
    -- Моего присутствия здесь недостаточно?
   Этого, разумеется, не следовало бы говорить, но эти слова вырвало у нее неудовольствие минуты. Она не имела намерение говорить что-нибудь. Она имела намерение приятно провести с ним время и, слегка коснувшись того, что могло повести к атаке, которую она намеревалась сделать завтра. Но слова часто ведут далее, чем намеревался говорящий, так было и теперь, и она сказала с огорченным сердцем:
    -- Разве мое присутствие недостаточно?
    -- Было бы достаточно, сказал он, вскочив с травы, на которой лежал напротив нее: -- если бы вы поняли все и были добры ко мне.
    -- Я во всяком случае буду к вам добра, ответила она, сидя на берегу и смотря на бегущую воду.
    -- Я просил мис Бонкассин быть моей женой.
    -- И она согласилась?
    -- Нет еще. Она будет думать об этом три месяца. Разумеется, я люблю ее больше всех. Если вы будете сочувствовать мне в этом, тогда я буду счастлив с вами.
    -- Нет, ответила она: -- не могу и не хочу.
    -- Очень хорошо.
    -- Подобного брака быть не должно. Если вы мне сказали это по секрету...
    -- Разумеется, я сказал вам по секрету.
    -- Это дальше не пойдет; но между нами сочувствия быть не может. Нет... нет...
   Она залилась слезами.
    -- Мабель!
    -- Нет, сер, нет; нет! Что вы хотели сказать? Но это все равно. Я не стану предлагать вопросов, я не скажу ни слова. Зачем? Я только скажу, что такой брак обесславит вашу фамилию. Для меня это значит не более, чем для всех других. Но это обесславит вашу фамилию.
   Как она вернулась домой, она сама не знала; и он не знал. В этот вечер они не говорили более друг с другом, и на следующее утро гулять на горы не пошли. Он уехал до обеда в Кромми-Тодди, и когда прощался, леди Мабель пожала ему руку с своей обыкновенной приятной улыбкой.
   

Глава XLIII.
Что случилось в Донкастере.

   Хеджерские скачки в этом году должны были происходить 14-го сентября, и между тем, как лорд Сильвербридж забавлялся охотою за оленями в Кроми-Тодди, а в Килланкодлеме еще более приятной охотой за молодыми девицами, неутомимый маиор трудился в конюшнях. Время пришло трудное для него. Надо было присмотреть за псовою охотою, что делало необходимым его присутствие в Рюивимеде, а потом этот "упрямый Сильвербридж" не хотел нигде приготовлять своих лошадей, кроме Ньюмаркета. Как же маиор мог быть в двух местах зараз. А между тем, он был в двух местах зараз; на псовой охоте утром в Игеме и Багшоте, и в тот же вечер сидел у дверей конюшни в Ньюмаркете, не спуская глаз с Первого Министра.
   Постепенно он и капитан Грин поняли друг друга, но Тифто говорил так, как будто этого понимание не было, когда, например, ругал лорда Сильвербриджа за упрямство. В таких случаях замечание капитана вообще были коротки.
    -- К черту это! скажет он, подразумевая под этим, что отношение между двумя соучастниками, в которых подобные жалобы могли быть естественны, теперь прекратились.
   Но раз, за неделю до скачек, он выразился несколько яснее.
    -- Что за польза притворяться предо мною? Ведь решено, что вы должны делать.
    -- Я не знаю, решено ли, сказал маиор.
    -- Будто не решено? А я думал, что решено. Если не решено, так вам придется плохо. И то уже вашими деньгами пользуется другая сторона.
   В пятницу пред скачками, Сильвербридж обедал с Тифто в Бергардене. На другое утро они поехали в Ньюмаркет посмотреть на галоп лошади, и вернулись в тот же вечер. Во все это время Тифто был более обыкновенного любезен с своим патроном. Говорили только об успехе лошади.
    -- Взгляните на пари, вы не можете держать пять против четырех против него, повторял Тифто: -- говорят, что если вы желаете сделать что-нибудь порядочное в воскресенье, перетянет на другую сторону.
    -- Я и то уже могу проиграть двадцать тысяч фунтов, сказал Сильвербридж, почти пугаясь этой цифры.
    -- Но сколько же вы можете выиграть? сказал Тифто.-- Мне кажется, вы могли бы продать ваше пари за пять тысяч наличными.
    -- Желал бы знать, как это сделать, ответил Сильвербридж.
   Но это не согласовалось с видами маиора. Они поехали в Ньюмаркет и там нашли капитана Грина.
    -- Тифто, сказал молодой лорд: -- я не хочу, чтобы этот человек был с нами, когда лошадь будет галопировать.
    -- Нет человека честнее и никто лучше не понимает лошадиного шага во всей Англии, сказал Тифто.
    -- Я не хочу, чтобы он стоял возле меня, сказал лорд.
    -- Я не знаю, как же мне это сделать.
    -- Если он будет там, я велю отвести лошадь в конюшню, вот и все.
   Тогда Тифто нашел лучшим сказать несколько слов капитану Грину. Но капитан также сказал несколько слов себе:
    -- К черту молокососа, дурака, он не знает, куда попадет.
   Это было буквально справедливо. Лорд Сильвербридж не знал, в какую беду завлекут его опытность, хитрость и энергие человека, от общества которого он отказался.
   Лошадь была "настоящая картина". Пук, инструктор, уверил его сиятельство, что по здоровью и качествам он никогда не видал ничего лучше.
   В тот же день, однако, они встретили господина, который держался другого мнение. Он громко говорил, что считает Кольгевера лучшей трехгодовалой лошадью во всей Англии. Все это кончилось тем, что лорд Сильвербридж принял пари и таким образом прибавил две тысячи четыреста фунтов к прежней сумме,
   Но вышло еще хуже. В воскресенье он поехал в Донкастер, разумеется, с маиором. Он понимал необходимость отвязаться от маиора, но сознавал, что может это сделать только после скачек. Сидя напротив своего друга, когда они ехали в Донкастер, он думал об этом в вагоне. Это будет сделано немедленно по возвращении в Лондон после скачки. Но лошадь, Первый Министр, в это время сделалась так дорога Сильвербриджу, что он имел намерение, если возможно, оставить ее за собою.
   Когда они приехали в Донкастер, все спортсмены были заняты Первым Министром. Лошадь с Пуком приехала в этот день из Ньюмаркета чрез Кембридж и Петерборо. Тифто, Сильвербридж и Пук осматривали ее вместе три раза днем и вечером, и капитан также осматривал лошадь, но по с лордом Сильвербриджем. Надо отдать Пуку справедливость, никто не мог быть старательнее. Но капитан Грин в стойло не вошел -- не желал, он был такого мнение, что в подобных случаях никто не должен входить к лошади, кроме тех, кто должен это делать. Он пришел в конюшню только для того, чтобы похвалить Пука за его старание и искусгво.
   Главная беда сделалась во вторник вечером. Много спортсменов обедало в клубе, и там лорд Сильвербридж провел вечер. Он был герой часа и все льстили ему. Надо признаться, что у него закружилась голова. Обедали в восемь часов и много было выпито вина. Никто не был пьян, но многие разгорячились, и много высказано было секретов о своих любимых лошадях теми, кто до обеда был достаточно осторожен. Потом пошли в ход сигара, водка с содовой водой, и наш молодой приятель был не воздержнее других. Назначались большие суммы, и, наконец, лорд Сильвербридж в трех различных пари поставил на свою лошадь более чем сорок тысяч фунтов. При втором пари Лоптон подошел к нему и просил его воздержаться.
    -- Такую сумму будет вам неприятно проиграть, сказал он: -- а выигрыш ничего для вас не будет значит.
   Сильвербридж принял это добродушно, но сказал, что сам знает, что делает. Лоб молодого человека был покрыт потом. Он курил быстро и выкурил уже больше сигар, чем было полезно для него. Лоптон ничего не мог сделать больше и ушел. Прежде чем вечер кончился, сын герцога, обещавший никогда не заходить далеко, поставил на скачку семьдесят тысяч фунтов.
   Пока это происходило, Тифто недалеко сидел от своего патрона, но молчал. Днем и в начале вечера, несколько искорок славы отделились от любимой лошади и упали на него. Но на этот раз он не походил на себя, и хотя лошадь должна была бежать на его имя, он мало говорил. За обедом и после обеда он не хвастался ничем. Он был так угрюм, что его соучастник, вообще всегда желавший заставить его молчать, не раз старался расшевелить его. Но он не был в состоянии оживиться. Он еще мог поступить честно, если не с капитаном Грином, то по крайней мере с лордом Сильвербриджем, но для этого он должен объясниться откровенно с его сиятельством и признаться в замышляемом грехе. Когда он услыхал все, что происходило, совесть сильно смущала его. Такой грязью он никогда себя не пачкал. Он должен был получить три тысячи фунтов от Грина, да еще те пари, которые он сам держал против лошади с помощью Грина! Это будет для него началом. Какую пользу принесла ему честность? и потом Сильвербридж так дурно обошелся с ним! Но все-таки, когда он сидел в клубе, вечером, он отдал бы руку, чтобы этого не было. Он прежде не имел понятия о том, что может так страдать от такой причины. Он в этот же вечер все сказал бы Сильвербриджу -- но Сильвербридж все закуривал новые сигары и все наполнял свой стакан. Для него было ясно, что в этот вечер Сильвербриджа ничего нельзя будет заставить понять. А дело, в котором он будет главным действующим лицом, должно быть сделано очень рано утром. Наконец, он лег спать.
   На следующее утро, утро того дня, когда должна была происходить скачка, маиор постучался в дверь своего патрона около семи часов. Разумеется, ответа не было, хотя стук был повторен. Когда молодые люди выпьют вечером так много грога, как Сильвербридж, и выкурят столько сигар, они не могут слышать стука в свою дверь в семь часов утра. Даже слуга его сиятельства еще не встал -- так что Тифто никак не мог добраться до него, иначе, как ворвавшись к нему в спальню. А между тем нельзя было терять ни одной минуты. В эту минуту Тифто должен был решить что ему делать. Он отворил дверь и встал в головах молодого человека.
    -- Это что значит? сердито воскликнул лорд, как только посетитель успел разбудить его.
   Тифто пробормотал что-то о лошади, чего Сильвербридж не понял. Положение молодого человека было не совсем приятно. Во рту его накипело от табачного дыма. Голова его болела. Он отяжелел от сна, и это вторжение казалось ему окончательной гнусностью человека, которого он теперь ненавидел.
    -- С какой стати вы пришли сюда? сказал он, облокотившись на подушку: -- я ни капельки не интересуюсь лошадью. Если вы хотите сказать мне что-нибудь, пришлите моего слугу. Ступайте!
    -- О, очень хорошо, сказал Тифто и ушел.
   Около часа после того Тифто вернулся, и на этот раз с ним был конюх, слуга молодого лорда, и двое-трое других. Тифто было растолковано, что известие, которое надо сообщить, должен сообщить он сам, рассердится его сиятельство, или нет. Действительно, после того, что случилось, гнев его сиятельства был неважен. Теперь Тифто пришел выполнить приятный план, устроенный для него каптаном Грином.
    -- Что сделалось? спросил Сильвербридж, приподнимаясь на постели.
   Тогда Тифто рассказал, угрюмо, мрачно, но очень понятно, и в словах, не допускавших сомнение. Он и грум вывели лошадь из конюшни, потому что она ела овес лучше после небольшого моциона, и в это время нашли гвоздь.
    -- А это важно? спросил Сильвербридж, еще выше приподнявшись на постели.
   Тогда ему сказали, что это очень важно, что железо вошло в стрелку над копытом, и что лошадь никаким образом не может бежать в этот день.
    -- Она даже ходить не может, милорд, сказал грум тем повелительным тоном, который употребляют грумы, когда желают поступить по своему и дать понять своим господам, что они по своему поступить не могут.
    -- Где Пук? спросил Сильвербридж.
   Но Пук также еще был в постели.
   Лорд Сильвербридж скоро удостоверился в том, что лошадь бежать не может. Тогда с болью в голове и желудке, он, одеваясь, должен был подумать о семидесяти тысячах. Разумеется, деньги надо заплатить, но как отец взглянет на него? В каких отношениях будет он теперь с своим отцом? После такой беды, как он скажет герцогу, что он передумал, бросил леди Мабель Грекс и предложил свою руку и будущую герцогскую корону американке, дед которой был носильщиком?
   Попал в ногу гвоздь! Что же! Он и прежде слыхал о таких вещах. Он знал, что подобные несчастия случаются. Какой же он осел, решившись рискнуть такой суммой на лошадь, которой всегда мог попасть в ногу гвоздь! Тогда он вспомнил о предостережении Лоптона. Какую пользу сделали ли бы ему деньги, если бы он выиграл? Что еще он мог иметь более того чем пользовался теперь? Но проиграть такую сумму! Со всеми преимуществами, какие доставляло ему богатство, он чувствовал себя таким несчастным и унылым, как будто для него не осталось в свете ничего.
   

Глава XLIV.
Как это было сделано.

   Во всем Лондоне говорили об этой истории, для всех спортсменов это был единственный предмет для рассуждений. Во всем Лондоне! Во всей Англии, во всей Европе! Это перешло и в Америку, и в Индию, и в Австралию и в Китай не позже, как чрез два часа. Еще скачка не началась, а об этом рассуждали в Каире, Калькутте, Мельбурне и Сан-Франциско. Но по всему Донкастеру это так распространилось, что весь город, даже и дочери лавочников и мальчики в школе разделились на две партии. Одна партия находила это "штукой", а другая уверяла, что причина была естественна. Едва ли нужно говорить, что спортсмены принадлежали к первой партии. Спортсмены всегда подозревают.
   Когда лошадь вывели из конюшни, на ней поехал мальчик, а за ним шли грум и Тифто. На возвратном пути, Тифто воскликнул, что лошадь хромает на переднюю ногу. С этим согласились и мальчик, и грум. Мальчика заставили сойти и послали за Пуком, а Тифто начал рассматривать переднюю ногу. Мальчик видел, как он поднял переднюю ногу. Сам он не нашел, чтобы лошадь под ним хромала, но Тифто так скоро спихнул его с седла, что он не подумал об этом, до-тех-пор пока его не стали спрашивать. Рассказ Тифто и грума подтвердил мальчик, кроме хромоты лошади. Рассказу этому верили все, кроме хромоты. И кроме хромоты рассказ был справедлив. Потом, по словам Тифто и грума, осмотрели другую ногу, но не нашли ничего. Эту другую ногу рассматривал грум, который уверял, что он до такой степени был испуган хромотою такой лошади в такое время, что сам не знал, что он видел и чего не видал. Во всяком случае, он в своем смущении не нашел причины к хромоте, но лошадь привели в конюшню хромою. Там Тифто нашел гвоздь в стрелке над копытом и так глубоко, что сам не мог его вынуть, пока не пришел кузнец. Что кузнец вынул гвоздь из этой части ноги, было фактом.
   Но гвоздь дозволено было видеть только людям особенно привилегированным. Но между спортсменами ходили слухи, что головка гвоздя -- старого заржавленного, прямого и острого гвоздя -- носила на себе недавние следы молотка. В ответ на это говорили, что кузнец, вынимая гвоздь щипцами, разумеется снял некоторые частички ржавчины и легко мог придать такой вид, будто гвоздь вколочен. В ответ на это кузнец, человек неглупый, и стоящий выше всяких подозрений в этом отношении, объявил, что он очень пристально рассматривал гвоздь, прежде чем его вынул -- рассматривал с мыслью в голове, что вероятно сделано кое-что нехорошее -- и готов был присягнуть, что головка гвоздя не была чиста прежде чем он дотронулся до нее. Потом не в конюшне, но под навозной кучей недалеко от конюшни, нашли небольшой кусок железной полосы, длиною с фут, которая могла быть употреблена вместо молотка -- заржавленного железа; и среди ржавчины нашли такие следы, какие могли остаться, если бы этим куском железа вбивали такой гвоздь. Были люди, уверявшие, что ни в гвозде, ни в железе они не могли видеть ничего. И между ними был маиор. Но Лоптон принес сильное увеличительное стекло и рассматривающие убедились, что следы были.
   Однако, все соглашались в том, что ничего сделать было нельзя. Сильвербридж не был на стороне тех, кто подозревал обман. Он был очень несчастен, но не хотел отделиться от Тифто.
    -- Я не верю ни слову из всего этого, сказал он Лоптону.
    -- Во всяком случае это надо исследовать, сказал Лоптон.
    -- Мистер Пук может делать, что хочет, но я не буду делать ничего.
   Потом Тифто пришел к нему нахально. Тифто должен был выучиться значительной доли притворства, к чему он был не очень способен. Капитан сделал бы это лучше. Он не стал бы воображать ни подозрение, ни неприятности со стороны его соучастника, пока тот не показал бы этого. Но Тифто, не ожидавший, чтобы дело это было оставлено без всяких исследований, начал притворством, будто Сильвербридж дурно думает о нем. Тифто, который в эту минуту отдал бы все на свете, чтобы этого сделано не было, который теперь ненавидел зачинщика, и чувствовал что-то похожее на любовь к Сильвербриджу, был принужден обстоятельствами защищаться нахальством.
    -- Я совсем не понимаю, что происходит, милорд, сказал он.
    -- И я также, ответил Сильвербридж.
    -- Всякая лошадь подвержена несчастной случайности. Я полагаю, что я пострадал не меньше вас, и гораздо менее способен перенести потерю.
    -- Кто об этом спорит? А переносить должны мы оба. Вам лучше знать теперь, что я покончил со скачками навсегда.
    -- Для чего говорите вы мне это? Ни можете поступать как хотите, и я могу поступать, как хочу. Если бы я мог обходиться с лошадью, как хотел, этого не случилось бы никогда. Выводить лошадь в такое время утром до скачки!
    -- Ведь вы сами с нею шли.
    -- Да, по приказанию Пука. Вы позволили Пуку делать что он хочет. Хотелось бы мне знать, сколько денег Пук положил на это, и на кого он положил.
   Это до такой степени сделалось противно Сильвербриджу, что он отвернулся и не хотел больше ничего говорить с Тифто.
   До двух часов -- час назначенный для скачек -- общественное мнение уже сформировалось и почти угадало истину. Общественное мнение уверяло, что гвоздь был вбит умышленно, что это сделал сам Тифто, а его подучил капитан Грин. Капитан Грин может быть немножко перемудрил свою роль. Его короткость с маиором была хорошо известна, а между тем во время этой тревоги он держался в стороне, как будто не интересовался этим.
    -- Я положил на эту лошадь небольшие деньги и потерял их, отвечал он на расспросы.
   Но все знали, что он не мог не иметь больших выгод в скачке, когда половинный владелец фаворитной лошади, был его коротким другом. Если бы он пришел в конюшню и если бы его видели там вместе с Тифто, это было бы лучше. Теперь же, хотя он очень притаился, его имя было очень скоро примешано к этому делу. Один человек уверял, что капитан Грин и Вильерс -- какой-то Джильберт Вильерс -- были соучастники. Было очень хорошо известно, что Джильберт Вильерс выиграет две тысячи пятьсот фунтов от лорда Сильвербриджа.
   Потом наведены были подробные справки относительно пари некоторых лиц. Разумеется будет большой грабеж, и куда же он пойдет? Кто получит деньги, проигранные бедным Сильвербриджем? Говорили, что одно, по крайней мере, из больших пари, сделанных во вторник вечером, принадлежит этому самому Вильерсу, хотя не он держал его. Еще более узнается, когда настанет день расплаты. Но этого было уже достаточно, чтобы показать, что многие решились разузнать все это досконально.
   Сильвербридж, среди своего огорчение, сознавал свое положение и чувствовал, что должен поддержать свое достоинство. Он большую часть утра не отходил от Лоптона. Лоптон был гораздо его старше, и они никогда не были очень коротки, но теперь он находил утешение в его обществе.
    -- Я боюсь, что вы много проиграли, сказал Лоптон.
    -- Побольше семидесяти тысяч.
    -- Соображая каково будет ваше состояние, это разумеется ничто. Но если...
    -- Если что?
    -- Если вы обратитесь к жидам, так из этого выйдет очень много.
    -- Я конечно, этого не сделаю.
    -- Так вы должны считать это безделицей, сказал Лоптон.
    -- Нет, я не могу. Это не безделица. Я должен сказать моему отцу. Он найдет деньги.
    -- В этом сомневаться нечего.
    -- Он найдет. Но я чувствую теперь, что готов скорее поменяться местом с самым бедным человеком, чем говорить ему. Я покончил с скачками, Лоптон.
    -- Если так, то это был счастливый день для вас, человека в вашем положении это не может обогатить, но он может потерять так много! Если человек действительно любит забавляться -- как я -- и рискует не более того, что у него в кармане, тогда ничего.
    -- Я во всяком случае покончил.
   Однако он отправился смотреть на скачку, и все были тронуты состраданием к нему. Он держал себя хорошо, говорил очень мало о своей лошади и делал вид будто очень интересуется скачкой. После скачки он виделся со всеми, кому проиграл большую сумму -- и должен был сознаться самому себе, что никому из них не подал бы охотно своей руки. Им он объяснил, что отец его за границей, и что вероятно он не может расплатиться до возвращение отца. Он однако посоветуется с управляющим отца и явится в день расплаты. Все были чрезвычайно вежливы. Никто не сомневался, что получит свои деньги -- если только не поднимется спора о плутовстве Тифто. Даже тогда об уплате спора быть не может, если не докажут, что тот, кто должен получить деньги, был одним из заговорщиков. Повидавшись с своими кредиторами, Сильвербридж поехал в Лондон.
   Там в доме на Карльтонской Террасе, он провел вечер в совершенном уединении. Он имел намерение поехать с Джеральдом на охоту за куропатками в Мачинг, а потом покататься на яхте, до тех пор пока может возобновить свое предложение мис Бонкассин. В ноябре он опять попросит ее сделаться его женой. Таковы были его планы. Но теперь как будто все переменилось. Об охоте за куропатками и катанъе на яхте не должно быть и речи, пока эта страшная тяжесть не будет снята с его плеч. Вскоре после его приезда, две телеграммы к нему были получены из Донкастера. Одна была от Джеральда.
   "Что это с Первым Министром? Плутовство? Я так огорчен".
   Другая телеграмма била от леди Мабели, потому что в числе разной другой роскоши у мистрис Монтакют-Джонс был свой телеграф в Килланкодлеме.
   "Неужели это правда? Мы все так огорчены. Надеюсь, что не очень много".
   Из этого он узнал, что несчастие уже известно всем его друзьям.
   Теперь что же он будет делать? Он поужинал, а потом, не колеблясь ни минуты, чувствуя, что если он будет колебаться, то не сделает этого в этот вечер, он сел и написал следующее письмо:
   "Карльтонская Терраса, сентября 14, 18..
   "Любезный мистер Моретон, я сейчас приехал из Донкастера. Вы вероятно слышали об участи Первого Министра. Я не знаю была ли когда другая лошадь на таком хорошем счету для Хеджерской скачки. Рано утром его вывели и ему попал в ногу гвоздь. Последствием было то, что он бежать не мог.
   "Теперь я должен перейти к неприятной части моего письма. Я проиграл семьдесят тысяч фунтов! Не кчему прибегать к уверткам. Сумма даже несколько превышает эту цифру. Что мне делать? Если я скажу, что совсем отказываюсь от скачек, вы мне не поверите. Это всегда говорит человек, нуждающийся в деньгах; по я чувствую, что не могу не сказать этого теперь.
   "Но что мне делать? Может быть, если это не слишком обеспокоить вас, вы приедете в Лондон повидаться со мной. Можете уведомить меня телеграммой.
   "Можете быть уверены в том, что я не сделаю попытки найти денег у других, пока не узнаю, что мой отец не захочет мне помочь. Вы понимаете, что я, конечно, должен заплатить, Вы понимаете каково мне говорить об этом отцу, но я сделаю это тотчас. Я только подожду известия от вас.-- Преданный вам,
   "Сильвербридж".
   На следующий день лорд Сильвербридж получил письмо и телеграмму в то время как сидел за своим одиноким обедом. Письмо было коротко и вежливо.
   "Господа Комфорт и Крибалль свидетельствуют свое почтение графу Сильвербриджу.
   "Господа К. и К. извиняются за свое вмешательство, но желают сообщить его сиятельству, что если ему понадобятся наличные деньги, по случаю последних скачек, они с удовольствием доставят их его сиятельству на самых выгодных условиях, тотчас по уведомлению под простой вексель его сиятельства.
   "Лорд Сильвербридж может быть уверен в совершенном молчании с их стороны".
   Телеграмма была от мистера Моретона, уведомлявшая, что он будет на Карльтонской Террасе на следующий день.
   

Глава XLV.
Не должно быть ни одного слова об этом.

   В начале октября, герцог был в Мачинге с дочерью, и Финиас Финн с женою тоже были там. На другой день, после того как они расстались в Ишле, до герцога дошло известие о Первом Министре, то есть, что лошадь его сына не выиграла на скачке. Это нисколько не огорчило бы его, но газеты, которые он читал, обвиняли в плутовстве кого-то, и намекали, что лорд Сильвербридж сделался жертвою. Даже и это не взволновало бы его -- даже может быть утешило бы -- если бы для него не сделалось очевидно, что его сын находился в тесных сношениях с какими-то плутами. Если бы дело шло о деньгах, то это можно бы решить без труда. Даже если бы пришлось заплатить несколько тысяч, он не скажет ни слова, если бы только мог разлучить сына с его дурными товарищами. Потом он получил письмо Моретона, сообщавшее все.
   В свидании Сильвербриджа с управляющим отца было решено, что Моретон должен написать письмо герцогу. Сильвербридж пробовал, но не мог. Он не знал как достаточно унизить себя, и не мог бы удержаться от уверений, что его пари были верные.
   Моретон мог лучше исполнить это. Он знал образ мыслей герцога. Моретону была предоставлена большая власть относительно денег, которые могут понадобиться этому опасному наследнику -- такая большая, что он мог сказать лорду Сильвербриджу, что если деньги действительно были проиграны по правилам Жокейского клуба, то они будут выданы в день платежа, без всякой помощи Комфорта и Крибалля. Герцог страшно боялся таких деловых людей как Комфорт и Крибалль, и с самой возмужалости своего сына остерегался их. Пусть будут принесены все возможные жертвы, только бы сын его не имел дела с Комфортами и Крибаллями. С мистером Моретоном он был очень откровенен. Его денежные средства были так велики, что он мог вынести грабеж без серьезного ущерба. Он опасался не за свои деньги, а за репутацию, положение в свете и достоинство своего сына. Человека такого впечатлительного, так любящего удовольствия как лорд Сильвербридж, вероятно будут грабить. Надо платить наличными деньгами. Такие инструкции отдал герцог своему верному управляющему, и действуя по этим инструкциям, Моретон мог сказать наследнику, что деньги будут уплачены.
   Моретон, объяснив подробно проигрыш и меры, которые он примет, сообщал подробности сколько знал сам. Он наводил справки и не сомневался, что маиор Тифто и другие сделали громадное мошенничество. Мошенничество удалось. Моретон спрашивал некоторых уважаемых людей, опытных в делах такого рода, и между прочим упомянул о Лоптоне, и удостоверился, что несмотря на мошенничество, деньги лучше заплатить. Невозможно было приписывать мошенничество тем, кто держал пари; и если лорд Сильвербридж не захочет заплатить пари, потому что его собственный соучастник испортил лошадь, принадлежавшую им обоим, общее мнение восстанет против него. Жокейский клуб не будет поддерживать его отказ, и поэтому деньги заплатить следует. Моретон, выражал надежду, что поступил благоразумно. Потом прибавил свое собственное мнение о том, какое действие это может иметь на молодого человека.
   "Я думаю", писал он: "что его сиятельству скачки опротивели, и что он никогда не будет больше заниматься ими".
   Герцог, разумеется, был очень огорчен этими известиями. Хотя он был богат и менее всех на свете дорожил своим богатством, все-таки он чувствовал, что семьдесят тысяч сумма большая для того, чтобы бросить мошенникам. Потому ему было чрезвычайно прискорбно, что сын его замешан с такими людьми. Желая выгородить сына даже от своего собственного гнева, он напоминал себе, что обещание расстаться с Тифто должно было быть приведено в действие после этой скачки. В этом обмана не было, но Сильвербридж обещал, что он не зайдет далеко. Но обещание такого рода могут быть нарушены без обмана. Но заходить далеко слово сомнительное, а дорога скользка и удобна! Если бы уверение, которым Моретон кончал письмо, могло быть справедливо, он мог бы простить и даже эту вину. Этого юношу надо заставить остепениться. Герцог решил, что он отмстит только тем, что станет настаивать на браке с Мабелью Грекс.
   В Кобленце, на возвратном пути домой, герцог и его дочь съехались с мистером и мистрис Финн, и рассуждали о проигрыше молодого человека. Финиас слышал все, и громко обвинял Тифто, капитана Грина, Джильберта Вильерса и других, имена которых до него дошли. Он думал, что деньги не следует платить. Герцог однако объявил, что не пожалел бы о деньгах ни минуты, если бы только этим можно было отделаться от всего. Финн слышал, что Тифто уже поссорился с своими сообщниками. Следовательно, была надежда, что все можно обнаружить. Об этом герцог не заботился. Если только Сильвербридж может отстать от Тифто, то это дело скорее принесло бы пользу чем вред. Путешествуя вместе по бергам Рейна, решили, что вскоре по возвращении в Англию, Финиас и мистрис Финн поедут в Мачинг.
   Когда герцог приехал в Лондон, его сыновей там не было. Джеральд вернулся в Оксфорд, а Сильвербридж только оставил свой адрес. Сестра написала к нему очень коротенькое письмо.
   "Папа будет так рад, если ты приедешь в Мачинг. Приезжай".
   Разумеется, он приехал чрез несколько дней по приезде герцога. Но он опасался встречи с отцом, которая, однако, как ее не отдалять, должна была, наконец, случиться. Относительно этого, он принял важное намерение -- поехать тотчас, как только его вызовут. Когда его вызвали, он поехал, но хотя он был граф, и член Парламента, хотя был почти помолвлен с одной молодой девицей, а должен был бы жениться.на другой, хотя он находился в таких летах, когда Питт был уже великим министром, а Попе великий поэт, сердце его замирало как у школьника, когда он подъезжал к дому в Мачипге.
   Чрез две минуты, не успев отереть пыль с лица и рук, он был у отца.
    -- Я рад видеть тебя, Сильвербридж, сказал герцог, протягивая руку.
    -- Надеюсь, что вы здоровы, сер.
    -- Здоровье мое довольно хорошо, благодарю. Я нахожу, что путешествие полезно мне. Мне недостает не удобств, а того, что я не знаю как все идет у нас, что мне кажется мы узнаем по инстинкту дома. Чувство отсутствие тяготит меня; но в других отношениях я путешествия люблю. А ты что делал?
    -- Охотился немножко, сказал Сильвербридж унылым тоном.
    -- Охотился много, если правда то, что я прочитал в газетах о мистере Реджинальде Добсе и его товарищах. Я полагаю, что это жертвоприношение осенним богам, которые вероятно сильнее наслаждаются кровью и убийством чем прежние кровожадные боги.
    -- Вам надо поговорить об этом с Джеральдом, сер.
    -- Разве жертвоприношение Джеральда были так велики? Как это сойдется с Платоном? Что говорит мистер Симкокс?
    -- Разумеется, в то время у всех была вакация. Но Джеральд занимается. Мне кажется, что Джеральд талантлив.
    -- И он большой Немврод?
    -- На охоте с ружьем.
    -- Немврод мне кажется приобретал свою добычу всякими способами. Я не сомневаюсь, что он расставлял капканы для птиц.
    -- Я готов держать пари за Джеральда против всякого человека его лет в Англии или Шотландии, когда он прицелится винтовкой в оленя за четыреста ярдов.
    -- Не думаешь ли ты, Сильвербридж, что тебе лучше совсем покончить с пари?
   Это было сказано без упрека в голосе, даже почти шутя, и делая этот вопрос, герцог улыбался. Но в эту минуту все удовольствие, которое находил молодой человек, расхваливая брата, исчезло. Лицо его вытянулось и он стоял пред отцом как преступник.
    -- Лучше нам объясниться насчет этих скачек, продолжал герцог.-- Кое-что надо об этом сказать. Ты проиграл громадную сумму.
   Тон герцога сделался страшно строг, так, по крайней мере, показалось его сыну. Герцог не имел намерение выказать строгость; но когда он говорил о том, что было неприятно для него, его голос принимал тот тон негодование, с которым в былые времена он выставлял сумасбродства своих оппонентов в Нижней Палате. Отец замолчал, но сын не мог говорить в эту минуту.
    -- А еще хуже то, продолжал герцог: -- что ты проиграл эти деньги в самом дурном обществе, какое только можно подобрать во всей Англии.
    -- Мистер Лоптон, сер-Генри Плейфер и лорд Стирлинг были в той комнате, где составлялись пари.
    -- А были ли те, которых ты назвал, сооучастниками маиора Тифто?
    -- Нет, сер.
    -- Кто же может сказать с кем он мог быть в комнате? Мне кажется комнату такого рода лучше избегать.
   Герцог опять замолчал, но Сильвербридж теперь так рыдал, что говорить не мог.
    -- Мне жаль, что ты так огорчен, продолжал отец: -- но мне кажется, что такие удовольствия не могут доставлять истинной радости.
    -- Я огорчаюсь за вас, сер, сказал сын, вытирая глаза рукою, поддерживавшей его голову.
    -- Мое огорчение может скоро пройти.
    -- Что я должен для этого сделать? Я готов сделать все.
    -- Брось маиора Тифто и лошадей.
    -- Я уже бросил, сказал Сильвербридж с жаром, вскочив с своего места при этих словах.-- У меня никогда не будет больше скаковой лошади. Я не хочу иметь никакого дела с скачками. Вы поверите мне?
    -- Я поверю всему, что ты мне скажешь.
    -- Я не скажу, что никогда не буду на скачках, потому что...
    -- Нет, нет. Я не хочу связывать тебя, и ты не должен давать обещаний. С скачками ты покончил.
    -- Право, право так, сер.
   Отец подошел к сыну, обнял и поцеловал его.
    -- Разумеется, это огорчило меня.
    -- Я это знал.
    -- Но если это вылечит тебя, деньги не значат ничего. Для чего они как ни для тебя, для твоего брата и твоей сестры? Сумма большая, но это не будет огорчать меня. Дело само по себе так опасно, что если бы мы могли отделаться этой большой потерею, я буду думать, что мы отделались дешево. Кому теперь принадлежит лошадь?
    -- Лошади все будут проданы.
    -- За что бы то ни было, чтобы мы могли освободиться от этой грязи. А маиор?
    -- Я ничего о нем не знаю. Я не видал его с тех пор.
    -- Ты должен ему что-нибудь?
    -- Ни одного шиллинга. Напротив, он должен мне.
    -- Оставь это. Освободись от него, как бы то ни было. Пошли ему сказать, что ты совсем отказался от скачек. Может быть с ним увидится мистер Моретон.
   Мысль, что отец его так легко простил, а сам страдал так глубоко, так растрогала сына, что он не мог удержать своих рыданий.
    -- Теперь не должно быть ни одного слова об этом, сказал герцог.
   Сильвербридж так был расстроен, что не мог ответить.
    -- Более не должно быть ни одного слова об этом, сказал герцог.-- Теперь скажи, что ты будешь делать?
    -- Я останусь здесь, пока вы здесь. Финн, Ворбёртон и я, будем охотиться.
    -- Но на следующей неделе мы едем в Кёстинс.
    -- В Гетеруме можно много охотиться, сказал наследник.
    -- Ты говоришь об этом, как-будто охота составляет дело твоей жизни -- точно от нее зависит твое насущное пропитание.
    -- Нельзя же сохранить дичь, если никто не будет ее стрелять.
    -- Нельзя? Я не знал. Я думал бы, чем менее будут стрелять, тем более останется дичи; по я несведущ в подобных вещах.
   Сильвербридж пустился в длинное объяснение о норах, лесничих, браконьерах, об ожиданиях соседей, но герцог прервал его.
    -- Я боюсь, мой милый мальчик, что я слишком стар и не научусь. Но так как, очевидно, это обязанность, то исполняй ее. Кто поедет с тобою?
    -- Я попрошу мистера Финна.
    -- Он будет тебя преследовать политикой.
    -- Я могу отвечать ему лучше, чем вам, сер. Мистер Лоптон сказал, что приедет дня чрез два; он будет поддерживать меня.
   Когда он выходил из комнаты, отец остановил его.
    -- Еще одно слово, Сильвербридж. Помнишь, что ты говорил, когда мы шли в Парламент из твоего клуба?
   Сильвербридж помнил очень хорошо, что он говорил. Он хотел сделать предложение Мабели Грекс и получил одобрение отца. Но в эту минуту, ему не хотелось говорить об этом.
    -- Я много думал об этом после того, сказал герцог.-- Я могу сказать, что думал об этом каждый день. Если ты захочешь сказать мне что-нибудь, дай мне знать.
    -- Хорошо, сер.
    -- Так тебе нечего мне сказать? Надеюсь, что ты не передумал.
   Сильвербридж помолчал, надеясь, что может избавиться от ответа, но герцог, очевидно, ответа ожидал,
    -- Мне кажется, сер, что это не нравится ей, сказал бедный молодой человек.
   Он теперь не мог сказать, что Мабель выказала намерение отказать ему, потому что, когда они сидели у ручья в Килланкодлеме, даже он, при всей своей скромности, был принужден видеть ее желание. Ее замешательство и слишком очевидное отчаяние, когда она услыхала о предложении, которое он сделал американке, ясно говорили за нее. Он не мог теперь ссылаться отцу на то, что Мабель Грейс откажется от его предложение. Но его самозащита, когда он увидал, что влюблен в американку, основывалась на этом. Он старался всеми силами заставить Мабель понять его. Если он не сделал ей настоящего предложение, то, по крайней мере, ясно намекнул. И потом он бегал за нею так что ему было даже стыдно. Но она по подала ему надежды, и поэтому он оправдывал себя. Но отцу объяснить все это было невозможно. После своих сумасбродных долгов не мог же он рисковать опять рассердить отца, предложив ему в невестки американку. Об этом надо умолчать, по крайней мере, до-тех-пор, пока девушка положительно примет его предложение.
    -- Я боюсь, что это не состоится, сер, сказал он, наконец.
    -- Стало быть, я должен предположить, что ты передумал?
    -- Я вам сказал, когда мы об этом говорили, что я не уверен.
    -- Она не...
    -- Я не могу объяснить всего, сер, но боюсь, что это не состоится.
   Герцог, который сидел, встал с своего места и, прислонившись спиною к камину, сказал:
    -- Мы сейчас решили, Сильвербридж, что ничего не должно быть более говорено об этих неприятных скачках, и я ничего больше не скажу. Но ты не должен удивляться, если я желаю, чтобы ты пристроился рано. Ни один молодой человек не обязан более тебя жениться. Во-первых, ты должен загладить мою неспособность к обществу. Ты объяснил мне, что обязан заниматься охотою в Барсетшире, и я согласился с тобою. Конечно, ты также обязан видеться с твоими барсетширскими соседями. Ты молодой человек такого рода, что каждую черту твоего характера улучшит супружество. Что касается денежных средств, то ты можешь устроиться так, как-будто уже глава фамилии.
    -- Нет, сер.
    -- Я никогда не мог бы предписать сыну, какую он должен выбрать себе жену. Но сознаюсь, что когда ты сказал мне, кого ты выбрал, я остался очень доволен. Попытайся опять, когда ты будешь отдыхать среди твоих жертвоприношений в Гетеруме, и подумай, возможно ли будет это. Если нет, все-таки я желал бы, чтобы ты помнил, в чем, по моему мнению, состоит твоя обязанность.
   Сильвербридж сказал, что он будет об этом помнить, и ускользнул из комнаты.
   

Глава XLVI.
Мечта леди Мери.

   Когда герцог и дочь его приехали в Кёстинс, они нашли там большое общество и несколько были удивлены такой большой толпой. Лорд и леди Ниддердель были там, чего можно было и ожидать, так как они составляли часть семьи. С лордом Поплькортом приехал его друг, Адольфус Лонгсгаф, и это также могло быть естественно. Там были также мистер и мисс Бонкассин, которых герцог совсем не знал; был также и Лоптон. Герцог нашел также леди Чильтерн, свекор которой не раз заседал в одном кабинете с ним; и Монка, которого считали главою будущего либерального министерства, и леди Аделаиду, и леди Флору Фиц-Говард, еще незамужних, но не весьма молодых дочерей герцога Сент-Бёнгея. Эти гости и еще несколько других составляли большое общество и несколько смутили герцога, который не подумал, что между большим обществом всего удобнее заниматься любовью, чем если бы двое молодых людей находились вдвоем, без всякого другого общества.
   Лорду Поплькорту дали понять, чего ожидают от него, и после некоторой нерешимости он покорился заговору. Во всяком случае, приданое будет не менее двухсот тысяч, а родство с одною из знатнейших фамилий в Великобритании. Хотя леди Кентрип сказала очень мало, слова ее были выразительны, и молодой холостой пер дал согласие. Ему сказали нечто неопределенное -- не о Тригире, его имени не упоминали, но о какой-то мечте об одном молодом человеке, который встретился с молодой девушкой при жизни ее матери.
    -- У всех девушек бывают такие мечты, заметила леди Кентрип.
   На это лорд Поплькорт ответил, что он сам это предполагает.
    -- Но более чистого, незапятнанного цветка не бывало на стебле до-тех-пор, пока его сорвут надлежащие пальцы, сказала леди Кентрип, прибегая к поэзии для своего друга герцога.
   Лорд Поплькорт охотно выслушал поэзию и готов был употребить все силы, чтобы сорвать цветок.
   Вскоре после приезда герцога, лорд Поплькорт очутился в одной из гостиных с леди Кентрип и своим будущим тестем. Ему сделан был намек, что он может рано вернуться с охоты. Так как час, когда он мог быть особенно любезен с отцом и дочерью, приблизился, лорд Поплькорт несколько растревожился и в эту минуту чувствовал себя не совсем ловко. Хотя он никогда прежде не был замешан в таких делах, он думал, что любовь есть нечто нежное, прокрадывающееся в человека незаметно и без всяких хлопот. Теперь же от него требовались немедленные и трудные шаги. Он теперь даже готов был рассердиться на покушение на его спокойствие. Он уже несколько рассердился на леди Кентрип, но в эту минуту чувствовал, что не может открыто возмутиться против нее.
   Герцог, увидев молодого человека, сделался не спокойнее его. Он привез дочь в Кёстинс, чувствуя, что обязан быть с нею; но он предпочел бы предоставить все это дело попечениям леди Кентрип. Ему неприятно было глядеть на рыбу, которую он желал поймать для своей дочери. Когда такие мысли приходили ему в голову, он старался утешать себя воспоминанием о прошлом успехе подобной сделки. Он думал о своем первом свидании с женой.
    -- Вы слышали, сказал он ей: -- о желании наших друзей?
   Она надула губы, и когда он тихо повторил свои слова, она, наконец, пробормотала, отвернувшись от него, что, вероятно, так и будет. Ее принуждали так, как ни он, ни леди Кентрип не осмелятся принудить его дочь. Он не думал, чтобы его дочь, в настоящем расположении своего духа, ответила лорду Поплькорту, "что, вероятно, так и будет". Теперь, когда приближалось время сделки, он почти был уверен, что она не удастся. Но он все-таки должен продолжать. Если он теперь откажется от своего плана, не будет ли это все равно, что отказаться от всего? Поэтому, он принудил себя улыбнуться, приветствуя молодого человека.
    -- Я надеюсь, что вы и леди Мери приятно провели время за границей, сказал лорд Поплькорт.
   Лорд Поплькорт, зная, что его выбрали зятем, счел себя обязанным говорить не только любезно, но и фамильярно.
    -- Я часто думал о вас и леди Мери, и желал знать, как вы поживаете там.
    -- Мы осматривали озера, горы, церкви и картинные галереи, города и соляные копи, сказал герцог.
    -- Леди Мери нравятся такие вещи?
    -- Мне казалось, что она с удовольствием видела все это.
    -- Она кажется прежде долго жила за границей. Так много зависит от того, с кем за границей встретишься.
   Это было сказано очень неудачно, потому что напомнило герцогу Тригира.
    -- Мы видели очень немногих наших знакомых, сказал герцог.
    -- А я охотился в Шотландии с Сильвербриджем, Димеральдом, Реджинальдом Добсом, Ниддерделем и этим Тригиром, который так дружен с Сильвербриджем.
    -- Вот как!
    -- Мне сказали, что лорд Джеральд будет самым знаменитым стрелком своего времени, сказала леди Кентрип.
    -- Это отличие, с горечью заметил герцог.
    -- Он не очень превзошел меня, продолжал Поплькорт.-- Я нахожу, что Тригир стрелял лучше всех. В одно утро он убил трех оленей. Добс взбесился. Он ненавидит Тригира.
    -- Не глупо ли делают мужчины, собираясь в шестером для этого? спросила леди Кентрип.
    -- Ниддердель всегда весел.
    -- Я рада слышать это, сказала его теща.
    -- А Джеральд просто молодец.
   Герцог поклонился.
    -- Сильвербридж все ездил в Килланкодлем, где была куча дам. Он ведь очень ухаживает за этой американкой, которая у вас здесь.
   Герцог опять вздрогнул.
    -- Добс отлично устраивает охоту, но за то он тиран. А все-таки я с ним согласен, если уж примешься за какое дело, его надо исполнять.
    -- Конечно, сказал герцог.-- Но вы должны прежде решит стоит ли дело того.
    -- Именно, сказал Поплькорт: -- а так как тетерева и олени лучше всего на свете, то многие из нас решили, что дело стоит того. Но этот Тригир все спорил. Он говорил, что джентльмен не должен играть в бильярд так хорошо, как маркер.
    -- Я нахожу, что он нрав, сказал герцог.
    -- Вы знаете мистера Тригира, герцог?
    -- Я встречал его... у моего сына.
    -- Он нравится вам?
    -- Я очень мало его знаю.
    -- Не могу сказать, чтобы он нравился мне. Он так много думает о себе. Разумеется он дружен с Сильвербриджем и о нем это только и известно.
   Герцог поклонился почти надменно, хотя почему он поклонился, он едва ли мог объяснить сам. Леди Кентрип с отвращением закусила губы.
    -- Он готов вообразить, продолжал Поплькорт: -- что какая-нибудь принцесса должна в него влюбиться.
   Тут герцог вышел из комнаты.
    -- Вам лучше не говорить с ним о мистере Тригире, сказала леди Кентрип.
    -- Почему?
    -- Я не знаю одобряет ли он короткость лорда Сильвербриджа с ним.
    -- Я думаю, что он не может одобрять, человек, не имеющий ни положение в свете, ни шиллинга за душой.
    -- Герцог человек оригинальный, если предмет разговора неприятен для него, он не любит об этом говорить. Вам лучше не упоминать о мистере Тригире.
   Говоря это, леди Кентрип внутренно краснела за свое лицемерство.
   Разумеется устроили так, чтобы к обеду лорд Поплькорт вел леди Мери. Невозможно узнать, как распространяются такие вещи, но в Кёстинсе все знали, что лорд Поплькорт имеет супружеские виды, и что на них смотрят благоприятно.
    -- Вы можете быт в том уверены, мистер Лоптон, сказала леди Аделаида Фиц-Говард: -- я держу пари, что они будут обвенчаны не далее, как чрез год.
    -- Это будет брак красавицы с зверем, сказал Лоптон.
   Леди Чильтерн шептала, что подозревает это, и выразила надежду, что жених окажется достоин девушки. Долли Лонгстаф поддразнивал своего приятеля Поплькорта, так как Поплькорт дал ему на это повод нескромными намеками на любовь Долли к мис Бонкассин.
    -- Не все могут так легко устраиваться, как вы; дочь герцога и куча денег.
    -- Что вы знаете о дочери герцога?
    -- Вот что значит быть лордом и не иметь отца.
   Поплькорт старался показать, что это ему неприятно, но тем более чувствовал себя обязанным продолжать.
   Разумеется будущего жениха с невестой послали вместе к обеду.
    -- Подайте руку Мери, сказала леди Кентрип, выпустив церемониальный титул.
   Леди Мери разумеется пошла, как ей было приказано. Хотя все это знали, ей самой не приходила в голову эта мысль.
   Будущий жених немедленно заговорил о путешествии в Австрию, выразив надежду, что оно доставило удовольствие его соседке.
    -- Я сам это очень люблю, сказал он, вспомнив слова герцога: -- горы, города, соляные копи и все такое; это чрезвычайно интересно.
    -- А вы видали когда-нибудь соляную копь?
    -- Нет, соляную копь я не видал, но в моем имении в Стафордшире есть угольные копи. Я очень люблю уголь. Надеюсь, что и вы любите уголь.
    -- Я гораздо более люблю смотреть на соль.
    -- Но что вы думаете выгоднее? Вам я готов сказать -- хотя с посторонними я никогда об этом не говорю -- но пошлины за Блогоонайские и Тудленские копи доходят до двух тысяч фунтов ежегодно.
    -- Я думала, что мы говорим о том, что приятно видеть.
    -- Это правда. Я сам люблю не менее других красивые вещи. Вы знаете Реджинальда Добса?
    -- Нет, не знаю. Он разве красив?
    -- Он сердился на Сильвербриджа за то, что Сильвербридж назвал безобразным Кромми-Тодди.
    -- А Кромми-Тодди безобразен?
    -- Простой дом в степи.
    -- Это должно быть безобразно.
    -- Вероятно в вашем семействе любят красивые вещи?
    -- Надеюсь.
    -- Я знаете люблю.
   Лорд Поплькорт старался смотреть, так как будто имел намерение дат ей понять, что ему особенно приятно стотреть на нее, как на хорошенькую вещь. Она поняла его и рассердилась. По другую ее сторону сидел мистер Бонкассин, который был ей представлен в гостиной, и сказал ей несколько слов о каком-то норвежском поэте. Она повернулась к нему и сделала несколько вопросов о скальдах, и таким образом вступив с ним в разговор, успела отвернуться от своего поклонника. По другую сторону его сидела леди Розина де-Курси, с которой, как со старухой и старой девой, он не чувствовал охоты любезничать. Она спросила его, не находит ли он, что погода вероломна. Он ответил ей очень коротко, сидел прямо, смотрел на стол и ел. Его посадили тут, для того чтобы леди Мери Паллизер могла с ним говорить, и он считал неприличным вмешательство этого старого американца. Но старый американец не обращал на него внимание и продолжал цитировать скандинавского барда. Но Бонкассин сидел возле леди Кентрип, и когда, наконец, должен был слушать графиню, леди Мери, опять сделалась свободна для внимание Поплькорта.
    -- Вы очень любите поэзию? спросил он.
    -- Очень.
    -- И я также. Кто вам нравится больше -- Теннисон или Шекспир?
    -- Они совсем непохожи.
    -- Да; они непохожи. Или мелодии Мура. Я очень люблю: "Когда мертвый я буду лежать спокойно". Я нахожу это выше всего. Реджинальд Добс находит всякую поэзию пустяками.
    -- Когда так я нахожу, что мистер Реджинальд должен быть сам пустяшный человек.
    -- Там был один человек по имени Тригир, который привез книги.
   Наступило молчание. Леди Мери не сказала ей слова.
    -- Добс уверял, что он всегда притворяется будто читает стихотворение.
    -- Мистер Тригир никогда не притворяется.
    -- Вы знаете его? спросил соперник.
    -- Он самый короткий друг моего брата.
    -- Ах, да. Верно Сильвербридж говорил вам о нем. Я нахожу, что он очень занят собой.
   На это не было сказано в ответ ни слова.
    -- Где ваш брат подцепил его?
    -- Они были вместе в Оксфорде.
    -- Я нахожу, что он важничает -- потому что, ведь вы знаете, он просто никто.
    -- Я ничего подобного не знаю, отвечала леди Мери, очень покраснев.-- А так как он самый короткий друг моего брата -- его главный друг -- мне кажется, вам лучше не бранить его при мне.
    -- Я не думаю, чтобы герцог очень любил его.
    -- Мне все равно, кто его любит. Я очень люблю Сильвербриджа и не хочу слышать дурные отзывы об его друге. Наверно он привез с собою книг. Он не способен уехать куда-нибудь, с тем чтобы не делать ничего, а только убивать животных.
    -- Вы знаете его, леди Мери?
    -- Я видела его и, разумеется, слышала о нем много от Сильвербриджа. Я предпочитаю не говорить больше о нем.
    -- Вы, кажется, очень любите мистера Тригира, сказал он сердито.
    -- Вам нет никакого дела, лорд Поплькорт, люблю я кого, или нет. Я вам сказала, что мистер Тригир друг моего брата, и этого должно быть достаточно.
   Лорд Поплькорт обладал некоторой долею замысловатости. О нем говорили, что если кто желает провести его, тот должен встать очень рано. После обеда и вечером он много размышлял о том, что слышал. Леди Кентрип сказала ему, что была мечта. Что должен он был думать об этой мечте? Не лучше ли ему сказать себе сейчас, что мечта означала возлюбленного? Леди Мери уже имела возлюбленного. Он расположен был думать, что молодые девицы часто имеют непригодных возлюбленных, и что все идет потом хорошо. Молодым девицам можно растолковать красоту угольных копей точно так же, как и молодым людям. В приданое дадут двести тысяч, а невеста прелестна, знатна и вполне изящна. Но что, если Тригир и мечта одно и тоже? Если так, не получил ли он полное доказательство того, что мечта еще не прошла? Остаток привязанности к мечте не был бы роковой преградой, если бы девушка так свирепо не защищала свою мечту. Он вспомнил также, что герцог говорил о Тригире, и совет леди Кентрип молчать об этом молодом человеке, а потом разве девушки вообще защищают друзей своих братьев так, как она защищала Тригира? Он этого не думал. Сообразив все это на следующее утро, он пришел к неприятному заключению, что мечтою был Тригир.
   Вскоре после этого он на охоте очутился возле Долли Лонгстафа.
    -- Вы знаете Тригира?
    -- О, да! Он приятель Сильвербриджа.
    -- Вы слыхали что-нибудь о нем?
    -- В каком роде?
    -- Был ли он когда-нибудь влюблен в кого-нибудь?
    -- Мне кажется, он ужасно ухаживал за Маб Грекс. Я помню, что слышал, что он женился бы на ней, только ни у него, ни у нее нет ничего,
    -- О -- леди Мабель Грекс! Это лошадь другой масти.
    -- А ваша лошадь какой масти?
    -- У меня лошади нет, сказал лорд Поплькорт, отходя.
   

Глава XLVII.
Мысль о небесах мисс Бонкассин.

   Всем было известно, что Долли Лонгстаф был очарован прелестями мис Бонкассин; но никто не верил, чтобы его привязанность была серьезна. Долли никогда ничего не делал серьезно -- но теперь он был истинно влюблен. Он согласился ехать с Поплькортом в Кёстинс, услышав, что там будет мис Бонкассин. Он размышлял об этом более, чем о чем бы то ни было до-сих-пор, Он даже повидался с своим поверенным, чтобы узнать, сколько он может укрепить за своей женой и какой доход может тратить. Он повторял себе безпрестано, что ему не следует жениться; но все было бесполезно. Он сознавался, что "втюрился" вполне.
    -- Неужели человеку так-таки и надеяться нельзя? сказал он мис Бонкассин в Кёстинсе.
    -- Если я понимаю, о каком человеке говорите вы, я боюсь, что нет.
    -- Никто на свете не имел более серьезного намерение, чем я.
    -- Я и не предполагала, мистер Лонгстаф, чтобы вы, все это время, хотели обмануть меня.
    -- Надеюсь, что вы не думаете дурно обо мне.
    -- Я могу думать хорошо о многих молодых людях, и не желать выйти за них.
    -- Но разве любовь не считается ни во что? сказал Долли, приложив руку к сердцу,-- Может быть вас любят уже многие?
    -- Не более человек шести.
    -- Вы можете шутить над этим, между тем как я.... Но я не думаю, мис Бонкассин, чтобы вы понимали мои чувства. А что касается брачного контракта, ваш отец может заставить меня укрепить за вами, что захочет.
    -- Моему отцу нет до этого никакого дела, и я не знаю, что значат брачные контракты. Мы, в нашей стране, о брачных контрактах не думаем. Если молодые люди полюбят друг друга, они обвенчаются.
    -- Сделаем и здесь тоже самое.
    -- Но молодые люди не любят друг друга. Послушайте, мистер Лонгстаф, по моему мнению, молодой девушке не следует надоедать.
    -- Надоедать!
    -- Вы принуждаете меня говорить таким образом, я отвечала вам уже несколько раз. Я не хочу повторять этого безпрестанно.
    -- Этот черт Сильвербридж! воскликнул он с гневом.
   Услышав это, мис Бонкассин вышла из комнаты, не сказав ни слова, и Долли Лонгстаф остался один. Он увидал, что наделал, как только она ушла. После этого, он едва ли осмелится настаивать опять -- здесь в Кёстинсе. Он долго взвешивал это в уме, почти решившись предаться пьянству. Он никогда не чувствовал ничего подобного. Он был так растревожен, что не мог даже завтракать, хотя но своей привычке утром выпил только содовой воды с водкой и съел ломтик поджареного хлеба. Он не узнавал себя.
    -- Желал бы я знать, понимает ли она, что у меня четыре тысячи годового дохода, и будет еще двенадцать тысяч по смерти моего родителя. Она была так упряма, что ей невозможно было объяснить что-нибудь.
   Потом он сказал Поплькорту:
    -- Я уезжаю в Лондон.
    -- Это вздор! Вы сказали, что останетесь десять дней.
    -- Все-таки я еду сейчас. Я послал в Бридпорт за экипажем, и ночую в Дорчестере.
    -- Что это значит?
    -- Я поссорился. Не спрашивайте больше.
    -- Не с герцогом?
    -- С герцогом! Нет; я даже с ним не говорил.
    -- Или с лордом Кентрипом?
    -- Я желал бы, чтобы вы не делали вопросов.
    -- Если вы поссорились с кем-нибудь, вам надо посоветоваться с другом.
    -- Это ссора совсем не такого рода.
    -- Так это с женщиной. С этой американкой.
    -- Ведь я же вам сказал, что не желаю говорить об этом? Я уезжаю. Я сказал леди Кентрип, что моя мать нездорова и желает видеть меня. Вы останетесь все время, я полагаю.
    -- Не знаю.
    -- У вас, конечно, все хорошо идет. Желал бы я иметь титул. Прежде я никогда этим не дорожил.
    -- Мне жаль, что вы так приуныли. Зачем вам не попробовать опять? Надо липнуть к ним, как воск. Если на десять предложений последует отказ, предлагайте двадцать раз.
   Долли уныло покачал головой.
    -- Что вы можете сделать, когда девушка уходит из комнаты и хлопнет дверью пред вашим носом? Я знаю, за кем гонится она. Это все равно, что плакать по луне.
   Долли уехал и ночевал в Дорчестерской гостинице.
   Лорд Поплькорт хотя мог подавать такие превосходные советы своему другу, успел сделать еще очень мало для себя. Он пробыл неделю в Кёстинсе и не сказал еще ни слова о своей любви. Каждый день приготовлялся он к этому, но девица не давала ему случая. Когда он сидел возле нее за обедом, она была очень молчалива. Если он оставался дома утром, она не выходила. Вечером он никак не мог привлечь ее внимание. И с герцогом он успехов не делал. Герцог был вежлив к нему в Ричмонде, но тут отвечал односложными словами и почти угрюмо.
   Раза два лорд Поплькорт разговаривал с леди Кентрип.
    -- Милая девушка! сказала ей сиятельство.-- Она так мало способна стараться возбудить к себе восторг.
    -- Кажется.
    -- Девушки так различны, лорд Поплькорт. С некоторыми мужчине совсем не трудно объяснить свои желание.
    -- Я не думаю, чтобы леди Мери была такова.
    -- Нисколько. С нею надо объясниться прямо, но и нельзя надеяться получить сначала большую надежду. Я не думаю, чтобы леди Мери отдала свое сердце, пока не удостоверится, что может сделать это безопасно.
   В этих словах была такая ложь, которая служила доказательством очень сильной дружбы со стороны леди Кентрип.
   Чрез несколько времени леди Мери сошлась с американцем и его дочерью гораздо короче, чем со всеми другими в этом обществе. Может быть ей приятно было говорить о скандинавских поэтах, которых так любил Бонкассин. Может быть она была уверена, что ее заатлантический приятель не будет объясняться ей в любви. Может быть она поддалась различным привлекательностям мис Бонкассин. Мис Бонкассин видела герцога Омниума в первый раз в Кёстинсе, и первый раз имела случай спросить себя, как такой человек примет от своего сына и наследника такое известие, какое лорд Сильвербридж сообщит ему, если она чрез три месяца примет его предложение. Она была совершенно убеждена, что лорд Силызербридж не повторит своего предложение, если не захочет. Но она думала, что он опять обратится к ней. Он так говорил с нею, что она была уверена в его любви, и говорил так, что приобрел ее любовь. Да, она любила его. Она никогда не видала никого, кто мог бы с ним сравниться, кто отличался бы такой великолепной красотой, таким кротким мужеством; так был знатен и так мало сознавал свое величие, так осыпан внешними преимуществами, и так мало доверял чему-нибудь кроме своего сердца и своего голоса. Прося ее любви, он предъявлял права только одной своей любви. Она была рада, что он таков. Она перечислила все его преимущества. Сделаться английской герцогиней. О, да; ее честолюбие понимало это все! Но она любила его за то, что, выражая свою любовь, он не упомянул о тех великих благах, которыми он может наделить ее. Да, ей было бы приятно сделаться герцогиней; не будет она женою человека, который, ухаживая за нею, выкажет ей свое превосходство.
   Теперь случайно очутилась она в обществе его ближайших родных. Она находилась в одном доме с его отцом и с его сестрой. Время от времени герцог говорил ей несколько слов, и всегда с особенной вежливостью. Но она была уверена, что герцог ничего не слыхал о любви сына. Она также была уверена, что это не дошло до ушей леди Мери. Она приметила, что герцог и ее отец часто разговаривают. Бонкассин вообще рассуждал о республиканизме, а герцог объяснял теорию английской монархии, которую очень немногие американцы могли понять. За всем этим мис Бонкассин наблюдала с удовольствием. Она была такого мнение, что ей не следует врываться в семью, которая будет стараться оттолкнуть ее. Она не сделается женою этого молодого человека, если его родные решатся отвергнуть ее. Но если она может привлечь их на свою сторону... тогда... тогда она думала, что может с счастливым сердцем подать свою руку этому молодому человеку.
   В таком расположении духа старалась она и успешно приобрести расположение леди Мери Паллизер.
    -- Я не знаю одобряете ли вы это, сказала леди Кентрип герцогу: -- но Мери очень подружилась с нашей новой американской знакомой.
   В это время леди Кентрип была так растревожена, что почти желала, чтобы затруднение относительно леди Мери устроились в другом месте, а не в Кёстинсе.
    -- Кажется это люди умные, сказал герцог.-- Я не знаю, где я видел человека с более высокими политическими идеями, чем мистер Бонкассин.
    -- Его дочь любима всеми.
    -- Милая, изящная девушка, сказал герцог: -- и кажется очень хорошо образована.
   Октябрь приближался к концу и погода была особенно хороша. Может быть в нашем климате октябрь был бы самый приятный месяц, если бы его прелести не портились сознанием, что с ним исчезнут последние остатки летних удовольствий. Листья еще сохраняют свой великолепный цвет, но уже исчезают. Последняя роза еще виднеется на кусте, но она уже последняя. Прогулки в лесу еще приятны, но предостережение наступающей зимы виднеется со всех сторон.
   Парк в Кёстинсе был очень обширен, и сквозь деревья виднелись отдаленные проблески моря. За полмили от дома находился лес, и за милю виднелось открытое море, а между тем, гуляющие могли проходить несколько миль все по разным местам. Тут в один день, гуляли вдвоем леди Мери и мис Бонкассин, и там последняя рассказала все сестре своего обожателя.
    -- Мне так хочется сказать вам кое-что, начала она.
    -- Это секрет? спросила леди Мери.
    -- Пожалуй, да -- если вы его сохраните. Я желала бы, чтобы его сохранили. Но вам я скажу.
   Она остановилась неподвижно и смотрела прямо в лицо леди Мери.
    -- Желала бы я знать, как вы это примете.
    -- Что это может быть?
    -- Ваш брат просил меня быть его женой!
    -- Сильвербридж?
    -- Да -- лорд Сильвербридж. Вы удивляетесь.
   Леди Мери очень удивилась -- удивилась до того, что у нее вырвались слова, о которых она потом сожалела.
    -- Я полагала, что он думал о другой.
    -- О ком?
    -- О леди Мабели Грекс. Но я не знаю ничего.
    -- Не думаю, медленно сказала мис Бонкассин.-- Я видела их вместе и не думаю. Может быть есть кто-нибудь, только не она. Но зачем я это говорю? Зачем я клевещу на него и так мало ценю себя? Никого другого нет, леди Мери. Ведь он правдив?
    -- Я думаю, что он правдив.
    -- Я уверена, что он правдив. И он просил меня быть его женой.
    -- Что вы сказали?
    -- Как вы думаете? Что может сказать такая девушка, как я, когда такой человек как ваш брат просил ее быть его женой? Не такой ли он человек, которого может полюбить девушка?
    -- О, да.
    -- Не красив ли он как полубог?
   Мери смотрела на нее во все глаза.
    -- И не прелестнее ли он всякого полубога, которому поклонялись языческие расы? И не приятного ли и любящего характера он, и не обладает ли он тем совершенством мужественной энергии, без которой, кажется, я не могла бы отдать мое сердце никому?
    -- Так вы приняли его предложение?
    -- А его звание и его богатство! Самое высокое положение в свете в моих глазах.
    -- Я не думаю, чтобы вы вышли за него из за этого.
    -- Разве это не способствует? Можете ли вы поставить себя на мое место? Зачем мне было отказывать ему? Нет, не из-за этого. Я не вышла бы за него из-за этого. Но если я люблю его за то, что он таков, каков, по моему мнению, мужчина должен быть; если положение его жены кажется мне величайшим блаженством, каким только может наслаждаться женщина, если я чувствую, что могу умереть, служа ему, что могу жить, обожая его, что его прикосновение сладостно для меня, его голос музыка, его сила единственная подпора на свете, о которую я хотела бы опереться -- что тогда?
    -- Разве это так?
    -- Да, это так. Вот как я люблю его. Он мой герой, и не менее считаю я его своим героем оттого, что выше его нет никого между вельможами величайшей страны на свете. Хотите вы иметь меня сестрой?
   Леди Мери не могла ответить тотчас. Она подумала об отце, а потом о своем возлюбленном. Почему Сильвербридж не имел такого же права сделать свой выбор, какое она считала за собой? А что же скажет ее отец? Современем Сильвербридж сделается главою фамилии. Прилично ли ему жениться на американке?
    -- Вам было бы неприятно иметь меня сестрой?
    -- Я думала о моем отце. Мне вы нравитесь.
    -- Сказать вам, что я сказала вашему брату?
    -- Если хотите.
    -- Я сказала ему, что он должен спросить своих друзей -- что я не буду его женой, если они все меня отвергнут. Я действительно, не буду. Хотя это небеса, я не буду прокрадываться в них украдкой. Если я не могу войти туда, прямо держа голову, я не пойду даже туда.
   Она повернулась, как бы приготовляясь вернуться домой одна. Но леди Мери побежала за нею, догнала ее, обняла и поцеловала.
    -- Я, по крайней мере, буду вас любить, сказала она.
    -- Я сделаю как сказала, продолжала мис Бонкассин: -- я сделаю, как сказала. Хотя я обожаю вашего брата, он не женится на мне без согласия своего отца.
   Они вернулись рука об руку, но мало разговаривали между собой.
   Когда леди Мери пришла, ей сказали, что леди Кентрип желает видеть ее в своей комнате.
   

Глава XLVIII.
Общество в Кёстинсе разъезжается.

   По торжественному тону, которым сказали это леди Мери, она была убеждена, что ей будет сообщено нечто важное. Мысли ее в эту минуту были наполнены рассказом ее нового друга. Она чувствовала, что ей надо обдумать прежде чем она решит, чего желает она сама, но когда она шла в свою комнату, чтобы подумать об этом, ее позвали к леди Кентрип.
    -- Душа моя, сказала графиня: -- я желаю, чтобы вы сделали одолжение мне.
    -- С удовольствием.
    -- Лорд Поплькорт желает говорить с вами.
    -- Кто?
    -- Лорд Поплькорт.
    -- О чем может желать со мною говорить лорд Поплькорт?
    -- Не можете ли вы угадать? Лорд Поплькорт молодой вельможа, занимающий очень высокое положение в свете, имеющий большое состояние, а такому человеку непременно надо иметь жену.
   Леди Мери сжала губы и обе руки.
    -- Не можете ли вы вообразить, что такой человек желает вам сказать.
   Наступило молчание, но она не дала тотчас ответа.
    -- Я должна вам сказать, душа моя, что ваш отец одобряет это.
    -- Что одобряет?
    -- Одобряет желание лорда Поплькорта искать вашей руки.
    -- Как же он может?
    -- Почему же, Мери? Разумеется, он навел все справки о характере и состоянии лорда Поплькорта.
    -- Папа знает, что я люблю другого.
    -- Милая Мери, это все пустяки.
    -- Я не думаю, чтобы папа желал видеть меня замужем за другим, когда знает, что все мое сердце и вся моя душа...
    -- О, Мери!
    -- Когда он знает, продолжала Мери, которая не позволяла прерывать себя: -- что я люблю другого всем моим сердцем. Что скажет лорд Поплькорт, если я скажу ему это? Если он скажет мне что-нибудь, я скажу ему все. Лорд Поплькорт! Он дорожит только своими угольными копями. Разумеется, если вы заставите меня видеться с ним, я увижусь; но это никакой пользы не сделает. Я презираю его, и если он будет мне надоедать, я его возненавижу. А скорее чем выйти за него, я умру сию минуту.
   После этого леди Кентрип не настаивала на свидании. Она выразила сожаление, объяснила приятными невинными фразами, что в известном звании молодые девицы не могут всегда выходить за тех, кто им нравится, но очень часто должны подчинять свои наклонности воле старших -- что означало в менее деликатных выражениях, что хотя они могут любить одного, но должны выходить за другого; а потом выразила надежду, что ее милая Мери подумает обо всем этом и постарается угодить отцу.
    -- Почему он не старается угодить мне? спросила Мери.
   Тогда леди Кентрип была принуждена увидеться с лордом Поплькортом, что было чрезвычайно неприятно для нее.
    -- Да; она понимает ваше намерение. Но она еще не приготовилась к нему. Вы должны подождать.
    -- Я не вижу, зачем мне ждать.
    -- Она очень молода, молоды и вы. Времени много.
    -- Верно есть кто-нибудь другой.
    -- Я вам сказала, ответила леди Кентрип очень мягким голосом: -- что у нее была мечта.
    -- Это Тригир!
    -- Я не желаю называть имен, сказала леди Кентрип, удивляясь, что он знает.-- Но право вам надо подождать.
    -- Я этого не вижу, леди Кентрип.
    -- Что могу я более сказать? Если вы думаете, что такая девушка, как леди Мери Паллизер, дочь герцога Омниума, обладающая богатством, красотой и всеми прекрасными качествами, должна прилететь, как птица, по вашему зову, вы ошибаетесь. Все, что ее друзья могут для вас сделать, будет сделано. Остальное должны сделать вы сами.
   В этот вечер лорд Поплькорт старался любезничать с одной из девиц Фиц-Говард, и на следующее утро уехал из Кёстинса.
    -- Никогда не стану вмешиваться в дела чужих детей, сказала леди Кентрип в этот вечер своему мужу.
   Леди Мери очень хотелось открыть свое сердце мис Бонкассин. Для нее было бы восхитительно иметь друга; но если она хочет привлечь к себе сочувствие мис Бонкассин, то разумеется, должна сочувствовать ей. А что если Сильвербридж не страстно предан американке! Что если он все-таки женится на леди Мабели Греисс!
    -- Я желала бы, чтобы вы называли меня Изабеллой, сказала ей приятельница.-- Так странно, что после моего отъезда из Нью-Йорка, я ни от кого не слыхала моего имени, кроме отца и матери.
    -- Разве Сильвербридж никогда не называл вас по имена?
    -- Кажется, нет. Я даже в этом уверена.
   Он называл, но она не обратила на это внимание.
    -- У него вырвалось так неожиданно. А между тем, я ожидала. Но еще не было времени для имен и милых разговоров. Я даже не знаю его имени.
    -- Плантадженет; но мы всегда называем его Сильвербридж.
    -- Плантадженет гораздо лучше. Я всегда буду называть его Плантадженет. Но я беру свои слова назад. Вы не будете их помнить?
    -- Я не буду помнить ничего такого, чего не желаете вы.
    -- Я хочу сказать, что если величие всех Паллизеров может согласиться принять мою ничто жную личность, если небеса откроют для меня прямой вход, так чтобы я могла выйти из нашей республики в вашу аристократию, прямо подняв голову, тогда я буду называть его...
    -- Одна из Паллизеров примет вас.
    -- Вы примите, милая моя? Я так нежно буду вас любить. Могу я называть вас Мери?
    -- Разумеется.
    -- Мери прелестнейшее имя на свете. Но Плантадженет такое величественное! От которого из королей происходите вы?
    -- Ничего об этом не знаю. Ни от которого, я думаю. Есть какая-то история о сер-Гае, друге короля. Я никогда этим не занимаюсь. Я ненавижу аристократию.
    -- Неужели, душа моя?
    -- Да, сказала Мери, помня о своих обидах.-- Это ужасное стеснение, и я не вижу, чтобы это приносило какую-нибудь пользу.
    -- Я нахожу это таким блистательным, сказала американка.-- Нет на свете ничего глупее равенства. Это говорит мой отец. Людям нужна свобода...
    -- Ужасно быть связанной в одном кругу, сказала дочь герцога.
    -- Что вы хотите сказать, леди Мери?
    -- Я думала, что вы будете называть меня Мери. Я вот что хочу сказать. Положим, что Сильвербридж любит вас больше всего на свете...
    -- Надеюсь и думаю.
    -- И не может на вас жениться ради своей аристократии.
    -- Он может.
    -- Мне, кажется, вы сказали сами...
    -- Что я сказала? что он не может жениться на мне! Нет! А что при некоторых условиях я не выйду за него. Нежели вы предполагаете, что я думаю, будто он обесславит себя? Если бы я думала это, я тотчас уехала бы, и он никогда не видал бы моего лица, и не слыхал моего голоса. Я считаю себя пригодной женой для самого лучшего человека на свете. Но если другие думают иначе, другие очень близкие к нему и которые сделаются близки ко мне, и это будет терзать нашу жизнь, тогда я не захочу подвергнуть его такой горести и сама не пожелаю переносить ее.
    -- Это все происходит от аристократии.
    -- Нет, милая, от предрассудков аристократии. Сказать по правде, Мери, чем труднее войти в какое-нибудь место, тем более ценится право входа. Если бы все могли сделаться герцогиней и носить фамилию Паллизер, я может быть не так высоко думала бы об этом.
    -- А я думала это оттого, что вы любите его.
    -- Я люблю. Я люблю его глубоко. Я не сказала ему ни слова о моей любви; но я люблю, если только понимаю, что значит любовь. Но если вы любите звезду, любовь ваша возвысится от вашей гордости. Хотя вы знаете, что должны умереть от вашей любви, все-таки вы должны любить вашу звезду.
   Мери не могла отплатить ей взаимной откровенностью. Она не могла показать оборотной стороны картины, не могла сказать, что, будучи сама звездой, желала отдать себя, как простую людскую светильню. Она не стыдилась своей любви, но не решалась уступить совсем, соображая, как унизит себя в глазах света Сильвербридж.
   На другой день после этого -- последний день пребывание герцога и Бонкассинов в Кёстинсе -- герцог, Бонкассин, леди Мери и Изабелла гуляли вместе в лесу. Они отошли довольно далеко от дома, каждая девушка гуляла с отцом другой. Изабелла соображала, что скажет герцогу, когда ей придет очередь говорить ему о любви его сына. Она не могла просить его позволение. Она не могла объяснить ему всех своих чувств и сказать ему, что она думает о том, каким путем надо попасть в небеса. Это должно быть потом, если будет. Но она могла сказать кое-что.
    -- Мы так на вас непохожи, сказала она, говоря о своей стране.
    -- И так похожи, ответил герцог, улыбаясь: -- по языку, законам, привычкам!
    -- Но все-таки есть разница! Я не думаю, чтобы в целом союзе нашелся человек более уважаемый, чем мой отец.
    -- Я думаю.
    -- Многие думают, что если бы он захотел выступить кандидатом, он мог бы быть президентом.
    -- Я уверен, что этот выбор сделал бы честь вашей стране.
    -- А между тем его отец был бедный работник, зарабатывавший пропитание с нью-йоркских кораблей. А это здесь было бы невозможно.
    -- Вы несправедливы к нам.
    -- Неужели?
    -- Конечно! У нас первый министр может быть из такого же сословия.
    -- Здесь вы так много думаете о звании. Вы -- герцог.
    -- Но первый министр может жаловать в герцоги, и если человек может возвыситься собственным умом до этого положение, никто не будет думать об его отце и деде. У нас не раз первыми министрами были сыновья купцов, и ни один англичанин не пользовался большим уважением от своих соотечественников. Наше перство постоянно набирает своих членов из народа и от этого получает свою силу.
    -- Да?
    -- Нет большей ошибки, как предполагать, что незнатность происхождение служит преградой к успеху в этой стране.
   Она слушала это и еще большие подробности о том же очень внимательно, но ее идеи об английской аристократии вообще не поколебались, и она думала, что может быть узнает его личные мнение. Если он либеральнее других, на этой либеральности может быть будет основано ее собственное счастие и благосостояние.
   Он во всем этом совсем не знал того, что происходило в ее душе. К рассуждениям о подобных вещах он никогда не примешивал своих личных чувств, своей гордости к происхождению и имени, своих собственных идей о древности своего рода к политическим верованиям, которые управляли его поведением в публичной жизни. Пер, сидевший возле него в Палате Лордов, бабушка которого была прачка и отец трактирщик, был для него во всех отношениях таким же пером, так и он. И он так же охотно заседал в совете с Монком, отец которого из простого работника сделался купцом, как со всяким вельможей, у которого было столько же предков, как и у него. Но в сердце его таилось чувство относительно его фамилии, его имени, его детей, его личности, которое он совсем отделял от своих великих политических теорий. Он никогда не говорил об этом, но чувство это было ему присуще, как частица его происхождение. И он думал, что оно пройдет чрез него к его детям таким образом. Вот почему мысль о браке его дочери с Тригиром была нестерпима для него, и тоже было бы относительно брака его сына. С лордом Грексом он не желал вступать в короткость. Герцог знал, что это старик жалкий, без всяких правил и вполне дурной; но он обладал синей кровью и знатностью; и так как девушка была сама хорошая, герцог был бы доволен, если бы его сын женился на дочери лорда Грекса. Чтобы один и тот же человек так не походил на себя в своих понятиях -- чтобы у него был один ряд мнений, совершенно противоположный другому -- бедная Изабелла Бонкассин не поняла.
   

Глава XLIX.
Судьба маиора.

   Дело Первого Министра и гвоздь не покрылись мраком. Весь сентябрь и октябрь наводили справки. Жокейский клуб не дремал. Пук очень настаивал -- с многими другими, желавшими очистить себя от подозрение. Спортсмены объявляли, что честь спорта требовала разобрать каждую подробность дела. Никто не сомневался, что Тифто вколотил гвоздь в ногу лошади и что Грин и Джильберт Вильерс разделили главную добычу между собой. Они оба уехали путешествовать и было доказано, что каждый увез с собою около двадцати тысяч фунтов стерлингов. Но против двух человек, имеющих такую сумму, закона нет. Всем было известно, что капитан Грин и Джильберт Вильерс обогатились неудачей Первого Министра; но ничего не было доказано!
   Все спортсмены согласились в том, что маиор или сам вбил гвоздь, или присутствовал при этом. Он выходил с лошадью утром, и первый объявил, что она хромает. Он оставался с лошадью до прихода кузнеца. Но он сам придумал историю. Он не оспаривал, что лошадь сделалась хромою посредством плутовства Грина и Вильерса -- с помощью грума. Он говорил, что эти люди, боявшиеся дождаться дознание, придумали и выполнили это мошенничество. Как хромота была причинена он не мог сказать. Грум, который стоял в головах у лошади и, очевидно, знал, как делаются эти вещи, мог повредить нерв в ноге лошади сапогом. Но когда лошадь вошла в конюшню, Тифто -- так он уверял -- тотчас побежал послать за кузнецом. В это время должно быть был вколочен гвоздь. Таков был рассказ Тифто -- и так как он твердо стоял на своем, некоторые верили ему.
   Но хотя рассказ этот был искусен, Тифто иногда поступал неосторожно и говорил, когда ему следовало молчать. Это дело было для него мучением. Во-первых, совесть терзала его. Пока было возможно предупредить вред, он надеялся рассказать все лорду Сильвербриджу, До-сих-пор он вел себя "честно", он держал честные пары, ездил честно и держал скаковых лошадей честным образом. Он гордился этим, как великой добродетелью. Не без сильного внутреннего горя лишил он себя утешение от подобных размышлений. Но когда он приблизился к своему благородному партнеру, его благородный партнер унизил его во всех отношениях -- и он сделал это.
   Его наградою были три тысячи фунтов. Деньги он получил. Деньги значили для него очень много и почти могли утешить его в горе, если бы те другие мошенники не получили гораздо больше. Когда он услыхал, что награда грума была больше его собственной, у него почти разбилось сердце. Грин и Вильерс люди гораздо ниже его по своему положению -- люди, на которых Бергарден не захотел бы и взглянуть -- составили себе состояние, которым могли спокойно жить. Конечно, они бежали, а Тифто остался; но он скоро начал сомневаться, не лучше ли было бежать с двадцатью тысячами, чем остаться с такой ничто жной добычей какая осталась ему, среди таких лиц, которые теперь глядели на него! Выпив несколько стаканов грога, он сказал нечто очень глупое о том, что может наказать мошенника Грина.
   Пытались убедить Сильвербриджа отложить уплату его пари -- но он очень спешил расплатиться. При соединенных усилиях Моретона и Лоптона лошади были проданы и заведение уничто жено -- с значительной потерей, но с большой быстротой. Герцога настаивал на этом. Жокейский клуб, спортсменский свет и лошадиное братство вообще могут делать что кажется им лучше -- но чтобы Сильвербридж освободился от этого всего. Сильвербридж освободился -- и герцог не заботился ни о чем.
   Но Сильвербридж не так легко мог выпутаться из этой каши, как желал его отец. О маиоре Тифто было возбуждено два вопроса, и об одном Сильвербридж не мог не выразить своего мнение. Первый вопрос относился к Рюннимедской охоте. В это наш молодой друг не был обязан вмешиваться. Другой касался Бергарденского клуба, и так как Сильвербридж представил маиора, он не мог не выразить своего мнение.
   На последней неделе октября было собрание подписчиков охоты. На этом собрании маиор Тифто рассказал свою историю. Он явился туда отвечать на всякое обвинение против себя. Если он получил деньги за проигранную скачку -- где они и откуда? Разве не было ясно, что заговор был составлен без ведома его -- и разве также не ясно, что настоящие заговорщики улепетнули? Он не улепетнул. Собаки принадлежали ему. Он взялся смотреть за охотой этот год, а они взялись платить ему известную сумму. Он ожидает и требует этой суммы. Если они хотят устроиться иначе в будущем году, они могут. Он сел и собрание было отложено -- секретарь объявил, что не хочет более занимать эту должность и не хочет собирать денег. Один фермер объявил, что он и его друзья решили не пускать маиора Тифто на свои поля. На следующий день маиор вывел своих собак и к нему присоединились некоторые лондонцы и некоторые соседи. Есть люди, которые не откажутся от охоты, если бы сам Аполлион трубил в рог. Какое дело кому до того, что актриса нравственна или безнравственна, или что капельмейстер, так отлично играющий на бале, заплатил или нет свои долги? Многие люди такого рода поддерживали маиора Тифто -- но общее мнение было таково, что Рюннимедская охота прекратится, если не найдут нового начальника.
   На первой неделе ноября в Бергардене было экстренное собрание, на котором лорда Сильвербриджа просили присутствовать.
    -- Ему невозможно остаться в клубе, сказал лорду Сильвербриджу Лоптон.-- Или он должен выйти, или клуб закроется.
   Сильвербридж был очень огорчен. Он наконец убедился, что лошадь была жертвою мошенничества, но настаивал на том, что против Тифто нет убедительных улик. Ему доказывали, что Тифто держал пари против лошади, что он был закадычным другом с Грином, что он не мог выпустить лошадь из вида более чем на две минуты, что этого нельзя было устроить без Тифто. И так как он ввел Тифто в клуб и был его соучастником в скачках, он был обязан рассмотреть это дело.
    -- А все-таки, сказал Сильвербридж: -- я не накинусь на человека в несчастии, если не буду уверен, что он виноват.
   Тифто сам явился на собрание. Когда Лоптон произнес обвинение и предложил, чтобы маиора исключить, маиор залился слезами. Вся история была повторена -- гвоздь, молоток и хромота, сосчитаны минуты, и пари и дружба с Грином бедного Тифто выставлены на вид и все это представлено на усмотрение клуба. Один старик, всю жизнь занимавшийся скачками, и не посовестившийся бы посредством честного пари отнять у своего друга последний шиллинг, поддержал предложение. Тогда маиора Тифто спросили не желает ли он сказать что-нибудь.
    -- Я скажу, что я здесь, сказал Тифто, все плача: -- и если бы сделал что-нибудь подобное, разумеется уехал бы с ними. Я предоставляю лорду Сильвербриджу сказать такой ли я человек.
   Тут он сел. Наступило молчание, и клуб очевидно был такого мнение, что лорд Сильвербридж должен сказать что-нибудь.
    -- Я думаю, что маиор Тифто не должен был держать пари против лошади, сказал Сильвербридж.
    -- Я могу это объяснить, отвечал маиор.-- Позвольте мне объяснить. Все знают, что я человек небогатый, мне хотелось выиграть и тут и там.
   Лоптон покачал головой.
    -- Зачем вы не показали мне вашу книжку?
    -- Я вам прежде говорил, что она была украдена. Ее взял Грин. Я выиграл мало. Я никогда не говорил, что не выиграл ничего. Но какое это имеет отношение к гвоздю, вбитому в ногу лошади? Я всегда был верен вам, лорд Сильвербридж, и вы должны теперь поддержать меня.
    -- Я не хочу больше иметь никакого дела с этим, сказал Сильвербридж, и ушел.
   Дело кончилось великодушным объявлением маиора Тифто, что он не хочет оставаться в клубе, в котором его подозревают, и согласием со стороны собрание принять немедленную отставку маиора.
   

Глава L.
Доводы герцога.

   Герцог, прежде чем уехал из Кёстинса, имел с леди Кентрип разговор, в котором она была принуждена откровенно высказать свои мысли.
    -- Я не думаю, чтобы она интересовалась лордом Поплькортом, сказала леди Кентрип.
    -- Право я не знаю зачем ей интересоваться им, возразил герцог, который часто очень раздражал даже своего друга.
    -- Но так как мы думали...
    -- Она должна делать что ей велят, сказал герцог, вспомнив как послушна была его Гленкора.-- Говорил он с нею?
    -- Не думаю.
    -- Так почему же мы можем знать?
    -- Я просила ее принять его, но она выразила такое отвращение, что я не могла настаивать. Я боюсь, герцог, что вам будет трудно справиться с нею.
    -- Я уже нашел, что это очень трудно!
    -- Вы такое оказали мне доверие...
    -- Да; я доверял и доверяю вам. Надеюсь, вы понимаете, что я ценю вашу доброту.
    -- Так может быть вы позволите мне сказать что я думаю.
    -- Конечно, леди Кентрип.
    -- Мери очень оригинальная девушка -- в ней много прекрасных качеств -- но...
    -- Что такое?
    -- Она упряма. Может быть справедливее было бы сказать, что она обладает большою твердостью характера. Вы можете разлучить ее с мистером Тригиром. Не в ее характере... оставить вас без вашего одобрение.
    -- Вы хотите сказать, что она не убежит.
    -- Она ничего не сделает без вашего позволение, но она не выйдет замуж ни за кого, если вы не позволите ей выйти за мистера Тригира.
    -- Что же вы советуете?
    -- Уступите. Денег вы можете дать им сколько нужно. Пусть его вступит в публичную жизнь. Вы можете устроить это для него.
    -- Он консерватор!
    -- Какое это имеет отношение к вопросу о счастии вашей дочери? Мне все говорят, что он талантлив и прекрасно ведет себя.
   На лице его не обнаружилось ничего, когда она говорила ему это; но, садясь в свой экипаж, он чувствовал себя несчастным. Хорошо говорить человеку, что он должен уступить, но ничего не может быть неприятнее для человека как уступать. Молодые люди и женщины уступать должны, но для такого человека уступать есть несчастие само по себе. В этом деле герцог был вполне убежден в справедливости своего мнение. Уступить не только неприятно, но и дурно в тоже время. Он убедился, что с Поплькортом не выйдет ничего. Ни он, ни леди Кентрип не могли употребить над нею ту власть, которой была подвергнута леди Гленкора. Если он будет настаивать -- а он был уверен, почти уверен, что он настаивать будет -- цель его может быть достигнута совсем другим образом. И он и она будут бесконечно страдать. Если бы ее можно было уговорить выйти за другого, как ни ужасен был бы разрыв, она примирилась бы наконец с своей новой жизнью. Так было с его Гленкорой чрез несколько времени. Теперь же страдание будет продолжаться каждый день на его глазах, с сознанием с его стороны, что он лишает радости ее молодую жизнь, и с убеждением со стороны его дочери, что отец поступает с ней жестоко! Перспектива была ужасная! Но если обязанность очевидно предписывает ему поступать таким образом, не должен ли он исполнять свою обязанность?
   А что если он увидит, что своей настойчивостью он обречет ее на смерть, а может быть и на сумасшествие? Если этого требует обязанность, он все-таки должен так поступать. Он все-таки должен так поступать, если слабость, присущая его натуре, не лишит его необходимой твердости. Если потакать всякой сумасбродной девушке, всякая сдержанность пропадет и рушатся те правила происхождение и положение, посредством которых, по его мнению, держался в порядке свет. Потом, ко всему этому примешивалось чувство о нахальстве молодого человека, осмеливавшегося домогаться подобного брака. Человек, не имеющий ничего, который, очевидно, обязан трудиться, для того чтобы зарабатывать себе хлеб, вместо этого, надеется достигнуть богатства и положение, пленив неопытную девушку? По мнению герцога, в этом что-то было низкое, и это тем более, казалось ему низким, что неопытная девушка была его собственная дочь. Такой человек, как Тригир, вздумал выбрать его звание, богатство, его дочь, ступенями для своего возвышение? Что могло быть подлее стараний человека, отыскать себе богатую жену? Но что было наглее, бесстыднее, неприличнее усилий, выбрать свою жертву из такой фамилии, как Паллизеры, и наложить свою святотатственную руку на родную дочь герцога Омниума?
   Но вместе с этим, им овладевали минуты невыразимой нежности. Ему хотелось схватить ее в объятия и сказать ей, что если она будет несчастлива, то и он также будет несчастлив -- заставить ее понять, что тяжелая необходимость сделала это горе общим для них обоих. Он думал, что если она только допустит это, он может говорить о ее любви, как о бедствии, постигшем их от руки судьбы, а не по ее вине. Если бы он мог разделять с нею горесть, так, чтобы каждый из них мог думать, что каждый поступает к лучшему, тогда он мог бы перенести все. Но ему было известно, что она считала его просто жестоким к ней. Она не понимала, что он исполняет настоятельную обязанность. Она посвятила свое сердце одной цели, приучив себя думать, что в этом отношении счастие может быть достигнуто, не сознавала, что идея личного достоинства должна быть драгоценнее для нее, чем исполнение своих желаний! Но вместе с тем, каждое слово, с которым он обращался к ней, было ласково. Он знал, что она страдает, и если бы это было возможно, он влил бы масло в ее раны.
   Эту ночь они провели в Лондоне -- где встретили Сильвербриджа, вскоре после того, как он ушел из Бергардена.
    -- Я никак не могу решить, что я должен думать об этом Тифто, сказал он отцу.
    -- Надеюсь, ты решил, что он не приличный товарищ для тебя.
    -- Это кончено. Всякий это понимает, сер.
    -- Что же еще нужно?
    -- Мне неприятно, что с ним дурно обошлись. Его заставили выйти из клуба, и мне кажется охоту отнимут от него.
    -- Он не потерял денег чрез тебя?
    -- О, нет.
    -- Так мне кажется, ты можешь остаться равнодушен. По всему, что я слышу, мне кажется, что он должен был приобрести деньги -- что, вероятно, будет для него утешением.
    -- Мне кажется, с ним поступили жестоко, продолжал Сильвербридж,-- Разумеется, он человек нехороший, не джентльмен и не обладает возвышенными чувствами. Но человека нельзя же приносить в жертву из-за этого. Много есть людей, которые не джентльмены, и много есть джентльменов дурных людей.
    -- Я не сомневаюсь, что мистер Лоптон знал, что делает, ответил герцог.
   На следующее утро, герцог и леди Мери поехали в Мачинг, и когда они сидели в карете, после железной дороги, отец старался угодить дочери.
    -- Я полагаю, что мы останемся теперь в Мачинге до Рождества, сказал он.
    -- Надеюсь.
    -- Кого тебе было бы приятно видеть там?
    -- Мне не нужно никого, папа.
    -- Тебе будет скучно, если не будет никого. Хочешь пригласить Финнов?
    -- Пожалуста, папа. Ее я люблю. Он всегда говорит только о политике.
    -- В этом нет ничего дурного, Мери. Желал бы я знать, приедет ли леди Мабель Грекс.
    -- Леди Мабель Грекс!
    -- Она тебе не нравится?
    -- О, да, она нравится мне -- но отчего вы вздумали о ней, папа?
    -- Может быть, Сильвербридж тогда приедет к нам.
   Леди Мери подумала, что она знает об этом гораздо больше, чем отец.
    -- Он расположен к леди Мабели, папа?
    -- Я не знаю. Есть секреты, о которых не следует рассказывать. Мне кажется, что они очень хорошие друзья. И я не приглашу ее, если это неприятно для тебя.
    -- Она очень мне нравится, папа.
    -- И может быть мы уговорим Бонкассинов приехать к нам. Я ему говорил об этом.
   Мери чувствовала, что затруднение увеличиваются.
    -- Я редко встречал человека, общество которого доставляло бы мне столько удовольствия, как мистера Бонкассина; и молодая девушка кажется мне достойною своего отца.
   Мери молчала, чувствуя усложнение затруднений.
    -- Она тебе не нравится? спросил герцог.
    -- Напротив, она мне очень нравится, сказала Мери.
    -- Так назначим день и пригласим их. Приходи ко мне после обеда с календарем и мы это устроим. Разумеется, ты пригласишь также и эту мис Касвери.
   Усложнение казалось, действительно, очень неприятно. Во-первых, не ясно ли было для нее, что она, леди Мери, не должна была способствовать встрече мис Бонкассин с ее братом в Мачинге? Не должна ли она была рассказать все отцу? А между тем, как она могла это сделать? Ей было сказано по секрету, и она помнила, что чувствовала, когда мистрис Финн заметила, что необходимо сообщить отцу сказанное ею! И как же это приглашать леди Мабель в Мачинг вместе с мис Бонкассин при Сильвербридже? Если бы они могли приехать без Сильвербриджа, тогда все сошло бы хорошо.
   Когда она думала об этом в своей комнате, думая так же, как она была бы счастлива, если бы еще одно имя могло быть прибавлено к списку гостей, герцог пошел один в свою библиотеку. Там ожидала его куча писем, между которыми он нашел одно с надписью: "В собственные руки" незнакомого ему почерка. Он тотчас распечатал это письмо -- с убеждением, что в нем заключается какая-нибудь колючка -- и увидал, что оно подписано: "Френсис Тригир". Имя этого человека было для него терзанием. Он тотчас почувствовал, что хочет обедать один в этой комнате и не выходить целый вечер. Но все-таки он должен прочесть письмо. Он прочел.
   "Любезный лорд герцог -- если начало моего письма покажется вашей светлости слишком фамильярно, я надеюсь, вы извините это. Если бы я начал письмо более церемонным тоном, я сам отчасти лишил бы себя нрава предъявить права, которые я намерен здесь изложить. Вы знаете мои чувства к вашей дочери. Я не имею притязание предполагать, что они могут иметь малейший вес в ваших глазах. Но вы также знаете ее чувства ко мне. Мужчина кажется тщеславен, когда выражает свое убеждение в любви женщины к нему. Но это так важно для нее. и для меня, что я принужден отложить в сторону всякое притворство. Если она не любит меня так, как я люблю ее, тогда все должно рушиться. Тогда я должен отстранить себя от вашего внимание -- и от ее -- и переносить один мое сердечное страдание. Но если она так же постоянна в этом, как и я -- если ее счастие зависит от брака со мною, как мое от брака с ней тогда, мне кажется, я имею право спросить вас, имеете ли вы право нас разлучать?
   "Я знаю хорошо в чем состоят препятствия. Я считаю весьма ничто жными препятствия звание. Я считаю себя таким же хорошим членом, как если бы предки моего отца заседали несколько столетий в Палате Лордов. Препятствия денежные, признаюсь, очень меня волнуют. Не имея собственного состояние, я желал бы, чтобы ваша дочь находилась в таких обстоятельствах, чтобы я мог зарабатывать для нее хлеб. Я знаю себя так хорошо, что положительно могу сказать, что ее деньги -- если только она будет иметь деньги -- не имели привлекательности для меня, когда я познакомился с нею, и ничего не прибавляют к настойчивости, с какою я прошу ее руки.
   "Но я осмеливаюсь спросить, отважитесь ли вы разлучать нас, если ее счастие зависит от любви ко мне? Теперь прошло уже более шести месяцев с тех пор, как я был у вас в Лондоне и объяснил мои желание. Вы поймете меня, когда я скажу, что я не могу сидеть сложа руки и просто довольствоваться уверенностью в ее любви. Если бы я сомневался в ней, мой путь был бы яснее. Я почувствовал бы в таком случае, что она уступит вашим желаниям, и как уже сказал, отстранился бы. Но если это не так, тогда я обязан сделать что-нибудь -- и для нее и для себя. Что же буду я делать? Всякое старание встретиться с. нею украдкой, противно моим инстинктам, ы, конечно, будет отвергнуто ею. Тайная переписка также была бы неприятна для обоих нас. Что я ни сделал бы, я желаю, чтобы вы это знали. Всегда вам преданный с величайшим уважением

"Френсис Тригир".

   Герцог прочел письмо очень внимательно, и сначала был просто удивлен тем, что он считал безпримерным нахальством молодого человека. Относительно звание, этот молодой джентльмен считал себя не ниже никого. Относительно денег -- он сознавался, что он ниже. Но это было несчастие, против которого нельзя было сделать ничего! Не только письмо было нахально, но уже одно то обстоятельство, что он смеет писать об этом, было доказательством непростительного нахальства. Герцог ходил по комнате и думал об этом до тех пор, пока пришел в сильный гнев. Потом он опять прочел письмо и постепенно проникался чувством благородной отваги, преобладавшей в этом письме. Нахальство оставалось, но вместе с нахальством была какая-то смелость, внушавшая уважение. "По вкусу я вам зять, или нет, а вы обязаны принять меня, если ваш отказ делает несчастной вашу дочь". Это были доводы Тригира. Герцог, пожалуй, ответил бы, что он обязан отвергнуть такого зятя, даже если бы это сделало несчастной его дочь. Он не поколебался; но к его осуждению примешалось уважение к молодому человеку.
   Он продолжал думать о письме до обеда, а когда дочь принесла ему календарь, он назначил дни. Он знал, что Бонкассины никуда не приглашены чрез десять дней от этого числа. А леди Мабель, по его мнению, приедет непременно.
    -- Мне кажется она постоянно ездит из одного дома в другой в это время года, сказала леди Мери.
    -- Я думаю, что она приедет к нам, если это возможно, сказал герцог.-- И ты должна написать к Сильвербриджу.
    -- А как же насчет мистера и мистрис Финн?
    -- Она обещала приехать, ты знаешь. Они теперь в своем поместье в Суррее. Они приедут, если у них не будет друзей. Охоты у них нет, а теперь съезжаются только для охоты. Мне кажется здесь есть что стрелять. Непременно напиши к Сильвербриджу.
   

Глава LI.
Гости герцога.

   "Герцог Омниум свидетельствует свое почтение мистеру Френсису Тригиру и уведомляет о получении его письма. Герцогу не о чем более писать мистеру Тригиру, и он должен отказаться от дальнейшей переписки".
   Этот ответ герцог написал искателю руки его дочери. Он написал это тотчас. Он сознавался, что Тригир выказал некоторую отвагу. Но нельзя же только поэтому исполнить все, что он желает! Герцогу казалось, что не могло быть середины между вышеприведенным письмом и полным согласием.
   Но почта вечером не ходила и письмо лежало в ящике герцога до утра. Для всех писем, написанных в гневе, должно быть оставлено "locus poenitentiae" {Место для раскаяние.}. Днем он думал об этом постоянно, не с тем чтобы уступить, не спустившись ни с одной ступени с той высоты убеждение, которая заставляла его чувствовать, что он может быть обязан положительно пожертвовать своей дочерью -- но спрашивая себя не лучше ли все объяснить подробно молодому человеку. Он думал, что может выразиться сильно. Не по своей воле принадлежал он к аристократии, которая, если не будет исключительна, должна перестать существовать. Но будучи тем чем он был, родившись с такими преимуществами и с такими ограничениями, не был ли он обязан поддерживать исключительность? Он обратится к самому молодому человеку и спросит его следует ли допустить брак между всеми сословиями. А если не между всеми, то кто же будет поддерживать границы как не те, которым дана власть в таких вещах? Это относительно звание! А потом он спросит этого молодого человека, прилично ли по его мнению, чтобы молодой человек, обязанность которого по всем известным правилам, состоит в том чтобы зарабатывать свои хлеб, уклонялся от этой очевидной обязанности, взяв жену, которая может содержать его. Бродя один по парку, герцог чувствовал, что может написать такое письмо, которое сделает впечатление даже на влюбленного. Но когда он вернулся в свой кабинет, другие размышлепия пришли к нему на помощь. Какое приличное письмо не написал бы он, а все таки ответ будет. А что касается до убеждение, знал ли он хоть один пример, чтобы человек мог убедить его противника? Разумеется будет ответ -- и несколько ответов. Для подобной корреспонденции не предвиделось конца. Написанные слова остаются доказательствами навсегда. Таким образом, наконец, когда пришло время, он послал свои невежливые строки с просьбою прекратить корреспонденцию,
   За обедом он старался загладить свою суровость нежностью к дочери, которая ничего не знала о переписке.
    -- Ты написала письма, душа моя?
   Она отвечала утвердительно.
    -- Надеюсь, что гости приедут.
    -- Только бы это было приятно для вас, папа.
    -- Я для тебя желаю, чтобы они были здесь. Мне кажется что леди Мабел и мис Бонкассин такие девушки, которые должны тебе нравиться.
    -- Они мне нравятся, только...
    -- Что?
    -- Мис Бонкассин американка,
    -- Что же из этого? По моему мнению желательно знакомиться с людьми разных наций. Конечно я слышал много рассказов о неловком обращении американских дам. Вероятно можно найти американок с обращением не совсем гладким. Не думаю, чтобы я оклеветал мою страну, если скажу тоже об англичанках. Мы должны стараться выбирать для наших знакомых самых лучших людей во всех странах. Мне кажется, что всякая молодая девушка должна быть рада познакомиться с мы с Бонкассин.
   Это маленькое нравоучение Мери с удовольствием выслушала молча. Она любила американскую красавицу и находила удовольствие в короткости с нею. Но ей казалось неудобным, чтобы мис Бонкассин, леди Мабель и Сильвербридж были вместе в Мачинге. Поэтому на нравоучение отца она дала ответ, который не совсем согласовался с тем, о чем шла речь.
    -- Она так хороша собой! сказала она.
    -- Очень хороша, ответил герцог.-- Но какое это имеет отношение к тому о чем мы говорим? Моя девочка не должна завидовать ничьей красоте.
   Мери засмеялась и покачала головой.
    -- Что же это, когда так?
    -- Может быть Сильвербридж будет восхищаться ею.
    -- Я в этом не сомневаюсь -- он может быть уже и восхищается, потому что они уже встречались. Но почему же ему не восхищаться ею?
    -- Я не знаю, сказала леди Мери, застенчиво.
    -- Мне кажется опасного тут ничего нет. Я думаю Сильвербридж понимает чего ожидают от него.
   Не показал ли ясно Сильвербридж, что он понимает чего ожидают от него, когда выбрал леди Мабель? Ничего не могло быть приличнее, и герцог остался доволен вполне. Ему в голову не пришло, чтобы так скоро могла случиться перемена. Бедная Мери теперь замолчала совсем. Ей сказали, что Сильвербридж понимает чего ожидали от него; и разумеется, не могла не применить к себе обвинение, что она не понимает, чего ожидают от нее.
   Она написала письма, но еще не послала их. Написать к мистрис Финн и двум молодым девицам было довольно легко.
   "Могут ли мистер и мистрис Финн приехать в Мачинг двадцатого ноября? Папа говорит, что вы обещали приехать, и думает, что это время будет удобно для вас".
   А к леди Мабели: "Приезжайте, если можете, и папа непременно надеется видеть и мис Касвери".
   К мис Бонкассин она написала длинное письмо, но и его написать было очень легко.
   "Я пишу к вам вместо вашей мамаши, потому что я знаю вас. Вы должны сказать ей это, и тогда она не рассердится. Я только исполняю поручение папы, и должна сказать, что он надеется видеть вас у нас двадцатого числа. Пусть мистер Бонкассин привезет весь Британский Музей, если желает".
   Была маленькая приписка, показывавшая, что между молодыми девушками существовала уже большая короткость.
   "У нас не будет ни мистера Л. ни лорда П".
   О Сильвербридже не было сказано ни слова. Даже не было поставлено начальной буквы его имени.
   Но письмо к брату было гораздо труднее. В своих письмах к другим, она старалась, насколько возможно, убедить их приехать в Мачинг. Но в письме к брату она желала отвлечь его от приезда. Она была обязана повиноваться приказаниям отца. Он желал, чтобы Сильвербридж был приглашен -- и она приглашала его. Но она так искусно выражала приглашение, что он почувствовал бы желание не приезжать.
   "Это все устроилось по желанию папы", писала она: "и я рада, что ему приятно видеть здесь гостей. Я пригласила Финнов, с которыми, кажется, папа со всем примирился. Разумеется, мистер Ворбёртон будет здесь и, мне кажется, мистер Моретон приедет. Папа думает, что надо заняться охотой. Потом я пригласила леди Мабель и мис Касвери -- все по желанию папаши -- и Бонкассинов. Теперь ты знаешь, будет ли тебе приятен этот кружок. Папа особенно желает, чтобы ты приехал -- по-видимому, для леди Мабели. Я не знаю, что это значит. Может быть, знаешь ты. Так как леди Мабель мне нравится, я надеюсь, что она приедет".
   Конечно, Сильвербридж не бросится в львиную пасть. Когда он услышит, что отец зовет его в Мачинг, для того чтобы он любезничал с одной молодой девицей, он не осмелится приехать, так как обязан ухаживать за другой!
   Но, к великому ужасу Мери, все приглашение были приняты. Мистер и мистрис Финн отдавали себя в распоряжение герцога. Этого Мери ожидала. Бонкассины все приедут. Это значилось в письме Изабеллы, состоявшем из четырех страниц и написанном очень шутливо. Но под подписью было несколько слов -- не шутливых -- которые леди Мери очень хорошо поняла.
   "Желала бы я знать! желала бы я знать!"
   Знал ли герцог о наклонности своего сына, когда приглашал ее? Надо ли, чтобы он узнал во время ее пребывание? И что он скажет, когда узнает?
   То, что Бонкассины приедут, разумелось само собой; но Мери думала, что леди Мабель откажется. Она написала леди Мабели, что Бонкассины приглашены, и думала, что молодой девушке не будет приятно встретиться с своей соперницей в Мачинге. Но приглашение было принято.
   Но главное Мери волновало согласие брата. Он писал: "Разумеется, много будут охотиться, и я считаю себя обязанным распоряжаться этим. Надо не менее четырех охотников -- особенно если в их числе будет Ворбёртон. Я очень люблю Ворбёртона, но мне кажется, он стреляет плохо, чтобы угодить родителю. Желал бы я знать, выпросит ли родитель отпуск для Джеральда на неделю? Он прилежно занимался. А если нет, позволит ли мне привезти кого-нибудь? Спроси родителя и дай мне знать. Я буду 20-го. Желал бы я знать, скажут ли мне, что они все думают о политике. Я уверен, что никто из них так не ненавидит сер-Тимоти, как я. Леди Маб славная, и я рад, что ты ее пригласила. Я не думаю, чтобы она приехала, потому что она любит сидеть заперевшись в Грексе. Мис Бонканссин тоже славная. А если ты успеешь устроить на счет Джеральда, я и тебя назову славной".
   Все это было бы очень хорошо, если бы леди Мери не знала этой тайны. Неужели мис Бонкассин ошибалась? Она опять принуждена была написать, что отец не считает нужным отвлекать Джеральда от занятий, и что четвертым охотником будет Баррингтон Ирл. Потом она прибавила:
   "Леди Мабель Грекс приедет и мис Бонкассин".
   Но на это она ответа не получила.
   Хотя Сильвербридж написал сестре своим обычным небрежным тоном, он много об этом соображал. Три месяца прошли. Он с своей стороны не имел ни малейшей нерешимости. Он сделал ей предложение и теперь решился возобновить его. Если бы Мабель Грекс серьезно взглянула на его намерение, он остался бы верен ей. Он не говорил ни отцу, ни сестре, ни своим друзьям, как предложила ему Изабелла. Он этого не сделает, пока не получит от нее верного ответа. Но относительно своей любви он решился так же упорствовать, как и сестра. Он сам хотел выбрать себе жену. Три месяца прошли и теперь он должен был опять явиться к своей возлюбленной.
   Конечно, неприятно, что Мабель тоже будет там. Он думал, что, узнав о присутствии Изабеллы Бонкассин, она откажется от приглашение. Она, конечно, должна была сделать это. Он так думал, когда писал сестре. Когда потом он узнал, что леди Мабель приедет, он мог только предположить, что она покорилась обстоятельствам.
   

Глава LII.
Мис Бонкассин говорит правду.

   Двадцатого числа все гости собрались в Мачинге. Прежде приехали Бонкассины, но тотчас вслед за ними леди Мабель с мис Касвери. Потом приехали Финны, и с ними Баррингтон Ирль. Лорд Сильвербридж приехал последний. Он приехал с тем поездом, который приходил на станцию в семь часов, и вошел в дом в ту минуту, как его отец вел в столовую мистрис Бонкассин. Он оделся в десять минут и присоединился к обществу, когда кончали рыбу.
    -- Мне ужасно жал, сказал он, бросаясь к отцу: -- но я думал, что поспею.
    -- Надобности ужасаться нет, сказал герцог: -- еще осталось довольно. Но как ты мог надеяться поспеть, когда поезд приходит после семи часов -- я не знаю.
    -- Я часто делал это, сер, сказал Сильвербридж, садясь на пустое место возле Мабели.-- У нас было политическое собрание в Лондоне у сер-Тимоти, и я был обязан присутствовать.
    -- Мы все слышали об этом, сказал Финн.
    -- И знаем хорошо красноречие сер-Тимоти, прибавил Баррингтон Ирль.
    -- Я не стану рассказывать секретов. Я не сомневаюсь, что там присутствовали репортеры, и завтра вы все прочтете в газетах.
   Потом Сильвербридж обратился к своей соседке.
    -- Ну, леди Маб, что вы делали все это время?
    -- А вы что? Подумайте, что было с вами с-тех-пор, как мы были в Килланкодлеме.
    -- Не говорите об этом.
    -- Я полагаю, об этом говорить нельзя.
    -- Хотя в сущности все окончилось очень счастливо. Я освободился от проклятых лошадей, а мой родитель показал, какой он отличный человек. Не думаю, чтобы кто-нибудь во всей Англии поступил так, как он.
    -- Немногие могли бы.
    -- А еще менее захотели бы. Когда утром пришли мне сказать, что лошадь не может бежать, я думал, что у меня разорвется сердце. Семьдесят-тысяч фунтов пропало.
    -- Семьдесят-тысяч фунтов!
    -- И честь и слава выиграть на скачке! и потом сознание, что был так ужасно проведен! Разумеется, я должен был показывать, как-будто не забочусь ни о чем, и отправиться смотреть скачку, с веселым видом и сигарою во рту. Вот что я называю тяжелым делом.
    -- Но вы сделали это?
    -- Старался. Мне хотелось было объяснить вам мое душевное состояние в тот день. Во-первых, надо было достать денег. Хотя они должны были перейти в руки мошенников, все-таки надо было заплатить. Я не знаю, как уживаются ваш отец и Персиваль -- но я чувствовал себя похожим на блудного сына.
    -- Папа совсем не такой.
    -- Я полагаю. Мне хотелось даже повеситься, когда я остался один в тот вечер. А теперь все поправилось.
    -- Я рада, что поправилось все, сказала она, сделав сильное ударение на слове все.
    -- По крайней мере, я покончил с скачками. Чувствовать себя во власти кучи мошенников так ужасно! Я очень любил бедную лошадку. А вы что делали?
    -- Ровно ничего -- и не видала никого. Я поехала в Грекс из Килланкодлема и заперлась там с моим горем.
    -- Каким же это горем?
    -- Каким горем! Что за вопрос? Хотя я люблю Грекс, я не совсем люблю жить одна; и хотя Грекс имеет свое очарование, оно очень грустно. И когда я думаю о положении наших дел, мысли мои не могут быть успокоительны. Ваш отец заплатил за вас семьдесят тысяч. Мой отец позаботился взять у меня менее, чем четверть этой суммы, но в этом заключалось все мое состояние.
    -- Девицам деньги не нужны.
    -- Будто бы? Когда я заглядываю вперед, мне кажется, что наступит время, когда они очень понадобятся мне.
    -- Вы выйдете замуж, сказал он.
   Она обернулась к нему и взглянула прямо ему в лицо таким образом, что он не осмелился обещать ей большего успокоение в этом отношении.
    -- Дела всегда поправляются так или иначе.
    -- Будем надеяться. Только у меня никогда еще не поправлялось ничего. Что делает Френк?
    -- Я не видал его с тех пор как оставил Кромми-Тодди.
    -- А ваша сестра? шепнула она.
    -- Совсем ничего не знаю об этом.
    -- А вы? Я рассказала вам о себе все.
    -- Я теперь думаю только о политике. О моих скачках я вам рассказал. Охота теперь кончилась. До Рождества я поеду к Чильтерну на псовую охоту.
    -- А здесь вы охотиться с собаками не можете?
    -- Я останусь так недолго, что не стоит привозить сюда моих лошадей. Если Тригир поедет со мною в Брек, я могу дать ему лошадь дня два. Но вы наверно больше знаете об его планах чем я. Он был у вас в Грексе.
    -- А вы не были.
    -- Меня не приглашали.
    -- И его.
    -- Так я могу сказать только, что он может пользоваться такою свободою относительно леди Мабели Грекс, на которую я отваживаться не могу, ответил Сильвербридж тихим тоном, но с большим жаром.
    -- Мне кажется вы завидуете его дружбе ко мне. Если бы у вас не было близких людей, которые сочувствовали бы вам, не находили ли бы вы успокоение в обществе родственника, который был бы вам почти так близок как родной брат?
    -- Я не завидую.
    -- Завидуете. Какое право имеете вы вмешиваться в это?
    -- Конечно никакого. И никогда больше не буду.
    -- Не говорите этого, лорд Сильвербридж. Вам надо бы иметь более сострадание ко мне. Вам надо бы выносить от меня все -- зная как я страдаю.
    -- Я вынесу все, сказал он.
    -- Хорошо, хорошо. Я теперь постараюсь поговорить с мистером Ирлем.
   Мис Бонкассин сидела на другой стороне стола, между Монком и Финиасом Финном, и во весь обед, шутя и очень весело, разговаривала о политике. Сильвербридж, войдя в столовую, обошел вокруг стола и пожал руки всем. Но другого приветствия между ним и Изабеллой не было. Да и никакое особенное приветствие возможно не было. Но хотя она была весела, она все-таки не спускала глаз с Сильвербриджа и леди Мабели. Леди Мери сказала, что по ее мнению ее брат влюблен в леди Мабель. Могло ли это быть возможным? В своем отечестве она слышала нелепые рассказы -- рассказы, которые казались ей нелепыми -- о вероломстве лордов и графинь, о низости аристократов, о беззакониях людей высшего сословия в Лондоне. Но отец сказал ей, что куда бы она ни поехала, она найдет людей очень похожими друг на друга. Ей казалось, что ничего не могло быть искреннее признание в любви этого молодого человека. Ни один простой республиканец не мог бы говорить яснее. Но теперь, в эту минуту она не могла сомневаться, что ее обожатель очень короток с этой другой девушкой. Разумеется, он был свободен. Когда она отказалась сказать ему о своей любви, она следовательно предоставила ему свободу. Когда она назначила ему трехмееячный срок, разумеется, он мог поступать как хочет. Но что она должна думать о нем если он держит себя таким образом? И как он мог иметь мужество встретиться с нею в доме своего отца, если имел намерение поступить с нею так? Но она не выказывала ничего, и даже тон ее голоса не изменял ей. Она сказала свою последнюю фразу Монку с такой прелестной улыбкой, что старый холостяк пожалел зачем он не моложе.
   Вечером после обеда была музыка. Узнали, что мис Бонкассин поет божественно, и ей аккомпанировали леди Мабель и леди Мери. Ирль, Ворбёртон и Монк, все не женатые, стояли в восхищении. Но лорд Сильвербридж держался поодаль и заинтересовался описанием мистрис Бонкассин молодых людей и молодых девиц в Соединенных Штатах. Он совсем не говорил с мис Бокассин, только предложил ей хереса с содовой водой, когда она уходила спать. Она отказалась от его вежливости с своей обыкновенной улыбкой, но выказала не более волнение, как если бы встретилась с ним первый раз.
   Он твердо решил как поступить. При первом удобном случае он просто напомнит ей, что три месяца прошли. Но он чувствовал робость говорить с нею в присутствии леди Мабели и своего отца. Он твердо решился сделать это тотчас, но желал бы, чтобы леди Мабели тут не было. В словах своих за обедом, она дала ему понять, что будет для него помехою. Он вспомнил ее взгляд, когда сказал ей, что она выйдет замуж. Она точно будто объявила ему, что мужем ее должен быть он. Этот взгляд относился к изъявлению любви, с которым он когда-то обратился к ней. Разумеется, все это было неприятно. Разумеется, это затрудняло его. Но, тем не менее, он имел намерение возобновить свое предложение мис Бонкассин. Когда он разговаривал с мистрис Бонкассин, он не думал ни о чем другом. Когда он предлагал Изабелле херес, он говорил себе, что найдет удобный случай завтра -- хотя теперь, в эту минуту, он не мог подать ей знак. Она, ложась спать, спрашивала себя, возможно ли подобное вероломство, возможно ли, чтобы он не сказал ей ни слова.
   Весь следующий день, который был воскресенье, он все молчал. Тотчас после завтрака, в понедельник, началась охота, и он не будет в состоянии найти ни одной минуты для того чтобы говорить. Ему казалось, что она с умыслом держит себя поодаль от него. С Мабелью он очутился наедине на несколько минут, но к ним тотчас пришла его сестра с Изабеллой.
    -- Надеюсь, что вы убили целую кучу, сказала мис Бонкассин.
    -- Все мы порядочно настреляли.
    -- Какая это странная забава совершать такое избиение! Но конечно верно так и следует.
    -- Так и следует, сказал лорд Сильвербридж.
   И больше ничего не было говорено.
   На следующее утро он оделся, чтобы итти на охоту и не пошел. Он слышал, сказал он, что по соседству продается молодая лошадь, и послал сказать, чтобы ее привели к нему. И теперь удобный случай он нашел.
    -- Пойдемте поиграть в бильярд, сказал он Изабелле, когда три девушки с другими дамами сидели в гостиной.
   Изабелла очень медленно встала с своего места и очень медленно пошла к двери. Потом она оглянулась, как бы ожидая, что другие пойдут за нею. Никто не пошел. Мери чувствовала, что должна итти, но зная то, что она знала, не посмела. И какую пользу могла бы она принести, помешав им? Леди Мабель хотела бы пойти; но также не посмела. Конечно если бы не было особенной причины, то это было бы довольно легко. Когда двое идут играть в бильярд, разумеется третий может итти с ними. Но леди Мабель чувствовала, что не может тронуться с места. Мистрис Финн, мистрис Бонкассин и мис Касвери тоже были в комнате, но никто не пошевелился. Сильвербридж скоро прошел переднюю, а Изабелла Бонкассин шла за ним очень медленно. Когда она вошла в бильярдную, Сильвербридж стоял с кием в руке. Он тотчас затворил дверь, подошел к Изабелле, опустил кий на пол и только сказал:
    -- Ну-с?
    -- Что это значит?
    -- Три месяца прошли.
    -- Конечно они прошли.
    -- И я был образец терпение.
    -- Может быть ваше терпение замечательнее вашего постоянства. Не пользуется ли теперь превосходством леди Мабель Грекс?
    -- Что вы хотите этим сказать? Зачем вы спрашиваете об этом? Вы велели мне ждать три месяца, я ждал, и вот теперь явился.
    -- Как вы... откровенны.
    -- Разве это нехорошо?
    -- Я думала, что поступаю откровенно -- но вы превзошли меня. Да, три месяца прошли, А теперь что вы мне скажете?
   Он положил свой кий и протянул обе руки, как будто хотел прижать ее к своему сердцу.
    -- Нет, нет; не это, сказала она, смеясь,-- Но если вы будете говорить, я выслушаю вас.
    -- Вы знаете что я сказал прежде... Полюбите вы меня, Изабелла?
    -- И вы знаете, что я сказала прежде. Знают ли, что вы любите меня? Знают ли это ваш отец и ваша сестра? Зачем пригласили меня сюда?
    -- Никто не знает. Но скажите, что вы любите меня, и все узнают это тотчас. Да; это знает одна особа. Вы зачем упомянули о леди Мабели? Она знает это.
    -- Вы сказали ей?
    -- Да. Я опять ездил в Килланкодлем после вашего отъезда, и тогда сказал ей.
    -- Но зачем же ей? Послушайте, лорд Сильвербридж. Вы чистосердечны со мною и я буду чистосердечна с вами. Вы сказали леди Мабели; а я сказала леди Мери.
    -- Моей сестре?
    -- Да, вашей сестре. И я уверена что она не одобряет этого. Она этого не сказала; но я уверена. Потом она рассказала мне кое что.
    -- Что она вам рассказала?
    -- Разве вы не имели намерение предложить вашу руку леди Мабели Грекс?
    -- Мери сказала вам это?
    -- Вы должны отвечать на мой вопрос, лорд Сильвербридж. Конечно я имею право спрашивать об этом.
   Она стояла и ждала его ответа, держась поодаль от него, как будто боялась, что он устремится на нее.
    -- Зачем вы не отвечаете? Была причина это думать?
    -- Да; была.
    -- Была!
    -- Я думал об этом -- сам себя не понимая -- прежде чем увидел вас. Вы узнаете все, если только скажете, что любите меня.
    -- Мне было бы приятно прежде это узнать.
    -- Вы знаете все -- почти. Я вам сказал, что она знает о чем я говорил с вами в Килланкодлеме. Разве этого не достаточно?
    -- И она одобряет?
    -- Какое это имеет отношение? Леди Мабель мой друг а не опекунша.
    -- Имела ли она право ожидать, что сделается вашей женой?
    -- Никакого. Зачем вы спрашиваете об этом? Любите вы меня? Послушайте, Изабелла; скажите, что вы любите меня. Назовете вы меня тщеславным, если я скажу, что почти думаю это? Вы не можете сомневаться в моей любви -- теперь.
    -- Не могу -- теперь.
    -- Не должны. Почему же вам не быть откровенной со мною? Если вы ненавидите меня, скажите -- но если любите...
    -- Я вас не ненавижу, лорд Сильвербридж.
    -- И только?
    -- Вы спрашивали меня об этом.
    -- Но любите ли вы меня? Право я думал, что вы поступите честнее и откровеннее.
   Она бросила свой шутливый тон и отвечала серьезно.
    -- Я думала, что поступила с вами честно и откровенно. Когда я увидала в Килланкодлеме, что вы имеете серьезное намерение...
    -- Зачем вы сомневались во мне?
    -- Когда я почувствовала, что ваше намерение серьезно, тогда и я должна была отнестись серьезно к вам. Я так много думала об этом, что не спала почти всю ночь. Сказать вам о чем я думала?
    -- Скажите мне то, что мне приятно будет услыхать.
    -- Я скажу вам правду. "Возможно ли", говорила я себе: "что бы такой человек желал иметь меня своей женой; он англичанин, очень знатный и чрезвычайно богатый, и такой человек, которого полюбит всякая девушка на свете?"
    -- Полноте! воскликнул он.
    -- Вот что я говорила себе.
   Она замолчала, и взглянув на нее, он увидал, что на глазах ее сверкают слезы.
    -- Такой человек, которого всякая девушка должна полюбить, когда он будет искать ее любви, потому что он такой милый, такой добрый и такой приятный.
    -- Вы насмехаетесь.
    -- Потом я продолжала задавать себе вопросы. Возможно ли, чтобы я, которую все его друзья будут считать ничто жеством, я, американка, с простонародной кровью в жилах, чтобы я сделалась его женой? Я сказала себе, что это невозможно. Это не согласовалось с приличием. Все герцоги в Англии восстанут против этого, а главное тот герцог, согласие которого необходимо.
    -- Зачем ему восставать?
    -- Вы знаете, что он восстанет. Но я буду продолжать рассказывать вам о себе. Когда я решила это в моих мыслях, я плакала до тех пор, пока не заснула. Это была мечта. Я встретилась с человеком, соединяющим в себе все, что я считала в мужчине достойным любви...
    -- Изабелла!
    -- А по своим внешним обстоятельством, он на столько был выше моих мыслей, сколько небо выше земли. И он шепнул мне нежные, любящие, небесные слова. Нет, нет, не дотрогивайтесь до меня, но слушайте меня. Во сне я могла быть опять счастлива и не видала преград. Но когда я проснулась, я решилась. "Если он опять обратится ко мне", сказала я себе; "я скажу ему, что он будет моим небом на земле, если... если... если недоброжелательство его друзей не сделает это небо адом для обоих вас". Я всего этого вам не говорила.
    -- Вы не говорили мне ничего кроме того, чтобы я обратился к вам опять чрез три месяца.
    -- Я сказала больше. Я велела вам спросить вашего отца. Теперь вы обратились ко мне опять. Вы не можете понять опасений и сомнений девушки. Я думала, что вы может быть не обратитесь. Когда я увидала, что вы шепчетесь с этой знатной красавицей и вспомнила кто я сама, я подумала, что вы не обратитесь.
    -- Стало быть вы любите меня?
    -- Люблю вас! О, дорогой мой... Нет, нет, нет, сказала она, удаляясь от него за угол бильярда: -- вы спрашиваете люблю ли я вас. Вы имеете право знать правду. Я люблю вас так, как мне кажется мужчина должен желать быть любимым любимой девушкой. Вы встретились со мною и поглотили меня всю, и сделали меня своей собственностью. Но я не выйду за вас, если меня отвергнут ваши друзья. Нет; между нами не будет ни одного поцелуя, прежде чем я не узнаю, что не буду отвергнута.
    -- Могу я говорить с вашим отцом?
    -- Для чего? Я не говорила ни с отцом, ни с матерью, потому что это должно зависеть от вашего отца. Лорд Сильвербридж, если он скажет мне, что я буду его дочерью, я сделаюсь вашей женой -- а с какой радостью, с какою преданностью! Если это не может быть, тогда расстанемся тотчас. Я возвращусь на мою родину и буду молить Бога, чтобы современем все могло быть забыто.
   Она пошла к двери, оставив его прикованным к тому месту, на котором она стояла. Но уходя, она обратилась к нему с маленькой просьбой.
    -- Не откладывайте моей участи, это для меня составляет все.
   Он остался один в бильярдной.
   

Глава LIII.
Я буду горда как королева.

   Следующие два дня охота продолжалась без всякой помехи от любви. Любовь вообще не преуспевала. Бедную леди Мери ничто не утешало. Если бы она видела письмо, которое ее возлюбленный написал к ее отцу, утешение было бы, если не полное, то все-таки очень большое. Мери повторяла себе безпрестанно, что она уверена в Тригире; но ей было тяжело, что она не имела возможности удостовериться, что ее уверенность основательна. Если бы она знала, что Тригир писал, хотя даже не видала бы ни слова из его письма, это утешило бы ее; но она ничего не слыхала о письме. В июне она видела Тригира случайно на несколько минут в гостиной леди Мабели. После того она ничего не слыхала о нем и от него. После того прошло более пяти месяцев. Что ей было в ее любви -- что ей было в ее жизни, если все будет продолжаться так? Как она будет это переносить? Думая обо всем этом, она решилась -- почти решилась -- смело пойти к отцу и просить его отдать ее ее возлюбленному.
   Ее брат, хотя более счастливый -- как он мог не чувствовать себя счастливым после слов Изабеллы -- все-таки чувствовал очень серьезно свои затруднение. Она очень твердо объявила, что уедет и оставит его совсем, если герцог не захочет принять ее. Он знал, что герцог не захочет. Герцог, который, конечно, был не мастер устраивать браки, что, по-видимому, выпало ему на долю после смерти его жены, показывал разными маленькими признаками свое нетерпение, чтобы его сын и наследник устроил свои дела с леди Мабелью. Эти признаки были очевидны для Мери -- неприятно очевидны для Сильвербриджа -- и даже к несчастию очевидны для самой леди Мабели. Они были очевидны и для мистрис Финн, которая была на столько умна, что приметила наклонность молодого наследника к другой; и постепенно они сделались очевидны для Изабеллы Бонкассин. Хозяин был вежлив ко всем гостям. Он сам их выбрал и всеми силами старался всем им угождать, но двум оказывал он особенное внимание -- мис Бонкассин и леди Мабели. Когда он гулял, разговаривал и рассуждал с свойственной ему оригинальностью с американской красавицей, объясняя ей политические и общественные дела, так что даже уговорил ее прочитать его памфлет о десятичной монетной системе, он все делал неловкие усилия свести Сильвербриджа с леди Мабелью. Обе девушки это видели и знали, что они соперницы, и в каком отношении находились и она и другая. Но ни одна не была довольна своими преимуществами. Изабелла не хотела взять приза без согласия герцога, а Мабель не могла без согласия главного лица.
    -- Если вы желаете выйти за английского герцога, сказала она однажды Изабелле в гневе, который была не в состоянии обуздать: -- вот вам сам герцог. Я никогда не видала человека более влюбленного.
    -- Но я не желаю выходить за английского герцога, ответила Изабелла: -- и жалею о всякой девушке, которая, выходя замуж, имеет в виду что-нибудь другое, кроме желание заплатить любовью за любовь?
   Во все это время отец не подозревал настоящего положение мыслей своего сына. Он был слишком простодушен, чтобы считать возможным, что намерение, о котором Сильвербридж говорил ему, когда они вместе шли из Бергардена, уже рассеялось как дым. Ему не хотелось спросить, почему дело не решено. Он думал, что молодые люди бывают иногда застенчивы, молодые девушки не всегда готовы подать сейчас надежду. Но когда он увидал их вместе, он заключил, что дело идет на лад. Это мнение, однако, он оставил при себе.
   В те три или четыре дня, которые последовали за сценой в бильярдной, Изабелла держала себя поодаль от своего жениха. Она объяснила ему свои желание и предоставила ему исполнить их. Каждый день наблюдала она за тем, что вокруг нее происходило, и знала, что он еще не делал этого. Она была уверена, что это не могло быть сделано, когда герцог объяснял ей красоту десятичной системы и распространялся об ужасах двенадцати пенни, двенадцати дюймов и двенадцати унций! Он не мог знать, что она стремится к чести сделаться его невесткой, когда раскрывал ей таинства Палаты Лордов, и объяснял каким образом в то время когда он член в одной Палате, его сын должен заседать в другой; каким образом вельможа может быть коммонером, и пер одной части страны может занимать место представителя местечка в другой части. Она была способная ученица. Если бы вопрос шел о женитьбе на ней всякого другого молодого человека, герцог, вероятно, нашел бы, что ни один молодой человек не мог выбрать лучше жену.
   Сильвербридж был недоволен собой. Самое величайшее несчастие состояло в том, что леди Мабель была тут. Пока она была на глазах его отца, он не знал, как сказать ему о своих изменившихся желаниях. Время-от-времени она говорила ему несколько слов, выражавших ее чувства относительно нелепости его страсти.
    -- Не знаю, кто больше нравится, мис Бонкассин, вы, или ваш отец, сказала она.
   Но на это и на другие подобные фразы он не отвечал. Она вырвала от него его тайну в Килланкодлеме и могла пользоваться ею против него, если хотела. В настоящем расположении духа он не имел наклонности шутить с нею об этом.
   На второе воскресенье -- Бонкассины должны были возвратиться в Лондон, во вторник -- он очутился один с отцом Изабеллы. Американца, но его просьбе, повели смотреть конюшни; его провожали Сильвербридж, Ворбёртон, Изабелла и леди Мери. Когда вошли в парк, общество разделилось, и Сильвербридж остался один с Бонкассином. Тогда ему пришло в голову, что влюбленный молодой человек должен обратиться не к своему отцу, а к отцу девицы. Почему же ему не поступить так, как другие? Конечно, Изабелла настаивала на другом, но в настоящую минуту ему невозможно было исполнить желание Изабеллы. В эту минуту, без малейшего размышление, он решился сказать все отцу Изабеллы.
    -- Я очень рад, что мы с вами одни, мистер Бонкассин, сказал он.
   Бонкассин поклонился и выказал себя готовым слушать. Хотя многие в Мачниге видели все происходившее, Бонкассин ничего не видал,
    -- Не знаю, известно ли вам то, что я скажу.
    -- Не могу сказать, милорд. Но что бы это ни было, я уверен, что услышу с удовольствием.
    -- Я желаю жениться на вашей дочери, сказал Сильвербридж.
   Изабелла сказала ему, что он откровенен, и он, действительно, еще не научился употреблять те предисловия, которые так любят люди вообще. Бонкассин остановился неподвижен и, вне себя от волнение, даже снял шляпу.
    -- Я должен просить на это вашего позволение.
    -- Вы желаете жениться на моей дочери!
    -- Да. Вот что я вам хотел сказать.
    -- Она знает о вашем намерении?
    -- Знает. Мне кажется, я могу сказать, что если других препятствий не будет, она согласится.
    -- А отец ваш -- герцог?
    -- Он еще ничего не знает.
    -- Право, это удивляет меня. Я боюсь, что вы недостаточно обдумали.
    -- Я об этом думал три месяца, сказал лорд Сильвербридж.
    -- Брак вещь очень серьезная.
    -- Разумеется.
    -- И вообще все любят жениться на равных им.
    -- Этого я не знаю. Не думаю, чтобы это много значило. Часто нельзя знать, кто нам равен.
    -- Это совершенно справедливо. Если бы я говорил с вами или вашим отцом теоретически, я, может быть, не согласился бы, что ваше звание и богатство дают превосходство вам. Я мог бы стоять за мое равенство с самым знатным британцем -- как и следует истинному республиканцу.
    -- Я именно это и хотел сказать.
    -- Но когда вопрос переносится на практическую точку -- а когда вопрос идет о нашей жизни, нашем счастии, о том? как мы сами поступить должны, тогда, зная, каковы должны быть чувства аристократии в такой стране, я готов согласиться, что ваш отец будет иметь право восстать против брака своего сына и моей дочери, как я восстал бы против брака моей дочери с сыном какого-нибудь ремесленника в нашем родном городе.
    -- Он не был бы джентльмен, сказал Сильвербридж.
    -- Я не совсем понимаю значение этого слова.
    -- А я понимаю, с уверенностью сказал Сильвербридж.
    -- Но вы не можете определить. Если человек хорошо воспитан и может жить в хорошем доме, может быть, вы назовете его джентльменом. Но есть много таких джентльменов, с которыми ваш отец не пожелает вступить в такую тесную связь, как намереваетесь вы.
    -- Но не могу ли я получить ваше согласие?
   Бонкассин опять снял свою шляпу и шел задумчиво.
    -- Надеюсь, что вы ничего не имеете лично против меня.
    -- Любезный лорд, ваш отец был со мною необыкновенно вежлив; неужели я должен за его вежливость навлечь на него большие неприятности?
    -- Он кажется очень расположен к мис Бонкассин.
    -- А продолжится ли его расположение, когда он услышит об этом? Что говорит Изабелла?
    -- Разумеется, она говорит то же самое, что вы.
    -- Конечно, из приличие она не может сказать ничего другого.
    -- Мне кажется... что это было бы ей приятно.
    -- Приятно сделаться вашей женой!
    -- Да. Если все устроится, мне кажется она согласится.
    -- Конечно, она согласится -- если устроится все. Почему не согласиться ей? Не будьте к ней слишком жестоки, лорд Сильвербридж. Вы, говорите, что любите ее.
    -- Право, люблю.
    -- Подумайте же, в какое положение вы ставите ее. Вы стараетесь пленит ее сердце.
   Услышав это, Сильвербридж сказал себе, что никаких стараний, в этом отношении не требуется более.
    -- Может быть, вы уже и пленили ее. А между тем она может чувствовать, что не может сделаться вашей женой. Она, может быть, говорит себе, что предлагаемое ей так велико, что она не знает, как от этого отказаться, и в то же время не может принять этого, не опозорив себя. Вы не захотите поставить в такое положение ту, которую любите?
    -- Что касается позора, это... это вздор. Прошу у вас прощение, мистер Бонкассин.
    -- А разве это будет не позор, если, когда она сделается вашей женой, ее не примут в ее новый круг?
    -- Об этом не может быть и речи.
    -- Если ваш отец не захочет принять ее, разве другие не последуют его примеру?
    -- Вы не знаете моего отца.
    -- Вы, кажется, должны знать его настолько, чтобы бояться его несогласия.
    -- Да, это правда.
    -- Что же еще более надо мне знать?
    -- Когда она сделается моей женой, он не отвергнет ее. Он самый добрый и любящий человек на свете.
    -- И поэтому вы хотите так его терзать? Нет, милорд, я не вижу, как мне справиться со всеми этими затруднениями. Вы можете говорить ему, что хотите о ваших желаниях. Но вы не должны говорить ему, что имеете мое согласие.
   В этот вечер все было пересказано мистрис Бонкассин, и вся семья рассуждала об этом. Изабелла откровенно объяснила им свои чувства, и хотя, говоря с Сильвербриджем, выразила то же самое, что впоследствии ее отец, но в семейном совещании взяла сторону своего возлюбленного.
    -- Это все очень хорошо, батюшка, сказала она: -- я тоже говорила ему сама. Но если у него достанет твердости, я не брошу его, вопреки всем английским герцогам. Я не останусь здесь, чтобы на меня указывали пальцами. Я вернусь домой. Если он поедет со мною, тогда я постараюсь забыть его звание. Если он любит меня серьезно, я не огорчу его из угождение его отцу.
   На это ни мистер, ни мистрис Бодкассип не могли придумать приличного возражение, Добрая и милая мистрис Бонкассин не видела причины почему молодые люди, любившие друг друга, не могли обвенчаться тотчас! Герцоги и герцогини для нее не значили ничего. Если они не могут быть счастливы в Англии, пусть поедут в Нью-Йорк. Она не понимала, чтобы кто-нибудь мог быть выше ее дочери. Не думали ли, что мистер Бонкассин скоро будет президентом? А чем же президент Соединенных Штатов хуже английской королевы?
   Лорд Сильвербридж, расставшись с Бонкассином, один бродил по парку. Король Кофетуа женился на дочери нищего. Вероятно, у короля Кофетуа не было отца; и нищий, вероятно, не имел высоких идей. Но теперь разница была гораздо больше. Он намеревался настаивать, думая, что когда женится, то отец простит. Его отец всегда прощал. Но чем более он думал об этом, тем невозможнее казалось ему просить согласия отца в настоящую минуту. Присутствие леди Мабели в доме было непреодолимым препятствием. Он думал, что мог бы это сделать, если бы находился с ним вдвоем. Он должен был приготовиться к сопротивлению, во всяком случае на несколько дней, и это лишит отца его возможности заниматься как следует с гостями.
   Но так как он не мог объявить о своих желаниях отцу, и таким образом не исполнял просьбы Изабеллы, то он должен был объяснить ей затруднение. Он уже чувствовал, что она будет презирать его за трусость -- что не увидит его затруднений и не поймет, что он может испортить дело поспешностью. Потом он стал соображать не может ли сделать уговор с отцом. Что если он согласится перейти в либеральную партию, если ему позволят жениться на любимой девушке? Насколько он понимал свои политические чувства, он был бы не прочь от подобной перемены. Он знал наверно только то, что должен объяснить все это мис Бонкассин до ее отъезда.
   Теперь ему было нетрудно выбрать случай. Она также беспокоилась и готова была сознаться в своем беспокойстве. После того, что произошло между ними, она не желала притворно показывать, что это неважно для нее. Она сказала ему, что это составляет для нее все, и просила его дать ей знать об ее участи как можно скорее. В последний понедельник утром, они вместе были в парке, и леди Мабель, гулявшая с мистрис Финн, видела как оди прошли в калитку, которая вела из сада к развалинам Приората.
    -- Это все не значит ничего, сказала Мабель своей спутнице, засмеявшись.
    -- Если так, я жалею о молодой девушке, сказала мистрис Финн.
    -- Разве вы думаете, что всегда следует жалеть только о девушках? Конечно, молодым девушкам вообще приходится плохо. А слыхали вы о молодом человеке, который всегда подкатывал камень на верх горы, а камень всегда сваливался на него?
    -- Этот молодой человек, я думаю, никогда не имел успеха, сказала мистрис Финн.-- А молодым девицам, кажется, удается иногда.
   Между тем, Изабелла и Сильвербридж гуляли между развалинами.
    -- Здесь прежде хоронили Паллизеров, сказал он.
    -- В самом деле? И венчали вероятно.
    -- Должно быть. У них, конечно, был свой собственный пастор, что было очень удобно. Вот эта безногая статуя представляет сер-Гая. Говорят он увез полдюжины богатых невест. Желал бы, чтобы и теперь это было так легко.
    -- Никто не убежал бы со много. Я не пустилась бы: в такой путь иначе, как одинаковым шагом -- нога в ногу.
   Вдруг она схватила его за руку и выставила одну ногу.
    -- Вы готовы?
    -- Очень рад.
    -- Но готовы ли вы итти прямо в церковь при всех? Не к частному капеллану, как тот, которым распоряжался сер-Гай, чтобы брак был публичный, при всех.
    -- Я желал бы отправиться сию минуту.
    -- Но мы ведь не можем?
    -- Нет, моя дорогая. Многое надо устроить.
    -- А что вы устроили с тех пор, как говорили со мной?
    -- Я сказал все вашему отцу.
    -- Да; я это знаю. Что же за польза в этом? Мой отец не герцог Омниум. Никто не предполагал, что он не согласится.
    -- Однако, он не соглашается, сказал Сильвербридж.
    -- Да, по такой же причине, как и я, он не хочет, чтобы его дочь прокрадывалась в щель. Но с вашим отцом вы не осмелились говорить.
   Тогда он рассказал все, как умел. Он не боялся отца, но не находил удобным это время.
    -- Он желает, чтобы вы женились на леди Мабели Грекс, сказала она.
   Он кивнул головой.
    -- И вы женитесь на ней.
    -- Никогда. Может быть женился бы, если бы не увидал вас, и если бы она желала сама. Но теперь я не могу -- никогда, никогда.
   Она было отдернула от него свою руку, но теперь опять подала ему, чтобы он мог чувствовать пожатие ее пальцев.
    -- Скажите, что вы верите мне.
    -- Верю.
    -- Вы знаете, что я люблю вас.
    -- Думаю и надеюсь. Если вы не любите, я буду несчастна.
    -- Люблю всем сердцем.
    -- Тогда я буду горда как королева. Вы скоро скажете ему.
    -- Как только вы уедете; а потом поеду в Лондон. Что же проститься нам теперь?
    -- Прощайте, мой дорогой, шепнула она.
    -- Вы дадите мне один поцелуй?
   Она оглянулась посмотреть не смотрит ли кто на них. Но потом она передумала.
    -- Нет, сказала она.-- Это безделица и сама по себе не значит ничего. Но я дала себе некоторые обещание и вам не надо заставлять меня нарушать их. Вы также дороги мне как и я вам, но поцелуев не должно быть, пока я не узнаю буду ли вашей женой. Теперь ведите меня назад.
   

Глава LIV.
Я не думаю, чтобы она была змея.

   На следующий день, во вторник, Бонкассины уехали, и из гостей остались только мистрис Финн и леди Мабель Грекс, разумеется, с мис Касвери. Герцог просил мистрис Финн и леди Мабель остаться, первую, чтобы показать свое раскаяние в несправедливости оказанной ей, а последнюю в надежде, что дело решится когда разъедутся гости. С Мабелью он ясно не выражался. Он чувствовал, что узнал о намерении своего сына таким образом, что не мог позволить себе это. Но он говорил таким образом, что леди Мабель могла догадаться об его желании. Он не стал бы говорить ей о своей уверенности, что Сильвербридж не будет более держать скаковых лошадей, и покончил с пари, как он теперь будет интересоваться Палатой Общин, если бы не думал, что она особенно интересуется молодым человеком. Потом он говорил о лондонском доме. Он тотчас передаст его Сильвербриджу, как только Сильвербридж женится. А вот Гетерулский замок только наносит хлопоты. Он всегда это находил, но все-таки проводил в нем месяц каждый год. Его дядя всегда жил там две недели на Рождество. Когда Сильвербридж женится, он будет обязан делать тоже самое. Гетерум был белый слон в семье и на Сильвербриджа должна быть возложена часть хлопот. Он не знал, что говоря таким образом, предлагает своего сына в мужья леди Мабели, но она понимала это, так как если бы это было выражено словами.
   Но она знала также и мысли сына. Он сам высказал ей их. "Разумеется, я люблю ее больше всего", сказал он. Услышав это, она так была поражена, что заплакала с отчаяние, заплакала при нем. Она высказала ему свою тайну -- выказала, что имела намерение сделаться его женой, а он отверг ее! Стыд, горе, разочарование овладели ею. И не могла она не помнить, что была минута, когда она могла завладеть им одним словом. Один взгляд сделал бы. это; прикосновение пальцев в то утро. Она знала тогда, что он имеет серьезное намерение, что он только ждет поощрение. Она не подала его, потому что не желала слишком жадно ухватиться за добычу -- а теперь добыча ускользнула! Она сказала, что пощадила его, но тогда она могла позволять себе шутки, думая, что он непременно вернется к ней.
   Она начала свою жизнь в свете гибельной ошибкой! Когда она была очень молода, почти, но не совсем ребенок, она отдала всю свою любовь человеку, за которого ей невозможно было выйти замуж. Он предлагал трудиться для нее, обещал сглаживать всеми силами шероховатости и жесткие камни под ее ногами. Но она, как ни была молода, чувствовала, что и он и она принадлежали к такому сословию, которое не может терпеливо переносись бедность. Нужда в деньгах, необходимость в роскошной жизни сделались для нее очевидны с самого детства. Она это видела и сознавалась в этом и сказала ему с преждевременным благоразумием, что предлагаемое им будет безумством для них обоих. Она не скрывала своей любви, но сказала ему, что они оба должны стараться полюбить других. Он это сделал слишком охотно! Она мечтала о другой любви, которая вытеснит первую и все-таки оставит в ней воспоминание о ее первой страсти. Потом этот мальчик встретился с нею! С ним всякое честолюбие могло быть удовлетворено. Она желала высокого звание и большого богатства. С ним она могла иметь все это. Потом также хотя осталось бы воспоминание о первой страсти, она могла бы другим образом полюбить этого юношу. Он был приятен ей и любезен с нею; и она говорила себе, что если бы это громадное богатство досталось ей, она вполне загладит прошлый роман преданностью своей жизни. Чаша была у нее под рукою, но она не взяла ее. Ее счастие, торжество, успех были пред нею, а она шутила своим счастием. В один день он был у ее ног, а на другой бросился к ногам другой. Он даже осмелился сказать ей этой -- сказать, что "разумеется эту американку он любит больше всего"!
   Безпрестапно спрашивала она себя после того, неужели надежды нет. Хотя он любил другую больше всего, она все-таки возьмет его, если возможно. Когда пришло приглашение герцога, она не хотела пропустить возможности на успех. Она сказала ему, что наследнику герцога Омниума невозможно жениться на американке. Все его родные, все друзья, весь свет будут против него. Потом он был так молод, и она думала, что им управлять легко. Он был достоин любви и к любви наклонен; но его любовь не могла быть никогда сильна, а то он не переменился бы так легко.
   Она, не колеблясь, признавалась себе, что эта американка очень мила. Но и она также была красавица. Она также славилась грацией, миловидностью, и женским изящным очарованием. Она знала все это, но ей также было известно, что ее очарование были не так блестящи, как ее соперницы. Она не могла улыбаться, смеяться и бросать искры блеска вокруг, как американка. Мис Бонкассин могла делать грациозно даже неловкости! Когда она делала вид, что идет церемонно венчаться, нога в ногу с женихом, приподняв подбородок кверху, и подбоченившись, Сильвербридж пылал от восторга. Леди Мабель понимала это все. Американку надо удалить от молодого человека и тогда предпринять борьбу.
   Не долго пробыла Мабель в Мачинге, как узнала, что имеет многое в свою пользу. Она приметила, что герцог не подозревает ничего, и что он сильно расположен в ее пользу. Она все это разобрала в уме. Должно быть, отец с сыном объяснялись, когда сын почти сделал ей предложение. Не раз собиралась она откровенно поговорить с герцогом, пересказать ему все, что Сильвербридж сказал ей, и просить помощи отца против этой соперницы. Но она не могла придумать какими словами начать. И притом не будет ли он презирать ее, и презирая отвергнет, если, она выкажет желание выйти за человека, который отдал свое сердце другой женщине? И поэтому, когда герцог просил ее остаться после отъезда других гостей, она решила, что лучше выждать время. Герцог, когда она согласилась, поцеловал ей руку, и она поняла, что эта любезность назначалась его невестке.
   Во всем этом она сообщала половину своих мыслей своему старому другу мис Касвери.
    -- Эта девушка, наконец, уехала, сказала она мис Кас.
    -- Я боюсь, что она оставила после себя свое очарование.
    -- Разумеется. Яд змеи отравляет всю кровь; но все-таки бедное ужаленное существо умирает не всегда.
    -- Я не думаю, чтобы она была змея.
    -- Не читайте нравоучений, Кас. По моему она змея. У нее есть свое оружие и, конечно, она пользуется им. Если мне хочется сделаться герцогиней Омниум, почему же не хотеть и ей?
    -- Я терпеть не могу, когда вы говорите о себе таким образом.
    -- Потому что в вас остались еще привычки старой школы и вы любите условную ложь. Этот молодой человек сватался за меня. Разумеется я имела намерение выйти за него, но не приняла его предложение. Вдруг является внучка этого каторжника.
    -- Не каторжника!
    -- Вы знаете, что я хочу сказать. Это все равно, как будто он был каторжник. Я могу взять на себя сказать, что если бы свет узнал о браке старшего сына герцога Омниума с дочерью графа Грекса, свет остался бы доволен. Каждая незамужняя дочь каждого пера в Англии позавидовала бы мне.
    -- Конечно, душа моя.
    -- Но, что будут думать о внучке каторжника?
    -- Вы не предполагаете, что я одобряю это; но мне кажется, что в нынешнее время молодые люди поступают, как хотят.
    -- И он поступит, как хочет, но его надо заставить предпочесть меня.
   Мис Касвери она сказала все это, но не открыла никакого плана. Бонкассины только что уехали на станцию, а Сильвербридж ушел на охоту. Если что-нибудь могло быть устроено в Мачинге, то это надо бы сделать тотчас, потому что Сильвербридж скоро уедет. Леди Мабель не знала, что он остался только для того, чтобы "объясниться с родителем".
   Она старалась придумать, какой-нибудь план, но когда настал вечер, она еще ничего не решила. На четверть часа, когда закатывалось солнце герцог пришел к ней в сад и заговорил с нею яснее прежнего.
    -- Вернулся Сильвербридж?. спросил он.
    -- Я не видала его.
    -- Надеюсь, что вы с Мери хорошо сошлись.
    -- Думаю, герцог, и была бы уверена в этом, если бы мы чаще виделись.
    -- Искренно надеюсь, что вы будете часто с нею. Я так желаю, чтобы у Мери была сестра. И нет никого, кого мне было бы приятнее, чтобы Мери так называла, как вас.
   Мог ли он говорит яснее?
   Все дамы были в гостиной, когда Сильвербридж явился немножко поздно.
    -- Где отец? спросил он сестру.
    -- Кажется одевается. Что случилось?
    -- Мне нужно видеть его. Я завтра должен ехать в Корнвельс.
    -- В Корнвельс! сказала мис Касвери.
    -- Зачем в Корнвельс? спросила леди Мабель.
   Но Мери, соединяя Корнвельс с Тригиром промолчала.
    -- Теперь не могу объяснять всего, но я должен ехать завтра утром.
   Он пошел в кабинет отца, и найдя там герцога, объяснил причину своего отъезда. Депутат от Польпенно умер и на его место пригласили Френка Тригира. Френк написал к своему другу, чтобы он приехал помочь ему в борьбе.
    -- Несколько лет тому назад депутатами от Польпенно всегда были Тригиры, сказал Сильвербридж.
    -- Но он младший сын.
    -- Я ничего не знаю об этом, сказал Сильвербридж: но так как он зовет меня, я должен ехать.
   Герцог не был способен легко относиться к обязанностям политической дружбы и не возражал.
    -- Я желаю, сказал он: -- чтобы ты до отъезда решил что-нибудь с Мабелью.
   Молодой человек стоял в темной комнате, пораженный изумлением. Теперь, конечно, было не время объяснять все отцу.
    -- Я очень этого желаю, и тебе должно быть приятно, что я вполне одобряю твой выбор.
   Все это было давным-давно -- в прошлом июне; до праздника мистрис Монтакют-Джонс, до дождя в Меденгеде, до светлых дней в Килланкодлеме, до того, как он узнал все очарование мис Бонкассин!
    -- Теперь нет время для этого, сказал он малодушно.
    -- Я думал, что так как вы здесь вместе...
    -- Я теперь должен одеваться, сер; но я скажу вам все, когда вернусь из Корнвельса. Я приеду прямо в Мачинг и все объясню.
   Он ускользнул.
   Леди Мабели было ясно, что теперь нет удобного случая для какого бы то ни было плана. Надо отложить до окончание корнвельского дела. Может быть это и лучше. Она думала обратиться к нему самому, сказать о желаниях его отца, о своей любви к нему, о позволении, которое он сам дал ей любить его и о положительной невозможности женитьбы на американке. Она думала, что может это сделать с некоторым успехом. Но этого нельзя было сделать в самый день отъезда американки.
   Вечером объяснилось, что он едет помогать Френку Тригиру собирать голоса. Об этом говорили не прямо, потому что упоминать о Френке Тригире было нельзя. Но все это знали и это дало возможность леди Мабели сказать несколько слов Сильвербриджу не при всех.
    -- Я так рада, что вы едете к нему, шепнула она.
    -- Я, разумеется, еду, когда он зовет меня. Не знаю, могу ли быть ему полезен.
    -- Чрезвычайно. Ваше имя много сделает. Для него так важно попасть в Парламент. А когда же мы увидимся? прибавила она.
    -- Явлюсь когда-нибудь, ответил он, подавая ей руку на прощанье.
   На следующее утро герцог предложил леди Мабели остаться в Мачинге еще на две недели, и даже на месяц, если возможно. Леди Мабель, отец которой был еще за границей, была не прочь принять приглашение.
   

Глава LV.
Польпенно.

   Польвеннинг, поместье Тригира, отца Френка, было возле городка Польпенно -- так близко, что ворота парка отворялись в городок. Как сказал Сильвербридж своему отцу, много Тригиров были депутатами от городка. Потом были перемены и посторонние втерлись за свои деньги. Когда теперь случилась вакансия, к сквайру Тригиру явилась депутация и просила его. Депутация ручалась, что издержки не превысят некоторой весьма ограниченной суммы. Мистер Тригир не имел этого честолюбия для себя. Его старший сын был за границей и вовсе не годился в члены Парламента. После больших рассуждений в семье, пригласили в депутаты Френка Тригира. Желание Френка относительно леди Мери Паллизер были известны в Польвеннинге, и там думали, что он будет иметь более возможности на успех, если будет ставить после своего имени буквы Ч. П. Френк согласился, и уезжая в Корнвельс, написал к своему другу Сильвербриджу, чтобы он приехал помогать ему. Оставалось только девять дней до выборов, и Карботль, либеральный кандидат, уже жил очень пышно в Камборнской гостинице.
   Мистер и мистрис Тригир и старшая сестра Френка, признававшая сама себя старой девой, с большой радостью приняли друга Френка. В первое утро, разумеется, рассуждали о надеждах Френка.
    -- Моя лучшая возможность на успех, сказал Френк: -- происходит от того обстоятельства, что толщина Карботля не нравится никому.
    -- Если кошелек туго набит, сказал старый мистер Тригир: -- то это сгладит всякие личные недостатки.
   Лорд Сильвербридж спросил, мешает ли толщина кандидату говорить речи. Мис Тригир сказала, что на прошлой неделе он говорил по три речи в день, и что мистер Вильямс, ректор, слышавший его, объявил, что он безбожный диссидент. Мистрис Тригир думала, что городку лучше лишиться права посылать депутатов в Парламент чем, чтобы такой противный человек паходился здесь.
    -- Безбожный диссидент! сказала она с ужасом, подняв кверху руки.
   Френк думал, что лучше не упоминать о религии их оппонента. Тогда мистер Тригир произнес маленькую речь.
    -- Мы прежде старались, сказал он: -- выбирать таких представителей в Парламент, которые были согласны с нами в главных предметах, как например, англиканская церковь и необходимость религии. А теперь считается неприличным даже упоминать о подобных предметах!
   Из этого можно заключить, что этот Тригир был закоренелый консерватор.
   Когда старики ушли спать, молодые люди начали рассуждать о деле.
    -- Надеюсь, что ты будешь выбран, сказал Сильвербридж.-- И если я могу сделать для тебя что-нибудь, разумеется, я сделаю.
    -- Всегда хорошо иметь на своей стороне члена, сказал Тригир.
    -- Но я начинаю думать, что я плохой консерватор сам.
    -- Очень жалею.
    -- Сер-Тимоти такой скот, сказал Сильвербридж.
    -- Это твое понятие о политическом мнении? Разве ты хочешь быть тем или другим, судя по тому, нравится или не нравится тебе какая-нибудь личность? Кажется, каждый должен иметь свое собственное мнение.
    -- Твой отец нападает на человека за то, что он диссидент.
    -- Мой отец держится старинных понятий.
    -- Для меня так трудно, сказал Сильвербридж: -- находить разницу между двумя сторонами. Ты такой истинный консерватор гораздо больше похож на моего отца, который либерал, чем на твоего, который находится на одной стороне с тобою.
    -- Это может быть, а все-таки я твердый консерватор.
    -- В Парламенте мне кажется самое, главное состоит в том, чтобы выбирать по вкусу товарищей. С Монком сидят такие противные пошляки, что слышать о них тошно, с ними я никак не мог бы обращаться вежливо. Но, кажется, я никого так не ненавижу, как старика Бисвакса. Он так презрительно вздергивает нос, что мне так и хочется дернуть его за нос.
    -- И ты намерен перейти на другую сторону, чтобы сделать это. Мне кажется, мои стремление выше твоих, сказал Тригир.
    -- О, разумеется. Ты человек даровитый, сказал Сильвербридж с оттенком сарказма.
    -- Человек может иметь высшие стремление, не будучи очень даровит. Если партию, называющей себя либеральной, допустить поступать по своему, кто же не убежден, что Церковь тотчас будет уничто жена, потом и Палата Лордов, а там и престол.
    -- Мой отец не имеет таких идей.
    -- Твой отец зависит, не от себя. Либеральная партия, пользующаяся полномочием, должна действовать сообразно логическому заключению своих доводов. Только консервативное чувство страны спасает таких людей, как твой отец, от погибели, к которой их влекут их собственные проделки. Ты читал Французскую Революцию Карлейля?
    -- Да, читал.
    -- Разве там этого нет? Много честных людей думали, что сделают большую пользу, сделав равными всех, Многие сделались равными, лишившись головы. Вот почему я намерен сделаться депутатом от Польпенно и отправить Карботля обратно в Лондон. Карботль, вероятно, не собирается резать головы никому.
    -- Я полагаю, что он такой же консерватор как и ты.
    -- Но он хочет быть членом Парламента; а так как он никогда не думал много ни о чем, он готов помогать коммунизму, радикализму, социализму, рублению голов и всему другому.
    -- Все это очень хорошо, сказал Сильвербридж: -- но где были бы мы, если бы не было либералов? Робеспьерр и его сподвижники отрубили много голов, а Людовик XIV и Людовик XV еще большее количество засадили в темницы.
   Таким образом за ним осталось последнее слово.
   Все утро и весь день прошли в собирании голосов. Вечером был большой митинг в Лольвенингском собрании, которое в настоящую минуту находилось в руках консерваторской партии. Тут Френк Тригир произнес речь, в которой выразил свои политические убеждение. Речь в то время все находили очень хорошей, но главное ту часть, которая относилась к Карботлю. Кто такой Карботль? Зачем он приехали в Польпенно? Кто его приглашал? Зачем именно Карботля, а не другого? Не думают ли жители Польпенно, что Карботля лучше отослать туда, откуда он приехал? Эти вопросы, показавшиеся Сильвербриджу и легкими, и привлекательными, почти заставили его желать самому сказать речь.
   Потом говорил ректор Вильямс, имевший много надежных друзей и много отъявленных врагов в городке. Он обращался главное к отверженникам -- как он их называл -- к безбожных диссидентам; и Тригир находил, что каждое слово ректора вредит делу, Вильямсу было необходимо высказать свои мысли и поэтому он все напирал на безбожных диссидентов, не объясняя, однако, как человек, на столько думающий о религии, чтобы сделаться диссидентом, мог быть безбожником, или как безбожник до такой степени думает о религии, чтобы сделаться диссидентом.
   Вильямса слушали с нетерпением, а потом стали требовать, чтобы молодой лорд сказал речь. Он был сын бывшего первого министра и потому, конечно, мог говорить. Он сам был член Парламента и поэтому мог говорить. Он смело вырвался из ошибочных политических тенет своей фамилии, и поэтому в таких обстоятельствах, имел особенное право говорить. Когда человек занимается выборами, он должен говорить. За обедом отказаться можно, или в собрании частном, человек может объявить, что не приготовился. Но в подобном случае, человек -- и член Парламента -- не может сослаться на то, что не приготовился. Чтобы сын бывшего первого министра, уже принимавший такое большое участие в политике, что даже отделился от отца, не приготовился обратиться к избирателям, к которым приехал собирать голоса! Предлог был бы так нелеп, что Сильвербридж уже встал с своего места, прежде чем успел опомниться.
   Это была в сущности его первая публичная речь. В Сильвербридже он старался повторять несколько слов, и промахи его прикрывали Спруджоны и Спруты. Но теперь он стоял в большой комнате, в незнакомом городе, имея пред собой всю местную аристократию. Глаза его сначала отуманились и он готов был бежать. Но, в это утро, когда он одевался, ему пришла в голову возможность подобной минуты, и он придумал несколько слов.
    -- Друг мой, Френк Тригир, начал он: -- человек очень хороший, и я надеюсь, что вы выберете его.
   Тут он замолчал, не помня, что дальше придумать, но чувство, с которым он произнес эти слова, так понравилось слушателям, что они наполнили длинную паузу рукоплесканиями и восклицаниями.
    -- Да, продолжал молодой член Парламента, поощряемый добротой толпы: -- я давно знаю Френка Тригира и не думаю, чтобы где-нибудь вы могли найти лучшего члена Парламента.
   Между присутствующими было много дам и они думали, что именно сын герцога должен был приехать к ним на выборы. Голос его был гораздо приятнее, чем у старого Вильямса. Женщины махали платками, а мужчины топали ногами. Вот к ним явился какой оратор!
    -- Вы все это знаете так же хорошо, как и я, продолжал оратор: -- и наверно чувствуете, что он должен быть депутатом от Польпенно.
   Если это зависело от мнение присутствующих, то в этом не могло быть сомнение.
    -- Не может быть человека лучше Френка Тригира, и я прошу вас три раза прокричать ура новому депутату.
   Троекратное ура кричали десять раз, и Карботлиты, стоявшие за дверью, и пришедшие послушать и донести, что будет происходить на Тригирском митинге, были такого мнение, что старший сын бывшего первого министра -- сила,
    -- Я ничего не знаю о мистере Карботле, продолжал Сильвербридж, которому начинало нравиться слышать свой собственный голос: -- может быть и он тоже хороший человек.
    -- Нет, нет, нет, это человек очень дурной, послышалось с разных сторон залы.
    -- Я ничего о нем не знаю. Я не был с Карботлем в школе.
   Это было сочтено за самую остроумную выходку и было принято восклицаниями. Сильвербридж был в цвете молодости, а Карботлю было, по крайней мере, шестьдесят. Ничего не могло быть забавнее.
    -- Он, кажется, твердый партизан, но не думаю, чтобы он годился в депутаты от Польпенно. Я думаю, что вы выберете Френка Тригира. Я был с ним в школе и говорю вам, что вы нигде не можете найти никого лучше Френка Тригира.
   Тут он сел и почувствовал, как я боюсь, что кончил свою речь.
    -- Мы так обязаны вам, лорд Сильвербридж, сказала мис Тригир, когда они шли домой.-- Именно это правится всем. Это, знаете, так успокоительно. То, что мистер Вильямс говорил о диссидентах, разумеется, справедливо, но неуспокоительно.
    -- Надеюсь, что я не одурачил себя сегодня, сказал Сильвербридж, оставшись вдвоем с Тригиром и может быть с некоторой гордостью в сердце.
    -- Мне следовало бы сказать, что ты действительно наглупил, потому что ты так ужасно хвалил меня. Но как бы то ни было, а это приняли хорошо. Не знаю, выберут ли меня, но если бы ты явился кандидатом, я уверен, что выбрали бы тебя.
   Сильвербридж не совсем остался доволен этим. Он желал слышать, что он говорил хорошо. Однако, он не рассердился на холодность своего друга.
    -- Может быть я действительно наглупил, сказал он себе, ложась в постель.
   На следующий день, после завтрака, пошел сильный дождь. Собирать голоса было необходимо, а собирать их дома нельзя. Решили не смотреть на дождь. Если бы можно было уговориться с Карботлитами, можно бы решить, чтобы обе партии не делали ничего, но так как это было невозможно, то Тригировская партия не могла пропустить день. Карботль, по своей толщине и природной мешкотности, может быть не захочет шлепать по грязи, так что можно выиграть что-нибудь; и вот, после завтрака, отправились с зонтиками Тригир, Сильвербридж, помощник ректора, пастор Ньюкомб, Пайнебот, консервативный стряпчий, и пять-шесть партизанов с тетрадями и карандашами, и отмечали имена дружелюбных, сомнительных и неприязненных.
   Парламентское собирание голосов, занятие не совсем приятное. Может быть ничего нельзя вообразить гнуснее и противнее для личного достоинства. Одни и теже слова надо повторять безпрестанно в домах бедняков, понимавших только то, что настало время, когда им, а не они, будут льстить. Такие посещение -- а их приходится делать двадцать в час и двести в день, не могут быть приятны ни в какую погоду, но в дождь просто невыносимы. Сильвербридж, помогая Тригиру в этом неприятном деле, поздравлял себя с тем, что по милости Спруджона и Спрута, был выбран без всякого труда.
   Трудились они таким образом до часу, потом позавтракали в гостиннице, промокшие насквозь. В два часа они отправились опять, напрасно усиливаясь сделать двадцать посещений в час. Около четырех часов, когда начинало темнеть, они очень устали и Сильвербридж отважился заметить, что так как они мокрехоньки, а вечером опять будет митинг в зале Собрание, и так как в этой части города они никого не могли застать дома, то может быть нельзя ли отложить посещение пока. Он думал, что как было бы приятно выпить стакан горячего грога, и отдохнуть до обеда. Но философы приняли это предложение с суровым презрением. Известно ли его сиятельству, что мистер Карботль странствует целый день с восьми часов, что Карботлиты уже послали за фонарями и решились действовать до восьми часов между ремесленниками, которые тогда вернутся с работы? Когда человек возьмется за плуг, философы думали, что он должен кончить борозду.
   Мнение философов только что одержало верх в совещании, происходившем под восемью мокрыми зонтиками, на углу грязного переулка, ведущего в Верхнюю улицу; как вдруг на другой стороне дороги, явилась партия Карботля. Философы тотчас сообщили, что в таких случаях обычай требует представить соперников друг другу.
    -- Это отнимет у нас десять минут, сказали философы: -- но и у них также.
   Тригир, как младший, перешел на другую сторону и представление было сделано. Для партии Тригира в этом было некоторое утешение, потому что нельзя было вообразить ничего плачевнее наружности Карботля. Это был очень толстый мужчина, лет шестидесяти, которого как будто тащили его спутники. Он поднял воротник своего пальта, а шляпу надвинул на глаза так, что лица его почти не было видно, и пытаясь взглянуть на Сильвербриджа и Тригира, он должен был поднять свой подбородок так, что дождь стекал с шляпы на нос. В одной руке он держал зонтик, в другой палку и промок, по-видимому, до костей. Что он чувствовал, знать нельзя, но его философы, руководители, друзья не давали ему покоя.
    -- Очень трудное дело, мистер Тригир, сказал он, качая головой.
    -- Действительно, очень трудное, мистер Карботль.
   После этого, обе партии пошли своей дорогой, не сказав более ни слова.
   

Глава LVI.
Известие сообщается в Мачинг.

   Девять дней продолжались эти труды, и в это время лорд Сильвербридж сделался очень популярен и сказал много речей. Тригир в половину меньше, и не до такой степени заслужил политическое предпочтение в городке, но все-таки его выбрали. Может быть будет несправедливо приписывать его успех одному красноречию молодого лорда, и, конечно, уж не сильным религиозным чувствам ректора. Надо опасаться, что результат был достигнут и не политическими убеждениями молодого кандидата. Это сделал глава кандидатов, руководителей, друзей, предводительствующий философ, не пустивший никого домой с дождя, и так зорко следивший за действиями Карботлитов, что руководители и друзья Карботля не смели истратить шиллинга -- это он был причиною успеха. Каждая их попытка истратить деньги, была предупреждаема. Так как Карботля пригласили в Польпенно тратить деньги -- так как в пользу его были одни деньги, а он их тратить не мог, то свободные и независимые избиратели не подали за него голоса. Консерваторы торжествовали. Произошла большая консервативная реакция. Но избирательный руководитель, философ и друг, в смиренном уединении своего дома -- он был портной -- знал очень хорошо, каким образом Тригир получил место. Десять шиллингов на человека, привлекли бы триста либералов к выборам, способ раздать эти деньги был придуман, но консервативный портной был слишком хитер, и ни один соверен не мог быть передан. Портной получил двадцать-пять фунтов за свои труды.
   Вильямс, однако, был убежден, что он так обнаружил беззаконие диссидентов, что убедил весь город.
    -- Это очень важно для страны, сказал Вильямс.
    -- Он будет отличным депутатом, заметил Сильвербридж, хлопнув своего друга по спине.
    -- Надеюсь он не забудет никогда, продолжал Вильямс: -- что обязан своим местом принципам англиканской церкви, так глубоко вкоренившимся в души рассудительной части жителей этого городка.
    -- Кого же им было выбрать как не Тригира? сказала мать, находя, что ректор слишком много приписывает похвал себе.
    -- Мне кажется вы сделали для нас больше всех, шепнула мис Тригир молодому лорду.-- Вы говорили так успокоительно!
   Отец, уходя вечером в свою спальню, выразил сыну, с некоторым трепетом, надежду, что все это не поведет к большим издержкам.
   В этот вечер лорд Сильвербридж, прежде чем лег спать, написал отцу о том, что произошло в Польпенно.

"Польвеннинг, 15 декабря.

   "Любезный батюшка, мы успели выбрать Тригира. Я боюсь, что вы будете недовольны этим, потому что это одним голосом менее в вашей партии. Но я право думаю, что он как раз годится для Парламента. Будь он на вашей стороне, мне кажется вы захотели бы поместить его в министерство. Он постоянно думает о таких вещах. Он говорит, что если бы консерваторов не было, то якобинцы уничто жили бы таких людей как вы и мистер Монк. В этом есть доля правды. Консерватор человек или нет, а должен же он сознаться, что консерваторы быть должны".
   Герцог, читая это, запомнил, чтобы объяснить сыну, что каждый экипаж имеет тормаз для колес, но что честолюбивая душа предпочтет быть кучером, а не тормазом,
   "Скверная была работа".
   Герцог опять запомнил, чтобы сделать сыну замечание, что ни один джентльмен, вышедший из возраста школьника, не должен позволять себе употреблять такие выражение в таком смысле.
   "Нам пришлось ходить по дождю по колени в грязи девять дней, и все говорить одно и тоже. И разумеется, мы говорили вздор".
   Опять замечание, что бедных избирателей можно научить чему-нибудь при этом случае.
   "Нашим единственным утешением было то, что Карботлитам было так же плохо, как нам. Я говорил так много речей, что, наконец, мне это сделалось легко.
   "Я обещал приехать в Лондон с Тригиром дня на два. После этого я приеду опять в Мачниг. Я буду там около 22-го и останусь на Рождество. Потом поеду в Брек поохотиться. Стыдно иметь столько лошадей и никогда на них не ездить!
   "Ваш любящий сын

"Сильвербридж".

   Последняя фраза внушила герцогу мысль о необходимости сделать замечание об удовольствиях вообще.
   С тою же почтой пришло письмо из Польпенно в Мачинг, которое также внушило намерение сделать несколько замечаний. Оно заключалось в следующем:
   "Любезная Мабель -- я член Британской Палаты Общин. Я иногда считал себя одним из особенно несчастных людей на свете, а между тем, теперь достиг того, что все коммонеры в Англии находят величайшей почестью, доступной для них, и сделал это в таких летах, когда этого достигают очень немногие, кроме сыновей богатых и могущественных людей.
   "Теперь перехожу к моим несчастиям. Я знаю, что такой бедный человек, как я, не должен быть членом Парламента. Мне следовало бы снискивать себе пропитание в звании стряпчего или доктора. Мне не следует быть тем, чем я сделался, и когда мне минет сорок лет, я увижу, что прожил все и не приобрел ничего.
   "У меня остается только одна надежда. Вы знаете очень хорошо, в чем заключается она. Скажите ей, что я горжусь моим званием, как члена Парламента, больше за нее, чем за себя. Человек, осмеливающийся любить ее, обязан значить что-нибудь в свете. Если это может сделаться -- если это сделается когда-нибудь -- я желал бы сделать для нее что-нибудь. Я уверен, что вы сами порадуетесь моему успеху. Ваш любящий друг и кузен

"Френсис Тригир".

   Первое замечание было сделано об уверении писавшего, что он в сорок лет проживет все. Нет! Он мужчина и может приобрести то, что не досталось ему при рождении. Он непременно приобретет для себя все хорошее. Но что хорошее хранит будущность для нее? Какую возможность на успех имеет она? Но всего прискорбнее для нее было уверение, что его любовь к этой другой девушке была так искренна. Даже когда он писал к ней, прежнего чувства не осталось и искры! Конечно, он мог бы позволить себе какой-нибудь намек на прежние чувства! Она, как женщина -- и как женщина такая, все благосостояние которой должно зависеть от брака -- не может позволять себе подобных намеков; но ему, конечно, не следовало поступать так жестоко!
   Но она сделает все, чего она желает, на сколько это зависит от нее. Она сама желала, чтобы он женился на леди Мери Паллизер, хотя желала также, чтобы частичка его любви осталась для нее самой! Она была согласна исполнить его поручение -- если только это можно сделать, не оскорбив герцога. Она приехала сюда с намерением заслужить расположение герцога. Она не должна ослаблять это расположение, сделавшись посредницей тайных сношений Мери с ее возлюбленным.
   Но как она окажет услугу Тригиру, не оскорбив герцога? Она несколько раз прочла письмо, и находя его письмо хорошим, решилась показать герцогу.
    -- Мистер Тригир выбран депутатом от Польпенно, сказала она в тот же день, когда она и герцог получили письма.
    -- Сильвербридж писал мне об этом.
    -- Я полагаю, что это для него будет хорошо.
    -- Я не знаю, холодно сказал герцог.
    -- Он мне родственник, и я всегда интересуюсь его благосостоянием.
    -- Это естественно.
    -- Место в Парламенте даст ему занятие.
    -- Конечно, должно дать, ответил герцог.
    -- Я не думаю, чтобы он был ленив.
   На это герцог не отвечал. Он не желал разговаривать о Тригире.
    -- Могу я сказать вам, почему я говорю вам все это? кротко спросила она, пожимая руку герцога.
   На это герцог согласился, но все холодно.
    -- Потому что я желаю знать, что мне делать. Не угодно ли вам прочесть это письмо? Разумеется, вы вспомните, что мы с Френком выросли почти как брат и сестра.
   Герцог взял письмо и прочел его очень медленно.
    -- То, что он говорит о молодых людях, не имеющих состояние и попадающих в Парламент, довольно справедливо.
   Это было довольно непоощрительно, но так как герцог продолжал читать, Мабель не считала необходимым рассуждать с ним об этом. Он должен был прочесть последний параграф два раза, прежде чем понял его. Потом он очень медленно сложил письмо и возвратил его леди Мабели.
    -- Что мне делать? спросила леди Мабель.
    -- Так как мы с вами друзья, мне кажется, что передавая это поручение Мери, вы измените моему доверию к вам. Я думаю, что вы не должны говорить с Мери о мистере Тригире.
   Он переменил разговор, леди Мабель, разумеется, поняла, что после этого она не могла сказать ни слова Мери о выборах в Польпенно.
   

Глава LVII.
Собрание в Короткохвостой Лисице.

   В половине декабря дела шли не совсем хорошо в Рюннимеде. Маиор с большой отвагою продолжал действовать вопреки желаниям членов охоты. Владельцы леса протестовали, фермеры клялись, кто не дадут ему ездить по их земле, молодые люди даже поговаривали, что отколотят его. Но он продолжал действовать и устроил две хорошие охоты. В Рюннимедской охоте было много таких членов, которые не принадлежали к той стране, приезжали по железной дороге из Лондона, и так как ездили не по их земле, портили не их ограды, то жители рюннимедские предполагали, что им не следует сопротивляться тем, кто эти вещи для охоты доставлял. Но маиор, зная в чем заключается его сила, успел набрать партию для своей поддержки. Контракт был заключен в марте на год. Имея в своем распоряжении собак и лошадей, он управлял охотой, но среди бури оскорблений и неприязненности.
   Наконец, решили собрать членов охоты, с целью освободиться от маиора. Окрестные джентльмены находили, что маиора нельзя переносить, а фермеры были против него еще больше джентльменов. Теперь все спортсмены в Англии были убеждены, что маиор собственными руками вколотил гвоздь в ногу лошади. Возможно ли допустить, чтобы рюннимедские фермеры охотились под начальством человека, который оказался виновен в подобном беззаконии? Местные газеты, всегда поддерживавшие Рюннимедскую охоту, объявляли в весьма ясных выражениях, что все те, которые охотятся с маиором, наслаждаются своею охотою посредством грабежа, совершенного над лордом Сильвербриджем. Назначено было собрание, в суботу, 18-го декабря, в известной спортсменской гостинице "Короткохвостая Лисица". Членов охоты убедительно просили быть. Это единственный способ -- так говорилось в разосланных печатных пригласительных билетах -- которым охоту можно сохранить. Если интересующиеся ею джентльмены не будут содействовать, Рюннимедскую охоту следует причислить к вещам прошлого. Маиору дали знать, что если он желает быть, то препятствия к его присутствию не будет. На председательское место сядет в половине первого популярный и известный старый спортсмен, мистер Магогени Топс.
   Когда поступали таким образом с начальником охоты! К его присутствию препятствия не будет! Вообще начальник охоты не бывал на таких собраниях, потому что там всегда рассуждали о подписке для него, так что ему неудобно было слушать за и против. Но его всегда считают героем, и обращаются в глаза и говорят за глаза с любовью, восторгом и уважением. Но теперь этому начальнику объявляли, что его присутствие дозволяется и собрание назначили в половине первого, в день охоты -- когда, как всем было известно, надо было съезжаться на охоту к одиннадцати часам за двенадцать миль! Была ли когда такая низость? говорил себе маиор. Но он решил, что не допустит унизить себя. Он немедленно послал билеты ко всем членам с уведомлением, что в этот день охота будет не в Кроннингамских кустах, что было по другую сторону Багшота, а у Короткохвостой Лисицы -- и собаки будут там в половине второго.
   Что ни случилось бы, он должен быть бодр. Во всем этом два-три лондонца держали его сторону.
    -- Поднимите хвост, Тифто, сказал один из его приверженцев: -- и покажите им,что вы не боитесь ничего.
   Тифто поднял хвост и явился в собрание в лучшем новом красном мундире, белых панталонах, розовых сапогах и с премилепькими бантиками у колен. Он вошел в комнату с рогом в руках, как символом власти, снял охотничью шапочку и поклонился собранию с развязным видом. Он выпил две рюмки водки и пока продолжится действие напитка, будет держать себя смело.
   Старик Топс, встав с своего кресла, сказал не очень много. Он охотился в Рюннимеде около пятидесяти лет и прежде никогда не видал ничего столь грустного. Это делало его очень несчастным. В его лесу всегда было много лисиц. Его друг мистер Джосток, объяснит все подробно. Он сам желает только, чтобы Рюннимедская охота прилично содержалась. Потом он сел, а Джосток встал.
   Джосток был хорошо известен в Рюннимеде и ввел туда маиора Тифто. В охотничьей стране часто есть кто-нибудь не желающий сам сделаться начальником охоты, но почти столько же как и сам начальник распоряжающийся ею. Иногда он на охотничьих собраниях бывает не совсем популярен, так как всегда любит говорить. Но есть случай, когда его услуги бывают драгоценны, как например, услуги Джостока теперь. Ему было лет сорок-пять, он ездил на охоту редко, лесов для охоты не имел и был небогат; но он понимал охоту, знал все ее законы, и был знаток в лошадях, собаках -- и людях; и говорить умел.
   Джосток сидел по правую руку Топса, а напротив было оставлено место для начальника. Задача была нелегка и не совсем приятна. Оратор должен был обвинить человека, сидевшего напротив него -- человека, с которым сам был очень короток -- в поступке таком бесчестном и таком низком, что ничего хуже нельзя было вообразить. "Вы плут, обманщик, негодяй самого гадкого разряда, плут такой подлый, что возмутительно сидеть в одной комнате с вами!" Вот что Джосток должен был сказать. И он сказал. Окидывая глазами комнату, иногда обращаясь к Топсу, который тогда с ужасом поднимал руки, но ни разу не взглянув на маиора, Джосток сказал все.
    -- Я не видал как это было сделано, сказал он.-- Я ничего не знаю об этом. Я никогда не был в Донкастере. Но вы знаете, что думает Жокейский Клуб. Начальника нашей охоты исключили из скачек.
   Тут начались споры и перебрасывались короткими и жаркими фразами, но Тифто молчал как спартанец.
    -- Во всяком случае, он обесславил себя как спортсмен, продолжал Джосток.-- Он исключен из Бергарденского клуба.
    -- Он сам вышел, рассердившись на их обращение, сказал приятель маиора.
    -- Пусть он рассердится на нас и выйдет, сказал Джосток: -- потому что мы не хотим иметь его здесь. Цезарь не хотел иметь жену, которую подозревали в неверности, и Рюннимед не хочет иметь начальника охоты, который, как предполагают, вбил гвоздь в ногу лошади.
   Еще двое-трое членов сказали кое-что, прежде чем маиору дозволили говорить, и содержание их речей было одно и тоже: маиор должен уйти от них.
   Тогда встал маиор, и его выслушали с большим вниманием. Они все решили отпестись к нему с полной справедливостью. Маиор говорил не отлично вообще, но на. этот раз говорил лучше, чем можно было ожидать.
    -- Это положение очень неприятное, сказал он: -- очень. О гвозде, вбитом в ногу лошади, я знаю менее новорожденного младенца. Но я скажу две вещи, и прежде скажу то, что не так важно. Эти собаки принадлежат мне.
   Тут он замолчал и со всех сторон раздались громкие возражение. Джосток, однако, предложил выслушать маиора до конца.
    -- Я говорю, что они принадлежат мне, повторил маиор.-- Если кто-нибудь вздумает это опровергать, закон скоро остановит их. Но это не очень важно. Я вот что хочу сказать. Если лошади вбили в ногу гвоздь -- а я этого не опровергаю -- кто от этого пострадал больше всех? Лорд Сильвербридж. Все знают это. Кажется, он поплатился семидесятью тысячами! Я предлагаю спросить его. Пусть скажет он. Он должен знать это лучше всех. Лошадь принадлежала обоим нам. Его сиятельство теперь не очень расположен ко мне. Никто не должен опасаться, что он захочет выгородить меня. Я говорю, что это надо предоставить ему.
   В этом отношении маиору, конечно, был подан хороший совет. В спортсментских кружках прошли слухи, что Сильвербридж не обвиняет маиора. Было известно, что он расплатился немедленно и не послушался советов директоров Жокейского клуба. Друзья маиора знали, что молодой лорд отказался подать в клубе голос против него. Не было ли более, чем вероятно, что если это дело будет предоставлено ему, то он не произнесет приговора против своего бывшего участника.
   Маиор сел, надел свою шапочку и сложил руки на крест; его рог высовывался из-за левой руки. Несколько времени продолжалось молчание, прерываемое, однако, говором в различных частях комнаты. Потом Джосток шепнул что-то на ухо председателю, и Топс, встав, пригласил Тифто уйти.
    -- Я тоже это думаю, сказал Джосток.-- Предложение, сделанное вами, можно обсудить только во время вашего отсутствия.
   Маиор посоветовался с одним из своих друзей и ушел.
   Тут-то поднялся гам. Некоторые понимали чувства лорда Сильвербриджа.
    -- Он менее всех в Англии признает его виновным, заметил Джосток.
    -- Что ни сказал бы милорд, а он по моей земле ездить не будет, сказал один фермер из задних рядов.
    -- Я не думаю, чтобы кто-нибудь и когда-нибудь делал более справедливое предложение, сказал приятель маиора, содержатель конюшен в Лонг-Акре.
    -- Мы не хотим иметь его здесь, сказал другой фермер.
   Топс грустно покачал головой.
    -- Я не думаю, чтобы джентльмена можно было осуждать, не выслушав его, сказал один из поклонников Тифто: -- а где вы найдете человека, который умел бы так управлять охотою, как он; не думаю, чтобы кто-нибудь мог сказать.
    -- Мы это устроим, сказал один молодой человек, думавший, что сам сумеет управлять охотой не хуже маиора Тифто.
    -- Он должен уйти отсюда, вот в чем дело, сказал Джосток.
    -- Отдайте на голоса, мистер Джосток: -- сказал содержатель конюшен.
   Топс, очень опытный на счет публичных собраний, выразил мнение, что лучше собрать голоса.
   Джосток осмотрелся вокруг, стараясь рассчитать последствия. Большинство было на его стороне, но ему также было хорошо известно, что некоторые увлекутся наружной справедливостью предложение Тифто. И какая польза собирать голоса? Сколько голосов не было бы собрано, а о том, чтобы Тифто остался начальником охоты, не могло быть и речи. Но председатель согласился, а итти против председателя трудно.
   Начали собирать голоса сперва тех, которые желали передать дело лорду Сильвербриджу, а потом тех, кто желал изгнать Тифто, не спрашивая никого. Наконец, дело было решено. К великому неудовольствию Джостока и фермеров, голоса решили, что лорда Сильвербриджа пригласят высказать мнение о невинности или вине его бывшего товарища.
   Друзья маиора принесли ему это известие, когда он сидел верхом, как-будто он уже одержал победу и останется начальником Рюннимедской охоты еще лет на двенадцать. Но в то же время Магогени Топс прислал сказать, что уже половина третьяго, и он надеется, что маиор Тифто на этот раз на охоту не поедет. Маиор, думая, что не надо раздражать врагов, торжественно и медленно вернулся домой, среди своих собак.
   

Глава LVIII.
Маиор отставлен.

   Когда Сильвербридж решился поехать с Тригиром в Лондон, вместо того, чтобы прямо вернуться в Мачинг, надо опасаться, что им просто руководило желание отложить объяснение с отцом. Он думал, что Мабель уедет, прежде чем кончатся выборы в Польпенно. Как только увидит отца, он тотчас объявит ему о своем намерении жениться на Изабелле Бонкассин. По он не знал, как это сделать, пока в доме будет леди Мабель.
    -- Я думаю, ты найдешь Мабель еще в Мачинге, сказал ему Тригир, когда они ехали в Лондон.-- Мне кажется, она будет тебя ждать.
    -- Я не знаю, зачем ей ждать меня, почти с гневом сказал Сильвербридж.
    -- Я думала, что вы с нею крепкие друзья.
    -- Я думаю, что мы с нею друзья в некотором роде. Может быть, она будет ждать тебя.
    -- Думаю, что ждала бы -- если бы я мог приехать туда.
    -- Ты с ней гораздо дружнее, чем я. Ты ездил к ней в Грекс, когда там не было никого.
    -- Разве мис Касвери никто?
    -- Почти, сказал Сильвербридж, ревнуя к милости, оказанной Тригиру.
    -- Я думал, ответил Тригир: -- что между нею и тобою возникает более тесная короткость.
    -- Я не знаю, зачем ты это думал.
    -- А тебе самому это в голову не приходило?
    -- Теперь нет, так-что этому должен быть конец. Кажется, не следовало бы подвергать человека такому допросу.
    -- Очень жалею Мабель, сказал Тригир.
   Эхо было произнесено торжественно; так что Сильвербриджу было неловко дать небрежный ответ. Он не мог совсем оправдать себя. Он думал, что имел полное право передумать, но ему не хотелось сознаться, что он передумал так скоро.
    -- Мне кажется, что нам лучше об этом не говорить, сказал он после минутного молчание.
   После этого они ничего об этом не говорили.
   В Лондоне Сильвербридж провел дня два довольно приятно, между тем как для него приготовлялся удар, или лучше сказать два удара. В эти дни он много времени проводил с Тригиром, и хотя не мог говорить свободно о своих супружеских планах, все-таки дал отчасти согласие на помолвку Тригира с сестрой. Новое положение, приобретенное его другом, в некоторой степени имело на него влияние. Он не воображал, что, став членом Парламента, Тригир сделался достойнее, но думал, что таково будет мнение герцога. Герцог объявил, что Тригир человек ничто жный. Этого нельзя было сказать о человеке, заседающем в Нижней Палате, и конечно, этого не скажет такой горячий политик как герцог.
   Но знай Сильвербридж эти два удара, он не радостно проводил бы время в Вергардене. Удары разразились над ним в виде двух писем, которые он получил в одно время, и которые состояли в следующем:

"Короткохвостая лисица, Игем 18-го декабря.

   "Милорд, в собрании, происходившем здесь относительно охоты в Рюннимеде, было предложено, чтобы от маиора Тифто было отнято начальство над охотой вследствие поступка, в котором его признают виновным на последних Донкастерских скачках.
   "Маиор Тифто присутствовал на этом собрании и просил, чтобы спросили мнение вашего сиятельства об его вине. Сам я не знаю, чтобы мы имели право беспокоить этим ваше сиятельство. Мне однако поручило большинство присутствующих спросит вас, находите ли вы, что поступок маиора Тмфто делает его недостойным пользоваться тем влиянием и властью, которыми должен пользоваться начальник охоты.
   "Я считаю себя обязанным сообщить вашему сиятельству, что все члены охоты вообще приписывают большой вес вашему мнению, но что это не будет способствовать возвращению места маиору Тифто, если бы даже ваше мнение было в его пользу. Имею честь быть, милорд, покорнейшим слугою вашего сиятельства,

"Джеремия Джосток".

   Джосток, написав это письмо, гордился своим слогом, но чувствовал, что вопрос был очень неловок. Зачем спрашивать у человека мнение, и в тоже время говорить ему, что вероятно его мнение не будет принято? А между тем ему не оставалось ничего другого. Собрание решило сделать вопрос; но Джосток был убежден, что каков бы ни был ответ молодого лорда, а маиора не оставят начальником Рюннимедской охоты.
   Лорд Сильвербридж, читая это, подумал, что это было очень несправедливо. Это был самый неприятный громовой удар. Потом он распечатал другое письмо, почерк которого знал хорошо. Оно было от маиора. Сильвербридж надеялся, что никогда не будет больше получать писем от своего бывшего товарища. Следующее письмо было написано вчерне для Тифто содержателем конюшен в Лонг-Акре.
   "Любезный лорд Сильвербридж, почтительнейше осмелюсь просить ваше сиятельство о справедливом поступке. Никто более вашего сиятельства не имеет чувств истинного англичанина о справедливости относительно других; и так как мы с вами много бывали вместе, и ваше сиятельство должны знать меня очень хорошо, я осмеливаюсь просить ваше сиятельство замолвить за меня доброе слово.
   "Вся история из Донкастера дошла до той страны, где я начальником охоты. Никто не мог быть более огорчен чем я тем, что ваше сиятельство потеряли деньги. Не гордился ли бы я тем, что моя лошадь выиграла на скачке? Вероятно ли, чтобы я сам сделал ее хромой? Как бы то ни было, я этого не делал, и не думаю, чтобы ваше сиятельство думали это обо мне. Разумеется мы с вашим сиятельством теперь разошлись, но это не изменяет фактов.
   "Я прошу ваше сиятельство написать мне несколько строк и выразить, что я этого не делал и в этом не участвовал. Вчера в "Короткохвостой Лисице" было собрание, и все решили поступить так как скажете ваше сиятельство. Я не мог пожелать ничего лучше этого. Надеюсь, что ваше сиятельство поддержите меня и напишите что-нибудь, что выручит меня. С совершенным уважением остаюсь вашего сиятельства покорнейший слуга,

"Т. Тифто".

   В этом письме было что-то такое, чего не одобрял маиор. Отсутствие фамильярности было ему неприятно. Ему хотелось бы заставить своего бывшего товарища объявить, что более честного человека как маиор Тифто в спорте никогда не существовало. Но он чувствовал себя так низко упавшим в свете, что не осмелился противоречить даже содержателю конюшен!
   Сильвербридж одно время сомневался, отвечать ли ему на эти письма, и как отвечать на них. Вопрос Джостока и всего собрание он считал дерзостью. А относительно Тифто он колебался между состраданием, презрением и полным осуждением. Все уверяли его, что этот человек непременно был виновен. Он сам сознавался, что держал пари против лошади -- и сознался в этом после скачки. Но все-таки было возможно, что этот человек не такой негодяй, чтобы не управлять Рюннимедскими собаками. Сам освободившись от Тифто, он был бы рад, если бы бедняга остался при своих охотничьих почестях. Но он не думал, что может написать своему бывшему товарищу такое письмо, которое сохранило бы ему эти почести.
   Но совету Тригира он обратился за советом к Лоптону. Лоптон думал, что на оба письма надо ответить, но что ответ на каждое должен быть очень короток.
    -- Теперь в свете существует предрассудок, сказал Лоптон: -- что на письмо надо отвечать. Сам я не вижу почему я должен подвергать себя неприятности, оттого что другой человек позволил себе вольность. Но лучше покоряться общественному мнению. Общественное мнение находит, что на письма надо отвечать.
   Потом Лоптон продиктовал ответы.
   "Лорд Сильвербридж свидетельствует свое почтение мистеру Джостоку и сообщает, что он не чувствует себя обязанным выражать какое бы то ни было мнение о поступке маиора Тифто в Донкастере".
   Это был ответ первый. Второй был проще, но несколько длиннее:
   "Сер, я не считаю себя обязанным выражать какое бы то ни было мнение о вас или о других, о вашем поведении в Донкастере. Получив письмо об этом от мистера Джостока, я написал к нему тоже самое.-- Ваш покорный слуга,

"Сильвербридж".

   Бедный Тифто, получив это очень короткое послание, был поражен в сердце. Он не смел показать это письмо. Каждый день говорил он содержателю конюшен, что не получал ответа и, наконец, уверил, что письмо его осталось без ответа. Он думал, что даже это лучше чем-признаться, какое письмо он получил. А собранию в "Короткохвостой Лисице" он не считал необходимым, как он объяснил содержателю конюшен, докладывать, что он писал лорду Сильвербриджу.
   Письмо к Джостоку, разумеется, было показано. Созвали новое собрание в "Короткохвостой Лисице". Но пока охота в Рюннимеде прекратилась. Маиор, со всей своей отвагой, с помощью водки, охотиться не мог. Люди, несколько недель тому назад, находившиеся в самых дружеских отношениях, называвшие друг друга Дик и Герри, теперь поговаривали о том, как бы размозжить друг другу голову. Те, которые хотели ехать на охоту, накупили себе каких-то особенных хлыстов, а молодые фермеры, намеревавшиеся недопускать никого охотиться, пока маиор Тифто держит собак, какие-то особые дубины. Говорили, что полиция вмешается. Шептали, что собак застрелят, хотя Топс, Джосток и другие уверяли, что такое отвратительное преступление никогда не было замышляемо в Рюннимеде.
   Затруднение были слишком велики для бедного Тифто, и собак уже не выводили под его начальством.
   Созвали второе собрание, и маиору было послано опять такое же приглашение; но на этот раз он не явился. Из Лондона также приехали немногие. Разумеется, председательствовал Магогени Топс, а Джосток занимал почетное место по правую его руку. Был также и молодой джентльмен из Багшота, считавший себя способным занять место Тифто, если кто-нибудь даст ему денег, был также и старый пастор-спортсмен из Кроннингема. Присутствовали пять-шесть других членов охоты, и может быть человек пять фермеров, готовые объявить, что никогда не дозволят маиору Тифто ездить по их полям.
   Но никто не противоречил. Джосток прочел письмо молодого лорда и объявил, что он именно этого и ожидал. Он находил, что это письмо как ни коротко, и должно решить судьбу маиора Тифто. Сославшись на лорда Сильвербриджа, маиор согласился покориться ответу его сиятельства, и этот ответ находился теперь пред ними. Мистер Джосток осмелился предложить, чтобы маиора Тифто лишили места начальника Рюннимедской охоты. Пастор из Кроннингема поддержал это предложение и маиор Тифто был лишен места.
   

Глава LIX.
Никто не знает, что может случиться.

   Лорд Сильвербридж поехал в Мачинг, зная, что должен встретититься с леди Мабелью. Зачем она осталась там? Конечно, для нее было очень приятно гостить у его отца в Мачинге, но она была там уже больше месяца! Он понимал, что отец просил ее остаться. Отец его все еще думал о тех глупых словах, которые он сказал ему после обеда в Бергардене. Отец его все еще намеревался принять ее в свои объятия, как невестку. Но леди Мабель знала, что это невозможно! Ей была сказана вся правда. Зачем же остается она в Мачинге, чтобы быть замешанной в сцене, которая должна разыграться с последствиями, неприятными для нее!
   Он нашел дом тихим и почти пустым. Там были мистрис Финн и Ворбёртон. Мис Касвери уехала к брату. Других гостей, которые могли бы сделать Рождество веселым, не было. Осматривая большие комнаты, Сильвербридж размышлял, что сам приехал для одной особенной цели. Он был обязан сказать отцу о своей замышляемой женитьбе. Когда он стоял пред огнем и думал, как ему лучше сделать это, ему пришло в голову, что всего лучше и проще было написать письмо. Но ему также приходило в голову, когда он был далеко от отца, что личное объяснение было проще и лучше. Если вы хотите броситься в воду, вам надо это сделать, не колеблясь. Так он сказал себе, решившись объясниться с отцом в этот вечер.
   За обедом леди Мабель сидела возле его отца, и он примечал, с какой особенной вежливостью герцог обращался с девушкой, которую желал принять в свой дом. Сильвербридж не мог говорить о выборах в Польпенно, потому что все разговоры о Тригире были запрещены в присутствии его сестры. Он не мог говорить о Рюннимедской охоте и двух ударах, разразившихся над ним, так как не мог упоминать о маиоре Тифто в присутствии своего отца. Он сделал несколько вопросов об охоте и выразил сожаление, что не мог быть на охоте в Бреке.
    -- Наверно мистер Касвери может подождать вас еще две недели, сказал герцог своей соседке, намекая на то посещение, которое теперь она собиралась сделать.
    -- Если так, то он должен будет перестать ждать меня совсем, ответила Мабель: -- потому что я должна ехать к отцу в Лондон в половине января.
    -- Не можете ли вы отложить ваше посещение до будущего года?
    -- Вы подумаете, что я навсегда поселилась в Мачинге.
    -- Это было бы чрезвычайно приятно, вежливо сказал герцог.
    -- Нужно ли мне говорить, что Мачинг нравится мне более всех мест на свете. Мне кажется это от контраста с Грексом.
    -- Грекс был дворцом, прежде чем этот дом был выстроен, сказал герцог.
    -- Грекс очень старое и очень дикое, и очень неудобнее место. Но я очень люблю Грекс. Мачинг совершенная противоположность с Грексом.
    -- Надеюсь, не в вашем расположении.
    -- Я не об этом говорила. Мне кажется, что контрасты приятны. Но я должна ехать, скажем хоть первого января, за мис Касвери.
   И так она уедет первого января. Не отложить ли ему объяснение с отцом еще на неделю, до-тех-пор, когда она уедет? Тогда он подумал, что ему будет очень скучно, и отец каждый день будет ждать от него объяснение, совершенно противоположного тому, которое он желает сделать. Лошадей для верховой езды у него не было. Он почти убедил себя, что ему лучше всего вернуться в Лондон и оттуда написать отцу. В этот вечер он с отцом не объяснялся.
   Утром выпал большой снег, но все-таки все пошли в церковь. Герцог, смотря, как леди Мабель шла по выметенным тропинкам в меховой шубке, коротенькой юбочке и изящных ботинках, думал, что сын его очень счастлив, успев приобресть любовь такой девушки. Никакое воспоминание и никакое подозрение о мис Бонкассин не приходила ему в голову. Для Сильвербриджа было так важно жениться и отстать от сумасбродств! И так было важно для судеб Паллизерской фамилии вообще, чтобы он женился хорошо! Ему не приходило в голову, что ему предложат внучку американского работника. Молодую девушку, годную в герцогини Омниум, нельзя найти везде. Но он думал, что эта девушка, так проворно и ловко пробиравшаяся по снегу, со всеми признаками наилучшего здоровья в своей наружности, с прелестным, изящным обращением, грациозная, как богиня, годилась в герцогини. Сильвербридж шел рядом с нею, и по красоте, грациозности, изяществу был равен ей -- а по преимуществам материальным гораздо выше ее! Наверно, она не отвергнет его! А Сильвербридж в эту минуту выражал надежду, что проповедь будет не слишком длинна.
   После завтрака Мабель вдруг подошла к спинке стула, на котором сидел Сильвербридж, и предложила ему прогуляться с нею. Разве она не боится снега?
    -- Может быть боитесь вы, отвечала она, смеясь.-- Мне это решительно ничего.
   Когда они отошли на несколько шагов от двери, она взяла его под руку и сказала:
    -- Теперь расскажите мне все о Френке.
   Она устроила все. Пред нею был теперь план, и она решила, по этому плану, что не станет тревожить Сильвербриджа пока. Если она успеет расположить его к себе, этого будет достаточно на этот день.
    -- Френк член Парламента и депутат от Польпенно. Вот и все.
    -- Так может говорить мужчина, а для женщины этого недостаточно. Что он говорил? Что делал? Как смотрел? что говорили вы? что делали? как смотрели?
    -- Мы смотрели очень плачевно, когда промокли насквозь, странствуя целый день по дождю.
    -- Разве это было необходимо?
    -- Необходимо. Мы имели такой жалкий и грязный вид, что никто не подал бы за нас голоса, если бы бедный мистер Карботль не казался жалче и грязнее нас.
    -- Герцог говорил, что вы сказали очень много речей.
    -- Кажется. В таком месте речи говорить легко. Тригир говорил как книга.
    -- Он говорит хорошо.
    -- Чрезвычайно хорошо. Он сказал, что все хорошее в Парламенте сделали тори. Он вернулся ко временам Питта и все знал наизусть.
    -- И как следует.
    -- В том-то и дело, что нет. Это все были пустяки. Но он говорил хорошо.
    -- Я рада, что он депутат. Не думаете ли вы, что герцог теперь несколько смягчится.
   Поговорив достаточно о Тригире и выборах, постепенно перешли к маиору Тифто и двум ударам. Сильвербридж, приметив, что об Изабелле Бонкассин ничего не говорится, был не прочь поискать сочувствия от друга в своих неприятностях. С поощрением Мабели вся история была рассказана.
    -- Не было ли это большой дерзостью? спросила она.
    -- И ужасно неприятно. Что мог я сказать? Я не мог произнести приговор против бедняги.
    -- Но мне кажется, он ужасный мошенник.
    -- Наверно. Почти все они мошенники. Но что же из этого? Я не был обязан давать ему хороший или дурной аттестат.
    -- Конечно.
    -- Он не был моим слугой. Какое письмо! Я покажу его вам -- спрашивать меня, годится ли Тифто для Рюннимедской охоты! А потом письмо Тифто, я почти плакал над ним!
    -- Как у него достало смелости вам писать?
    -- Он сказал, что я "много времени с ним проводил". Это к несчастию было справедливо. Я даже и теперь не знаю наверно сам ли он сделал лошадь хромой.
    -- Все думают это. Персиваль говорит, что в этом нет ни малейшего сомнение.
    -- Персиваль ничего об этом не знает. Трое из шайки убежали, а он остался. Вот все, что мы знаем.
    -- Что вы ответили ему?
    -- Я назвал его: "Сер", и просил не писать больше ко мне. Разумеется, от него хотят освободиться, и я не мог принести ему никакой пользы. Бедный Тифто! Я кажется Джостока ненавижу более Тифто.
   Леди Мабель осталась довольна своим делом. Когда они вместе были в Мачинге до выборов в Польпенно, между ними дружбы не было, по крайней мере, дружбы откровенной. Тогда была мис Бонкассин, у него не было ни глаз, ни ушей для других. Но теперь как будто вернулось что-то похожее. Она не мало сделала для своей главной дели, но она знала, что ничего сделать нельзя, пока он опять будет ласково расположен к ней.
   В воскресенье, понедельник и вторник они проводили время вдвоем. В этих разговорах Сильвербридж описывал жителей Польпенно, и говорил как мис Тригир успокоивало его красноречие. Он прочел ей также корреспонденцию Джостока и Тифто и выслушал похвалы его благоразумию и предусмотрительности.
    -- Сказать по правде, я посоветовался с мистером Лоптоном, сказал он, не желая приписывать себе благоразумие чужое.
   Потом они говорили о Грексе, Килланкодлеме, Джеральде, охоте, любви Мери к Тригиру, и о наступающей сессии. Обо всем этом они рассуждали спокойно и откровенно -- и имя мис Бонкассин не было ни разу упомянуто.
   Но все еще леди Мабели предстоял главный труд. Она не надеялась заставить его опять преклонить колено пред нею подобными кроткими мерами. Она не осмеливалась мечтать, что его таким образом можно заставить забыть прошлую осень и все ее очарование. Она хорошо знала, что ей предстоит нечто очень трудное. Но если этого трудного можно достигнуть, то только посредством таких приготовительных средств.
   Решили, что она уедет из Мачинга в суботу, в первый день нового года. Все шло так, как мы описали до четверга. Герцог чувствовал нетерпение, но воздерживался. Он видел, что они много времени проводят вдвоем, и что они, по-видимому, друзья. Он говорил себе, что осталось всего два дня, и что прежде чем эти два дня пройдут, все может решиться самым приятным образом.
   Вошло в обыкновение, что Сильвербридж и Мабель гуляют вдвоем после полудня. Он чувствовал, что в этом есть опасность -- не того, что он изменит Изабелле, но заставит думать других, что он предан Мабели. Но он извинял себя тем, что он и Мабель короткие друзья и что она уезжает чрез несколько дней. Мери, наблюдавшая за всем этим, была убеждена, что для кого-нибудь приготовляется несчастие. Она знала теперь, что отец желает видеть Мабель своей невесткой. Она сильно подозревала, что ее отец говорил об этом с ее братом. Но потом сама Изабелла Бонкассин уверяла ее, что ее брат помолвлен с нею! Но теперь, когда Изабелла уехала, Сильвербридж и Мабель постоянно бывали вместе.
   В четверг после завтрака они опять пошли гулять вдвоем. Это так вошло в привычку, что устроивалось само собой. Это входило в план Мабели. Во все это утро она думала о своем плане. Надежды было мало. В этом Мабель сознавалась. Но безнадежные вещи иногда кончались великолепными триумфами. То, чего она могла добиться было так много! А что могла она проиграть? Нежный цвет девического стыда? Этого, как она говорила себе с горькими внутренними слезами, она уже лишилась. Френк Тригир, по крайней мере, знал кому она отдала свое сердце. Френк Тригир знал, что, отдав свое сердце одному, она желала выйти за другого. Он знал, что она хотела утешить себя герцогской короной. Нежное благоухание девического стыда исчезло из существа ее, теперь она должна думать о честолюбии, осторожности, и если возможно об успехе.
   Когда она сначала решила таким образом, успех казался легко доступен ей. Из всех юношей, встречавшихся с нею, никто не был так приятен для ее глаз и слуха, для ее чувств вообще, как молодой наследник герцога. Ей нравилось видеть в нем задатки наступающей мужественности -- нравилось также и маленькое отсутствие этой мужественности. Отстранив Френка Тригира, она могла полюбить Сильвербриджа более чем всякого другого. С ним отвращение не отвлечет ее от ее обязанностей. Она могла даже думать, что наступит время, когда она действительно полюбит его. Тогда она почти успела, и успела бы совсем, если бы поступила осторожнее. Но она выпустила добычу из рук.
   Однако добыча еще не совсем пропала. Для того чтобы возвратить ее -- возвратить даже малейшую возможность на ее возвращение, потребуются большие усилия. Она должна действовать смело, быстро, не женственно, и между тем со всем женским очарованием. Она должна лгать, но так искусно, чтобы он счел ее образцом истины. Его может вернуть к ней только убеждение в ее страстной любви. И она должна быть так тверда, чтобы преодолеть не только его слабость, но все что в нем было твердого. Она знала, что он любит эту другую девушку -- и должна преодолеть даже это. И для этого она должна броситься к его ногам, несмотря на то, что испокон века, мужчина бросался к ногам любимой женщины.
   Конечно, для этого она должна проститься с нежным цветом девического стыда! Но не сделала ли она уже этого, когда у ручья в Килланкодлеме, довольно ясно показала ему свое отчаяние, услыхав, что он любит другую? Если бы даже она распростерлась у его ног, она не могла бы выразиться яснее чем тогда. Теперь она не может объясниться яснее чем тогда; но -- хотя надежда была небольшая -- может быть выразится с большим успехом.
    -- Может быть это наша последняя прогулка, сказала она.-- Пойдемте к реке.
    -- Почему последняя? Вы еще завтра будете здесь.
    -- Так много случается помех, сказала она.-- Вы можете получить письмо от ваших доверителей, на которое будете отвечать целый день. Может быть ваш отец вздумает говорить со мною о политике. Но, как бы то ни было, пойдемте.
   Они пошли. Со скамейки, стоявшей на краю крутого берега, был обширный вид и виднелась речка, направо и налево. Хотя сияло солнце, снег под их ногами хрустел от мороза. Такой воздух иногда бывает в Англии, и очень часто в Америке. Хотя холод был ощутителен, хотя вода в тени замерзла, не было ни сырости, ни пронзительного ветра. Воздух был приятный и свежий, внушающий молодежи желание бегать и прыгать.
    -- Вам нельзя сесть на скамейку, она вся в снегу, сказал Сильвербридж.
   Дорогою она не сказала ни слова, которое могло бы растревожить его. Она говорила с ним о наступающей сессии, и успела показать ему как интересуется его парламентской карьерой. Говоря об этом, она льстила ему до нельзя. Если он вернется к политике отца, тогда и она сделается отступницей. Будет он говорить в следующую сессию? Она надеялась. А если он будет, не может ли она послушать его? Она имела осторожность не говорить ни слова о Френке Тригире, поняв странную ревность, которая могла существовать, когда даже ревнующий не любил женщины, внушавшей ревность.
    -- Нет, сказала она: -- я не думаю, чтобы нам можно было сесть. Но все-таки мне приятно быть здесь с вами. Все это современем будет ваше.
   Она протянула руки к отдаленному виду.
    -- Часть, я полагаю. Не думаю, чтобы все это было наше. В Барсетшире у нас больше.
    -- Больше?
    -- Вдвое, а между тем никто из нас не любит там жить. Доход очень хорош.
    -- Какой вы счастливец! сказала она, опираясь на его руку и заглядывая ему в лицо.
    -- Если бы не было Тифто и Джостока.
    -- Вы очень легко отделались от Тифто и от всех этих неприятностей.
    -- По милости родителя.
    -- Да. Я так люблю вашего отца!
    -- И я.
    -- Могу я сказать вам кое-что о нем?
   Когда она сделала этот вопрос, она стояла очень близко к Сильвербриджу, опираясь на его руку, и положив свою левую руку на правую. Будь тут другие, разумеется, они не стояли бы так. Она это знала -- знал и он. Разумеется, это показывало расположение, которое многие из нас отдают и получают с радостью, не имея намерение выказать ничего более того что дозволяет истинная дружба в некоторые минуты.
    -- Не говорите мне о нем ничего, что было бы мне неприятно слышать.
    -- Ах! это очень трудно узнать. Я желала бы, чтоб вам это было приятно.
    -- Что это может быть?
    -- Не могу сказать вам теперь.
    -- Почему же? Ведь вы сами предложили?
    -- Оттого... Ах, Сильвербридж!..
   Он еще не понимал ее. Ему никогда не приходило в голову, что она знает о желании его отца.
    -- Что же вы можете сказать мне о нем, что мне неприятно было бы слышать?
    -- Вы не знаете? Ах, Сильвербридж, мне кажется вы знаете.
   Тут в голове его мелькнул проблеск истины. А Мабель отошла и смотрела прямо на него.
    -- Я не знаю, что вы можете сказать мне.
    -- Нет, нет, не мне говорить это вам. Сильвербридж, что вы сказали мне в то утро у меня в Лондоне?
    -- Что я сказал?
    -- Имела ли я право думать, что вы... любите меня?
   На это он не мог ответить ничего, но стоял пред нею, молча и нахмурившись.
    -- Подумайте об этом, Сильвербридж. Не так ли это? И потому что я не тотчас сказала вам правду, потому что я тогда не призналась вам, что мое сердце принадлежит вам, имели ли вы право бросить меня?
    -- Вы смеялись надо мною.
    -- Нет, нет, нет, я никогда над вами не смеялась. Как я могла смеяться, когда вы составляли для меня все? Спросите Френка -- он знал. Спросите мис Кас -- она знала. И можете ли вы сказать, что не знали, вы, вы, вы сами? Может ли какая-нибудь девушка предполагать, что такие слова не значат ничего? Вы знали, что я вас любила.
    -- Нет, нет.
    -- Вы должны были знать. Я никогда не поверю, чтобы вы не знали. Почему же ваш отец так уверен в этом?
    -- Он никогда не был уверен.
    -- Да, Сильвербридж, да. Все здесь в доме видят, что он обращается со мною как с будущей женой своего сына. Разве вы не знаете, что он этого желает.
   Ему хотелось бы не отвечать на это, но она ждала его ответа, и потом повторила свой вопрос.
    -- Разве вы не знаете, что он этого желает?
    -- Я думаю, сказал Сильвербридж: -- но это никогда не может быть.
    -- О, Сильвербридж -- о, мой возлюбленный, не говорите этого мне! Не убивайте меня тотчас.
   Она положила обе руки на его руки, стоя против него и смотря ему в лицо.
    -- Вы сказали, что любите меня. Зачем же вы бросаете меня теперь? Имеете ли вы право обращаться со мною таким образом -- когда я говорю вам, что вам отдано все мое сердце?
   Слезы струились по ее лицу и слезы непритворные.
    -- Вы знаете, сказал он, не отбрасывая ее рук, но не поднимая своих рук, чтобы обнять ее.
    -- Что я знаю?
    -- Что я отдал всю мою любовь другой.
   Говоря это, он смотрел сурово вдаль чрез ее плечо.
    -- Этой американке! воскликнула она, отступив назад и также с суровым выражением на лице.
    -- Да -- американке, сказал Сильвербридж.
   Тут она немедленно оправилась. Негодование, естественное негодование не могло помочь ей в этих обстоятельствах.
    -- Вы знаете, что это невозможно. Вы должны это знать. Что скажет ваш отец? Вы не посмели сказать ему. Это так естественно, прибавила она, стараясь разгладить его нахмуренный лоб.-- Как можно сказать ему об этом? Я ни слова не скажу против нее.
    -- Не говорите.
    -- Но есть приличие, которыми такой человек, как вы не можете пренебрегать, или будет раскаиваться всю жизнь.
    -- Послушайте, Мабель.
    -- Ну-с?
    -- Я скажу вам всю правду.
    -- Ну-с?
    -- Я скорее лишусь всего -- моего настоящего звание, моего будущего звание, всех этих земель, на которые вы смотрели, богатства моего отца, моего места в Парламенте -- все что судьба дала мне -- я откажусь от всего скорее чем лишиться ее.
   Теперь по крайней мере он поступал, как мужчина. Это было гораздо более не только того чего она ожидала от него, но гораздо более того, что она считала возможным по его характеру.
   Его сила сделала ее слабой.
    -- А я ничего! сказала она.
    -- Нет, вы леди Мабель Грекс, которой завидуют все женщины, и которую уважают все мужчины.
    -- Самое жалкое существо на свете с нынешнего дня.
    -- Не говорите этого. Вам стыдно это говорить.
    -- Принимаю стыд и говорю. Сер, разве вы не чувствуете, как вы обязаны поступить со мною? Разве вы не знаете, что сделали меня несчастной? Как вы смели говорить таким образом со мною в Лондоне? Вы говорите мне, что я леди Мабель Грекс, а между тем осмелились солгать мне -- и как солгать! Вы, вероятно, приняли меня за горничную, на которую удостоили обратить внимание? С леди Мабель Грекс вы никогда не осмелились бы поступить таким образом! А теперь вы удостоили вашим вниманием другую. Вы никогда не можете жениться на ней.
    -- Постараюсь.
    -- Вы никогда не можете на ней жениться, повторила она, топнув ногой.
   Теперь она потеряла всякую осторожность, которую предписала себе для выполнение своего плана -- все старание, которым вооружилась. Теперь она говорила, что чувствовала.
    -- После этого, вы не будете в состоянии показаться в клубах, Парламенте, в свете. Итти домой, говорите вы? Нет, я не пойду в ваш дом. Это не мой дом. Озябла -- разумеется я озябла -- холод проник даже в мое сердце.
    -- Я не могу оставить вас здесь одну, сказал он, потому что она отвернулась от него и шла торопливыми шагами к берегу, который в этом месте возвышался почти над пропастью.
    -- Вы нагнали на меня такой отчаянный холод, какого я не чувствовала бы, если бы провела ночь между деревьями. Но я вернусь и скажу все вашему отцу. Будь не таков мой отец -- будь мой брат лучше ко мне, вы не сделали бы этого.
    -- Будь у вас легион братьев, было бы тоже самое, ответил он, круто повернувшись к ней.
   Они пошли вместе, но не говорили ни слова, пока не дошли до того места, где виднелся дом. Тут она повернулась к нему и остановила его.
    -- Сильвербридж! сказала она.
    -- Леди Мабель?
    -- Называйте меня просто Мабель. По крайней мере называйте меня Мабель. Если я сказала что-нибудь оскорбительное для вас, я прошу у вас прощение.
    -- Я не оскорблен -- а огорчен.
    -- Если вы огорчены -- каково же мне? Чего я могу ожидать? Дайте мне вашу руку и скажите, что мы друзья.
    -- Конечно мы друзья, сказал он, подавая ей руку.
    -- Кто знает, что может случиться?
   На это он не ответил, так как в этом подразумевался его разрыв с Изабеллой Бонкассин.
    -- Вы никому не скажете, что я вас люблю?
    -- Чтобы я это сказал?
    -- Но сами никогда этого не забывайте. Никто не знает, что может случиться.
   Леди Мабель тотчас пошла в свою комнату. Она хорошо разыграла сцену, но сознавала вполне, что разыграла ее безуспешно.
   

Глава LX.
Лорд Джеральд опять попал в беду.

   Когда Сильвербридж вернулся домой, он был очень недоволен собой. Во-первых, ему неприятно было думать, что Мабель несчастна, и что этому причиной он. Потом она сказала ему, что он не посмел бы поступить таким образом, если бы ее отец и брат захотели защитить ее. Он ответил свирепо, что целый легион братьев не изменил бы его поведение, но тем не менее он чувствовал, что поступил дурно с нею. Теперь этого изменить было нельзя. Он не мог сделаться неверен Изабелле, но конечно, он сказал Мабели два три таких слова, о которых теперь не мог вспомнить без сожаление.
   Мабель объявила ему, что тотчас обратится к его отцу. Это была нелепость, над которою он не мог не улыбнуться -- девушка будет жаловаться его отцу, что он не хочет на ней жениться! Но, сделав это, она может причинить ему большую неприятность. Он не мог решиться просить ее не говорить об этом герцогу. Он должен покориться тому, что случится.
   Пока он думал обо всем этом в своей комнате, слуга принес ему два письма. Из первого, распечатанного им, он узнал еще о новых неприятностях. Письмо было от его брата Джеральда и написано из Олд-Рики, дома, принадлежавшего родным лорда Ниддерделя в Шотландии.
   "Любезный Сильвер, я попал в ужасную беду. Здесь Персиваль и Долли Лонгстаф, и Ниддердель, и Поплькорт, и Джек Гиндс и Перри, гвардеец, играли в карты и я проиграл ужасно много. Мне было бы это не так неприятно, если бы все мои деньги не выиграл Персиваль, которого я ненавижу; и я должен ему три тысячи четыреста фунтов стерлингов! Он сказал мне, что находится в стесненных обстоятельствах, и что ему нужны деньги на этой неделе. Он не может нуждаться, потому что выиграл у всех, но разумеется, я должен был сказать ему, что я ему заплачу.
   "Не можешь ли ты помочь мне? Разумеется, я знаю, что поступил очень глупо. Персиваль себе на уме и играет затем, чтобы выигрывать. Когда я начал, я не думал, что могу проиграть больше двадцати или тридцати фунтов. Когда я проснулся сегодня утром, я не знал, что мне делать. Ты не можешь себе представить, как мне не везло. Все говорили, что не видали никогда ничего подобного.
   "А теперь скажи, как мне выпутаться из беды. Не можешь ли ты устроить это с мистером Моретоном? Разумеется, я когда-нибудь тебе возвращу. Моретон всегда даст тебе, что ты захочешь. Но может быть он не может этого сделать, не дав знать родителю. Я согласен скорее на все, чем на это. У меня есть долги в Оксфорде, о которых, разумеется, он должен узнать.
   "Я думал, что может быть я достану от кого-нибудь в Лондоне. Какие-то Комфорт и Крибалль постоянно дают взаймы. Я знаю двух-трех в Оксфорде, которые брали от них. Разумеется, я не могу обратиться к ним, как ты, потому что, несмотря на то, что родитель сказал нам в Лондоне, я не получу ничего. Но ты можешь сделать все, и разумеется, я выплачу тебе.
   "Я знаю, что ты не бросишь меня, потому что ты всегда был такой славный. Но главное не говори родителю. Персиваль такой противный человек, а то мне было бы все равно. Он говорил сегодня утром, что я дурно поступаю с ним, хотя деньги проиграны только вчера, и так посмотрел на меня, что мне захотелось дать ему пинка. Я сказал ему, чтобы он не волновался и что он получит свои деньги. Если он опять заговорит со мною таким образом, я его отколочу.
   "Я буду в Мичинге так скоро, как только возможно, но я не могу уехать, пока это не будет решено. Нид славный.-- Твой любящий брат.

"Джеральд".

   Другое письмо было от Ниддерделя и относилось к тому же.
   "Любезный Сильвербриджь,-- здесь случилась большая неприятность. Прошлый вечер играли в карты и Джеральд проиграл Персивалю очень большую сумму. Я делал, что мог, чтобы остановить это, потому что видел, что Персиваль бьет на большое. Мне, кажется, он выиграл от Долли Лонгстафа столько же, сколько от Джеральда; но для Долли это не составляет ничего, а если бы и составляло, то это не интересует никого. Джеральд сказал мне, что он об этом пишет к вам, так что я не изменяю ему.
   "Что делать? Разумеется, Персиваль поступает скверно. Он всегда таков. Я не могу выгнать его, а он, кажется, намерен приставать к Джеральду, пока не получит своих денег. От Долли он взял чек. Я ужасно боюсь, чтобы Джеральд не накинулся на него. Джеральд это сделает, если тот скажет ему грубость. Я полагаю, что лучше всего тотчас обратиться к герцогу, но Джеральд слышать об этом не хочет. Надеюсь, вы не обвините меня в том, что я к вам написал. Я помог бы ему, если бы мог. Вы знаете, какой я плохой врач для подобных недугов.-- Всегда ваш

"Ниддердель".

   Раздался звонок к обеду, прежде чем Сильвербридж кончил думать об этой новой неприятности, и еще не решил, как ему помочь брату. Только одного решился он не допускать -- чтобы Джеральд обратился к Комфорту и Крибаллю. Герцог успел, по крайней мере, внушить сыну ужас к помощи такого рода. Ниддердель находил, что лучше всего прямо сказать герцогу. Это, конечно, было бы всего лучше и действительнее. Герцог не допустит, чтобы его сын хоть один день остался в долгу у Персиваля, каким способом не был бы сделан этот долг. Но Джеральд этого не хотел -- да и сам Сильвербридж не был к этому расположен. Как он скажет об этом отцу, когда должен сказать ему тотчас другую, более важную вещь?
   Среди всех этих забот, пошел он к обеду.
    -- Леди Мабель, сказал герцог: -- - говорит, что вы ходили к скамейке сер-Гая.
   Она стояла возле герцога и шепнула ему:
    -- Вы сказали, что будете называть меня Мабелью.
    -- Да, сер, ответил Сильвербридж: -- и я решил, что сер-Гай не оставался долго там зимой. Было ужасно холодно.
    -- Я была в меховой шубке, сказала Мабель: -- какое это прелестное место, даже зимой.
   Доложили об обеде. Ей не было холодно. Она еще чувствовала, как кипела ее кровь, когда она умоляла его о любви.
   Сильвербридж чувствовал, что должен написать брату тотчас. Медлить было нельзя. Будь он свободен, он сам тотчас бы поехал в Олд-Рики. Наконец, он решился. Первое письмо, написанное им, было не к Ниддерделю и не к Джеральду, а к лорду Персивалю.
   "Любезный Персиваль,-- Джеральд пишет мне, что он проиграл вам в карты три тысячи четыреста фунтов и просит меня дать ему эти деньги, Это ужасно неприятно и он поступил, как осел, Но, разумеется, я отвечаю за него. У меня в кармане нет трех тысяч четырехсот фунтов, и я не знаю, у кого они есть в нашем кружке. Но я посылаю вам мою расписку и обещаю заплатить чрез два месяца. Я полагаю, что этого достаточно, и что вы не станете более приставать к Джеральду.
   "Искренно вам преданный

"Сильвербридж ".

   Он переписал это письмо и потом вложил его в письмо к брату.
   "Любезный Джеральд!-- Какой же ты осел! Но я сам не лучше поступил в Донкастере. Я не хочу иметь никакого дела с такими людьми, как Комфорт и Крибалль. Это самый верный путь к сатане. Говорить Моретону все равно, что обиняками говорить родителю. Он сейчас спросит родителя, как ему поступить. Разумеется, я должен сказать отцу до конца февраля, потому что другим способом денег достать не могу. Но я ему скажу. Ему приходится тяжело. Эти деньги не разорят его, но ему было бы приятно иметь хоть одного степенного сына.
   "Я полагаю, что Персиваль удовольствуется моей распиской. Дурак он будет, если останется недоволен. Я на твоем месте не стал бы его колотить -- если только он не скажет чего-нибудь очень скверного. А то ты непременно попадешь в беду. Он скот.-- Твой любящий брат

"Сильвербридж".

   Эти письма на время сняли горе с его души. Он думал, что отдалил на время неприятности от Джеральда, но за то сам должен тотчас головой окунуться в них. На следующий день он уклонился от прогулки с Мабелью. Вечером он видел, что герцог растревожен -- но ни слова не было сказано ему. На следующее утро леди Мабель уехала. Герцог и Сильвербридж провожали ее до экипажа. Она улыбалась и была так любезна, как будто все шло по ее желанию.
    -- Любезный герцог, я так вам обязана за вашу доброту, сказала она, подставляя ему щеку для поцелуя.
   Сильвербриджу она протянула руку.
    -- Вы, разумеется, будете у меня в Лондоне.
   И она улыбнулась всем, имея мужество скрыть свои страдание.
    -- Поди сюда на минуту, Сильвербридж, сказал отец, когда они вместе вернулись в дом.-- Как теперь идет дело у тебя с нею?
   

Глава LXI.
Моя собственная плоть.

   Этот вопрос герцог сделал своему сыну, как только затворил дверь кабинета. Леди Мабель только что уехала и нельзя было сомневаться о ком был сделан вопрос. И такой вопрос сделан бы не был, если бы сам Сильвербридж не объявил отцу о своем намерении жениться на леди Мабели. Герцог, без этого, вмешиваться не стал бы. Но его спросили, он согласился и поощрил это намерение чрезвычайной щедростью с своей стороны. У него ни на минуту не выходило это из головы. Но когда он увидал, что девушка уехала без всяких объяснений, тогда он растревожился и выразил любопытство.
   Говорят, что истинная любовь не боится ничего. Если так, то любовь детей к родителям редко бывает истинной -- и может быть это лучше. Этот молодой человек не боялся того, что может сделать с ним отец, он не думал, что вследствие его признание его удобства и удовольствия будут уменьшены, или независимость убавлена. Он хорошо знал отца и такого наказание не боялся. Но он боялся огорчить отца и сознавал, что он часто грешил таким образом. Он так часто спотыкался! Хотя он поступал легкомысленно, однако понимал вполне какое действие его поведение должно было производить на отца. Ему в сердце хотелось угождать этому добрейшему из всех друзей, который постоянно думал об его благосостоянии. А между тем ни он, ни Джеральд не угождали отцу, и ко всему этому сестра добавляла свое упрямство. Вот почему он боялся отца.
   Он молчал, пока герцог стоял спиною к огню и смотрел на него.
    -- А боюсь, что все кончено, сер, сказал он.
    -- Как все кончено! Почему? разве она отказала тебе?
    -- Не совсем так.
   Он опять замолчал. Так трудно было начать об Изабелле Бонкассин.
    -- Очень жалею об этом, сказал герцог с некоторой нерешимостью: -- очень жалею. Ты поймешь, я надеюсь, что я не стал бы разузнавать об этом, если бы не чувствовал себя вправе после того, что ты сам говорил мне в Лондоне.
    -- Я понимаю.
    -- Я ждал этого с нетерпением и даже сделал приготовление к твоей свадьбе.
    -- Приготовление! воскликнул Сильвербридж, думая о колокольном трезвоне, свадебном пироге и подарках.
    -- Относительно имение. Я так желаю, чтобы ты пользовался полной независимостью английского джентльмена. Я не занимаюсь ни земледелием, ни быками, ни овцами. Я желал бы, чтобы ты занимался этим. Мне хотелось бы видеть тебя окруженным такими вещами, которые должны интересовать вельможу в этой стране. Почему ты разошелся с леди Мабелью Грекс?
   Молодой человек с умоляющим видом взглянул на отца, как бы прося его ничего больше не говорить о Мабели. Он не мог сказать: "я передумал, прежде чем узнал, что она влюблена в меня!" Он не мог намекнуть, что мог бы еще жениться на Мабели, если бы захотел. Он мог только все рассказать о Изабелле Бонкассин.
    -- Я передумал, сер, сказал он: -- после того как говорил с вами в Лондоне.
    -- Ты поссорился с леди Мабелью?
    -- О, нет! Я очень люблю Мабель -- только не так.
    -- Не так!
    -- Лучше прямо сказать вам всю правду.
    -- Конечно, скажи правду, Сильвербридж. Но я не могу сказать, чтобы обязанность предписывала тебе сказать всю правду даже твоему отцу в подобном деле.
    -- Но я намерен сказать вам все. Мабель не очень интересовалась мною... в Лондоне. Потом я увидал девушку, которая больше понравилась мне.
   Он остановился, но так как герцог вопроса не делал, он прямо выболтнул:
    -- Мис Бонкассин.
    -- Мис Бонкассин!
    -- Да, сер, сказал Сильвербридж решительно.
    -- Американка!
    -- Да, сер.
    -- Знаешь ты что-нибудь об ее фамилии?
    -- Кажется я знаю все. Фамилия-то не Бог знает какая.
    -- Ты не говорил с нею об этом?
    -- Говорил -- и все решил с нею, с условием...
    -- Решил, что она будет твоей женой!
    -- Да, сер -- с условием, что одобрите вы.
    -- Это ты, Сильвербридж, предложил ей такое условие?
    -- Нет.
    -- Так как же это?
    -- Она поставила это условием. Она выйдет за меня, если согласитесь вы.
    -- Так это она подумала о моих желаниях и чувствах, а не ты?
    -- Я люблю ее. Как должен поступить человек, когда чувствует таким образом? Разумеется я хотел сказать вам.
   Герцог теперь смотрел очень мрачно.
    -- Я думал, что она нравится вам, сер.
    -- Нравится мне! Она мне нравилась. Она мне нравится. Какое же это имеет отношение? Неужели ты думаешь, что мне нравятся только те, с кем я считаю приличным вступить в брачный союз? Разве в таких вещах не должно быть обязанности, сдержанности, сознание того, чем ты обязан твоему имени и другим, которые носят его? Садовник, подметающий наши аллеи, может жениться на первой девушке, которая понравится ему, если она захочет выйти за него. Может быть его доля счастливее, потому что он пользуется такой свободой. А ты имеешь ли такую же свободу?
    -- Кажется имею -- по закону.
    -- А разве ты не признаешь никакой обязанности, кроме тех, которые налагает на тебя закон? Будешь ли ты есть и пить до скотской крайности только потому, что закон не мешает тебе? Если бы ты лежал и спал целый день, закон не скажет ничего. Если ты будешь пренебрегать каждой обязанностью, которую налагает на тебя твое положение, закон вмешиваться не может. Для такого человека как ты закон не может быть руководителем. Ты должен так жить, чтобы не касаться закона -- или чтобы закон не касался тебя. От всех зол, которые воспрещает закон, тебя должны удерживать честь, совесть и благородство. Разве закон требует патриотизма, филантропии, самоотвержение, службы обществу, чистоты намерение, преданности к нуждам других, которые стоят в свете ниже тебя? Закон дело великое, потому что люди бедны, слабы и дурны. Он велик, потому что там, где он существует во всей своей силе, ни один тиран не может стать выше его. Но между мною и тобою нельзя упоминать о законе, как о руководителе поведение. Говори мне о чести, обязанности и благородстве; и скажи чего они требуют от тебя.
   Сильвербридж слушал молча и с истинным восторгом в сердце. Но он чувствовал необходимость высказать свои собственные убеждение по одному особенному вопросу в этом новом кризисе разговора.
    -- Мне кажется честь и обязанность предписывают мне жениться на мис Бонкассин, сказал он: -- и на сколько я понял ваши слова, мне предписывает и благородство.
    -- Потому что ты обещал?
    -- Не только по этому. Конечно, я обещал и поэтому обязан. Она сказала... сказала, что любит меня, и поэтому, конечно, я обязан. Но не только поэтому.
    -- Что ты хочешь сказать?
    -- Я полагаю, что мужчина должен жениться на любимой женщине -- если может приобрести ее любовь.
    -- Нет нет, не всегда. Неужели ты думаешь, что любовь нельзя преодолеть?
    -- Но мы оба любим друг друга, сер. Когда я увидал, как она вам нравится...
    -- Нравится! Неужели я не могу принимать участие в моих ближних, не желая сделать их моей собственной плотью? Что я должен думать о тебе? Еще недавно ты говорил мне о леди Мабели Грекс то, что теперь говоришь о мис Бонкассин.
   Тут бедный Сильвербрижд закусил губы, покачал головой и потупил глаза в землю. В этом состояла слабая сторона его дела. Он не мог сказать отцу все о Мабели -- как она пренебрегла его любовью, так что он имел право считатать себя свободным, когда встретил Изабеллу Бонкассин.
    -- Ты самый слабый человек, сказал несчастный отец.
    -- В этом я не слаб.
    -- Не говорил ли ты того же самого о леди Мабели?
   Наступило молчание, так-что Сильвербридж принужден был отвечать.
    -- Мне показалось она равнодушна, а потом... я передумал.
    -- Равнодушна! Что думает она об этом теперь? Знает она это? В каких отношениях находишься ты с нею в настоящую минуту?
    -- Она знает, что я дал слово мис Бонкассин.
    -- Она одобряет это?
    -- Зачем мне было спрашивать ее, сер? Я ее не спрашивал.
    -- Так зачем же ты ей сказал? Она наверно выразила свое мнение, когда ты ей сказал.
   Несчастный молодой человек должен был подумать, прежде чем мог ответить на это. Он должен был сознаться, что отец его прав в этом отношении, но в тоже время он не мог обнаружить ему тайну Мабели.
    -- Я сказал ей потому, что мы друзья. Я не спрашивал ее одобрение; но она не одобряет. Она думает, что ваш сын не должен жениться на не знатной американке.
    -- Разумеется, она это чувствует.
    -- Теперь когда я передал вам то, что она сказала, надеюсь вы не будете более делать мне вопросов о ней. Я не могу жениться на леди Мабели, и не должен предполагать, чтобы она вышла за меня, если бы я и пожелал. Я имел намерение просить вас сегодня согласиться на мой брак с мис Бонкассин.
    -- Я согласиться не могу.
    -- Тогда я буду очень несчастен.
    -- Как я могу поверить твоему несчастию, когда ты говорил тоже самое о леди Мабели Грекс несколько недель тому назад.
    -- Около восьми месяцев, сказал Сильвербридж.
    -- Какую же это составляет разницу? Дело не во времени, а в характере человека! Я не могу согласиться. Молодая девица смотрит на это с настоящей точки зрение, и потому тебе отказаться легко.
    -- Я отказываться не желаю.
    -- Она указала тебе причину, которая должна разлучить вас.
    -- Я не хочу разлучаться с нею, сказал Сильвербридж, начинавший чувствовать, что с ним поступают деспотически.
   Если он хочет жениться на Изабелле, никто не имеет права мешать ему.
    -- Я могу только надеяться, что ты одумаешься, и когда в другой раз будешь говорить со мною об этом или о чем бы то ни было, то будешь отвечать мне с меньшей дерзостью.
   Этот выговор был ужасен для сына, голова которого в настоящую минуту была наполнена двумя идеями -- постоянством к Изабелле Бонкассин и уважением и любовью к отцу.
    -- Право, сер, сказал он,-- я не дерзок, и если ответил неприлично, то прошу у вас прощение.. Но я решился твердо насчет этого, и думал, что вам лучше это знать.
    -- Не вижу, чтобы мог сказать тебе что-нибудь другое теперь.
    -- Мне кажется я поеду сегодня в Геррингтон.
   Герцог с весьма очевидной досадой спросил, где находится Геррингтон. Сын объяснил, что Геррингтон замок лорда Чильтерна, начальника Брекской охоты; но что у лорда Чильтерна он останется только два дня. Потом Сильвербридж объявил, что намерен остановиться в гостинице по соседству; но герцогу вовсе это не понравилось. Мысль, что сын вздумал жить в гостинице, когда удобства английского замка были открыты для него, была противна и оскорбительна для герцога. И дело не понравилось, когда он понял, что все это делается для псовой охоты. Охота была в Шотландии, потом скачки,-- увы! скачки и пари в Донкастере! Потом охота в Мачинге, по-видимому, была главною причиною, заставившею Сильвербриджа жить в доме отца! А теперь его сын будет жить в гостинице, для того чтобы более времени можно было посвятить псовой охоте.
    -- Почему ты не можешь охотиться здесь, дома?
    -- Здесь все лес, ответил Сильвербридж.
    -- Я думал, что вам нужен лес. Лорд Чильтерн все пристает ко мне насчет Трёмпетонского леса.
   Поворот разговора к охоте позволил сыну ускользнуть, не упоминая более о мис Бонкассин. Он стал перебирать в уме все, что было говорено. Признание его было сделано хорошо. Большая тяжесть была снята с его плеч. Он мог сказать это Изабелле и таким образом снять с себя подозрение, будто боится сказать о своем намерении отцу. Она должна узнать, что он сделал, и ей надо дать понять, что он был тверд. Он думал, что был очень тверд и несколько тщеславился этим; конечно, и отец его был тверд, но он этого ожидал. Отец его сказал много. Все, что он говорил о чести и обязанности было очень хорошо; но это также правда, что когда молодой человек дал обещание молодой девушке, он должен сдержать слово. Сильвербридж думал, что в свете произошли перемены, которых отец его не понимал. Отцы никогда не понимают перемен, очевидных для сыновей. Несколько лет тому назад, может быть было неприлично возвести американку в звание английской герцогини; но теперь все это изменилось.
   Герцог провел остаток дня один, и был несчастлив в своем уединении. Все, что Сильвербридж сказал ему, огорчало его. Он думал, что может любить леди Мабель, как любящий отец желает любить жену сына. Он желал полюбить ее, и это желание исполнилось. Очень желая, чтобы сын его женился, он приготовился выказать необыкновенную щедрость -- и всевозможную любезность. Дети теперь составляли для него на свете все, а между детьми сын и наследник был главный. С той минуты, как он услыхал, что Сильвербридж выбрал леди Мабель, он начал соображать как лучше способствовать их интересам, как лучше дать им возможность жить с тем достоинством и блеском, который он сам так неблагоразумно пренебрег. Из всех его личных целей, самая ближайшая к его сердцу была та, чтобы сын, наследующий ему, был достоин его имени. Были промахи, но все-таки много оставалось места для надежды. Юноше не посчастливилось в Оксфорде; но сколько несчастных юношей становились великими людьми! Он обесславил себя своим сумасбродством в университете -- но хотя некоторые бывают взрослыми людьми в двадцать лет, другие в эти годы почти дети. Плод, раньше созревающий, редко бывает лучшим. Потом явились Тифто и страсть к скачкам. Ничто не могло быть хуже Тифто и скачек. Но от этого зла Сильвербриджа кажется освободило отвращение. Может быть Тифто, вбив гвоздь в ногу лошади, оказал услугу. Отступление от политического верование Паллизеров, было ударом -- гораздо более чувствительным, чем потеря семидесяти тысяч -- но даже после этого удара, он утешал себя мыслью, что консервативный патриот может быть полезен своей родине -- даже как консерватор. Среди всего этого, он чувствовал, что самое верное спасение для его сына против зла, будет ранняя женитьба. Если он женится приличным образом, тогда все может кончится приятно. Если сын его женится прилично, отец ничего не пожалеет, для того чтобы окружить жизнь сына блеском и достоинством.
   Думая обо всем этом, он неблагоприятно смотрел на свой собственный образ жизни. Он знал, как бесцветна была его жизнь -- как лишена всяких интересов, кроме публичной службы, которой он посвятил себя. Он думал об этом, когда говорил сыну, что не пахал, не сеял, не выводил овец и быков. Он часто думал об этом, когда слышал разговоры о спорте, что хотя осуждал, как занятие для жизни, но теперь считал приличным удовольствием для богатого человека. Сильвербридж будет иметь все это. Только необходимо найти приличную жену, а приличную жену выбрал-было сам Сильвербридж. Поэтому, легко себе представить, что герцог опять был несчастлив. Он уже принужден был сознаться, что его дети -- как ни казались беззаботны и беспечны -- имели свою собственную волю. И во всем этом как походили на свою мать! Однако с нею, его слова, хотя, может быть, она им сопротивлялась, никогда не теряли своей власти. Когда он говорил, что чего-нибудь сделать нельзя, она никогда не говорила, что непременно хочет сделать это. Но дети его поступали иначе. Какую власть имел он над Сильвербриджем -- и даже над своею дочерью? Им надо было только оставаться твердыми, и он знал, что должен быть побежден.
   "Я думал, что она вам нравится", сказал ему Сильвербридж.-- "Как мало молодой человек должен сознавать", думал герцог, все, чего требует от него его положение, когда он ссылается на такой довод! Нравится ему! Она ему нравилась. Она была умна, образована, хороша собой, с изящным обращением -- и, может быть, одарена всеми хорошими качествами! Не мог ли сказать тоже самое старый римлянин о каком-нибудь любимом греческом невольнике -- о каком-нибудь вольноотпущенном рабе? Но какой старый римлянин мечтал когда-нибудь выдать свою дочь за сына греческого раба! Если бы он сделал это, что сделалось бы с именем римских граждан? И не был ли он обязан укреплять и поддерживать то высокое звание, в которое судьба поставила его и его детей?
   Нравится ему? Да! Она, конечно, ему нравится. Он никогда не находил, чтобы общество равных ему, нравилось ему более. Ему нравилось чувствовать вокруг себя свободную борьбу Палаты Общин. Ему нравилась сила нападение и защита, в чем английская политика не обращает внимание на звание. Ему нравилось, что сын всякого ремесленника может своими заслугами сделаться пером Парламента. Ему приятно было бы думать, что сын разделяет с ним эти вкусы. Да, ему нравилась Изабелла Бонкассин. Но как это было далеко от того, чтобы она сделалась одной плотью с ним!
   

Глава LXII.
Брек.

    -- Что ваш отец думает делать с Трёмпетонским лесом? это были первые слова лорда Чильтерна, когда он пожал руку своему гостю.
    -- Разве не все еще в порядке?
    -- Все в порядке? Нет! Как может быть в порядке лес, когда там нет ни одного человека, который знал бы толк в лисицах? При жизни вашего родного деда...
    -- Моего двоюродного деда, хотите вы сказать?
    -- Ну, вашего двоюродного! там ставили капканы для лисиц. Тогда какой-то Фотергиль приезжал туда для ружейной охоты. Теперь еще хуже. Теперь никто там не охотится с ружьем, потому что стрелять-то нечего. Лесничего нет. Каждый негодяй может ходить где хочет, и, разумеется, во всем лесу нет ни одной лисы. Мой ловчий смеется надо мной, когда я велю ему поднять там лису.
   Когда начальник брекской охоты выражал свое негодование, из глаз его сверкал огонь.
    -- Друг мой, с укором возразила леди Чильтерн: -- лорд Сильвербридж не пробыл у нас и получаса!
    -- Что это за беда? Когда надо что сказать, лучше сказать тотчас.
   Финиас Финн гостил в Геррингтоне у своих коротких друзей Чильтернов. Там были также мистер и мистрис Моль, оба пристрастные к охоте -- она была рожденная Паллизер и родственница лорда Сильвербриджа. В этот день в Геррингтоне обедали также мистер и мистрис Спунер. Мистер и мистрис Спунер оба очень любили охотиться, что, по-видимому, было необходимо для всех принимаемых в этом доме. Спунер был человек несколько поболее пятидесяти лет, с красным носом, очень крепкого сложение. Его жена была, может быть, вполовину его моложе, плотная, красивая женщина, охотница до верховой езды. Она была бедной дочерью отставного офицера -- и все-таки успевала ездить верхом на всякой лошади, которою ссужали ее. К счастию для нее, Спунер, много лет участвовавший в брекской охоте и очень нуждавшийся в жене, обратил внимание на мис Летерсайд. Думали, что она была для него доброю женой. Она бывала на охоте четыре раза в неделю, и ему дозволяли средства держать для нее лошадей. Она никогда не кокетничала, была хорошей хозяйкой и заботилась, чтобы ничего не тратилось лишнего, исключая конюшен. Она заботилась также о здоровье мужа и умела сказать слово кстати, когда он мог сделать себе вред и на верховой езде, и за столом.
    -- Ты уж не так молод, как прежде, Том. И не думай об этом.
   Это она говорила ему громким голосом, когда видела, что он остановится у преграды. Потом она перескакнет, а он объедет кругом. Она была для него "само провидение", как говаривала ее мать, старая мистрис Летерсайд.
   Это была такая женщина, которую трудно было ожидать найти как друга в гостиной леди Чильтерн. Лорд Чильтерн был, может быть, немножко груб, но леди Чильтерн была и матерью и женой такою, как следует быть леди. Она, вероятно, чувствовала, что за мистрис Спунер следует извиниться.
    -- Надеюсь, что вы любите псовую охоту, сказала она Сильвербриджу.
    -- Больше всего, ответил он с восторгом.
    -- Потому что знаете, это замок Немврода, в котором ничто не должно мешать единственному важному делу в жизни.
    -- Неужели?
    -- Да. Лорд Чильтерн считает охоту своей обязанностью в жизни, и предался ей всеми своими силами. Неудача одного дня делает его несчастным, не за себя, а потому что он чувствует на себе ответственность. В прошлом году у нас был один такой день, и я думала, что он никогда не оправится. Это все несчастный Трёмпетонский лес.
    -- Как он должен ненавидеть меня!
    -- Нет, если вы похвалите как следует собак. И здесь сегодня будет мистер Спунер. Он понимает все на счет лисиц и на счет фермеров. У него есть жена.
    -- Понимает она что-нибудь?
    -- Она понимает его. Она тоже будет. Они женаты недавно, и он никуда не ездит без нее.
    -- Она тоже ездит на охоту?
    -- Да. Я теперь не выезжаю, потому что у меня много дела дома. Но мне кажется, что она ездит очень много. Она тоже будет говорить об охоте. Если Чильтерн уедет отсюда, мне, кажется, ее надо сделать начальником охоты. Может быть вы найдете ее немножко странной; но, право, она очень добрая женщина.
    -- Я уверен, что она понравится мне.
    -- Надеюсь. Вы знаете мистера Финна. Он здесь. Он, и мои муж очень старые друзья. А Аделаида Моль ваша родственница. Она тоже ездит на охоту. И мистер Моль тоже ездит -- только не так энергично. Мне, кажется, больше никого не будет у нас.
   Тотчас после этого, все гости вошли, и когда они проходили по передней, слышался спор.
    -- Нет, этого не было, громко говорила мистрис Спунер: -- я не верю Дику.
   Дик Рабит был первый егерь.
    -- Лиса не убежала в Гробби.
    -- Мне кажется она туда убежала, душа моя, сказал ее муж.
    -- Говорю тебе нет. Ты там не был и не можешь знать. Я уверена по ее бегу, что это была самка. Нам следовало убить эту лису, милорд.
   Тут мистрис Спунер поздоровалась с хозяйкой. Может быть она сделала это несколько поздно, но важность предмета была этому причиной. Есть дела такие важные, что обыкновенные светские вежливости не должны им мешать.
    -- Вы что скажете, Чильтерн? спросил муж.
    -- Я скажу, что мистрис Спунер не часто ошибается, а Дик Рабит не часто бывает прав.
    -- Охота была хорошая, сказал Финиас.
    -- Ровно тридцать четыре минуты, заметил мистер Спунер.
    -- Тридцать две до Гробби, поправила мистрис Спунер.-- Собаки не пробежали ярда после этого. Дик направлял их в чащу, а старая собака не хотела бежать по своему следу, когда увидала, что никто не верит ей.
   Это было в понедельник вечером, а брекская охота бывала всегда пять раз в неделю.
    -- Вы я полагаю поедете на охоту завтра? сказала леди Чильтерн Сильвербриджу.
    -- Надеюсь.
    -- Вы должны ехать завтра. Право делать больше нечего, Чильтерн так возненавидел охотников с ружьем, что сам не хочет стрелять фазанов. По средам и воскресеньям мы не охотимся, и тогда все лежат в постели. А мистер Моль проводит в постели целое утро и в другие дни, а остальное время рыскает по окрестностям и отыскивает собак.
    -- Находит ли он их когда-нибудь?
    -- Куда вы девались все сегодня? спросил Моль, садясь за обед.
   Тут начался опять разговор об охоте, продолжавшийся во весь обед, и когда наконец дамы вышли из столовой, мистрис Спунер подала совет мужу и хозяину:
    -- Том; не пей портвейна. Лорд Чильтерн, смотрите за ним и не давайте ему портвейна.
   Тут начался разговор совсем другого рода. При дамах можно было говорить об охоте, как об удовольствии; но теперь началось рассуждение о затруднениях, предосторожностях, средствах брекской охоты. Потом разговор перешел на опасности, которым подвергалась в наше время псовая охота; не опасностям сломить себе шею и переломать ребра, что всегда было делом обыкновенным, но к опасностям от новомодных предрассудков, от новейших забав, от увеличивавшихся железных дорог, от равнодушных магнатов, герцога Омниума например, и к самой главной опасности от уменьшение фондов и увеличение расходов.
   Говорили и о несчастном лесе, за который ответственность чувствовал на себе Сильвербридж. Финн сказал, что герцог непременно позаботится об этом, если Сильвербридж ему скажет. Чильтерн просто стонал, Сильвербридж не говорил ничего, помня сколько неприятностей было у него в эту минуту. Потом постепенно заботливость перешла к соседней охоте, которая лишилась своего начальника. Капитан Гломакс уезжал и графство было доведено до необходимости вызывать преемника по газетам.
    -- Это всегда бывает, когда начальником охоты сделается приезжий, сказал Спунер.-- Начальником должен быть местный житель, которого фермеры умеют уважать. Конечно Гломакс понимает охоту, но фермеры им не дорожат. Если на вашей стороне не будет фермеров, вы ничего не можете сделать с охотою.
   Он налил себе рюмку портвейна.
    -- Если вы не одобряете Гломакса, что вы думаете о таком человеке как маиор Тифто? спросил Моль.
    -- Это было в Рюннимеде, презрительно сказал Спунер.
    -- Кто такой маиор Тифто? спросил лорд Чильтерн.
    -- Это тот человек, смело сказал Сильвербридж: -- которому вместе со мною принадлежал Первый Министр, когда не выиграл Леджерской скачки в прошлом сентябре.
    -- Чертовский был шум, сказал Моль.
   Тогда Спунер, читавший очень прилежно все охотничьи газеты, рассказал все, что произошло в Рюннимеде. Было не важно, что он переврал все подробности, рассказчики всегда делают это. Заключение было справедливо, когда он объявил, что маиора отставили, что был созван комитет, и что Топсу и Джостоку угрожал процесс.
    -- Вот что выходит из того, когда берут таких людей, как маиор Тифто, торжественно сказал лорд Чильтерн: -- на такие места, куда они радикально негодятся. Может быть маиор Тифто умеет распоряжаться сворою собак не хуже моего ловчего Фаулера. Но я не думаю, чтобы охота шла очень хорошо под начальством Фаулера. Он честный человек и по этому был бы лучше чем Тифто. Но это негодится. Такое положение непременно должен занимать джентльмен. А иначе все участвующие в охоте повернутся к нему спиной. Когда я скачу с моими собаками по земле того и этого, конечно без всякой пользы для него, я должен подумать о многом. Я должен понимать, что тех, кого я не могу вознаградить деньгами, я должен вознаградить вежливостью. Когда я пожимаю руку фермеру и выражаю ему мою признательность за то, что он не запирает своих ворот, он остается доволен. А я не думаю, чтобы какой-нибудь порядочный фермер дорожил честью пожать руку маиору Тифто. Если мы дойдем до этого, то скоро охоте придет конец. Конечно маиоры Тифто дешевы, но и в такой охоте, как и во многом другом, что дешево, то бывает гнило. Если люди не хотят засовывать руку в карман, то уж лучше совсем отказаться. Если вы не будете больше пить вина, мы пойдем к дамам. Сильвербридж, линейка отправится завтра утром ровно в половине десятого. Грантингам отсюда четырнадцать миль.
   Все встали из за стола, но Спунер кончил бутылку портвейна.
    -- Я никогда не слыхал, чтобы Чильтерн говорил так хорошо, сказал Спунер своей жене, когда она везла его домой в этот вечер.
   На следующее утро все готовы были ехать в половине десятого, кроме Моля, жена которого объявила, что оставила его в постели, когда шла завтракать.
    -- Он никогда туда не попадет, если мы не возьмем его, сказал лорд Чильтерн, который был в сущности самый добродушный человек на свете.
   Молю было дано пять минут, и он пришел с большим ломтем хлеба в одной руке и с крючком для застегивание петель в другой, намереваясь докончить свой туалет.
    -- За коим чортом вы всегда так спешите, сказал он, когда лорд Чильтерн сел на козлы.
   Начальник охоты знал его слишком хорошо и не спорил.
    -- Он всегда торопится, прибавил грешник, когда жена обвинила его в неблагодарности.
    -- Где Спунер? спросил лорд Чильтерн, увидев мистрис Спунер без мужа.
    -- Я знала как это будет, когда увидала портвейн, отвечала она таким шопотом, который могли слышать все: -- на этот раз у него сильная боль в большом пальце. Лисицу мы не найдем в Грантингаме. На прошлой неделе там рубили лет. На вашем месте, милорд, я поехала бы тотчас в Спинни.
    -- Я должен правильно объехать местность, пробормотал начальник.
   Объезжали правильно, но бесполезно до двух часов. Лисицы не нашли ни в Грантингаме, ни даже в Спинне. В два часа Фаулер, с растревоженным лицом, держал совещание с своим еще более растревоженным начальником. Трёмпетонский лес лежал по правую их руку и конечно следовало ехать туда.
    -- Мне кажется нам надо попробовать, сказал лорд Чильтерн.
   Старик Фаулер принял очень угрюмый вид.
    -- Вы могли бы точно также отыскивать лисицу под кроватью моей жены, милорд.
    -- И наверно нашли бы ее там, сказал какой-то шутник.
   Фаулер покачал головой, чувствуя, что теперь не время шутить.
    -- Надо ехать, сказал Чильтерн.
    -- Разумеется вы знаете лучше, милорд. Я ни за что не поехал бы туда. Пусть все знают каков герцогский лес.
    -- Это лорд Сильвербридж, сын герцога, сказал Чильтерн, смеясь.
    -- Прошу прощение у нашего сиятельства, сказал Фаулер, снимая шапку: -- придет когда-нибудь хорошее время. Позвольте вести собак к Астре.
   В соседнем приходе была любимая рощица, которой охотники дали это неподходящее название. После некоторого соображение начальник согласился, и поехали.
    -- Вы переедете брод, Фаулер? спросила мистрис Спунер.
    -- О, да, сударыня; а то если не переедем, то мы не попадем сегодня в Астру.
    -- Лошадям будет по брюхо.
    -- Те, которым это ненравится, могут объехать вокруг.
    -- Они не поспеют, Фаулер.
    -- Много найдется таких, которых брод не остановит. И вы наверно не отстанете.
   Вода была лошадям по брюхо, но все-таки мистрис Спунер поспела к Астре во время.
   Лису нашли и все сделалось так скоро, что Фаулер, один отправившийся в чащу, едва успел выскочить с собаками. Лиса бежала назад, как будто направлялась в неприятный герцогский лес. Потом лиса повернула к ручью. Всадники, хорошо понимая дело, оставили собак и поехали направо в броду. Брод был такого рода, что могла пройти только одна лошадь за раз, и то по глубокой грязи.
    -- Черт знает что будет там, сказал лорд Чильтерн, направляясь прямо с собаками.
   Финиас Финн и Дик Раббит ехали вслед за ним. Старик Фаулер украдкой пробрался к броду, но мистрис Спунер ехала за начальником, а позади нее лорд Сильвербридж.
    -- Лорд Чильтерн едет не как следует, сказала она.-- Он не может проехать между этими кустами.
   Когда она сказала это, начальник направил лошадь в кусты и исчез. Мистрис Спунер была права. Лорд Чильтерн слетел с лошади, которая очутилась в воде. Дик Раббит и бедный Финиас Финн должны были остановиться и помочь начальнику.
   Но мистрис Спунер, благоразумная мистрис Спунер подъехала к ручью в таком месте, где лошадь могла видеть куда он идет и откуда могла прыгнуть на более твердую землю. Лорд Сильвербридж учтиво следовал за ней. Они оба перескакнули чрез ручей хорошо и опять поехали рядом.
    -- Вы едете скорее меня, сказала мистрис Спунер, когда Сильвербридж ехал рядом с нею: -- перепрыгните чрез канаву, а потом поверните сейчас направо.
   При всех своих недостатках, мистрис Спунер была превосходная наездница.
   Сильвербридж перескакнул, но канава была двойная, не очень большая сама по себе, но лошадь должна была перескочить на верх канавы и сделать второй прыжок. Жеребец нашего молодого друга, не совсем поняв свойство преграды, старался перескакнуть за раз и упал на второй канаве. Сильвербридж упал на голову, но лошадь продолжала бежать по вспаханному полю.
   Это было очень неприятно. Он нисколько не ушибся, но должен был бежать за своею лошадью. Этого достаточно, чтобы заставить человека проклинать охоту. Лошадь мистрис Спунер очень хорошо разобрала двойную канаву и повернула направо Но наездница прямо поехала к лошади без седока, и когда Сильвербридж совсем запыхался от своих усилий, привела к нему его лошадь.
    -- Мне... мне... мне... так жаль, усиливался он проговорить.
   Она все держала его лошадь и он сел в седло.
    -- Поезжайте по этой борозде, сказала мистрис Спупер: -- и мы скоро догоним их на втором поле. Возле них никого еще нет.
   

Глава LXIII.
Я и прежде видал таких.

   На этот раз Сильвербридж остался в Геррингтоне только несколько дней, обещав Тригиру угостить его в Безбородом Олене. Там стояли его лошади и он намеревался, сам употребляя только одну лошадь в день, давать лошадей своему другу недели две.,
    -- Желал бы я знать, что ты подумаешь о мистрис Спунер, сказал он.
    -- Почему я должен думать о ней что-нибудь?
    -- Потому что я сомневаюсь, видал ли ты когда-нибудь прежде подобную женщину. Она ничего не делает, только охотится.
    -- Так конечно я не пожелаю видеть ее в другой раз.
    -- И говорит она так, как я прежде не слыхал, чтобы говорила леди.
    -- Так я вовсе не желаю видеть ее.
    -- Но она преотважная и предобродушная женщина, какую я когда-либо видал в жизни. И все-таки охота очень приятное удовольствие.
    -- Очень; если не охотиться так часто, чтобы она опротивела.
    -- Я знаю тебя давно, а кажется не видал еще верхом.
    -- Мы прежде охотились в Корнвельсе и думали, что мы охотимся прекрасно. И я ездил верхом в Южном Вельсе, что могу тебя уверить вовсе не легко. Но ты не должен многого ожидать от меня.
   Они оба ездили в понедельник и во вторник на этой неделе, а потом опять в четверг, хотя никакой особенной охоты не было. Лорд Чильтерн, который нашел Сильвербриджа молодым человеком по своему сердцу, желал, чтобы он вернулся в Геррингтон и привез с собою Тригира. Но на это Тригир не согласился, ссылаясь на то, что он будет в тягость и лорду, и леди Чильтерн. В пятницу Тригир не выезжал, говоря, что избегает издержек, а именно в этот день охота была хорошая.
    -- Это всегда так бывает, сказал Сильвербридж.-- Когда пропустишь день, непременно выйдет лучший в году. Охота была единственно хорошая с тех пор, как я здесь. Мистрис Спунер была все время.
    -- И вероятно ты не отставал от мистрис Спунер.
    -- Я был недалеко, жаль, что тебя не было.
   На следующий день съезд охотников был назначен возле самого Геррингтона, и Сильвербридж повез своего друга в гиге. Лорд и леди Чильтерн, Спунер и мистрис Спунер, Моль и мистрис Моль, Финиас Финн и множество других сожалели о молодом человеке, что он не видал вчерашней охоты.
    -- Была у нас охота побыстрее раза два, сказала мистрис Спунер: -- но никогда так долго. Все по прямой линии. Мы проехали чрез Астру, и я готова поклясться, что это была одна и таже лисица.
   Все это заставило Тригира удивляться. Почему она могла знать, что это была одна и таже лисица? и если бы она бежала немножко вкось, отчего бы это было менее приятно?
    -- Боюсь, что сегодня не будет у нас ничего подобного, продолжала она.-- Ветер западный, а я не люблю западных ветров.
    -- Немножко северный, сказал ее муж.
    -- Друг мой, ответила она: -- ты никогда не знаешь, с которой стороны дует ветер. И не думай снимать твой шарф. Я не позволяю.
   Тригир ехал на любимой лошади своего друга, чистокровной гнедой, которая считалась особенно искусной в лесу, в воде, и всякой высокой и широкой преграде. Одну лисицу нашли они и убили чрез несколько минут. Нашли другую, которую потеряли.
    -- Я всегда знаю, что значит западный ветер, сказала мистрис Спунер.
   Потом они завтракали, курили и ездили, сознаваясь, что ничего не сделаешь. Нельзя было ожидать многого после вчерашней охоты. В половине третьяго, мистера Спунера послало домой его провидение, и мистрис Спунер рассчитала, что может опять ехать на своей лошади во вторник, как вдруг собаки почуяли лисицу. Впоследствии оказалось, что собаки чуть не убили эту лисицу, прежде чем она пробежала один ярд. Но хитрое животное бросилось в первую канаву, проползло и проскочило положительно чрез всю свору. Тогда поднялся крик, вой, езда. Мужчины, лениво курившие, бросили свои сигары. Те, которые шатались поодаль, остались непричем. Но настоящие спортсмены, те, которые всегда помнят, что лисица каждую минуту может появиться пред собаками, имели великолепный случай как следует воспользоваться охотой. Между этими никто не воспользовался так удачно, как мистрис Спунер.
   Сильвербридж разговаривал с нею и вполне воспользовался ее заботливостью. Тригир ехал сзади с лордом Чильтерном, который уговаривал его приехать с его приятелем в Геррингтон. Как только раздался крик, Чильтерн полетел как стрела. Не только он желал воспользоваться "вполне охотою", но чувство долга принуждало его видеть как все делается. Бесспорно старик Фаулер был отчасти неповоротлив и Дик Раббит, как истый кровожадный егерь, способен гвалтом загнать лисицу обратно в чащу. За всем этим следовало присмотреть начальнику охоты, который знал свое дело.
   Тригир поскакал за ним, и так как лошадь его имела быстрый бег, то вскоре был впереди насколько мог желать разумный охотник.
    -- Не гоните же так, Рёнкс, все испортите, сказала мистрис Спунер всегда мчавшемуся очертя голову неприятному сыну старика Рёнкса из Рёффорда.
   Но молодой Ренкс не унимался, пока начальник охоты не молвил словца. Повторять его мы не будем, только оно подействовало.
   Тут произошла остановка, как бывает обыкновенно после внезапного порыва вперед, когда лисица, свора и охотники помчатся одновременно и не всегда в указанном порядке. При этом чересчур много суеты и собаки сбиты с толку. Благодаря остановке, однако, Фаулер опередил охотников; он принялся ворчать на людей, уговаривать собак и вскоре напал на след зверя.
    -- Постояли бы на месте минуты две, черт их дери! бормотал он про себя вслух: -- так было бы зачем гнаться. И скачи тогда, только иные скоро очутятся не весть где.
   Не смотря на угрозы Фаулера, охота опять рванулась вперед. Рёнкс уклонился было в сторону, но, сделав небольшой объезд, опять летел впереди своры. С несчастию, с ним было собак шесть. Лорд Чильтерн бесился.
    -- Когда он таков, сказала Тригиру мистрис Спунер: -- лучше держаться от него поодаль.
   Свора неслась во все лопатки. Но даже остерегаясь Чильтерна, все же нельзя было упускать из вида направление, принятое лисицею.
    -- Она вернулась в Геррингтонский лес, заметила мистрис Спунер.
   С этими словами она подскакала к валу с изгородью наверху фута в полтора и глубоким рвом позади в соседнем поле. Место не было особенно удобно, но все же, по-видимому, единственное доступное, чтобы перебраться чрез изгородь. Мистрис Спунер, должно быть, знала его хорошо. У самого вала она почти совсем остановила лошадь и затем заставила ее перескочить чрез изгородь. В миг лошадь была по ту сторону изгороди, едва, по-видимому, коснулась вала, между тем, как наездница совсем откинулась на ее круп, и благополучно спустилась вниз. Зная, что не всем лошадям легко исполнить это, мистрис Спунер остановилась посмотреть что будет.
   Тригир ехал за нею первый и намеревался с разбега перескочить вал. Однако, когда он увидел, что мистрис Спунер сдерживает свою лошадь и останавливается, пришлось сдержать свою лошадь и ему. Он сделал это с тем, чтобы дать мистрис Спунер перескочить, не подвергаясь опасности или помехе с его стороны, но вовсе не с тем, чтобы проделать такой же манёвр. Едва ли его лошадь оказалась бы настолько ловка и настолько смирна, чтобы исполнить акробатический подвиг, благодаря которому мистрис Спунер так удобно преодолела преграду. У Тригира это было на уме, так как он уже хотел повернуть назад и разогнать лошадь, чтобы перескочить вал. Но он не успел повернуть, как увидал Сильвербриджа, который несся прямо на него. Ему оставалось одно средство к спасению -- сделать то же, что сделала мистрис Спунер. Хотя находился слишком близко к изгороди, он все-таки сделал попытку. Лошадь рванулась, чтобы перемахнуть чрез изгородь, но задела ногой за верхнюю перекладину и, разумеется, грохнулась наземь головой вперед. Вероятно, и это не имело бы последствий, если бы Сильвербридж не гнался вплоть за ним во весь опор. Когда молодой лорд увидел, что Тригир упал, он уже не мог удержать свою лошадь. Она забрала себе в голову, что перескочит преграду, и перескочила. Она не задела ни за что и с торжествомь очутилась бы в следующем поле, не попади она прямо на Тригира и его лошадь. Тут все четверо, два человека и две лошади смешались в одну кучу.
   Прежде всех подъехала к ним мистрис Спунер и в одну минуту соскочила с лошади. Сильвербридж тоже очень скоро стоял на ногах. Он, по крайней мере, не ушибся, и обе лошади вскочили, прежде чем мистрис Спунер сошла с седла; но Тригир не шевелился.
    -- Что нам делать? сказал лорд Сильвербридж, становясь на колени возле своего друга: -- о, мистрис Спунер, что мы будем делать?
   Охота проехала, и никого другого не было. Но в эту минуту Дик Раббит, оставшийся позади, чтобы собрать собак, появился возле берега.
    -- Бросьте вашу лошадь и подите сюда, сказала мистрис Спунер: -- здесь один господин ушибся.
   Дик не хотел сойти с лошади, но подъехал с другой стороны забора.
    -- Нет, он не умер, сказал Дик: -- я и прежде видал таких, они от этого не умирают.
   Он провел рукою по шее и груди Тригира.
    -- Сколько переломано, сказал он.-- Нам надо донести его до фермера Туби.
   Чрез несколько времени донесли его до фермера Туби, пришел доктор, всегда бывающий на охоте. Доктор объявил, что сломана ключица, два ребра и левая рука. Потом лошадь ударила его в грудь, когда они приподнимался. Влили ему в рот водки, но даже и после этого он не подавал никакого признака жизни.
    -- Нет, сударыня, он не умер, сказал Дик мистрис Туби: -- он от этого и не умрет. Только ему очень скверно.
   В десять часов вечера, лорд Сильвербридж сидел возле постели своего друга в доме лорда Чильтерна. Тригир сказал несколько слов и кости были перевязаны. Но доктор не считал себя в праве говорить с самоуверенностью, выраженной Диком. Все тело Тригира было разбито лошадью, которая упала на него. Беспокойство Сильвербриджа было чрезвычайно, он знал, что в этом виноват он.
    -- Вы ехали слишком близко, сказала ему мистрис Спунер: -- но никто этого не видал, и мы будем молчать.
   Но Сильвербридж не молчал. Он рассказывал всем как это случилось, как он не успел остановить лошадь, как наскакал на своего друга и может быть убил его.
    -- Я не знаю, что мне делать, я так несчастен, сказал он леди Чильтерн и слезы струились по его лицу.
   Оба они оставались в Геррингтоне и вещи их были принесены из Безбородого Оленя. Это несчастие случилось в суботу. В воскресенье ничего утешительного не было. В понедельник больной пришел в себя, и доктор думал, что может быть при больших попечениях сложение больного поможет ему это перенести. В этот день в Геррингтоне все так были перепуганы, что мистрис Спунер не захотела ехать на охоту. Она приехала из Спунского замка и провела почти весь день в комнате больного.
    -- Наверно все поправится, если жизненные части не тронуты, выразила она мнение, приобретенное опытностью.-- То есть, прибавила она: -- если шея не сломана. Когда бедный старик Джек Стубс сломал себе спинной хребет, тогда разумеется, ему пришел конец.
   Больной услышал это и улыбнулся.
   Во вторник поднялся вопрос об уведомлении родных. Так как об этом несчастии напечатают в газетах, то в Польвеннинг послали сказать, что сломано много костей, но что больной поправляется. Потом Сильвербридж, сидя в комнате друга, написал подробный отчет о несчастий мистрис Тригир.
    -- Напиши твоей сестре, шепнул бедный больной с своей постели.
    -- Да -- да; да, напишу.
    -- И Мабели Грекс.
   Сильвербридж кивнул головою в знак согласия и опять подошел к письменному столу. Сестре он написал и прямо сказал ей все.
   "Доктор говорит, что он теперь не в опасности".
   Потом он приписал:
   "Пока я здесь, я буду давать тебе знать, что с ним".
   

Глава LIV.
Я считаю его достойным молодым человеком.

   Леди Мери и мистрис Финн были одни, когда пришло известие от Сильвербриджа. Герцог был в отсутствии, отправившись провести неприятную неделю в Барсетшире. Мери воспользовалась его отсутствием, чтобы подробно поговорить о своих надеждах.
    -- Душа моя, сказала мистрис Финн: -- я не выражу никакого мнение. Как могу я, после всего, что случилось? Я и герцогу сказала тоже самое. Я не могу держать сторону одного, не изменив другому.
   Но все-таки леди Мери продолжала говорить о Тригире.
    -- Я думаю, что папа не имеет права обращаться со мною таким образом, сказала она.-- Ему не дозволили бы убить меня, а это меня убивает.
    -- Пока есть жизнь есть и надежда, сказала мистрис Финн.
    -- Да; пока есть жизнь есть и надежда; но не хочется прежде состареться.
    -- Этого еще нечего опасаться, Мери.
    -- Я чувствую себя очень старой. Какая польза в жизни, если ничто не услаждает ее? Мне даже не позволяют слышать, что он делает. Если он предложит мне, я завтра же с ним уйду.
    -- Он не будет так сумасброден.
    -- Потому что он страдает не столько как я. У него есть место в Парламенте, публичная жизнь, сотни вещей, о которых он может думать. У меня нет ничего, кроме него. Я знаю, что он верен мне -- так же верен как и я ему. Но во всем этом страдаю только я. Мужчина никогда не может страдать так, как девушка. Папа не должен заставлять меня страдать таким образом.
   Это происходило в понедельник. Во вторник мистрис Финн получила письмо от своего мужа, уведомлявшего ее о несчастий.
   "Насколько я мог узнать", писал он: "Сильвербридж напишет об этом завтра".
   Тут он пускался в подробности, вовсе неутешительные о положении больного. Доктор объявил его вне опасности, поправил поломанные кости, но так как известие будет послано на другой день, то лучше не говорить об этом леди Мери. Это письмо пришло в Мачинг во вторник, и сделало положение мистрис Финн очень неприятным. Она должна была держать себя так, как будто не случилось ничего, зная о положении возлюбленного Мери.
   Вечером в этот день, леди Мери была веселее обыкновенного, хотя ее веселость не имела характера счастия.
    -- Я не знаю чего папа может ожидать. Я слышала от него сто раз, что место в Парламенте самое высокое, какое только может занять джентльмен, а теперь Френк в Парламенте.
   Мистрис Финн взглянула на нее умоляющими глазами, как будто бы упрашивая не говорить о Тригире.
    -- И потом они вздумали пригласить сюда лорда Поплькортаи Я всегда буду ненавидеть леди Кентрип, потому что это была ее выдумка. Чтобы она могла считать это возможным! Лорд Поплькорт! такой урод! О, как папа мог считать это возможным!
   Она встала и начала ходить по комнате. А все это время мистрис Финн знала, что Тригир лежит в Геррингтоне с сломанными костями и в смертельной опасности!
   На следующее утро леди Мери получила письма, их лежало два около ее тарелки, когда она пришла к завтраку, одно от ее отца, другое от Сильвербриджа. Она прочла сперва письмо герцога, а мистрис Финн наблюдала за ней.
    -- Папа будет домой в суботу, сказала она.-- Он уверяет, что жители местечка в восторге, что депутатом у них Сильвербридж. И он пишет превесело. "Прежде они были в восторге от меня, говорит он, но, вероятно, все изменяются".
   Потом она налила себе чаю, прежде чем распечатала письмо брата. Мистрис Финн все тревожно не спускала с. нее глаз.
    -- Желала бы я знать, что Сильвербридж хочет рассказать мне о Брекской охоте.
   Тут она распечатала письмо.
    -- О -- о! воскликнула она: -- Френк убился.
    -- Убился! Нет.
    -- Вы прежде об этом слышали?
    -- Каково ему теперь, Мери?
    -- О, Боже! Я не могу читать. Прочтите. Расскажите мне все. Скажите мне правду. Что мне делать?
   Она подняла кверху руки и с громким криком упала на колени и опустила голову на стул. В туже минуту мистрис Финн стояла на коленях возле нее на полу.
    -- Прочтите; зачем вы не читаете. Если не хотите читать, дайте мне.
   Мистрис Финн прочла письмо, которое было очень коротко, но сообщала довольно блогоприятный отчет о больном.
   "С сожалением должен сказать, что он сломал много костей, и мы очень испугались за него".
   Потом Сильвербридж входил в подробности, которые могли заставить читателя, не очень внимательно взвешивавшего слова, вообразить, что жизнь больного была еще в опасности.
   Мистрис Финн прочла все, и употребила все силы, чтобы утешить своего друга.
    -- Ушиб был сильный, сказала она: -- но ясно, что ему лучше. Мужчины так часто ломают кости, а потом и не думают об этом.
    -- Сильвербридж говорит, что это виноват он, что это значит?
    -- Должно быть он ехал слишком близко к мистеру Тригиру, и они столкнулись. Разумеется, это неприятно, но я не нахожу, чтобы вы должны были положительно считать себя несчастною из-за этого.
    -- А вы не были бы несчастны, если бы это случилось с мистером Финном? сказала Мери, вскочив с колен.-- Я поеду к нему. Я сойду с ума, если должна буду остаться здесь и не знать ничего кроме того, что Сильвербридж мне напишет.
    -- Я телеграфирую Финну.
    -- Мистер Финн не позаботится об этом. Мужчины так бездушны. Они так пишут друг о друге, как будто решительно все равно, кто мертв и кто жив. Я поеду к нему.
    -- Вы не можете сделать это.
    -- Мне теперь все равно, что подумают обо мне. Я хочу, чтобы меня считали принадлежащей ему, и будь папа здесь, я сказала бы тоже самое.
   Разумеется, не трудно было растолковать ей, что она в Геррингтон ехать не может, но нелегко было ее успокоить. Она захотела сама послать телеграмму. Об этом долго спорили, но, наконец, леди Мери сказала, что она не находится под властью мистрис Финн.
    -- Будь здесь папа, я и тогда послала бы.
   Она послала, от своего имени, не смотря на обстоятельства, указанные ей мистрис Финн, что служащие на телеграфе узнают ее тайну.
    -- Это не тайна, сказала она: -- я не желаю, чтобы это была тайна.
   Телеграмма была отправлена в следующих выражениях:
   "Я слышала. Я так несчастна. Отвечайте мне, каково вам теперь".
   Она получила ответ в этот же день, подписанный Тригиром.
   "Не огорчайтесь. Я поправляюсь. Сильвербридж со мною".
   В четверг Джеральд приехал из Шотландии. Он устроил свое дело с лордом Персивалем, не без некоторого затруднение, однако. Лорд Персиваль объявил, что он не понимает расписок в деле такого рода. Он всегда думал, что джентльмены не ведут такой игры, за которую не могут тотчас расплатиться. Это было сказано не самому Джеральду -- а то последствия были бы прискорбные. Ниддердель был посредником и, наконец, уладил дело -- не иначе, однако, как поставив на вид Персивалю, что выиграв такую большую сумму от юноши несовершеннолетнего, он очень счастлив, что получил ручательство в уплате.
   Джеральд для своего возвращение выбрал время отсутствия отца. Историю проигрыша необходимо было сказать герцогу в феврале. Сильвербридж объяснил это брату и тот вполне это понял. В феврале он будет в Оксфорде, и бедному Сильвербриджу достанется первый ужас! Думая об этом, Джеральд чувствовал, что сам обязан сказать отцу. Он решился сделать это, но желал отложить несчастный день. Он оставался в Шотландии, пока не узнал, что отец его уехал в Барсетшир.
   Когда он приехал, ему сказали о несчастии Тригира.
    -- О, Джеральд, ты слышал? сказала ему сестра.
   Он еще не слыхал, и тогда история была повторена ему. Мери не пыталась скрыть свои чувства. Она была так же откровенна с братом, как и с мистрис Финн.
    -- Я полагаю, что он поправится, сказал Джеральд.
    -- И это все, что ты скажешь? спросила она.
    -- Что еще могу я сказать? Я полагаю, что он поправится. От этого поправляются всегда. Герберт Дебург раздробил себе обе лядвии, а теперь опять может ходить, разумеется, на костылях.
    -- Джеральд, как ты можешь быть так бесчувствен!
    -- Я не знаю, что ты хочешь этим сказать. Я всегда любил Тригира и очень жалею о нем. Если бы ты принимала это несколько спокойнее, я думаю это было бы лучше.
    -- Я не могу принимать это спокойно. Как я могу принимать спокойно, когда он составляет для меня все.
    -- Ты должна держать это про себя.
    -- Да -- и позволить людям думать, что мне все равно, пока не разорвалось бы мое сердце! Я скажу тоже самое папаше, когда он воротится домой.
   После этого брат и сестра находились в этот день не в весьма хороших отношениях друг с другом.
   В суботу пришло письмо от Сильвербриджа к мистрис Финн. Тригиру было лучше, но он был несчастлив, потому что решили, что ему нельзя переехать еще месяц. Это влекло за собою два несчастия -- во-первых, что он должен оставаться у людей, которые до-сих-пор не были его друзьями -- а потом, что он не мог быть на первом заседании Парламента. Когда человек заседал в Парламенте несколько лет, он мог бы примириться с этой принудительной вакацией с спокойной душой. Но когда почести и слава внове, и на скамейках еще не соскучилось сидеть, тогда такое несчастие чувствуется с большим прискорбием; но молодой депутат был вне опасности, и как Сильвербридж объявлял в самом лучшем месте, какое только можно пожелать для человека в таком положении.
   Финиас Финн рассказывал ему о политике, мистрис Спунер по воскресеньям и средам все подробности охоты; леди Чильтерн читала ему легкую литературу, потому что ему не позволяли держать книгу в руке.
    -- Желал бы я, чтобы это случилось со мною, сказал Джеральд.
    -- Желала бы я читать ему, заметила Мери.
   Герцог приехал домой.
    -- Мери, сказал он: -- с большим сожалением услыхал я об этом несчастии.
   Это показалось ей самыми ласковыми словами, каких она не слыхала от него давно.
    -- Я считаю его достойным молодым человеком. Мне жаль, что он должен быть причиною таких огорчений для тебя -- и для меня!
    -- Разумеется, я жалею об его несчастии, ответила она, несколько помолчав: -- но теперь, когда ему лучше, я не буду называть его причиною огорчений -- для меня.
   Потом герцог ничего более не говорил о Тригире, не говорила и она.
    -- Так ты приехал наконец, сказал герцог Джеральду.
   Это было первым приветствием, на которое сын ответил неловкой улыбкой. Но вечером он прямо пошел к отцу.
    -- Я должен сказать вам кое-что, сер.
    -- Сказать мне кое-что?
    -- Кое-что такое, что очень вас рассердит.
   

Глава LXV.
Думаешь ли ты когда-нибудь, что такое деньги?

   Джеральд рассказал свою историю, стоя прямо и смотря на отца.
    -- Ты проиграл три тысячи четыреста фунтов лорду Персивалю -- в карты!
    -- Да, сер.
    -- В доме лорда Ниддерделя?
    -- Да, сер. Ниддердель не играл. Он не виноват.
    -- Кто же играл?
    -- Персиваль, Долли Лонгстаф, Джек Гинде -- и я. Сперва играл Поплькорт.
    -- Лорд Поплькорт!
    -- Да, сер. Но он ушел, когда начал проигрывать.
    -- Три тысячи четыреста фунтов! Сколько тебе лет?
    -- Двадцать-один год.
    -- Хорошо начинаешь ты жизнь, Джеральд! Какое это обязательство Сильвербридж дал лорду Персивалю?
    -- Заплатить ему в конце следующего месяца.
    -- Какое отношение имеет к этому Сильвербридж?
    -- Никакого, сер. Я написал Сильвербриджу, потому что не знал, что делать, я знал, что он поддержит меня.
    -- Кто будет поддерживать вас обоих, если вы будете продолжать таким образом, я не знаю.
   На это, разумеется, Джеральд не отвечал, но в голове его промелькнула мысль, что он знает, кто поддержит его и брата.
    -- Каким образом Сильвербридж имел намерение достать денег?
    -- Он сказал, что попросит у вас. Но я думал, что я должен вам сказать.
    -- И это все?
    -- Что все, сер.
    -- Есть другие долги?
   На это Джеральд не отвечал.
    -- Другие картежные долги?
    -- Нет, сер; ни одного шиллинга. Я никогда прежде не играл.
    -- Приходило ли тебе когда в голову, что продолжая таким образом, ты очень скоро потеряешь все состояние, которое достанется тебе? Ты еще несовершеннолетний и проиграл три тысячи четыреста фунтов в карты человеку, зная вероятно, что он записной игрок?
   Герцог, по-видимому, ждал ответа, но бедный Джеральд не мог сказать ни слова.
    -- Можешь объяснить мне, какую выгоду ты предполагал для себя, когда играл на такую большую ставку?
    -- Я надеялся вернуть, что проиграл.
    -- Facilis dexcnsus Averni! сказал герцог, качая головой.-- Noctes atque dies patet atri janua Ditis {Легко сошествие в ад. Днем и ночью открыта дверь в царство Плутона, (Из Виргилия). Пp. пер.}.
   Без сомнение, он думал, так как сын его в Оксфордском университете, то увещание на латинском языке принесет ему больше пользы, чем на языке родном. Но Джеральд, услышав великий гекзаметр, произнесенный величественным тоном отца, испытал успокоительное чувство, что самая худшая часть объяснение прошла.
    -- Вернуть, что проиграл! Неужели ты думаешь, что это случается с молодыми картежниками, которые попадут в общество игроков, опытнее их?
    -- Продолжаешь, сер, не размышляя.
    -- Продолжаешь, не размышляя! Да, как же продолжаешь? О, Джеральд, куда такое продолжение без размышлений приведет тебя?
   "Он хочет сказать к дьяволу", мысленно сказал себе юноша, не шевеля губами.
    -- Для таких продолжений существует только одна цель. Конечно, я могу заплатить за тебя три тысячи четыреста фунтов, я нахожу, что это тяжело, но я могу это сделать -- и сделаю.
    -- Благодарю вас, сер, прошептал Джеральд.
    -- Но как я могу омыть твою молодую душу от грязного пятна, которое уже осквернило ее? Зачем ты садился играть? Выиграть что ли деньги, которые были в карманах у этих людей?
    -- Не особенно.
    -- Разумное существо не может рисковать деньгами, которые имеет -- и даже теми деньгами, которые не имеет -- не желая выиграть тех, которые принадлежат его противникам. Ты желал выиграть.
    -- Я надеялся выиграть.
    -- А зачем? Зачем ты желал вынуть их собственность из их карманов и положить в твой? Что разбойник на дороге имеет такое желание, когда с пистолетом в руке останавливает путешественника, мы понимаем все. И мы знаем, что думать о разбойнике -- и что с ним сделать. Он жалкое создание, которому с юности никто не делал ничего хорошего, он необразован, он отверженник, которого мы скорее жалеем, чем презираем. Мы считаем его язвой, которого переносить не можем, и запираем его туда, где он не может нам вредить. Честное слово, Джеральд, я думаю, что так называемый джентльмен, который садится с намерением выиграть деньги своих противников, которые рассчитывают этим помочь своим средствам -- хуже, гораздо хуже разбойника! Он подлее, трусливее и мне кажется, имеет в груди менее честных чувств. А, вероятно, он был воспитан -- так как ты. Он называет себя джентльменом, он должен уметь отличать черное от белого. Плутовать в картах считается ужасным.
    -- Ничего подобного не было, сер.
    -- Человек, который играет и плутует, действительно, низко упал.
    -- Я понимаю это, сер.
    -- Тот, кто играет, чтобы доставить себе доход, но не плутует, упал также низко. Думаешь ли ты когда-нибудь, что такое деньги?
   Герцог молчал так долго, собираясь с своими мыслями и думая о своих словах, что Джеральд счел себя вынужденным ответить.
    -- Чеки, соверены, и банковые билеты, ответил он очень нерешительно.
    -- Деньги есть награда труда, сказал герцог: -- или лучше сказать в том виде, как они доходят до тебя, это есть представление этой награды. Ты можешь заработать их сам, или, как я боюсь, скорее можешь иметь их честно приготовленными для тебя трудом других. Но это удобство, которое ты обязан считать происходящим от источника не только чистого, но и благородного. Ты не захотел бы, чтобы лорд Персиваль подарил тебе деньги.
    -- Он этого не сделал бы, я в этом уверен, сер.
    -- Да и ты не взял бы. Ничего не может быть удобнее денег -- но ничего не может быть грязнее, если приобретается недостойным образом. Если у человека достаточно денег, пусть он щедро тратит их, если он нуждается в них, пусть зарабатывает их честно. Но думать, что их можно приобресть картежной игрой, надеяться жить таким образом, сидеть, запустить пальцы в карман своего соседа, не спускать глаз с его кошелька, надеяться, что ты лучше его сумеешь изучить расчет -- это значит, отбросить далеко от себя всякое благородство, всякую доброту, всякое мужество! Напищи мне адрес лорда Персиваля, я пошлю к нему деньги.
   Герцог написал чек и послал его с следующей запиской:
   "Герцог Омниум свидетельствует свое почтение лорду Персивалю. Герцог узнал от лорда Джеральда Паллизера, что лорд Персиваль выиграл от него в карты три тысячи четыреста фунтов. Герцог вкладывает чек на эту сумму и просит возвратить лорду Джеральду расписку лорда Сильвербриджа".
   Пусть знатный картежник получит свою добычу. Герцог мало заботился об этом. Если бы он мог только растолковать этому сыну -- своим обоим сыновьям -- сумасбродство, безобразие и грязь неблагородных занятий, тогда он легко простит прошедшие вины. Если он потеряет половину состояние, что это значит, если только его дети научатся тем урокам, без которых ни один человек не может жить, как джентльмен, как бы высоко не было его звание, как бы несметно не было его богатство!
   Слова, сказанные ему дочерью, что она гордится любовью своего обожателя, и это новое несчастие Джеральда сильно расстроили герцога. Ему почти опротивела политика, когда он думал о своих домашних несчастиях. До какой степени не удалось ему внушить своим детям идеи, которые укрепляли его собственную душу и управляли ею. Ничто не было для него подлее игрока, а они оба начали свою карьеру азартными играми. Ничего не желал он, так как чтобы они посвятили себя службе своей страны. Он видел других молодых вельмож около себя, которые в восемнадцать лет поддерживали прение в университете, в двадцать-пять были уже глубоко погружены в политику, в общественную науку и воспитательные планы. Какую пользу сделает все его богатство и вся его знатность детям, если они только будут думать об охоте за оленем и за лисицей? Вот молодой лорд Боттеркоп сын графа Вуланталло, только несколькими месяцами старее Сильвербриджа, уже был младшим лордом и так постоянно бывал на своем месте во время заседаний Казначейства, как будто во всей Великобритании не было своры собак и игорного стола. Лорд Боттеркоп написал также статью в Фортнайтли о турецких финансах. Сколько еще пройден времени прежде чем Сильвербридж напишет статью, или Джеральд подпишет свое имя на какой-нибудь должностной бумаге?
   Потом эти браки, в которых, как он уже начал сознаваться, ему не сладить с детьми! Как он ни желал внушить обоим сыновьям либеральную политику, научить, что самая первая обязанность людей знатных так употреблять свою власть, чтобы возвышать тех, кто ниже их, он все-таки тем не менее желал растолковать им, что их вторая обязанность предписывает им поддерживать их положение. Только чувствуя и исполняя эту вторую обязанность, могут они исполнять первую. А теперь и Сильвербридж и его доч хотели вступить в такой брак, который неприличен их сословию! Сильвербридж мог жениться на ком хочет, всё-таки он останется наследником фамильных почестей, но своим браком он может или поддерживать или унижать эти почести. И сделав сначала хороший выбор, он передумал, пленившись блестящими глазами и лукавой улыбкой, и без всякого уважение к своей фамилии, хотел жениться на внучке американского работника!
   А потом его дочь, красотой которой он так гордился, от обращение, вкусов и образа жизни которой он надеялся пожать те хорошие вещи в женском роде, в которых ему отказывали его сыновья! Постепенно он должен был сознаться, что Тригир был достойный молодой человек. Герцог находил, что Тригир держит себя мужественно. Письмо написанное им, было письмо хорошее. Потом он получил место в Палате Общин. Он сам принужден был, говоря с своей дочерью, назвать его достойным молодым человеком. Но как он может поддерживать и усиливать дворянство, что должно быть особенной заботою каждого Паллизера?
   А между тем, когда герцог ходил по комнате, он думал что его сопротивление тому и другому браку будет напрасно. Разумеется они женятся, как хотят.
   В этот самый вечер Джеральд, прежде чем лег спать, написал к брату.
   "Любезный Сильвер, ужасно обязан тебе за расписку, которую ты послал этому скоту Персивалю. Он засмеялся, когда взял ее, и сказал бы что-нибудь неприятное, но видел, что я держу себя серьезно. Я знаю, что он сказал, что-то Ниду, только не могу узнать что. Нид человек смирный и не пожелал, как я вижу, поднять шум.
   "Но что ты думаешь сделал я? Как только приехал домой, я все рассказал родителю. Я еще на железной дороге решился на это. Я так прямо и приступил. Но мне казалось, точно я глотаю лекарство. Я желал бы, чтобы мог пересказать тебе все, что сказал родитель. Что человек может получить, ведя высокую игру -- такой человек, как ты и я? Мне не были нужны деньги этого скота. Я и не полагал, чтобы у него были деньги. Но увлечешься, не хочется остановиться, так оно и пойдет. Я совсем брошу эти вещи. Послушал бы ты, как родитель говорил по-латыни! и как он накинулся на Персиваля, не называя его но имени! Я думаю, что низко садиться играть в карты затем, чтобы выигрывать деньги -- и ужасно низко проигрывать больше чем можешь заплатить.
   "Потом в конце родитель сказал, что он пошлет скоту чек. Ты знаешь его манеру -- точь в точь, как дерутся двое, когда один ужасно наказан, другой подходит и пожимает ему руку. Он напал на меня -- не бранил, даже ни слова не сказал о деньгах, которые тотчас обещал заплатить, но все хлестал картежничество. Потом спросил адрес Персиваля и сказал, что пошлет ему деньги. Я скажу вот что -- я не думаю, чтобы где-нибудь нашелся такой славный человек, как родитель.
   "Ужасно жалею Тригира. Не могу понять, как это случилось. Должно быть ты ехал очень близко, а Мельроз всегда прямо бросается к преграде. Не надо ехать слишком близко друг к другу, только часто случается, что этого избегнуть нельзя. Это точно так, как все другое -- если ничего не выйдет из этого, тогда все хорошо; но если что-нибудь случится с кем-нибудь, тогда непременно найдется виноватый. Помнишь когда я чуть было не сбил старика сер-Симона Слободи? Чего только я не наслушался!
   "Ужасно рад, что ты не раздавил Тригира, для Мери. Я уверен, что некчему противиться этому. Ты всегда говорил, что он хороший человек. Если так, в чем же беда? Во всяком случае это будет.-- Твой любящий брат,

"Джеральд".

   "Я еду в Оксфорд чрез неделю".
   

Глава LXVI.
Три нападение.

   На следующей неделе, сообщение между Геррингтоном и Мачингом были очень часты. Прямых сношений между Тригиром и леди Мери не было, но она слышала ежедневно об его выздоровлении. Герцог знал об участии, которое возбуждало в его доме положение молодого человека, но после приезда несколько дней не говорил с дочерью ни слова об этом. Джеральд уехал в университет, герцог приготовлялся ехать в Лондон и сделать несколько попыток к парламентской деятельности.
   Без всякого уговора, на него было сделано три нападение с трех сторон разом, когда он уезжал из Мачинга. В воскресенье утром во время обедни, куда леди Мери отправилась одна, мистрис Финн сидела целый час с герцогом в его кабинете.
    -- Я думаю, вам должно быть известно, сказала она герцогу: -- что хотя я безусловно доверяю Мери, и знаю ее высокие правила, я не могу ручаться за нее, если останусь с нею здесь.
    -- Я не совсем понимаю, что вы желаете сказать.
    -- Разумеется только в одном отношении между нами может быть разногласие. Если она вздумает написать мистеру Тригиру, или послать к нему депешу, или даже поехать к нему, я не могу этому помешать.
    -- Поехать к нему! с ужасом воскликнул герцог.
    -- Я только выставляю на вид эту возможность, чтобы вы поняли, что я решительно не имею над нею власти.
    -- Какую же власть имею я?
    -- Я не могу этого определить. Вы ее отец, и она признает вашу власть. Меня она считает другом и обращается со мной с нежнейшей привязанностью. Ничего не может быть приятнее ее обращение со мною.
    -- Так и должно быть.
    -- Она совершенно привлекла мое сердце, но все-таки я знаю, что если между нами выйдет несогласие, она не будет повиноваться мне. Да и зачем ей?
    -- Затем, что вам передана моя власть.
    -- О, герцог, это значит очень мало. Никто не может передать власти. Это слишком зависит от разных обстоятельств, кроме того я боюсь, что в этом отношении мы с вами несогласны.
    -- С огорчением слышу это.
    -- Я чувствую, что обязана высказать вам мое мнение.
    -- О, да.
    -- Вы думаете, что в конце концов леди Мери позволит разлучить себя с мистером Тригиром. Я думаю, что в конце концов они сделаются мужем и женой.
   Это показалось герцогу совсем не так дурно, как могло бы быть. Предполагать результат совсем не то, чем выражать мнение о приличии. Если бы он сам высказал правду, он может быть сказал бы тоже. Но человеку не следует переставать противиться тому, что он считает вредным, по тому только, что он боится, что вредное все-таки совершится.
    -- Пусть будет, что будет, сказал он: -- я не могу изменить моей обязанности.
    -- И я моей, герцог, если могу предположить, что имею обязанность в этом отношении.
    -- Тяжесть этой обязанности связывает меня с вами навсегда.
    -- Если они женятся когда-нибудь...
    -- Кто это сказал? Кто это находит возможным?
    -- Если это будет -- если мне кажется, что это должно быть, как же я могу желать продолжать ее страдание? Она ужасно страдает.
   Герцог нахмурился, но в этом было более нежности, чем в суровой улыбке, которая до-сих-пор была на его губах.
    -- Я не знаю, видите ли вы это все.
   Он помнил, что видел, когда путешествовал с Мери.
    -- Я вижу, и не провожу с нею часа без того, чтобы не пожалеть о ней.
   Услышав это, он вздохнул и отвернулся.
    -- Девушки так непохожи друг на друга! Многие, думая, что они искренно влюблены, не имеют достаточно энергии, чтобы поддержать свои чувства наперекор воле тех, кто имеет над ними власть.
   Не так ли было с его женой? В эту минуту вся прошлая история промелькнула в его голове.
    -- Они уступают тому, что кажется неизбежным, и подчиняются влиянию других. Для них это часто бывает хорошо. Было ли бы это лучше для нее, сказать я не могу.
    -- Это было бы лучше, угрюмо сказал герцог.
    -- Но не такова ее натура. Она тверда по прежнему.
    -- И я могу быть тверд.
    -- Но это будет бесполезно, если продолжится -- если ей суждено или выйти за этого человека, или умереть от разбитого сердца.
    -- Что дает вам повод это говорить? Как можете вы терзать меня такой угрозой?
    -- Если я это думаю, герцог, я имею повод говорить. Последнее время я была с нею ежедневно -- почти ежечасно. Я не говорю, чтобы это убило ее теперь -- в ее юности. Мне кажется, женщины не часто умирают таким образом. Но разбитое сердце может довести страдалицу до могилы чрез несколько лет. Что будет с вами, если она будет жить возле вас, как призрак, целых двадцать лет, и вы будете видеть, как она блекнет и умирает преждевременно, проводит всю жизнь без радости, потому что любила человека, положение в жизни которого не нравилось вам? Оправдает ли вас тогда пред собою повод, по которому была сделана эта жертва? Исполняя таким образом вашу обязанность к вашему сословию, сочтете ли вы, что исполнили вашу обязанность к вашей дочери?
   Она пришла к нему, решившись сказать все -- облегчить свою душу так сказать -- но сомневалась, послушает ли ее герцог. Что он будет ее слушать, она была уверена -- и если вздумает рассердиться, она перенесет его гнев. Теперь совсем не то, как в то время, когда он обвинял ее в вероломстве. Но как ни смела и ни независима была она, он внушил ей, как и всем окружающим его, такое сознание его личного достоинства, что, когда она кончила, она почти дрожа взглянула на него. После того, как он спросил ее, какой она имеет повод для своих угроз, он не спускал с нее глаз. Теперь, когда она замолчала, он не торопился говорить. Он встал медленно, подошел к камину и, стоя спиною к ней, смотрел на огонь. Она опять первая заговорила.
    -- Оставить мне вас теперь? сказала она тихим голосом.
    -- Может быть это будет лучше, ответил он.
   Голос его также был очень тих. Он так был взволнован, что едва мог говорить. Она встала и шла уже к двери, когда он пошел за ней.
    -- Позвольте на одну минуту, сказал он почти сурово.-- Я так вам обязан, что едва могу выразить словами мою признательность. На сколько я согласен или не согласен с вами, я не буду теперь пытаться указывать вам.
    -- О, нет.
    -- Но все, о чем вы побеспокоились подумать и перечувствовать в этом отношении, все, что истинная дружба побудила вас сказать мне, будет запечатлено в моей памяти.
    -- Герцог!
    -- Моя дочь во всяком случае была счастлива, приобретя такого друга.
   Он повернулся опять к камину, а она была принуждена уйти, не сказав более ни слова.
   Она решилась всеми силами заступиться за Мери; и пока заступалась, сама почти удивлялась своей горячности, но чем более она горячилась, тем сильнее, по ее мнению, был гнев герцога. Была минута, когда, наблюдая за выражением его лица, она чувствовала, что вся сила его гнева выльется на нее. Даже когда она уходила из комнаты, она почти была уверена, что если бы он не обдумал, стоя у камина, то его прощальные слова были бы совсем другие. Но как бы то ни было, теперь не могло быть и речи об ее отъезде. Она не могла расстаться с леди Мери. Хотя герцог не признавал еще себя побежденным, теперь для нее не было сомнение, что он будет побежден, и она, здесь или в Лондоне, должна быть ближайшим другом девушки до самого того дня, когда ее отдадут Тригиру.
   Это было одно из трех нападений, сделанных на герцога, прежде чем он отправился к своим парламентским обязанностям.
   Второе нападение происходило следующим образом: между письмами на следующее утро было одно от Тригира. Читатель, вероятно, помнит прежнее письмо влюбленного и неудовлетворительный ответ. Ничего не могло быть холоднее, менее благосклонно и более враждебно, чем этот ответ. Лежа в постели с переломанными костями в Геррингтоне, Тригир имел достаточно времени подумать обо всем этом. Он знал наизусть каждое слово неприятного письма герцога, и часто доводил себя до бешенства, повторяя его. Но он не мог достигнуть ничего, выказывая свой гнев. Он должен сделать что-нибудь. После этого письма он сделал кое-что. Он получил место в Парламенте и приобрел согласие своего друга, Сильвербриджа. Это отчасти было сделано в Польвеннинге и довершено несчастием в Бреке. Брат объявил себя, наконец, в пользу своего друга.
    -- Разумеется, я буду этому рад, сказал он, сидя возле постели Тригира: -- хуже всего то, что все идет против бедного родителя.
   Тригир решился написать другое письмо. Он находился для этого не в лучших условиях, лежа в постели с перевязанной левой рукой и с перевязками на всем теле. Но он мог сидеть в постели и его правая рука была свободна. Он объявил леди Чильтерн о своем намерении написать письмо. Она кротко старалась отговорить его и вызвалась быть его секретарем. Но когда он уверил ее, что никакой секретарь не может написать за него это письмо, она очень хорошо поняла в чем будет заключаться письмо. С большим трудом Тригир написал:
   "Милорд герцог..".
   На этот раз он оставил эпитет, употребленный прежде.
   "Ответ вашей светлости на мое последнее письмо был непоощрителен, но, не смотря на ваше запрещение, я осмеливаюсь опять к вам писать. Если бы я имел малейшую причину думать, что ваша дочь отдалилась от меня, я не беспокоил бы ни вас, ни ее. Но если она так предана мне, как я ей, дурно ли поступаю я, ходатайствуя за себя? Не очевидно ли для вас, что она не подчинится в своем выборе даже вашей воле? Со мною случилось несчастие на охоте и я теперь пишу из дома лорда Чильтерна, где я лежу в постели. Но, я думаю, вы поймете меня, когда я скажу, что даже в этом беспомощном состоянии, я чувствую себя принужденным сделать что-нибудь. Разумеется, я ничего не прошу у вас для себя, но для нее не могу ли я присоединить мою просьбу к ее просьбе? Имею честь быть преданнейшим слугою вашей светлости

"Френсис Тригир".

   Одно это письмо может быть не произвело бы действия. Герцог запретил молодому человеку обращаться к нему; и молодой человек ослушался его. Никакая вежливость не принудила бы его дать ответ на это второе письмо. Но оно пришло, когда сердце его еще билось от слов мистрис Финн, и поэтому оно имело некоторую силу. Приведенный довод был справедлив. Дочь его была предана человеку, который искал ее руки. Мистрис Финн сказала ему, что рано или поздно он должен уступить, если не хочет видеть, как дочь будет вянуть возле него. Он одно время думал, что готов даже на это. Он старался укрепить свою волю, доказывая себе, что, когда ясно видит обязанность пред собою, то должен исполнять ее, каков бы ни был результат. Но мысль об ее лице, поблекшем после двадцатилетнего горя, произвела свое действие на его сердце. Он даже стал извинять молодого человека. Он теперь был в Парламенте. А чего нельзя сделать для молодого человека, который находится в Парламенте? Словом, молодой человек показался ему в другом свете, а не самонадеянным, нахальным искателем, который обращался к нему год тому назад на Карльтонской Террасе.
   Он вышел к завтраку с письмом Тригира в кармане и был любезен с мистрис Финн и нежен с дочерью.
    -- Когда вы уезжаете, папа? спросила Мери.
    -- С поездом без четверти в двенадцать. Я приказал подать карету к одиннадцати часам.
    -- Могу я ехать с вами на железную дорогу, папа?
    -- Конечно; я буду очень рад.
    -- Папа! сказала Мери, как только села возле отца в карету.
    -- Что, душа моя?
    -- О, папа!
   Она бросилась к нему на шею. Он обнял ее и поцеловал, как ему было бы приятно делать это часто, если бы между ними не было причины к несогласию. Она была очень дорога ему. Ему никогда не казалось, что она обесславила себя любовью к Тригиру, но что с нею случилось большое несчастие. Сильвербридж, вступив в товарищество с Тифто, и Джеральд, играя на деньги, которых у него не было, унизили себя, по его мнению. Он этого слова не говорил, но он это чувствовал. Они были менее благородны, менее чисты с тех пор, как наложили на себя такое пятно. Но эта девушка -- будет ли вянуть возле него, или отдаст свою руку какому-нибудь приличному и благородному жениху -- или, наконец, даже сделается женою этого человека, всегда будет чиста. Ему было приятно ласкать ее. В своем одиночестве, с наступающей старостью, он чувствовал, как для него необходимо иметь кого-нибудь, кто любил бы его. После смерти жены он был лишен этих ласк необходимостью показать свое несогласие на желание дочери. Обязанность предписывала ему быть суровым. Во всем, что он говорил своей дочери, им руководило убеждение, что он никогда не должен забывать о своей обязанности, чтобы разлучить ее с ее возлюбленным. Он не сознавался, что эта обязанность прекратилась, но к нему прокралось чувство, что, так как он полупобежден, то почему ему не искать награды в любви дочери.
    -- Папа, сказала она: -- вы ненавидите меня?
    -- Ненавижу тебя, моя дорогая?
    -- Потому что я не повинуюсь вам. О, папа, я не могу. Он не должен был бывать у нас, его не следовало допускать бывать у нас.
   Он не мог сказать ей ни слова. Он не мог еще решиться сказать ей, что ее желание должно исполниться. Еще менее мог он рассуждать с нею о невозможности этого брака, как бывало прежде. Он мог только крепко обнять ее и молчать.
    -- Теперь этого нельзя переменить. Взгляните на меня. Скажите мне, что вы любите меня.
    -- Ты разве сомневалась в моей любви?
    -- Нет, папа, но я готова сделать все для вашего счастия, все, что я могу. Папа, вы не желаете, чтобы я вышла за лорда Поплькорта?
    -- Я не желаю, чтобы ты вышла за человека, которого ты не любишь.
    -- Я не могу любить никого другого. Вот что я желала вам сказать, папа.
   На это он не ответил, и более ничего не было говорено об этом, когда карета подъехала к станции.
    -- Не выходи, душа моя, сказал он, видя, что ее глаза наполнились слезами.-- Не стоит. Господь да благословит тебя, дитя мое. Я надеюсь, что ты будешь в Лондоне чрез две недели и мы должны постараться сделать дом не так скучным для тебя.
   Вот таким образом он подвергся третьей атаке.
   Леди Мери, возвращаясь домой, удивительно повеселела. Отец ее не сказал ни слова, которое могло бы подать ей надежду. Он ничего ей не обещал. Он не согласился ни на что. Но в его обращении, осанке, глазах и пожатии руки было что-то такое, заставившее Мери почувствовать, что ее огорчение скоро прекратятся.
    -- Я очень вас люблю, сказала она мистрис Финн позднее в этот день.
    -- Я рада этому, душа моя.
    -- Я всегда буду вас любить за то, что вы все время были на моей стороне.
    -- Нет, Мери, это не так.
    -- Я знаю. Разумеется, вы должны были поступать благоразумно, потому что вы старше. И папа не допустил бы вас быть со мною, если бы вы не были благоразумны. Но я знаю, что вы на моей стороне, и папа это знает. И кто-нибудь еще узнает об этом современем.
   

Глава LXVII.
Он такой скот.

   Лорд Сильвербридж охотился в Бреке до начала заседание в Парламенте, и готов бы был остаться еще на неделю, но он зависел не от себя. На последней неделе в январе он получил важную депешу от самого сер-Тимоти Бисвакса, который приглашал его поддержать адрес в Палате Общин. Когда он получил это предложение, волосы его стали дыбом. Он никогда еще не вставал на ноги в Палате. Он говорил на выборах в Корнвельсе, и это казалось ему довольно легко. Но он знал, что говорить в Палате Общин совсем не то.
    -- Как мне неприятно будет сделать из себя дурака, сказал он Тригиру, которому, разумеется, сообщил сделанное ему предложение.
   Тригир очень желал, чтобы он предложение принял.
    -- Никогда не надо отказываться от предложений такого рода, сказал Тригир.
    -- Это только потому, что я сын родителя, уверял Сильвербридж.
    -- Может быть, отчасти. Но если бы даже и совсем. Что ж из этого? Пользуйся благами, которыми боги осыпают тебя. Разумеется, все, чего добивается наше честолюбие, легче достается сыновьям герцога, чем другим. Но сын герцога из за этого не должен отказываться от них. Когда человек видит пустую ступень на лестнице, он всегда должен поставить ногу на нее.
    -- Я скажу тебе вот что, ответил Сильвербридж: -- если бы я находил все это честным, я согласился бы. Как ты говоришь, человек должен пытаться. Но все это назначается ударом для родителя. Старик Бисвакс думает, что если может заставить меня доказать, что он и его свита настоящие молодцы, то это сильно огорчит родителя. Это все равно, что сказать родителю: "Этот молодец принадлежит мне, а не вам". А я на это не согласен.
   Тогда Тригир посоветовал ему написать к отцу и спросить его совета, и в тоже время попросить у сер-Тимоти дня два на размышление. Этот совет Сильвербридж принял. Отец получил его письмо за два дня до отъезда из Мачинга. В ответ на это пришла телеграмма, приглашавшая Сильвербриджа в Лондон в понедельник, а потом письмо, в котором герцог выражал желание видеть сына, прежде чем он даст окончательный ответ на вопрос. Вот каким образом Сильвербридж был оторван от охоты.
   Изабелла Бонкассин, однако, была теперь в Лондоне, и он мог утешиться. Он написал ей скоро после приезда в Геррингтон, и сообщил, что все сказал родителю.
   "Многое могу я сказать вам, только когда вас увижу", писал он.
   Потом он уверил ее, что был и всегда будет до самой смерти любящим ее С. Ответ он получил с следующей почтой. Она будет рада видеть его в Лондоне, так же как ее отец и мать. Теперь у них очень удобный дом в Брукской улице. Она подписалась его искренним другом Изабеллой. Сильвербридж нашел письмо холодным, и вспомнил записочки другого женского почерка, в которых выражалось больше страсти. Может быть, так поступают американские девицы, когда влюблены.
    -- Да, сказал герцог: -- я рад, что ты приехал сейчас, так как сер-Тимоти надо дать ответ немедленно.
    -- Но что я ему скажу?
   Герцог, хотя уже очень серьезно обсудивший этот вопрос, однако, думал еще несколько минут.
    -- Это предложение, сказал он: -- следует считать очень лестным.
    -- Но обстоятельства не совсем обыкновенны.
    -- Не часто случается, чтобы министр приглашал сына своего политического оппонента оказать ему такую услугу. Но, однако, мы отложим это в сторону.
    -- Не совсем, сер.
    -- Пока мы отложим это в сторону. Не принимая в соображение партию, которую тебя приглашают поддержать, не принимая во внимание в эту минуту ту или другую сторону в политике, я нахожу, что не мог бы желать ничего лучше для тебя, как такого начала настоящих обязанностей парламентской жизни.
    -- Но если я провалюсь?
    -- Только храбрецы заслуживают награду, сказал герцог, ударив руками по столу.-- Что ж, неудача так неудача! Но соберись с мужеством и неудачи не потерпишь. Какого высокого положение можно бы достигнуть, если подобные опасение будут одерживать верх? То, что делали прежде молодые люди, почему не можешь сделать ты? Я не сомневаюсь в твоей способности. Нисколько не сомневаюсь.
    -- Неужели, сер? спросил Сильвербридж, чрезвычайно польщенный и также удивленный.
    -- Нисколько. Но может быть в твоем прилежании.
    -- Я могу выучить наизусть.
    -- Я не это хочу сказать. Ты должен прежде обдумать о чем будешь говорить, потом обдумать слова, которые употребишь, прежде чем станешь учить наизусть.
    -- Мне наверно скажут, что говорить.
    -- Конечно, по твоей неопытности нельзя предоставить тебе самому; но я желал бы, чтобы ты знал -- может быть мне следовало бы сказать чувствовал -- что чувства, выраженные тобою, справедливы.
    -- Мне придется хвалить сер-Тимоти.
    -- На это нет необходимости. Но ты должен поддерживать то, что сер-Тимоти и его друзья проводят в Парламенте.
    -- Но я ненавижу его.
    -- В этом отношении не должно быть личных чувств. Я помню, что я когда предлагал адрес в вашей Палате, мистер Мильдмей был первым министром -- человек, к которому мое уважение было безгранично -- который в политике был наставником в моей юности, которого я почти обожал, как патриота и государственного человека, удаление которого с политической арены было незаменимой потерей для страны. После него не явилось равного ему -- даже второстепенного сравнительно с ним. Но, говоря о таком важном предмете, как политика партии, я считал унизительным расхваливать человека. Тоже самое может заставить тебя молчать о сер-Тимоти.
    -- Разумеется, мне не нужно говорить, что я думаю о нем.
    -- Я полагаю, ты согласен с политическими взглядами сер-Тимоти? Ни при каких других условиях не можешь ты предпринять такую обязанность.
    -- Разумеется, я подал голос с ним, и сильвербриджцы ожидают, чтобы я поддерживал его.
    -- Я, право, не знаю, как это может быть. Они были довольны моими ничто жными услугами. Без сомнение, они чувствуют, что сделали перемену к лучшему.
    -- Вам не следует говорить этого, сер.
    -- Я обязан предполагать, что они это думают, потому что когда это предоставлено было им самим, они тотчас выбрали консерватора. Тебе нечего бояться, что ты оскорбишь их, поддерживая адрес. Они, вероятно, с гордостью увидят своего молодого депутата впереди других в подобном случае; как я с гордостью увижу моего сына.
    -- Если бы я был на другой стороне, сер.
    -- Да, Сильвербридж, да; я очень гордился бы, если бы ты был на другой стороне. Но есть полезная старая поговорка, которая не велит нам плакать по пролитом молоке. Ты имеешь право иметь свое мнение, хотя, может быть, я могу думать, что, приняв то, что я должен назвать новыми мнениями, ты поступил несколько опрометчиво. Мы не можем вместе действовать в политике. Но, тем не менее, я желаю видеть, что ты принимаешь деятельное и полезное участие в той стороне, на которую ты перешел.
   Сказав это, он встал с своего места и заговорил так выразительно, как будто обращался к какому-нибудь воображаемому президенту в палате законодателей.
    -- Я с гордостью услышу как ты будешь поддерживать адрес. Если ты сделаешь это хорошо и прилично, как я уверен ты можешь сделать, если потрудишься, я услышу твою речь с чрезвычайным удовольствием, хотя в тоже время буду желать ответить на все твои доводы и опровергнуть все твои уверение. Конечно я буду слушать моего оппонента; но с гордостью буду чувствовать, что слушаю моего сына. Я советую тебе принять предложение сер-Тимоти.
    -- Он такой скот, сер, сказал Сильвербридж.
    -- Пожалуста не говори таким образом в таком серьезном деле.
    -- Мне кажется, вы не совсем понимаете это, сер.
    -- Может быть. Не можешь ли ты разъяснить мне?
    -- Я думаю он сделал это для того, чтобы раздражить вас.
   Герцог, который опять сел, откинувшись на спинку кресла, приподнялся, положил руки на стол, и пристально посмотрел на сына. Мысль, выражаемая Сильвербриджем, конечно, приходила и ему. Он помнил хорошо все обстоятельства того времени, когда он и сер-Тимоти Бисвакс были членами одного министерства; он помнил как начались неприязненные отношение, и каким вероломным считал он этого человека. С той минуты как он прочел письмо министра к молодому депутату, он почувствовал, что предложение вероятно происходило от желание способствовать полному политическому отчуждению между ним и его сыном. Но он думал, что, подавая совет сыну, он обязан не обращать внимание на подобное чувство; но ему не пришло в голову, что у Сильвербриджа достанет проницательности приметить тоже самое.
    -- Почему ты это думаешь? сказал герцог, стараясь скрыть, но не совсем успешно, удовольствие, какое ему это доставляло.
    -- Объяснить я не могу, но это разъединяет нас.
    -- Ты сам этого захотел.
    -- Может быть он думает, что я опять могу перемениться; я так ненавижу предводителя, что не могу отвечать за себя.
    -- О, Сильвербридж -- это такая ошибка! В этом столько негосударственного, непатриотического, недобросовестного! Неужели ты хочешь сказать, что в политике тобою руководит личное пристрастие к человеку?
    -- Когда вы не можете положиться на предводителя, вы не можете твердо верить в его последователя, угрюмо сказал Сильвербридж: -- не могу сказать, сер, что я сделаю. Хотя то, что я думаю неважно, а я очень много думаю об этом.
    -- Я этому рад.
    -- И так как я думаю, что по всей вероятности я перейду на другую сторону, то если вам все равно, я откажусь.
   Разумеется после этого герцог не мог привести никаких доводов в пользу предложение сер-Тимоти.
   

Глава LXVIII.
Брукская улица.

   У Сильвербриджа была теперь целая неделя на руках, которую он мог посвятить предмету своей любви. Для него было утешительно думать, что он не будет иметь никакого отношение к адресу. Ходить каждый день в Казначейство, для того чтобы учит урок, было бы неприятно для него. Он не знал как урок преподавался бы, но воображал, что это делал бы старик Роби, которого он любил не больше сер-Тимоти. Потом надо было сочинить речь, отдать ее кому-нибудь на просмотрение -- вероятно опять старику Роби, который конечно вычеркнет и обрежет и сделает ее совсем не такою, как он написал бы. Если он сам не расхвалит сер-Тимоти, Роби -- или другой учитель, которого ему назначат -- всунет похвалы. Потом сколько часов пришлось бы учить наизусть "эту противную штуку". Он с гордостью чувствовал, что не леность побудила его отказаться, но тем не менее радовался, что свалил эту тяжесть с своих плеч.
   Рано утром был он в Брукской улице, послав записку, что он будет и даже назначив час. А между тем, когда он постучался в дверь, лондонский лакей сказал ему с полным равнодушием, что ни мис Бонкассин, ни мистера Бонкассина, ни мистрис Бонкассин, дома нет. Когда он спросил в котором часу ожидают домой мис Бонкассин, лакей ответил ему, как будто он был такой же гость как и все другие, что он ничего не знает. С досады отправился Сильвербридж в Биргарден. В своем огорчении прибегнул он к пирогу с дичью и к бутылке шампанского.
    -- Что это я слышу о вас, старый дружище? сказал Ниддердель, садясь напротив него.
    -- Я не знаю что вы слышали.
    -- Что вы поддержите адрес. Что заставило их выбрать вас между всеми нами?
    -- Я именно этого и не сделаю.
    -- Я прочитал в газетах.
    -- Однако это несправедливо. Я не буду удивляться, если пригласят вас.
   В эту минуту слуга подал большое официальное письмо лорду Ниддерделю, говоря, что посланный ждет ответа. На углу конверта стояла важная подпись: Т. Бисвакс, и это так расстроило лорда Ниддерделя, что он спросил сейчас стакан водки с содовой водой. Когда он распечатал конверт, в нем оказался дупликат того письма, которое Сильвербридж получил в Геррингтоне. Только прибавлена была просьба, чтобы лорд Ниддердель тотчас явился в Казначейство.
    -- Должно быть им очень плохо, сказал лорд Ниддердель.-- Но я это сделаю. Кентрип все принуждает меня сделать что-нибудь, и вы увидите, как я их подмажу.
   Подкрепившись пирогом с дичью и рюмкой хереса, он тотчас отправился в Казначейство.
   Сильвербридж почувствовал себя несколько лучше после завтрака, и еще лучше, когда выкурил пару сигар, расхаживая по пустой курительной. Расхаживая, он собирался с мыслями. Едва ли она имела намерение оскорбить его. Конечно, ее письмо к нему в Геррингтон было очень холодно. Конечно, нехорошо, что ему так бесцеремонно отказали. Но вряд ли она намеревалась все покончить между ними. Даже американка не может быть так неблагоразумна. Он помнил, как страстно уверяла она его в своей любви. Все это не могло быть забыто! Он не сделал ничего, что могло бы лишить его ее уважение. Она желала, чтобы он сказал все своему отцу, и он сделал это. Может быть, Бонкассин запретил. Может быть этот американец так был предубежден против английских аристократов, что не желал вступать с ними в союз. Немногие англичане не захотели бы иметь его зятем, но американцы совсем другое. Все-таки... все-таки Изабелла едва ли бы выказала повиновение своему отцу в этом отношении. Она была слишком независима, чтобы повиноваться своему отцу в сердечном деле. А если он, Сильвербридж, не владел ее сердцем в этом последнем свидании, тогда она должна быть, по истине, фальшива! Он опять сел в свой кеб-кабриолет и вернулся в Брукскую улицу.
   Мистрис Бонкассин была в гостиной одна.
    -- Как мне жаль, сказала она: -- но, кажется, мистера Бонкассина дома нет.
    -- В самом деле! а где Изабелла?;
    -- Изабелла внизу -- то есть, если она также не уехала. Она хотела ехать с отцом в музей. Она становится совсем ученой. У нее есть билет, она ездит туда, и ей все приносят, как всем другим ученым.
    -- Я очень желаю видеть ее, мистрис Бонкассин.
    -- Скажите! Если она уехала, как это будет жаль. Она только вчера говорила, что не удивится, если вы вдруг явитесь.
    -- Разумеется, я явился, мистрис Бонкассин. Я был здесь час тому назад.
    -- Так это вы были, и расспрашивали? Скажите! Мы никак не могли понять, кто это был. Лакей сказал, что это был какой-то молодой человек, очень взволнованный, и который не хотел оставить карточку -- но желал видеть мистера Бонкассина.
    -- Я желал видеть Изабеллу. Разве я не оставил карточки? Нет, кажется, не оставил. Я чувствовал себя... почти как дома, и о карточке и не подумал.
    -- Вы очень добры, лорд Сильвербридж.
    -- Я надеюсь, что вы будете моим другом, мистрис Бонкассин.
    -- Право, я не знаю, лорд Сильвербридж. Изабелла привыкла поступать по своему. Я нахожу, что когда сердца соединены, то ничто не должно стоять между ними. Но мистер Бонкассин сомневается. Он не желает, чтобы Изабелла насильно втиралась куда-нибудь. Но вот она, и теперь она может говорить сама.
   За этим, не только Изабелла вошла в комнату, но в то же время мистрис Бонкассин скромно вышла. Надо признаться, что американские матери не боятся своих дочерей.
   Сильвербридж, когда затворилась дверь, стоял и смотрел на девушку, находя, что она прелестнее прежнего. Она была одета для прогулки. На ней была меховая шубка, но шляпку она сняла.
    -- Я была с папашей внизу, когда вы пришли, сказала она: -- мы вместе уезжали, но когда я услыхала кто здесь, я отправила его одного. Не правда ли, как я добра?
   Он не думал о том, что скажет, что сделает -- но чувствовал, смотря на нее, что на свете стоит жить только для того, чтобы иметь ее своей женой. Чрез минуту он схватил ее в свои объятия и прижал свои губы к ее губам. Это случилось так неожиданно, что она не имела возможности удержать его.
    -- Лорд Сильвербридж, сказала она: -- я вам сказала, что я этого не хочу. Вы оскорбили меня.
    -- Изабелла!
    -- Да, Изабелла! Изабелла оскорблена вами. Зачем вы это сделали.
   Зачем он это сделал? Этот вопрос показался ему излишним.
    -- Я хочу, чтобы вы знали, как я вас люблю.
    -- Разве это скажет мне? Это только говорит мне, как мало вы думаете обо мне.
    -- Так это говорит вам ложь -- потому что я думаю о вас всегда. И я всегда думаю о вас, как о лучшем, нежнейшем и милейшем создании на свете. А теперь я нахожу вас еще милее и прелестнее прежнего.
   Она старалась нахмуриться; но вместо того, улыбнулась.
    -- Когда я вам написал, что буду, зачем вы не остались дома для меня?
    -- Я никакого письма не получала, лорд Сильвербридж.
    -- Почему вы его не получили?
    -- Этого я не могу сказать, лорд Сильвербридж.
    -- Изабелла, если вы будете так церемонны, вы убьете меня.
    -- Лорд Сильвербридж, если вы будете так бесцеремонны, вы оскорбите меня.
   Оказалось, что письмо его было адресовано в Бротонскую, а не в Брукскую улицу, и потому неаккуратность Почтамта была неудивительна.
   Он оставался с нею целый день.
    -- Разумеется, я люблю вас, сказала она.-- Неужели вы предполагаете, что я сидела бы здесь с вами, если бы не любила вас, или чтобы вы могли оставаться в доме после того, что сделали теперь? Я не восторгаюсь так, как вы, и так как я женщина, может быть это и лучше. Но думаю, что могу быть так же верна вам, как вы мне.
    -- Я очень вам обязан за это, сказал он, пожимая ей руку.
    -- Но я уверена, что из восторгов не выйдет ничего хорошего. Теперь я скажу вам, что думаю.
    -- Вы знаете, что думаю я, ответил Сильвербридж.
    -- Вы думаете жениться на мне.
   Он ответил на это, только кивнув головою и ближе придвинувшись к Изабелле.
    -- Все это очень хорошо, и я не скажу, чтобы не радовалась этому.
   Он пожал ей руку.
    -- Если вам приятно слышать это от меня, лорд Сильвербридж...
    -- Не лорд!
    -- Так я буду называть вас Плантадженет, только это звучит так страшно исторически. Зачем вы не Томас или Абрагам? Но если вам приятно слышать это от меня, я готова сознаться, что ничто в жизни не доставляло мне такого наслаждение, как ваша любовь.
   Тут ему почти удалось обвить ее стан своею рукою, но она была сильна, схватила его руку и держала ее.
    -- И я не восторгаюсь. Я говорю вам правду, которую желаю, чтобы вы знали и хранили в вашем сердце -- так, чтобы вы могли всегда, всегда быть уверены в этом.
    -- Я никогда не буду сомневаться.
    -- Но для счастия в жизни нужно многое.
    -- Я сделаю все, что могу.
    -- Да. Даже хотя это риск, я готова положиться на вас. Если бы вы были другой человек, если бы вы могли поступать как другие, которые ниже вас, я оставила бы отца, мать и родину, чтобы быть вашей женой. Я сделала бы это, потому что я вас люблю. Но какова будет моя жизнь здесь, когда ваши друзья повернутся ко мне спиной? Какова будет ваша жизнь, если, не смотря на все это, вы будете продолжать любить меня.
    -- Все поправится.
    -- И какова будет ваша жизнь и моя, продолжала она, следуя за своими собственными мыслями, и как будто не слыхав его последних слов: -- если в подобном положении вы перестанете любить меня?
    -- Я всегда буду вас любить.
    -- Вы не смотрели на это так, как я. Я не всегда буду такова, как теперь. Теперь я свежа и хороша, и потому считаюсь не хуже других. Но уверены ли вы -- а я не уверена -- что я создана так, как должны быть созданы английские леди? Чрез десять лет вы увидите, что другие этого не думают -- а что еще хуже, вы сами не будете этого думать, останетесь ли вы тогда верны мне?
    -- Я всегда останусь вам верен.
    -- О, мой дорогой, сказала она, смотря на него: -- кто может сказать, это о себе? Как это может быть, когда все будут против вас? Вы останетесь таким, как прежде -- с камнем у ноги. В Парламенте, между вашими друзьями, в ваших клубах, вы будете такой, как прежде. Вы будете тем лордом Сильвербриджем, в распоряжении которого столько благ -- кроме несчастной женитьбы! Но чем буду я?
   Хотя она замолчала, он не мог отвечать ей. Слова ее были так торжественны, что он должен был выслушать ее до конца.
    -- У меня тоже на родине есть друзья. Для меня не бесславно, что мой дед был работником на набережных. Никто не держит голову выше меня. Меня там окружает такое же уважение и такой же почет, как вас здесь. Я готова лишиться всего этого, чтобы сделать вам пользу. Но я не лишусь этого, для того чтобы сделать вам вред.
    -- Я ничего не знаю о вреде, сказал он, вставая и начиная ходить по комнате.-- Но я знаю только то, что вы будете моей женой.
    -- Если ваш отец возьмет меня за руку и скажет, что я буду его дочерью, я рискну всем остальным. Даже, если это будет неблагоразумно, но мы так любим друг друга, что можем рисковать. Неужели вы думаете, что я желаю чего-нибудь лучше того, чтобы занимать место в вашем доме, смягчать ваши заботы, разделять ваши радости, может быть, быть матерью ваших детей, и знать, что вы этим гордитесь? Нет, мой дорогой, я могу видеть рай -- только, только, я не могу войти в него. Я должна положиться на мнение, поздравомыслящее моего и вашего, милый мой. Скажите герцогу то, что я говорю -- скажите ему таким языком, каким сын должен говорить с отцом. И помните, что все, о чем вы будете просить для себя, вы будете просить вдвойне для меня.
    -- Я буду просить, но так, что он не откажет мне.
    -- Если вы это сделаете, я останусь довольна. А теперь ступайте. Я говорила так много, что устала.
    -- Изабелла! О, мой ангел!
    -- Да; Изабелла ваш ангел! по крайней мере, теперь -- и я горжусь этим, как королева.
   Она подставила свою щеку для поцелуя, но, разумеется, он взял больше, чем она дала.
   Когда он вышел на улицу, было темно, экипаж его ждал. Но он чувствовал, что не может сидеть спокойно и отпустил свой экипаж. Он пошел быстро по Брукской улице в Парковый переулок, а оттуда в парк, сам не зная куда идет в энтузиазме минуты. Если бы ему пришлось отказаться от всего и жить с него на ее родине, он все-таки женится на ней. Его политика, его охота, этот адрес королеве, его лошади, его ружья, богатство его отца, его звание -- что все это значило в сравнении с Изабеллой Бонкассин? В ней он встретил единственное человеческое существо в целом свете, которое могло значить для него что-нибудь в дружбе и любви. Когда она сказала ему, что будет стараться внести счастие в его дом, ему показалось, что все другие наслаждение должны исчезнуть для него навсегда. Как противны Тифто и скачки, как неприятен шум в клубе, как скучны парламентские скамейки! Она говорила ему об его имени, звании, о внешнем мире, окружавшем его, но он может растолковать ей, что это ничего не значит для него в сравнении с нею. Обойдя парк, он почувствовал, что почти принужден опять вернуться в Брукскую улицу. Никакое другое место не интересовало его -- нигде в другом месте не могло быть света, тепла, радости! Но что она подумает о нем? Вернуться разгорячившись, запачканный грязью, для того, чтобы еще раз проститься с нею -- может быть похитить еще один поцелуй -- едва ли не будет малодушно. Он должен отложить все это до завтра. Завтра, разумеется, он будет там.
   Но какой труд предстоял ему! Он должен просить отца; или лучше сказать, он должен употребить необыкновенное красноречие, для того чтобы убедить отца, что эта девушка на столько выше всех женщин на свете, что все идеи о происхождении, знатности и имени должны в этом случае считаться ни во что. Он сам был уверен, что нашел такую жемчужину, что не кчему было принимать в соображение оправу. Если герцог этого не видит, то в этом будут виноваты его глаза, а может быть, и слова его, Сильвербриджа -- но уж, конечно, не жемчужина.
   Потом он стал сравнивать ее с бедной леди Мабелью, и довольно верно определил оба эти характера. Леди Мабель со всей своей грацией, со всей своей красотой, со всеми своими дарованиями была искусственна. Она усиливалась казаться грациозной, прелестной, приятной и талантливой. Изабелла превосходила ее во всем этом без малейших усилий с своей стороны. Когда он любил Мабель, когда желал на ней жениться, ему всегда казалось, что она стара. Хотя он знал ее лета -- знал, что она моложе его, все-таки она была стара. Ее природная свежесть исчезла, и заменилась каким-то искусственным лоском. Хотя он любил ее, он никогда не был вполне доволен ею. Но Изабелла была молода, как Геба. Он не знал сколько ей лет, но знал, что казаться моложе, или казаться старше -- словом, казаться не такою, как она -- было бы казаться менее совершенной.
   

Глава LXIX.
Дерзкая кукла.

   В воскресенье утром, когда лорд Сильвербридж был один в доме, на Карльтонской Террасе, в своей гостиной, ему доложили, что один господин очень желает видеть его. Он видел отца, употребил все свое красноречие -- но не произвел желаемого действия. Отец его был очень ласков, но и он был также красноречив -- и как часто случается с ораторами, по-видимому, был тронут своими собственными словами более, чем словами своего противника. Если он положительно не объявил свою неприязненность к мис Бонкассин, он не сказал ни слова, которое можно было бы принять за знак согласия.
   По этому Сильвербридж был угрюм, задумчив и желал уединение. Все, что сказал герцог, не поколебало его. Разные мысли пробегали в голове его. Не отказаться ли ему от своего титула и сделаться республиканцем? Он думал, что отказаться не может, но был убежден, что никто не может помешать ему ехать в Америку и называться мистером Паллизером. Он был вполне убежден, что отец простит ему и примет невестку, если он женится без его согласия. Чего не простит отец? Но Изабелла на это не согласится. Он перебирал все это в голове, когда ему принесли карточку.
    -- Что ему нужно от меня, сказал он себе и приказал просить этого господина.
   Этот господин был наш старый приятель, Долли Лонгстаф. Он был короток с лордом Сильвербриджем, но собственно друзьями они не были, и насколько Сильвербриджу было известно, Долли прежде никогда не бывал в доме его отца.
    -- Ну, Долли, что случилось? сказал он.
    -- Вы верно удивляетесь, видя меня?
    -- Я не думал, что вы встаете так рано.
   Было около полудня.
    -- О, полноте, это вздор! Я могу вставать так рано как все другие. Я переменил свой образ жизни вот уже четыре месяца. Я завтракал сегодня вскоре после десяти часов.
    -- Что за чудо! Не могу ли я сделать чего-нибудь для вас?
    -- Да -- можете. Разумеется вы удивляетесь, видя меня.
    -- Вы никогда не были здесь прежде, и вот почему это странно.
    -- Это странно; я чувствую это сам. А когда я вам скажу зачем я приехал, вам покажется еще страннее. Я знаю, что могу поверить вам тайну. Я знаю, что вы добры. Есть много почти коротких друзей, которые наговорят разных злых вещей.
    -- Надеюсь, что это не мои друзья.
    -- О да! подумайте о Гласлофе, Поплькорте, Гиндсе! Если бы они знали что-нибудь о вас -- например насчет какой-нибудь молодой девицы -- неужели вы думаете, что они не расскажут всем?
    -- Человек не может рассказать то, чего не знает.
    -- Это правда. Я сам об этом думал. Но для того, чтобы рассказать вам это, я имею особенную причину. Это насчет одной молодой девицы! Вы не расскажете?
    -- Нет, не расскажу. Но я не вижу, зачем вы обращаетесь ко мне, вы гораздо старее меня.
    -- Я и об этом думал. Но именно вам я должен сказать. Я хочу, чтобы вы помогли мне.
   Эти последние слова были сказаны шопотом, и произнося их, Долли придвинулся ближе к своему другу. Сильвербридж оставался в недоумении и не говорил ничего для поощрение. Долли, или влюбленный в свою тайну, или сомневаясь в успехе, сидел молча и пристально смотрел на своего собеседника.
    -- В чем же дело? с нетерпением спросил Сильвербридж.
    -- Я принял твердое намерение.
    -- Это во всяком случае хорошо.
    -- Я к женитьбе не расположен.
    -- Я тоже сказал бы. Но я полагаю многие женятся раньше или позже.
    -- Бот это именно я и говорил себе. Это надо сделать, знаете. Я должен получить три наследства. И одно уже получил.
    -- Вы счастливец.
    -- Я решился; а когда я решусь на что-нибудь, я всегда это исполняю.
    -- Но что же я то могу сделать?
    -- Я к этому перехожу. Если человек женится, я думаю он должен быть привязан к ней.
   С этим вообще Сильвербридж готов был согласиться. Но смотря на Долли как на человека средних лет, как на одного из тех людей, которые женятся, потому что им удобно иметь хозяйку дома, он просто кивнул головой.
    -- Я ужасно привязан к ней, продолжал Долли.
    -- Это прекрасно.
    -- Разумеется есть люди, которые женятся на деньгах. Я знал таких, которые женились на своих бабушках.
    -- Не может быть!
    -- Право. Когда женщина стара, это ничего не значит, кто она. Но моя не стара!
    -- Не богата?
    -- Этого я не знаю. Я не за ее деньгами гонюсь. Пожалуста поймите это. Это оттого, что я люблю ее. Она американка.
    -- Что? сказал Сильвербридж, вздрогнув.
    -- Вы знаете ее. По этой причине я и обращаюсь к вам. Это мис Бонкассин.
   Молодой человек мрачно нахмурился. Ему было отвратительно, что все это говорилось ему. Ему было обидно, что такой филин осмеливается говорить о своей любви к мис Бонкассин.
    -- Я и обратился к вам, потому что вы знаете ее. Она думает, что вы ухаживаете за нею.
   Сказав это, Долли приподнялся с своего места и таинственно кивнул головой, заглянув в лицо своему собеседнику, точно будто хотел сказать; "Я вижу, что вы удивлены, но это так".
   Потом он продолжал;
    -- Она это думает, дерзкая кукла!
   Это было свыше сил Сильвербриджа, но он все воздерживался.
    -- Она не хочет на меня смотреть, потому что забрала себе в голову, что может быть когда-нибудь сделается герцогиней Омниум! Об этом разумеется и речи не может быть.
    -- Честное слово, все это кажется мне так... так противно, что я думаю лучше об этом не говорить.
    -- Это противно, согласился Долли: -- но дело в том, что я, как говорится, влюблен.
    -- Перестаньте молоть вздор, вскричал Сильвербридж, вскочив: -- я не хочу слушать об этом.
    -- Я влюблен. Я на все согласен, чтобы жениться на ней. Разумеется это хорошая партия для нее. У меня три отдельных имение; а когда родитель отправится на тот свет, у меня будет чистых пятнадцать тысяч в год. Разумеется для вас это ничего не значит, но это очень хороший доход для коммонера. Может ли она надеяться на что-нибудь лучшее?
    -- Я не знаю что может она сделать хуже, сказал Сильвербридж в порыве бешенства.
   Он с досадою стал дергать свои усы, сердясь на себя, что позволил себе сказать слово о таком нелепом предположении. Изабелла Бонкассин и Долли Лонгстаф! Положительно необходимо отделаться от этого пришлеца и он начал бояться, что ему это не удастся, не употребив невежливых выражений.
    -- Честное слово, сказал он: -- мне кажется вам лучше перестать об этом говорить. Я имею очень большое уважение к этой молодой девице.
    -- Я намерен жениться на ней, сказал Долли, думая этим оправдаться.
    -- Вы точно также могли бы думать жениться на звезде.
    -- На звезде!
    -- Или на королевской принцессе!
    -- Ну это может быть ваше мнение, но я не могу сказать, чтобы был согласен с вами. Я не вижу почему ей не выйти за меня. Я могу доставить ей завидное положение. Я могу ввести ее в общество, я могу сделать ее английской леди.
    -- Вы ничего не можете сделать ей кроме оскорбление -- и меня оскорбляете, говоря о ней.
    -- Я не совсем это понимаю, сказал несчастный любовник, вставая с своего места: -- весьма вероятно, что она не захочет выйти за меня. Может быть она сказала вам это.
    -- Она никогда не упоминала мне о вас. Я думаю, что она не помнит о вашем существовании.
    -- Но я говорю, что оскорбление не может быть, когда такой человек как я делает предложение такой девушке, как она. Говорить, что она не помнит моего существование, нелепо.
    -- Зачем вы надоедаете мне всем этим?
    -- Я думаю, что вы ее дурачите, а мои намерение честны. Вот зачем, сказал Долли с большим жаром.
   Это почти примирило Сильвербриджа с его презираемым соперником. Этот человек был честен, хотя его идеи были так ошибочны.
    -- Я желаю, чтобы вы перестали ухаживать за ней, чтобы я опять мог попытаться. Я думаю, что вам не следует мешать девушке пристроиться из за пустого волокитства. Может быть она вам нравится -- но вы не женитесь на ней. Она мне нравится и я женюсь.
   После минутного молчание, Сильвербридж решился поступить великодушно.
    -- Мис Бонкассин будет моей женой, сказал он.
    -- Вашей женой!
    -- Да -- моей женой. Теперь мне кажется вы видите, что ничего больше нельзя говорить об этом.
    -- Герцогиней Омниум!
    -- Она будет леди Сильвербридж.
    -- О, разумеется она прежде будет ею. Так мне нечего больше говорить. Я не могу состязаться с вами. Только я не поверил бы этому, если бы кто другой сказал мне.
    -- Таково мое счастие.
    -- О -- да, разумеется. Знаете, Сильвербридж, я вот что вам скажу -- я отсюда убегу.
    -- Нет, нет.
    -- Да, убегу. Вы конечно не поверите мне, но я такие питаю к ней чувства здесь -- говоря это он приложил руку к сердцу: -- что если я здесь останусь, я сделаюсь пьяницей. Я поеду в Азию. Я знаю человека, который желает ехать, но у него денег нет. Должно быть я отправлюсь в конце следующего месяца. Не знаете ли вы кого-нибудь кто купил бы полдюжину охотничьих лошадей?
   Сильвербридж покачал головой.
    -- Прощайте, сказал Долли меланхолическим тоном: -- очень вам обязан за то, что вы сказали мне. Если бы я знал о вашем намерении, я разумеется не сунулся бы. Герцогиня Омниум!
    -- Послушайте, Долли, я вам сказал то, чего не должен бы говорить никому, и вы не повторяйте никому. Этого женщины не любят. Они предпочитают сами выбрать время, чтобы дать знать всем.
   Долли обещал оставаться немым как рыба и ушел.
   Сильвербридж чувствовал в конце свидание, что он поступил нахально с несчастным, особенно, когда сказал, что молодая девушка не вспомнит о существовании такого жениха -- он также признавал добросовестность намерение этого человека, как ни были они нелепы. Побуждаемый этим сознанием, он проглотил свой гнев, и сказал всю правду. Между тем то, что Долли говорил, было для него ужасно. Этот шут назвал его Изабеллу дерзкой куклой! Как он забудет о подобном оскорблении. Потом этот негодяй объявил себя влюбленным! В этом выражении, употребленным таким человеком об Изабелле Бонкассин, было святотатство. Он думал о будущем, когда все будет решено, когда он будет сидеть возле нее, называть ее ласковыми именами, фамильярно говорить ей, что она свирепая республиканка, а она будет называть его аристократом и насмехаться над его титулами. Думая об этом, он гордился чувством, что может пользоваться таким преимуществом. А этот негодяй назвал ее дерзкой куклой.
   В ней было что-то священное -- что-то божественное, так что говорить о ней с таким человеком, как Долли Лонгстаф, было почти святотатством. Она была для него святыней, на которую глаза толпы не могли смотреть. Это было самое несчастное свидание. Одно только было ясно: так как он объявил о своей помолвке Долли Лонгстафу, то теперь медлить нельзя. Он объяснил своему отцу, что так как известие о его помолвке разгласилось, то честь молодой девушки обязывает открыто объявить себя ее женихом. Если этот довод может принести ему пользу, тогда это посещение не совсем было некстати.
   

Глава LXX.
Любовь может быть большим несчастием.

   Когда Сильвербридж пришел в Брукскую улицу в этот день, он с удивлением увидал, что там завтракает большое общество. Изабелла просила его прийти к завтраку, и он мысленно назвал ее милейшей девушкой за это. Но теперь его признательность за эту милость значительно уменьшилась. Он теперь не дорожил честью завтракать в присутствии Готобеда, американского министра, которого об уже нашел в гостиной с мистрис Готобед, ни с Изекиелем Севенкингсом, великим американским поэтом дальнего запада, который сидел молча и вытаращил на него глаза самым неприятным образом. Когда доложили о сер-Тимоти Бисваксе, леди Бисвакс с дочерью, его удовольствие, конечно, не увеличилось. А последний гость -- который приехал, когда все уже сидели за столом -- чуть не заставил его вскочить со стула и тотчас убежать. Этот последний гость был никто иной, как мистер Адольфус Лонгстаф. Сильвербриджу пришлось сидеть возле Долли, а по другую сторону его помещалась леди Бисвакс. Божество же его сидело по другую сторону Долли. Такое размещение казалось Сильвербриджу чудовищным. Он старался сесть возле Изабеллы, но она устроила так, что между ними был пустой стул. Он не обратил на это большого внимание, потому что пустой стул можно отодвинуть. Но, прежде чем он успел это сделать, на этом стуле сидел Долли Лонгстаф! Ему почти показалось, что Долли прищурился на него с торжеством -- тот самый Долли, который, час тому назад, обещал отправиться в Азию.
   Сер-Тимоти и министр почти одни поддерживали разговор, сер-Тимоти хвалил все американское, а министр хулил многое английское. Время от времени Бонкассин вставлял слово, чтобы смягчить строгую добросовестность своего соотечественника, или чтобы поправить льстивую ложь сер-Тимоти. Поэт, по-видимому, все выжидал время, Долли осмелился шепнуть слово своей соседке. Сильвербридж услыхал и мрачно посмотрел на всех. Леди Бисвакс выразила ему надежду, что он много сделает в Парламенте в эту сессию.
    -- Я не намерен даже бывать там, сказал он, не имея никакого определенного намерение на этот счет, но чувствуя необходимость выразить в эту минуту свою ненависть ко всем.
   Лоптон был тут, он сидел по другую сторону Изабеллы и скоро вступил с нею в приятный дружеский разговор. Тогда Сильвербридж вспомнил, что всегда находил Лоптона самым самонадеянным нахалом. Никто так не чванился, никто так старательно не красил свои усы. Удивительно, как Изабелла может находить удовольствие с таким древним щеголем. Когда завтрак кончился, все встали, переменили места, Бонкассин желал остановить поток американского красноречие своего друга Готобеда. Британская говядина сделалась предметом его критики, и Готобед объявил Лоптону, что, по его мнению, Лондон неможет приготовить блюда из тыквы или помдамур. Потом стулья раздвинули, министр очутился возле леди Бисвакс, а поэт возле Изабеллы.
    -- Вы не жалеете наших лугов и наших гор, сказал поэт: -- наших громадных рек и наших зеленых саванн.
    -- А может быть больше думаю о Пятой Аллее, сказала мис Бонкассин.
   Сильвербридж, которого допрашивал в эту минуту сер-Тимоти, слышал каждое слово.
    -- А так жалел, лорд Сильвербридж, продолжал сер-Тимоти: -- что вы не могли исполнить нашу маленькую просьбу.
    -- Я не знал, как за это взяться, сказал Сильвербридж, не спуская глаз с Изабеллы.
    -- Я так это понял, но надеюсь, что скоро все для вас разъяснится. А ничего так не желаю, как поддержки таких молодых людей, как вы -- сливок, я могу сказать, всей страны. От заботливости молодых консерваторов, от истинно британского духа нашей молодой аристократии ожидаю я той реакции, которая, как я уверен, наконец, безопасно пронесет нас над скалами и отмелями коммунистических стремлений.
    -- Я не буду удивляться этому, сказал Сильвербридж.
   Неужели они думают, что он останется разговаривать о политике с старым вралем Бисваксом, когда солнце, луна и все звезды отправились в гостиную? В эту минуту Изабелла шла к двери. Но сер-Тимоти держал его за пуговицу.
    -- Разумеется, теперь поздно говорить что-нибудь об адресе. Мы устроили это. Не совсем так, как я желал, потому что мне очень хотелось посвятить вас в упоительное удовольствие парламентских прений; но я надеюсь, что наступает хорошее время. И пожалуста помните это, лорд Сильвербридж -- что нет ни одного члена на нашей стороне Палаты, и нужно ли мне говорить на другой, которому я желал бы оказать услугу, как сыну вашего отца.
    -- Вы очень добры, сказал Сильвербридж, положительно употребив силу, чтобы вырваться.
   Он тотчас пошел за дамами наверх и обогнал поэта на лестнице.
    -- Вы совсем не говорили со мною, шепнул он Изабелле.
   Он знал, что шептаться с нею теперь, когда на них смотрело столько глаз, было нелепостью; но он не мог воздержаться.
    -- Надо было занимать гостей! А вас, я думала, мне занимать не надо, ответила она, смеясь.
   Никто не слыхал ее, кроме Сильвербриджа, а между тем, она не шепталась. Она оставила его, однако, тотчас и скоро вступила в разговор с сер-Тимоти.
   Завтрак для гостей тем неудобен, что не знаешь, когда уехать надо, Сильвербридж решился совсем не уезжать. Так как это был только завтрак, то гости должны же разъехаться и он останется с Изабеллой. Но нерешимость других была для него прискорбна. Лоптон уехал, и бедный Долли убрался, не сказав ни слова. Но Бисвакс и Готобеды не уезжали, и поэт сидел, все вытаращив глаза. Между тем, Сильвербридж усиливался провести время сносно, разговаривая с мистрис Бонкассин. Он решился взять Изабеллу со всеми ее принадлежностями, так что ему даже нравилась мистрис Бонкассин, и он горячо заступился бы за нее, если бы кто-нибудь отозвался о ней дурно в его присутствии,
   Вдруг он увидал, что комната почти пуста. Бисвакс и Готобед уехали, наконец, и поэт, бросив окончательно взгляд восторга на Изабеллу, ушел. Когда Сильвербридж осмотрелся вокруг, Изабелла также ушла. Потом вдруг и мистрис Бонкассин вышла из комнаты, и в ту же минуту мистер Бонкассин вошел в другую дверь и Сильвербридж очутился с ним вдвоем.
    -- Любезный лорд Сильвербридж, сказал отец: -- я желаю сказать вам несколько слов.
   Разумеется, ему ничего больше не оставалось, как покориться.
    -- Вы помните, что вы сказали мне в Мачинге?
    -- О! да, помню.
    -- Вы сделали мне честь и выразили желание жениться на моей дочери.
    -- Я просил об очень большой милости.
    -- Это также -- потому что никому не могу я оказать большей милости, как отдать мою дочь. Все-таки вы сделали мне большую честь -- и вы сделали это, как делаете все, с благородной грацией, которая привлекла к вам мое сердце. Я нисколько не удивляюсь, сер, что вы тронули ее сердце.
   Молодой человек, услышав это, мог только покраснеть и принять очень глупый вид.
    -- Если я знаю мою дочь, то ни ваши деньги, ни ваш титул не значат для нее ничего.
    -- Я гораздо более думаю об ее любви, мистер Бонкассин, чем о всем другом на свете.
    -- Но любовь, милорд, может быть большим несчастием.
   Когда он говорил это, тон его голоса изменился, и не только в его словах, но и в физиономии была какая-то меланхолическая торжественность.
    -- Мне кажется, что молодые люди, когда любят, думают только, о настоящей минуте. Если бы они думали не так, то вся прелесть исчезла бы из их романа. Но другие должны думать за них. Если бы Изабелла пришла ко мне и сказала, что любит человека бедного, это не растревожило бы меня. Бедный человек может зарабатывать пропитание для себя и для своей жены, и если бы ему это не удалось, я мог бы доставить ему пропитание. Я даже не противился бы, если бы она полюбила кого-нибудь ниже себя. Только бы муж ее был образованный, ничего другого опасаться нечего.
    -- Я не думаю, чтобы она выбрала такого человека, сказал Сильвербридж.
    -- По крайней мере, она этого не сделала. Но как я должен смотреть на то, что сделала она?
    -- Я сделаю все возможное для ее счастия, мистер Бонкассин.
    -- Я вам верю. Но даже ваша любовь не может сделать ее англичанкой. Вы можете сделать ее герцогиней. Но вы не можете дать ей происхождение, годного для того, чтобы она была герцогиней -- по крайней мере, по мнению тех, с кем вы будете проводить вашу жизнь -- с которыми ей предназначено проводить жизнь, если она сделается вашей женой! К несчастию, недостаточно, чтобы вы находили ее пригодной для этого. Хотя вы любите друг друга, вы не можете сделать ее счастливой, если не доставите ей уважение окружающих.
    -- Все будут уважать ее.
    -- Ее поведение -- да. Я думаю, что свет, ваш свет не может поступить иначе. Но этого недостаточно. Я могу уважать человека, который чистит мне сапоги. Но он был бы несчастен, если бы должен был находиться в моем обществе. Я не буду навязывать ему мое общество. Дадут ли ваши герцогини и ваши графини ей общество свое?
    -- Конечно, дадут.
    -- Я не считаю его лучше общества других; но если она сделается вашей женой, это будет необходимо для ее спокойствия. Тогда она должна сделаться знатной дамой -- не потому, что она любит знатных, но потому что любит вас.
    -- Да, да, да, сказал Сильвербридж, сам не зная, почему становится так горяч.
    -- Но, став в такое положение, сделавшись графиней или герцогиней, как может она быть счастлива, если будет исключена из общества графинь и герцогинь?
    -- Они не такие, сказал Сильвербридж.
    -- Я этого не утверждаю, но я не знаю. Имея наклонность к англичанам, я. обыкновенно противоречил моим соотечественникам, когда они говорили мне об узкой исключительности вашей знати. Найдя ваших вельмож и ваших коммонеров равно вежливых -- это слово холодное -- в своей гостеприимной дружбе, я теперь не только стал бы противоречить, но смеялся бы презрительно над подобным обвинением...
   До-сих-пор он говорил довольно громко, но тут понизил голос, когда сказал в заключение:
    -- Если бы дело шло не о счастии моей дочери.
    -- Что я должен сказать, сер? Я знаю только то, что не согласен лишиться ее.
    -- Вы прекрасный человек. Я готов бы пожелать, чтобы вы были американцем, для того чтобы Изабелла не лишилась вас. Но, мой милый, я сказал вам, что не знаю, как это может быть. Из всех, кого мы знаем, кто мог бы лучше всех сказать мне правду на счет этого? Чьи лета дают ему опытность, чье звание делает для него знакомым этот предмет, кто из дружбы к вам менее всех противоречил бы вашим желаниям, кто по своей врожденной добросовестности вернее всех сказал бы правду?
    -- Вы говорите о моем отце, сказал Сильвербридж.
    -- Я говорю о вашем отце. К счастию он не питает отвращение к моей дочери. Я настолько его видел, что уверен, что он предан своим детям.
    -- Это правда.
    -- Он справедливый и либеральный человек; он не поддается предубеждениям. Я совещался с моею дочерью и мы дошли до такого заключение, что если герцог Омниум скажет нам, что, сделавшись вашей женой, она не подвергнется презрению окружающих, она выйдет за вас. Я с радостью отдам ее вам, не потому что вы лорд Сильвербридж, не потому что вы знатны и богаты, но потому что вы такой человек, которому я протягиваю руку.
   Когда американец кончил, Сильвербридж был так взволнован, что не мог тотчас отвечать. Ему казалось, что эти слова были не совсем справедливы. Отец его был справедливый, любящий и либеральный. Но так часто случается, что отцы не желают видеть своих сыновей женатыми на тех девушках, которых выбрали сыновья. Он мог только сказать, что опять поговорит с отцом об этом.
    -- Пусть он скажет мне, что он согласен, сказал Бонкассин: -- и я скажу, что согласен и я. Теперь, друг мой, прощайте.
   Сильвербридж просил позволение видеть Изабеллу, но Изабелла уехала вместе с матерью.
   

Глава LXXI.
Что я должен сказать, сер?

   Когда Сильвербридж оставил дом Бонкассина, он решился немедленно отправиться к отцу и представить ему в каком положении находится дело. Он будет настойчив, покорен и красноречив. Во всем другом он обещает согласиться на все желание отца. Он растолкует отцу, что все его счастие зависит от этого брака. Когда женится, он поселится даже в Гетерумском замке, если герцог пожелает. Он не будет думать о скаковых лошадях, он бросит Биргарден, выучит наизусть Синие Книги, и будет заниматься ружейной и псовой охотой только на сколько это прилично молодому вельможе в его положении. Все это он скажет с таким жаром и так почтительно, как только это возможно. Но ко всему этому он прибавит уверение неизменного намерение. Он решительно намерен жениться на Изабелле Бонкассин. Если он может это сделать с ссгласия отца -- тем лучше. Но во всяком случае он женится на ней.
   Свет в это время был занят политикой. Предполагали; что сер-Тимоти Бисвакс сделает что-то необыкновенно умное. Предполагали также, что он отделится от некоторых из своих теперешних товарищей. В этом отношении все были согласны -- и только в этом отношении все были правы. Лорд Дрёммонд, который был номинальный первый министр, и сер-Тимоти во всю последнюю сессию так расхваливали друг друга, что было очевидно, что они поссорились. Когда государственные люди публично уверяют, что между ними никаких несогласий нет, тогда все предполагают, что они не могут долго продержаться вместе. Только тот муж, у кого нет покоя дома, разглашает повсюду, что жена его ангел. Тот, кто живет в хороших отношениях с участником своих забот, может позволять себе хранить молчание об обыкновенных затруднениях в жизни. Старик Мильдмей, который столько лет был первым министром, и которого его партия обожала, говорил, что он никогда не находил человека, который был бы согласен с ним во всем; но сер-Тимоти всегда был согласен со всеми своими товарищами -- пока он не оставит их, или они его. Никогда не было такого согласия, как это последнее время -- и люди, клубы, газеты уверяли теперь, что естественным последствием будет разрыв. Но, может быть, поэтому не было необходимо, чтобы сер-Тимоти вышел в отставку. Консервативное большинство разделилось -- но все-таки было большинство. Лорд Дрёммонд не мог согласиться с сер-Тимоти. Но разве сер-Тимоти не мог обойтись без лорда Дрёммонда? Для этого он должен начать отставкою. Он должен подать свою отставку, без сомнение с чрезвычайным сожалением, лорду Дрёммонду. Но если сделать такой шаг теперь, когда Парламент собирается, что сделается с речью королевы, с адресом, и с благородными перами, вельможами и коммонерами, которые должны предлагать и поддерживать этот адрес в обеих Палатах? Были люди, которые говорили, что сыграть такую штуку в последнюю минуту было очень низко. Но потом опять другие предвидели, что эта низость останется на плечах чьих-нибудь других, а не сер-Тимоти. Если окажется, что он мужественно старался сгладить все -- что неспособность первого министра, упрямство канцлера, или капризы того или другого министра сделали все это -- не может ли тогда сер-Тимоти выплыть из этих бурных волн, держа голову выше воды.
   В таких важных вещах уметь управлять Парламентом значит так много! Если человек действительно умел и способен к этому, если он может трудиться усиленно и знает, что делает, если он может давать и брать и не очень щекотлив, если он может просить прощение и выражать сожаление очень любезно, а главное, если он может окружить себя обаянием успеха, тогда не простится ли ему многое. Большой дар красноречие или глубоко вкорененный патриотизм, способный к сильному негодованию, вряд ли требуются. Партией надо управлять, а тот, кто умеет управлять лучше, вероятно и будет лучшим предводителем. Обе стороны соглашались, что никто лучше сер-Тимоти не умеет управлять Палатой или понуждать партию, и все чувствовали, что было бы жаль если бы сер-Тимоти вышел. Он знал все маленькие тайны дела, мог устроить, чтобы Палата была полна для него и для его друзей, и пустые скамейки для его оппонентов, мог предвидеть тысячу безделиц, для которых даже Вальполь был бы слеп, на которые Питт не удостоил бы обратить внимание, но знакомство с которыми делали его, сер-Тимоти, очень удобным предводителем для Палаты Общин. Много преобладало разных идей о политике в наступающую сессию, но преобладающая идея была в пользу сер-Тимоти.
   Герцог был в Лонгройстоне, поместье его старого политического союзника лорда Сент-Бёнгея, и его не было в воскресенье 6-го, до утра пятницы 11-го -- день, когда Парламент собирался. В то утро около двенадцати часов к сыну пришло письмо, сообщавшее, что отец вернулся и будет рад видеть его. Сильвербридж отправлялся в Палату в этот день и тоже чувствовал политическое беспокойство. Если лорд Дрёммонд останется, он думал, что пока он не должен оставлять выбранной им партии. Если, однако, сер-Тимоти сделается первым министром, то он может ускользнуть. Три или четыре члена кроме него ненавидели сер-Тимоти, и таким образом, может быть, побег его будет не одинок. Все это было у него в голове, но, несмотря на все это, он сознавал, что дело гораздо более важное требует его энергии. Когда он получил письмо отца, он сказал себе тотчас, что теперь настало время для его красноречие.
    -- Ну, Сильвербридж, сказал герцог: -- как идут твои дела?
   В обращении его отца было что-то веселее и добродушнее обыкновенного.
    -- Мои дела, сер?
    -- Я не намерен спрашивать тайн партии. Если ты и сер-Тимоти понимаете друг друга, разумеется ты будешь скромен.
    -- Я не могу быть скромен, сер, потому что ничего не знаю.
    -- Когда я слышу, сказал герцог, улыбаясь: -- что ты держишь совещание с сер-Тимоти...
    -- Я, сер?
    -- Да, ты. Мистер Бонкассин сказал мне, что вы так были заняты друг другом в его доме, что никто не мог добиться от вас слова.
    -- Вы видели мистера Бонкассина? спросил сын, внимание которого было немедленно отвлечено от политических шуток отца.
    -- Да, я видел его. Я встретил его там, где обедал прошлое воскресенье и он вернулся домой со мною. Он так был занят тем, что говорил, что кажется прошел со мною не туда, куда должен был итти.
    -- О чем он говорил? спросил Сильвербридж.
   Все его приготовление, все его красноречие, вся его метода теперь исчезли от него.
    -- Он говорил о тебе, сказал герцог.
    -- Он сказал мне, что желает видеть вас. Что он сказал, сер?
    -- Я полагаю, ты можешь это угадать. Он желал знать, что я думаю о предложении, которое ты сделал его дочери.
   К важному предмету было приступлено так легко, что Сильвербридж был вне себя от изумление. Все-таки он должен говорить об этом, и сейчас.
    -- Надеюсь, что вы не сделали возражений, сер, сказал он.
    -- Возражение сделал он; и я обязан сказать, что каждое его слово было запечатлено благоразумием.
    -- Но все-таки он просил вашего согласия?
    -- Вовсе нет. Он сказал мне свое мнение -- а потом сделал мне вопрос.
    -- Я уверен он не говорил, что нам не следует вступить в брак.
    -- Он сказал, что по его мнению вы не должны вступать в брак, если...
    -- Если что, сер?
    -- Если его дочь не будет хорошо принята, сделавшись твоей женой. Потом он спросил меня, как я приму ее?
   Сильвербридж взглянул на отца умоляющими глазами, как будто теперь все зависело от его слов.
    -- Я нахожу этот брак неблагоразумным, продолжал герцог.
   Услышав это, Сильвербридж тотчас догадался, что дело его выиграно. Отец говорил, так как будто брак должен был совершиться. Радостный свет сверкнул в его глазах и выражение огорчение исчезло с его лица.
    -- Я нахожу это неблагоразумным браком, повторил герцог свои слова: -- но я обязан был сказать ему, что если мис Бонкассин сделается твоей женой, то она также сделается моею дочерью.
    -- О, сер!
    -- Я сказал ему почему этот брак будет неприятен для меня. Прав я или нет, а я думаю, что для пользы нашей страны, для пользы нашего сословия, для пользы нашей фамилии, мы должны поддерживать друг друга брачными союзами. Для тебя выбор обширен, ты не имел надобности искать за Атлантическим Океаном мать твоих детей. На это мистер Бонкассин ответил, что он смотрит только на счастие дочери. Он хотел дать мне понять, что ему нет никакой надобности до моих чувств. Да и зачем ему? То, что для меня глубокая мудрость, для него пустой предрассудок. Он спросил меня тогда, как другие примут ее.
    -- Я уверен, что она всем понравится, сказал Сильвербридж.
    -- Мне она нравится. Мне она очень нравится.
    -- Я так рад.
    -- Но все-таки это огорчает меня. Когда впрочем он сделал мне вопрос об окружающих ее, о тех, среди которых она будет проводить жизнь, я не мог сказать, что она будет отвергнута.
    -- О, нет.
   Изабелла отвергнута!
    -- Она обладает своим особенным блеском и грацией, продолжал герцог: -- которые заставят ее быть принятой во всяком обществе.
    -- Да, да -- именно, сер.
    -- О тебе будут говорить, подивятся сумасбродству молодого вельможи, вздумавшему жениться на американке.
    -- Я думаю, что напротив мужчины будут думать совсем другое, сер.
    -- Но ее положение в обществе будет совершенно обеспечено, вот что я сказал мистеру Бонкассину.
    -- Стало быть он согласен?
    -- Если ты называешь это согласием. Разумеется, ты должен понять, что действуешь вопреки моим советам -- и моим желаниям.
    -- Что я должен сказать, сер? воскликнул Сильвербридж почти в отчаянии.-- Когда я люблю эту девушку больше моей жизни и вы говорите мне, что она может быть моею, когда я просил ее быть моей женой и получил в ответ, что я ей нравлюсь, когда ее отец согласился, возможно ли, чтобы я теперь отказался от нее,
    -- Стало быть мое мнение не значит ничего -- ни в чем!
   Говоря это, герцог знал, что выражает вслух чувство, которое должен был бы скрыть в груди. Тоже самое страдание он должен перенести относительно Тригира и дочери. Во всех отношениях ему шли наперекор. Во всем он принужден был уступить. И теперь он должен был выслушать упрек от родного сына за то, что одна из сердечных жалоб сорвалась с его губ! Разумеется эту девушку надо принять в число Паллизеров и обращаться с нею с такой любовью, как будто самая знатнейшая кровь текла в ее жилах. Осталась ли какая-нибудь причина для борьбы? А если борьба кончилась, зачем ему лишать своего сына хоть одной искры из радости его торжества? Сильвербридж стоял пред отцом, расстроенный этой жалобой.
    -- Впрочем, нам лучше оставить это, сказал герцог с глубоким вздохом.
   Тогда Сильвербридж взял за руку отца и взглянул ему в лицо.
    -- Я искренно надеюсь, что она будет для тебя доброй и любящей женой, сказал герцог: -- и будет исполнять свою обязанность в этой нелегкой сфере жизни, к которой она будет призвана.
    -- Я в этом совершенно убежден, ответил Сильвербридж, идеи которого об обязанностях Изабеллы ограничивались теперь чувством, что теперь она не должна отказывать ему в поцелуях.
    -- То, что я знаю о ней лично, рекомендует ее мне, сказал герцог.-- Некоторые девушки глупы...
    -- Это совершенно справедливо, сер.
    -- Которые думают, что свет создан только для танцев и вечеров.
    -- Многие столько лет занимались этим, сказал Сильвербридж: -- что не могут понять, что это должно кончиться когда-нибудь.
    -- Жена должна чувствовать большую ответственность за свое положение. Надеюсь, что она будет чувствовать.
    -- И чем скорее начнет, тем лучше, твердо сказал Сильвербридж.
    -- А теперь, сказал герцог, взглянув на свои часы: -- мы можем позавтракать и итти в Парламент. Я пойду с тобою, если ты хочешь.
   Сын принужден был итти и присутствовать при довольно обветшалой церемонии, как Парламент открывают три лорда, сидящие пред троном. Если бы не принудил его отец, он бросил бы свои парламентские обязанности и устремился бы в Брукскую улицу. Теперь же к нему так приступили политические педанты один за другим, сер-Тимоти держал его за пуговицу, Финиас Финн поддразнивал на счет адреса, что он был принужден сидеть на своем месте, пока Ниддердель не сказал свою речь. Это молодой шотландский лорд сделал это так хорошо, и получил так много похвал и так был красив в мундире, что Сильвербридж почти пожалел о пропущенном случае. В семь часов заседание кончилось, речи, хотя интересные, были короче обыкновенного. Они были очень интересны, но никто не понимал что будет.
    -- Я не знаю ничего о первом министре, сказал Лоптон, выходя из Парламента с нашим героем и с другим не весьма твердым приверженцем министерства: -- но я держу пари, что сер-Тимоти останется предводителем Палаты в последний день сессии. Мне кажется теперь ничего не значит кто будет первый министр.
   В половине восьмого Сильвербридж был в Брукской улице. Да; мис Бонкассин дома. Слуга думал, что она одевается наверху. Тогда Сильвербридж прошел без приглашение в гостиную. Там он оставался один минут десять. Наконец дверь отворилась и вошла мистрис Бонкассин.
    -- Боже, лорд Сильвербридж, кто бы думал видеть вас? Я думала, что все ваши парламентские господа занимаются вашими церемониями. У Изабеллы был билет, она ездила и видела вашего отца.
    -- Где Изабелла?
    -- Уехала.
    -- Уехала! Куда могла она уехать? спросил Сильвербридж, как будто боялся, что ее увезли по другую сторону Атлантического Океана.
   Мистрис Бонкассин объяснила. Мистрис Монтакют-Джонс увезла Изабеллу в театр. Мистрис Джонс приехала в Лондон на неделю, и они уговорились уже давно.
    -- Надеюсь, что вам не особенно нужно видеть ее, сказала мистрис Бонкасснн.
    -- Напротив -- мне особенно нужно, сказал лорд Сильвербридж.
   Дверь отворилась и вошел Бонкассин.
    -- Прошу у вас прощение, что приехал в такое время, сказал влюбленный: -- но мне нужно видеть Изабеллу.
    -- Я думаю, что ей нужно видеть вас, сказал отец.
    -- Я поеду к ней в театр.
    -- Это будет неловко, главное потому что никто не знает в какой театр поехали они. Не могу ли я передать ей что-нибудь от вас, милорд?
   Лорд Сильвербридж, конечно, не имел этого намерение.
    -- Может быть вы знаете, что я видел герцога.
    -- О, да; и я видел его. Все решено.
    -- Вот это одно пожелает она услышать, когда вернется домой. Она девушка счастливая, и я с гордостью думаю, что буду называть зятем такого славного молодого британца как вы.
   Американец взял руки молодого человека и дружелюбно их пожал, а мистрис Бонкассин залилась слезами и непременно захотела поцеловать его.
    -- Право она счастливая девушка, сказала она: -- но надеюсь, что Изабелла не возгордится своей знатностью.
   

Глава LXXII.
Карльтонская Терраса.

   Чрез три дня после этого, Изабелла была приглашена на Карльтонскую Террасу, чтобы посмотреть на дом, в котором она будет жить хозяйкой. Что может быть интереснее для девушки как это первое посещение своего будущего дома? И вот, Изабелла Бонкассин ехала первый раз в дом на Карльтонской Террасе, который герцог уже объявил о своем намерении передать молодым супругам. Изабелла знала, что герцог не желал принять ее в свою семью, и не выбрал бы ее сам в жены своему сыну. Она даже была уверена, что он уже выбрал другую невесту для своего наследника. Она уже знала все от Сильвербриджа, который не мог скрывать ничего от той, которой отдал свое сердце.
    -- Я не могу потерять теперь вас, сказала она ему, опираясь на его руку: -- но я боюсь, что другая теряет вас.
   На это он не ответил ничего, но только крепче прижал ее к себе.
    -- Другая, продолжала она: -- которая может быть имела причины думать, что вы изменили ей.
   Нет, ответил он смело: -- другой такой нет.
   Он не переставал уверять себя, что он не был виновен в вероломстве пред Мабелью Грекс. Конечно, была минута, когда она могла завладеть им, но эту минуту она пропустила. Все это Изабелла теперь видела, она видела также, что герцог был бы на это согласен, и поэтому сомневалась, будет ли принята она.
   Но она была принята и решилась держать себя, если не с гордостью, то с достоинством. Пред нею могли быть затруднение, но не ее будет вина, если она не сделается такою яие хорошею графиней -- и со временем -- такою же хорошею герцогипею как и другие.
   Посещение сделалось не совсем так как желал бы Сильвербридж. Он хотел заехать за Изабеллой в своем кебе и отвезти ее на Карльтонскую Террасу.
    -- Моя мать должна ехать со мною, сказала она.
   Лицо его вытянулось как в то время, когда она не хотела говорить с ним за завтраком, и когда потом сказала ему, что ей не зачем занимать его.
    -- Не будьте эгоистом, прибавила она, смеясь: -- неужели вы думаете, что мать моя не хочет видеть дом, в котором я буду жить.
    -- Она может приезжать после так часто как желает.
    -- Как -- делать мне утренние визиты из Нью-Йорка! Она должна поехать теперь. Если любите меня, любите мою мать.
    -- Я ужасно люблю ее, сказал Сильвербридж, которому казалось, что он прекрасно обходится с старушкой.
    -- И я тоже -- поэтому пусть она едет смотреть дом теперь. Вы такой добрый и делаете все, что я вам скажу. Но скоро наступит время, когда я должна буду делать все, что вы скажете мне.
   Условились, что мистрис и мис Бонкассин поедут в собственном экипаже и что у дверей их встретит лорд Сильвербридж.
   Потом условились так, что Изабеллу тотчас приведут к герцогу и что она останется с ним одна. Для герцога это было событие чрезвычайно важное, не только потому, что Изабелла будет женою его сына -- хотя и это само по себе было очень священно. Если бы Джеральд привез к нему свою невесту, это не было бы так торжественно. Но эта девушка, эта американка, должна была сделаться матерью и бабушкой будущих герцогов Омниумов. А что будет с Англией без герцогов Омниумов? Он думал, что с дурными герцогами его стране придется гораздо хуже чем вовсе без герцогов. Аристократия должна быть самая лучшая! А что сделается с его сословием, если многие в этом сословии будут походить на лорда Грекса? Об этом он думал ежедневно, ежечасно, и вот почему выбор жены для сына был для него торжественно важен.
   Когда они приехали, Сильвербридж привел их прежде в столовую.
    -- Боже! сказала мистрис Бонкассин, осматриваясь вокруг: -- а я думала, что столовые в нашей Пятой Аллее превосходят все.
    -- Какая миленькая комнатка для нежных голубков, чтобы есть вместе баранину, сказала Изабелла.
    -- Это противная громадная казарма, сказал Сильвербридж: -- но мы никогда ее не употребляем. У нас будет уютный уголок для нежных голубков. А теперь пойдемте, к родителю. Я должен оставить вас с ним.
    -- О, Боже! Я так боюсь.
    -- Он не может тебя съесть, сказала мистрис Бонкассин.
    -- И он даже не укусит, сказал Сильвербридж.
    -- Для меня это было бы все равно, потому что я могу также укусить. Но если он будет так смотреть, как будто я не гожусь, я упаду.
    -- Я думаю, что он почти столько же влюблен в вас, сколько и я, сказал Сильвербридж, когда привел ее к двери кабинета герцога.
    -- Вот и мы, сер, сказал он.
    -- Милая моя, сказал герцог, вставая и подходя к ней: -- я очень рад видеть вас. Вы очень добры, что приехали ко мне.
   Он взял ее за обе руки и поцеловал в лоб и губы. Она стояла совершенно неподвижно, пока он целовал ее, но глаза ее сверкали от удовольствия.
    -- Оставить ее здесь? спросил Сильвербридж.
    -- На несколько минут.
    -- Не задержите ее, мне хочется показать ей весь дом.
    -- Только несколько минут, и потом я приведу ее в гостиную.
   Дверь затворилась и Изабелла осталась одна с своим новым отцом.
    -- И так, милая моя, вы будете моей дочерью.
    -- Если вы примите меня.
    -- Подите сюда и сядьте возле меня. Ваш отец сказал уже вам это?
    -- Он сказал мне, что вы согласились.
    -- И Сильвербридж сказал?
    -- Я желала бы слышать это от вас.
    -- Вы услышите. Вы будете моею дочерью. И если вы полюбите меня, вы будете очень дороги мне. Вы будете моею дочерью -- такою же дорогою, как моя родная дочь. Я или должен очень любить его жену, или быть очень несчастен. И она должна очень меня любить, или я буду несчастен.
   -- Я буду вас любить, сказала она, пожимая его руку.
   -- А теперь позвольте мне сказать вам несколько слов -- только чтобы в них не было горечи для вашего юного сердца. Когда я говорю вам, что полюблю вас всем сердцем, вы можете быть уверены, что я сделаю это вполне. Вы будете так же дороги мне и так же близки, как если бы вы были англичанка.
   -- В самом деле?
   -- Разницы не будет. Жена моего сына должна быт моей дочерью. Но я это не желал.
   -- Я знала -- но могла ли я отказаться от него.
   -- Он по крайней мере не мог отказаться от вас. Есть маленькие предрассудки -- вы можете их понять.
   -- О, да!
   -- Те, которые носят черные сертуки, не охотно рядятся в красные кафтаны; и сидеть нам было бы неудобно, скрестив ноги как турки.
   -- А я ваш красный кафтан и турок, сказала она и глаза ее весело засверкало.
   -- Но когда я надену красный кафтан, я могу очень им гордиться, и когда сяду на диван, скрестив ноги, я найду, что эта самая удобная поза. Вы понимаете меня?
   -- Кажется.
   -- Ни малейшая тень предубеждение не помрачит моей души. Не будет другого чувства кроме того, что вы его избранная жена. Страна, звание, и богатство не могут сделать женщину хорошей. Воспитание может сделать многое. Но и природа должна также сделать многое.
   -- Не ожидайте слишком многого от меня.
   -- Вы знаете, я думаю, что вы понравились мне с первого раза.
   -- Я знаю, что вы всегда были добры ко мне.
   -- Вы понравились мне с первого раза. Что вы хороши собой, может быть это не достоинство, хотя сказать по правде мне приятно, что Сильвербридж выбрал такую красавицу.
   -- Это я полагаю дело вкуса, сказала она, смеясь.
   -- Но молодая женщина может многое сделать сама, что я нахожу сделали вы. Глупая девушка, будь она вторая Елена, не удовлетворила бы меня.
   -- И может быть его, сказала Изабелла.
   -- И его; и главное мое удовольствие я нахожу в том, что у него достало смысла полюбить такую женщину, как вы. Теперь я сказал все. Я сначала был против его выбора, потому что бы не принадлежали к нам. Относительно же вас лично, я вполне примирился с этим. Не заставляйте его долго ждать.
   -- Мне кажется он не любит долго ждать ничего.
   -- Кажется. Кажется. А теперь еще одно.
   Герцог отпер ящичек в столе, который был у него под рукою, вынул оттуда перстень и надел ей на палец. Это был ряд брильянтов может быть штук двенадцать, на золотом кольце.
   -- Вц не должны никогда его снимать, сказал он.
   -- Никогда не сниму, получив от вас.
   -- Это был первый подарок, который я сделал моей жене, и первый, который я делаю вам. Вы можете себе представить, как он священен для меня. На всякой другой руке он показался бы мне святотатством. Теперь я не должен задерживать вас долее, а то Сильвербридж станет шуметь. Он разумеется скажет мне, когда это будет, но не заставляйте его долго ждать.
   Тут он поцеловал ее и повел в гостиную. Сказав несколько приветствий мистрис Бонкассин, он оставил их. После этого они целый час ходили по дому, но и это показалось неудовлетворительно Сильвербриджу. Куда шла Изабелла, туда шла и мистрис Бонкассин. Может быть было бы весело показать своей невесте даже кухню -- но не было никакого веселья странствовать по этим обширным темным областям с толстой старухой, которая действительно интересовалась кухонными принадлежностями и прачечной. Спальни одна за другою надоели ему, когда мистрис Бонкассин делала о них свои замечание дочери.
   -- Это комната Джеральда, сказал Сильвербридж.-- Вы никогда не видали Джеральда. Он такой славный.
   Мистрис Бонкассин была в восторге от хлыстов, палок и перчаточных коробок в комнате Джеральда и выразила такое мнение, что молодые люди в Соединенных Штатах всегда берут свои вещи, когда отправляются в университет. Когда ей сказали, что такая же коллекция находится в Мачинге, а другая в Оксфорде, она нашла, что он очень расточительный молодой человек. Изабелла, слышавшая о проигрыше в Шотландии, взглянула на своего жениха и улыбнулась.
   -- Ну, душа моя, сказала мистрис Бонкассин, когда они уезжали:-- это дом очень большой, и я надеюсь от всего сердца, что ты там будешь здорова и счастлива. Но не знаю, будешь ли ты счастливее от того что он такой большой.
   -- Подождите, когда вы увидите Гетерум, сказал Сильвербридж.-- Это признаюсь делает меня несчастным. Рассчитали, что три месяца в Гетерумском замке сведут с ума философа.
   Во всем этом для Сильвербриджа было большое разочарование; но в этот вечер он получил вознаграждение. Находя, что этот день составляет нечто особенное, он счел его праздником и поэтому не пошел в Парламент. А так как не пошел в Парламент, то разумеется провел время у Бонкассинов.
   -- Знаете вам надо итти, сказала ему Изабелла, когда они сидели одни в задней гостиной.
   -- Разумеется надо.
   -- Так ступайте. Неужели вы думаете, что я стану отвлекать британца от его обязанностей.
   -- Не пойду, хотя бы конституция вся провалилась. Разве вы не думаете, что человек не должен отдохнуть после осмотра всех горшков и кастрюль в своем хозяйстве? Женщина я думаю может заниматься этими вещами целый день. А теперь, Белла, скажите мне что вам сказал родитель.
   Она показала ему перстень.
   -- Он подарил вам это?
   Она кивнула головой.
   -- Я не думал, чтобы он когда-нибудь расстался с этим.
   -- Это был перстень вашей матери.
   -- Она носила его всегда. Я почти думаю, что никогда не видал ее руки без этого перстня. Он не подарил бы его вам, если бы не имел намерение быть очень к вам ласков.
   -- Он был очень ласков ко мне. Сильвербридж, мне многому придется учиться, когда я сделаюсь вашей женой.
   -- Я буду вас учить.
   -- Да; вы будете меня учить. Но научите ли вы меня как следует? В серьезном достоинстве и торжественной оценке ответственности своего положение вашего отца что-то внушает благоговение. Достигнете ли вы этого?
   -- Я никогда не буду таким великим человеком как он.
   -- Мне кажется, что жизнь составляет для него тягость, которую он непрочь нести, но несет ее с большой борьбой.
   -- Мне кажется так следует чувствовать всем.
   -- Да, но чем выше вы ставите вашу ногу на лестницу тем постояннее должна быть ваша забота о том, что вам следует ступать осторожно. Я боюсь, что влезаю слишком высоко.
   -- Вы не можете теперь спуститься.
   -- Я должна теперь подниматься вверх -- как умею. Постараюсь делать что могу. Я сказала ему это и теперь говорю вам. Я постараюсь. А может быть я более ничего как дерзкая кукла.
   Сильвербридж рассказал ей об ужасной ошибке бедного Долли Лонгстафа.
   -- Скот! воскликнул он.
   -- Совсем нет. А когда мы сделаемся вполне нежными голубками, я надеюсь очень часто видеть мистера Лонгстафа. Он, конечно, не будет называть меня дерзкой куклой, а я не стану напоминать ему об этом выражении. Но я всегда буду об этом думать; и вспоминая каким мой характер показался образованному англичанину -- который не был неприязненно расположен ко мне -- я могу надеяться на исправление.
   

Глава LXXIII.
Я никогда не любил вас.

   Сильвербридж теперь был в Лондоне уже четыре недели, и леди Мабель Грекс столько же, но он не видал ее. Она сказала ему, что он любил ее и прямо просила, чтобы он женился на ней. Он сказал ей, что не может сделать этого, что решился жениться на другой. Тогда она стала упрекать его и спросила его, как он смел поступить с нею таким образом. Его совесть была чиста. У него был свой собственный нравственный кодекс в таких вещах и он думал, что его не нарушил. Но она думала, что он дурно обошелся с нею. Потом ее последние слова были: "кто может знать, что может случиться?", показывавшие слишком ясно, что даже теперь она не отказывалась от надежды. Не прошло и месяца, как она написала ему:
   "Любезный лорд Сильвербридж, зачем вы не идете ко мне? Разве друзей у вас так много, что такого надежного друга, как я, можно бросить? Но разумеется, я знаю зачем вы не приходите. Отложите все это в сторону -- и приходите.
   Я не могу сделать вам вред. Я научилась чувствовать, что о некоторых вещах, о которых свет считает ужасным говорить -- иначе как о скандале -- можно рассуждать и потом отложить в сторону наравне со всякими другими предметами. Приходите ко мне. Разумеется, я знаю, что вы женитесь на мис Бонкассин. Кто этого не знает? Трубачи трубили всю неделю.-- Ваш искреннейший друг,
   "Мабель".
   Он желал бы, чтобы она не писала к нему. Разумеется, он должен итти к ней. И хотя в ее письме некоторые слова рассердили его, но чувства к ней были доброжелательны. Если бы американский ангел не прилетел чрез Атлантический Океан в его объятия, он охотно женился бы на Мабели. Но свидание в настоящую минуту не могло быть не тягостным. Она говорила, что может разговаривать о своих несчастиях, но это будет очень тягостно для него.
   Он знал, что она хотела сказать, упомянув о трубах. Она хотела выразить, что Изабелла из гордости хвалилась своим женихом. Разумеется, трубы трубили. Трубы всегда трубят, когда брак достаточно великолепен. Он сам трубил. Он рассказывал всем, что женится на мис Бонкассин. Изабелла не трубила. Она просто говорила правду. Разумеется, он пойдет к леди Мабели, но надеется, что о трубах не будет ничего говорено.
   -- Так вы пришли, наконец, сказала Мабель, когда он вошел в комнату.-- Нет, мис Касвери здесь нет. Так как я желаю видеть вас одного, я отослала ее сегодня. Зачем вы не приходили прежде?
   -- Вы в вашем письме сказали, что знаете почему.
   -- Но говоря это, я обвиняла вас в трусости.
   -- Это была не трусость.
   -- Так зачем же вы не приходили?
   -- Я не думал, что вы пожелаете видеть меня так скоро... после того, что было.
   -- Это, по крайней мере, честно. Вы чувствовали, что мне должно быть стыдно смотреть на вас после того, что я сказала вам.
   -- Не совсем так.
   -- Всякий другой человек чувствовал бы тоже самое, но ни у кого не достало бы честности сказать мне это. Не думаю, чтобы когда-нибудь вы принудили бы себя сказать из вежливости ложь.
   -- Надеюсь.
   -- Быть вежливым и фальшивым часто гораздо лучше, чем быт суровым и правдивым. Вежливость могла меня смягчить, но лож не обманула бы меня. Но то, что я говорила вам в моем письме -- которое я надеюсь вы уничто жили...
   -- Я уничто жу.
   -- Уничто жьте. Оно не назначалось для подруги ваших будущих радостей. Я сказала вам, что могу говорить свободно. Почему же нет? Мы оба это знаем. Что говорит ваша совесть, я не знаю, но моя чиста от пятна, которым вы находите ее запачканной.
   -- Я не нахожу ничего подобного.
   -- Да, Сильвербридж, находите. Вы сами сказали себе: эта девушка решилась подцепить меня и никакие средства не останавливали ее.
   -- Мне и в голову не приходила такая мысль.
   -- Но вы никогда не сказали себе какую надежду подали вы мне. Меня можно было бы осуждать, если бы моим усилиям не подали повода ваши слова, взгляды, действия. Не дали ли бы мне права думать, что вы обожаете меня?
   Та теория, которою он оправдывал себя, исчезла при ее допросе. Он не мог вспомнить своих слов в те прежние дни, прежде чем мис Бонкассин встретилась с ним, но он знал, что имел намерение дать Мабели понять, что он любит ее. Она не поняла его -- или поняв, не приняла его объяснение; и поэтому он счел себя свободным. Но теперь ему казалось, что он не имел права считать себя свободным. Она сидела и смотрела на него, ожидая его ответа, а он так убежденный, что ни в чем не виноват пред нею, не мог сказать ей ни слова.
   -- Я жду вашего ответа, лорд Сильвербридж. В Мачинге, и прежде этого в Килланкодлеме, я обращалась к вам и просила вас жениться на мне,
   -- Не совсем так.
   -- Совсем! Я никогда не отопрусь от того, что я сделала -- и никогда не буду стыдиться своих поступков. Я это сделала, думая, что такой ветренник может вернуться опять.
   -- Я этого не сделал бы, сказал он, нахмурившись.
   -- Нечего вам беспокоиться уверять меня, друг мой. Поймем теперь друг друга. Я теперь не предполагаю, что вы можете вернуться. Вы нашли свой насест, и можете присесть как послушная домашняя курочка.
   Он опять нахмурился.
   -- Нет, вы теперь не вернетесь -- но имела я или нет право, когда вы приехали в Килланкодлем, думать, что туда приехал мой поклонник?
   -- Как могу я сказать? Я думаю не о моем оправдании.
   -- Я это вижу. Но мы оба не можем быть оправданы. Серьезно говорили вы мне, сидя на этом самом месте, о вашей любви?
   -- Разве я говорил о любви?
   -- Говорили ли вы о любви! Теперь, Сильвербридж, скажите мне как английский джентльмен, сообщили вы вашему отцу, что я буду вашей женой? Я знаю, что вы говорили ему.
   -- Он вам сказал?
   -- Такие люди как вы и он, которые не умеют лгать даже глазами, которые не унизят себя до того, чтобы скрыть тайну, даже притворным равнодушием, имеют много голосов. Он сказал мне, но доверия вашего не нарушил. Он сказал мне, но не имел намерение говорить. И теперь вы сказали мне.
   -- Я сказал ему. А потом я передумал.
   -- Я знаю, что вы передумали. Мужчины часто передумывают. Румянец румянее, белизна белее, пальчик, пожавший вашу руку -- щека, соглашающаяся приблизиться...
   -- Нет, нет, нет! Напротив, Изабелла не соглашалась на такое сближение!
   -- Такие безделицы делают это -- и такие безделицы сделали это с вами. Я согласна, что она красавица. Она очень мила. Ей удалось.
   -- Мне удалось.
   -- Но я оправдана, а вы осуждены. Скажите мне это.
   -- Вы оправданы.
   -- А вы осуждены? Когда вы сказали мне, что я буду вашей женой, и повторили вашему отцу тоже самое, неужели я должна была думать, что все это не значит ничего! Вы обманули меня?
   -- Я имел намерение.
   -- Вы обманули меня? Что! вы не можете это опровергнуть и вместе с тем у вас не достает мужества сознаться в этом бедной женщине, которая может спасти себя от унижение, только вырвав правду от вас.
   -- О, Мабель, мне так жаль.
   -- Я этому верю -- вам жаль до тех пор, пока она опять сядет возле вас. Я и не желаю, Сильвербридж, чтобы ваше сожаление продолжалось долго. Нет, нет, нет. Ваша вина была не очень велика. Вы обманули, но не имели намерение обмануть меня.
   -- Никогда, никогда.
   -- И мне кажется, ваша скромность была так велика, что вы не думали о себе более, чем о других. Вы забыли, что могли предложить женщине трон в раю.
   -- Мне кажется, вы об этом не думали.
   -- Я думала. Зачем мне теперь говорить ложь. Я решила, чтобы вы знали все -- но я могла лучше сознаться вам в моих грехах, когда показала вам, что и вы были не совсем невинны. Не думать об этом! Разве мужчины не думают о высоких титулах, большом богатстве, власти и местах? А если это думают мужчины, то почему же но думать и женщинам. Разве мужчины не стараются получить все это -- и их даже хвалят за энергию. Женщины имеют только один способ попытаться, я попыталась.
   -- Я не думаю, чтобы только для этого.
   -- Как мне отвечать на это, не сделав признание, которое даже я сделать не в состоянии? Сказать по правде, Сильвербридж, я никогда не любила вас.
   Он выпрямился медленно, прежде чем ответил ей, и постепенно принял выражение, вовсе непохожее на ту юношескую улыбку, которая была свойственна ему.
   -- Я этому рад, сказал он.
   -- Почему вы рады?
   -- Теперь я не сожалею.
   -- Вам не о чем сожалеть. Для меня было необходимо иметь маленькое торжество -- показать вам, какой большой сделали вы мне вред! Но теперь я желаю, чтобы вы знали все. Я никогда не любила вас.
   -- Стало быть и кончено.
   -- Но вы мне очень нравились -- гораздо более всех других! Человек двенадцать делали мне предложение. И хотя до тех пор я оставалась к ним равнодушна, тогда они становились мне отвратительны. Но вы отвратительны не были. Я могла сделаться вашей женой и, кажется, могла бы вас, полюбить.
   -- Лучше так, как устроилось теперь.
   -- Я тоже должна это говорить, но я сомневаюсь. Мне было бы приятно сделаться герцогиней Омниум, и может быть, я заняла бы это место лучше той, которая до сих пор мало знает его обязанности и преимущества. Может быть я могу думать, что, если бы устроилось иначе, то это было бы лучше даже для вас.
   -- Я сам в этом могу позаботиться о себе.
   -- Я вышла бы за вас без любви, но ухаживала бы за вами с такой преданностью, которую едва ли находит необходимой та женщина, которая любит. Я так исполняла, бы мою обязанность, что вы никогда не угадали бы, что мое сердце принадлежало другому.
   -- Другому!
   -- Да, разумеется. Неужели вы думаете, что я неспособна любить никого? Неужели вы такой человек, которого девушка не полюбила бы, если бы не была занята другим? Что женщина должна любить -- это, кажется, так же необходимо, как и то, чтобы мужчина не любил.
   -- И мужчина может любить.
   -- Нет -- едва ли. Он может восхищаться, ему может нравиться женщина, он может быть к ней привязан и сможет быть может ее обожать. Он может считать женщину частью себя самого, самой священной частью, и поэтому будет защищать ее от всех ветров. Но все это не составляет любви. Мужчине не придет в голову, что расстаться с женщиной, значит оторваться от самого себя. У мужчины только один центр -- он сам. У женщины два. Хотя второй центр, может быть, она никогда не видит, хотя она может жить в объятиях другого, может делать для этого другого то, что мужчина может делать для женщины -- все-таки, все-таки, хотя он составляет половину земного шара отдельно от нее, он составляет для нее половину ее жизни. Если женщина истинно любит, тогда мне кажется, нет конца ее любви. Я буду до конца любить Френка Тригира.
   -- Тригира!
   -- Кого же другого?
   -- Он помолвлен с Мери.
   -- Разумеется; с ней или с другою, которая больше ему правится. Я не сомневаюсь, что он так же верен вашей сестре, как вы вашей американской красавице -- или как были бы мне, если бы ваша фантазия продолжалась. Он прежде любил меня.
   -- Вы всегда были друзьями.
   -- Всегда -- нежными друзьями. И он полюбил бы меня, если бы мужчина был способен любить. Но он мог оторваться от меня легко, когда ему велели. Я думала, что могу сделать тоже. Но я не могу. Шакал родится шакалом, а не львом, это зависит не от него. И женщина родится женщиной. Они цепкие, чужеядные растение, они могут только лепиться, хотя уничто жают себя этим. Не предполагайте, что я этим горжусь. Я отдала бы один из моих глаз, чтобы иметь возможность забыть его.
   -- Это делает время.
   -- Да; время -- которое приносит морщины и ревматизм. Хотя я так ненавидела этих мужчин, что не могла даже выносить их, все-таки мне нужен дом мужчины и его имя, его брильянты, титул, леса, парки и сады -- если я могу их получить. Время может излечить горе человека. Если он в сорок лет начнет говорить речи, выигрывать скачки, заниматься скотоводством, он может еще вести счастливую жизнь. Время большой утешитель для молодой женщины, которая должна выйти замуж.
   -- О, Мабель.
   -- Теперь не будем более говорить об этом. Я знаю, что могу положиться на вас.
   -- Действительно, можете.
   -- Хотя вы будете говорить ей все, не говорите ей этого.
   -- Этого нет.
   -- И конечно, вы не скажете вашей сестре!
   -- Я не скажу никому.
   -- Я осмелилась положиться на вас, потому что вы так правдивы. Я должна была оправдаться -- и исповедаться. Если бы я в ту минуту ухватилась за ваши слова, вы никогда не узнали бы этого. Теперь я вас не увижу до вашей женитьбы; но потом приходите ко мне.
   

Глава LXXIV.
Выпьем вместе рюмку вина.

   Сильвербридж очень много размышлял обо всем этом, когда ехал домой. Какую ужасную историю слышал он? Ужас для него заключался главное в том, что она будет принуждена выйти за какого-нибудь человека, даже не воображая, что может любить его! И это была леди Мабель Грекс, которая при первом своем вступлении в лондонскую жизнь, не более года тому назад, казалась ему выше всех других девушек, по красоте, очарованию и популярности.
   Когда он отворил дверь дома своим ключом, оттуда вышел Френк Тригир -- Френк Тригир с перевязанной рукою, но с выражением большого удовольствия на лице.
   -- Когда ты приехал? спросил Сильвербридж.
   Тригир сказал ему, что он приехал вчера из Геррингтона.
   -- Зачем? Доктор не позволял.
   -- А теперь позволил. Я почти совсем здоров.
   -- Что же ты делал здесь?
   -- Если позволишь, я вернусь с тобою на минуту. Что ты думаешь делал я?
   -- Видел мою сестру?
   -- Да, я видел твою сестру. И еще лучше того, я видел твоего отца. Лорд Сильвербридж -- взгляните на вашего зятя.
   -- Неужели все устроилось?
   -- Да.
   -- Что он сказал?
   -- Он дал мне понять, неопровержимыми аргументами, что я не имел права думать об этом. Я с ним не спорил, а просто стоял как доказательство того, что я думаю. Он сказал, что нам нечем будет жить, если он не даст нам средств. Я уверил его, что никогда не попрошу у него шиллинга.
   -- Но я не могу допустить ее выйти за человека, неимеющего состояние, сказал он.
   -- Я так хорошо знаю его манеру.
   -- Я опирался только на два обстоятельства, что я от нее не откажусь, и что она от меня не откажется. Он ответил, что совсем не понимает этого.
   -- А между тем согласился.
   -- Разумеется.
   -- Как же наконец он согласился?
   -- Он спросил меня о моих идеях о жизни вообще. Я сказал ему, что по моему мнению Парламент очень хорошая вещь, что мне посчастливилось получить там место, что я найму себе квартиру где-нибудь в Вестминстере пока... "Прка что?" спросил он. "Пока что-нибудь решится", ответил я. Тогда он отвернулся от меня и не сказал ничего. Могу я видеть леди Мери? спросил я. "Да; вы можете видеть, ее", ответил он и позвонил. Когда слуга ушел он остановил меня. "Я слишком люблю ее, чтобы допустить ее страдать, сказал он.!-- Надеюсь, вы покажете, что можете быть достойным ее". Я сказал что-то в роде уверение и пошел наверх. Пока я был у Мери, меня пришли пригласить к обеду.
   -- Все Бонкассины обедают здесь.
   -- Тогда это будет семейный обед. Я полагаю, что могу считать это решенным. Когда он позволит нам обвенчаться, известно одному Богу. Мери уверяет, что не будет торопить его. Я конечно не могу. Это все зависит от денег.
   -- Он о деньгах не заботится.
   -- Но он может быть думает, то терпение принесет нам пользу. Тебе надо смягчить его.
   Тут Сильвербридж рассказал все, что знал о себе. Он женится в мае, потом после свадьбы поедет в Мачинг на две недели, потом дождется конца заседаний, а потом отправится с женою в Соединенные Штаты.
   -- Нас не пустят в свет так скоро, сказал Тригир:-- но я так доволен сегодняшним днем, что жаловаться не стану.
   -- Он не сказал что намерен дать ей?
   -- О! нет -- даже не сказал намерен ли дать что-нибудь. Я и не подумаю спрашивать об этом.
   -- Он все сделает как следует, конечно для нее.
   -- Моя главная цель относительно его это, чтобы он не подумал будто я гонюсь за его деньгами. Ну, прощай. Мы верно все встретимся за обедом.
   Когда Тригир ушел, Сильвербридж пошел к отцу. Ему хотелось узнать от него о помолвке Мери.
   -- Я думал ты в Парламенте, сказал герцог.
   -- Я шел туда, но встретил Тригира в дверях. Он сказал мне, что вы приняли его предложение.
   -- Желал бы я, чтобы он никогда не видал ее! Как ты думаешь, может ли человек не чувствовать, когда ему идут наперекор во всем.
   -- Я думал, что вы примирились с Изабеллой.
   -- Если бы только это одно, я мог бы тем легче примириться с этим, что она лично нравится мне. И в этом человеке лично я не вижу ничего дурного.
   -- Он во всех отношениях благородный человек.
   -- Надеюсь, но все-таки имел ли он право отдать свое сердце богатой девушке, не имея своего собственного состояние?
   -- Он об этом не думал.
   -- Он должен был думать. Мужчина не должен позволять себе влюбиться необдуманно. Ты говоришь, что он джентльмен. Джентльмен не должен жить средствами жены. Мужчина должен иметь свои собственные средства, или приобрести их.
   -- А сколько людей, сер, не делают этого?
   -- Да, я знаю. Должно быть, надо жить так как другие около нас. Я не мог видеть как она страдает. Это было слишком тяжело для меня. Когда я убедился, что это не временная страсть, не романическая любовь, которую может прогнать время, что она по своему темпераменту не может измениться -- тогда я уступил. Должно быть Джеральд женится на какой-нибудь судомойке.
   -- О, сер, вы не должны говорить этого мне.
   -- Нет, я не должен говорить этого тебе. Прошу извинить меня, Сильвербридж.
   Он помолчал, предаваясь своим мыслям.
   -- Может быть, впрочем, хорошо, что гордость моя сдержана. И сдержанность явилась в таком виде, что я должен быть благодарен. Я знаю, что могу полюбить Изабеллу.
   -- Для меня это будет значить все.
   -- И в этом молодом человеке нет ничего неприятного для меня. Я нахожу, что он был неправ, но теперь, высказав это, я больше не буду говорить. Он обедает у нас сегодня.
   Потом Сильвербридж пошел к сестре.
   -- Итак твое дельце решено, Мери.
   -- О, Сильвербридж. пожелаешь ли ты мне счастия!
   -- Конечно.
   -- Папа так суров со мной. Разумеется он согласился и разумеется я признательна. Но он смотрит так, как будто я заслуживаю прощение.
   -- Бери то, что посылается тебе, Мери. Все поправится.
   -- Но ведь я не сделала ничего дурного?
   -- Это зависит от взгляда. Как могу я отвечать тебе когда не знаю, не поступил ли дурно сам? Я женюсь на девушке, выбранной мною. Этого для меня достаточно.
   -- Но ты переменился.
   -- Об этом мы ничего не будем говорить.
   -- А я не переменилась. Папа сейчас сказал мне, что он согласен и что я могу написать к нему. Я написала и он пришел. Но папа смотрит на меня, так как будто я разбила ему сердце.
   -- Я вот что скажу тебе, Мери. Ты слишком многого ожидаешь от него. Ему не удалось поступить по своему ни с кем из нас и разумеется он это чувствует.
   Как Тригир сказал, на Карльтонской Террасе был семейный обед, хотя еще не было семейных уз. Все Бонкассины были там, отец, мать и невеста. Бонкассин держал себя, непринужденнее всех; Америка была не так далеко, чтобы он иногда не мог видеть свою дочь. Молодой человек ему нравился и, он ценил, удобства, доставляемые богатством. Поэтому он был доволен. Но когда об этом браке говорили или писали как о "знатной связи" тогда у него вырывались жесткие слова о герцогах и лордах вообще. Теперь он был счастлив и спокоен.
   Этого, нельзя было сказать об его жене, с которой герцог хотел стать в отношение родственного равенства. Но ему не удалось скрыть свои усилия даже от нее, и она совсем от этого растерялась. Если бы он просто заметил ей, что мороз силен или оттепель неприятна, это было бы лучше для нее. Но когда он начал говорить ей, что надеется видеть ее часто в этом доме, и говоря это смотрел так как будто бы просил ее занять место между богинями Олимпа, она смутилась.
   -- О, милорд герцог, сказала она: -- когда я подумаю, что Изабелла будет жить здесь, и будет носить такую фамилию, это почти расстройвает меня.,
   Изабелла обладала всем мужеством отца, но была чувствительнее; и хотя она очень хорошо переносила свое почетное положение, ее тяготило чувство, что эта тяжесть слишком велика для ее матери. Она не могла не прислушиваться к словам матери, не следить глазами за ее движениями. Она была готова поддерживать свою мать везде.
   -- Пусть меня берут со всеми моими принадлежностями, если берут.
   Это она говорила довольно ясно. Она должна быть нераздельна с матерью. Но все-таки зная, что матери ее неловко она сама чувствовала себя неловко.
   Сильвербридж пришел в последнюю минуту и, разумеется, сел возле Изабеллы. Так как в Парламенте было заседание, то, конечно, он пришел второпях.
   -- А оставил Финиаса, сказал он:-- нападающего по старому на сер-Тимоти. Кстати, Изабелла, вам надо когда-нибудь послушать как отделывают сер-Тимоти. Я опять должен возвратиться в десять часов. Ну, Джеральд, как поживают в Оксфорде?
   Он делал усилие, чтобы выказывать непринужденность, но даже он скоро увидал, что это было усилие. Джеральд приехал из Оксфорда, для того чтобы познакомиться с Бонкассинами. Он вел Изабеллу к обеду, но его прогнали с его места, когда пришел его брат. Джеральда немножко смутило первое впечатление, произведенное на него мистрис Бонкассин, и он невольно наблюдал за своим отцом.
   -- У Сильвера будет престранная теща, сказал он потом Мери, которая ответила, что это ничего не значит, так как теща будет в Нью-Норке.
   Роль Тригира была очень трудна. Он не мог не чувствовать, что одержал победу, но, конечно, нельзя было ожидать, чтобы герцог тотчас отказался от всех своих сожалений, как сказал Сильвербридж. С этим нельзя было не согласиться.. Тем не менее неудобства нельзя было не чувствовать. Тригир не мог держать себя открыто таким счастливым любовником, как Сильвербридж. Сама Мери была очень молчалива. Скука ее грустной жизни была прервана, ее решимость вознаграждена. Все это она сознавала и была счастлива. Но она не приготовилась выказывать свое счастие при других. И она сознавала, что находили дурным с ее стороны, что она ввела своего возлюбленного в эту знатную семью.
   Но больше всех делал усилие герцог и с меньшим успехом. Он повторял себе безпрестанно, что чувство долга обязывает его проглотить все сожаление. Он принуждал себя к этому. Он даже сказал это своему сыну. Но кто не знает, как трудно человеку в подобных вещах держать слово, данное себе.
   -- Вы не были в Парламенте, сер, сказал Сильвербридж, когда наступило молчание.
   -- Нет, сегодня де был.
   Опять молчание.
   -- Мне кажется нынешний год побьем Кембридж, сказал Джеральд, сидевший за круглым столом напротив, отца.
   Бонкассин, сидевший возле него, спросил вероятно с иронией, а не по неведению, в математике или классических языках будет одержана победа. Джеральд обернулся и посмотрел на него.
   -- Неужели вы никогда не слыхали об университетских гонках?
   -- Папа, вы навсегда посрамили себя, сказала Изабелла.
   -- Неужели, душа моя? Да, я слышал о них. Но мне показалось уверение лорда Джеральда слишком торжественным для простого речного торжества.
   -- Теперь вы подшучиваете надо мною, сказал Джеральд.
   -- И прекрасно делает, нравоучительно сказал герцог.-- Мы сами заслужили это.
   -- Я думаю, сер, сказал Тригир:-- что и в американских университетах начинают делать тоже самое.
   -- В самом деле? сказал герцог торжественным, сухим, погребальным тоном.
   И все оживление, которое возбудило замечание Джеральда о гонках, тотчас угасло. Герцог не рассердился на Тригира за его защиту, но не мог заставить себя симпатизировать этому гостю, и был почти свиреп к нему против своей воли. Об постоянно спрашивал себя почему судьба была к нему так жестока, что принудила его принимать у себя за столом как зятя, человека неприятного ему. И он усиливался ответить на вопрос таким образом, что судьба не обидела его, и что его уязвленная гордость была гордостью фальшивой. Но прежде чем обед кончился, он сделал большое усилие.
   -- Тригир, сказал он -- и даже это было усилием, потому что до-сих-пор он всегда церемонно называл его "мистер Тригир":-- так как вы в первый раз сидите за моим столом, позвольте мне по старинному выпить с вами рюмку вина.
   Рюмка вина была выпита и эта церемония доставила чрезвычайное удовольствие по крайней мере одной особе. Мери не могла удержаться, чтобы не пожать с радостью руку своего жениха. Он, хотя обыкновенно не был наклонен к этому, покраснел до ушей. Но чувство, произведенное на гостей, было скорее торжественное, чем приятное. Все поняли все. Бонкассин мог прочесть мысли герцога. Даже мистрис Бонкассин поняла, что совершилось примирение.
   -- Когда родитель выпил эту рюмку вина, точно будто половина брачной церемонии совершилась, сказал Джеральд брату в этот вечер.
   Когда герцог поставил рюмку на стол, он сам сознавал торжественность своего поступка, и ему сделалось почти стыдно.
   Когда дамы ушли наверх, разговор сделался политическим и веселым. Герцог мог говорить свободно о положении вещей с Бонкассином, и постепенно включил Тригира в шутливость, с которой нападал на консерватизм своего сына. Таким образом полчаса прошли хорошо. Наверху обе девушки немедленно оставили мистрис Бонкассин раскусывать величие, окружавшее ее в приятной дремоте на спокойном кресле.
   -- И так решено для обеих нас, сказала Изабелла.
   -- Разумеется, я знаю, что для вас это решится. Вы сказали мне в Кёстинсе.
   -- Я сама тогда этого не знала. Я только сказала вам, что он сделал предложение мне. Вы почти не поверили мне.
   -- Я вам поверила.
   -- Но вы знали о... леди Мабели Грекс.
   -- Я только подозревала, а теперь я знаю, что это была ошибка.
   -- А зачем в Кёстинсе вы не рассказали мне о себе?
   -- Мне нечего было рассказывать.
   -- Я могу это понять. Но не правда ли как весело, что все решено? Только бедная леди Мабель! На вашей совести нет никакой леди Мабели.
   Из этого очевидно, что Сильвербридж сказал не все.
   

Глава LXXV.
История маиора.

   В конце марта Изабелла уехала в Париж, запретив своему жениху следовать за ней. Поэтому Сильвербридж был осужден на жизнь холостяка, которая, по мнению его друзей, должна была доставлять ему особенное наслаждение. Но может быть он особенного наслаждение не находил. Он с нетерпением желал начать степенную супружескую жизнь, к которой приготовился. Но пока он проводил много времени в Биргардене. Куда же ему было деваться? Бонкассины были в Париже, его сестра в Мачинге с кучею других Паллизеров. а отец опять глубоко погрузился в политику.
   Разумеется, он много бывал в Палате Общин, но и это также было глупо. Все будет глупо, пока не вернется Изабелла. Обедать в клубе было удобнее, чем в Парламенте. Потом всем было известо, что перемена бывает иногда хороша. Поэтому он обедал в клубе, и хотя по вечерам бывал в Парламенте, все-таки много часов проводил в Биргардене.
   -- Это скоро кончится для вас, сказал ему Лоптон в один вечер, когда они сидели в курительной после обеда.
   -- Чем скорее, тем лучше.
   -- Что же это место не хуже всякого другого. Я люблю Биргарден с тех пор, как мы освободились от двух-трех не весьма привлекательных личностей.
   -- Вы намекаете на моего бедного приятеля Тифто, сказал Сильвербридж.
   -- Нет, я думал не о Тифто. Здесь были двое-трое такие же неприятные, как Тифто. Желал бы я знать, что сделалось с этим беднягой.
   -- Не имею ни малейшего понятия. Вы слышали об этом шуме на счет собаке?
   -- И об его письме к вам.
   -- Он писал ко мне -- а я ответил ему, как вам известно. Но куда он исчез, что он делает и как живет, я не имею ни малейшего понятия.
   -- Отправился к своим приятелям за границу, должно быть. Они получили кучу денег -- как герцог должен помнить.
   -- Он не с ними, сказал Сильвербридж, как будто жалея о судьбе своего несчастного приятеля.
   -- Я полагаю, капитан Грин был предводителем во всем этом.
   -- Теперь, когда все это прошло, признаюсь, что я в некоторой степени уважаю маиора; он был верен мне, но я не взял его с собою в Сильвербридж. Я всегда думал, что это я довел бедного маиора до его дурных поступков.
   В эту минуту Долли Лонгстаф вошел в комнату и подошел к ним. Надо помнить, что Долли объявил о своем намерении эмигрировать. Как только он услыхал, что наследник герцога серьезно думает жениться на девушке, которую он любит, он тотчас удалился от состязание, но сознался себе, что не может долее жить в той стране, где будет жить Изабелла женою другого. Однако, постепенно он передумал. Что она такое как не "дерзкая кукла"? Он решил, что женитьба обрезывает крылья человеку и опять принялся наслаждаться жизнью попрежнему. Он бросился в кресло и обратился к счастливому любовнику.
   -- Пусть меня застрелят, если я не встретил Тифто на углу улицы.
   -- Тифто!
   -- Да, Тифто. Он был в пальте, застегнутом до подбородка, в поношенной шляпе и старых перчатках.
   -- Говорил он с вами? спросил Сильвербридж.
   -- Нет; и я с ним не говорил.
   Ничего более не было сказано об этом человеке, но Сильвербридж был растревожен и молчалив. Кончив сигару, он встал и сказал, что пойдет в Парламент. Выходя из клуба, он осмотрелся вокруг, как будто ожидал увидать своего старого приятеля. И проходя по первой улице, как раз наткнулся на него! Маиор подошел к нему и попросил позволение сказать несколько слов.
   -- Я не думаю, чтобы это повело к чему-нибудь, сказал Сильвербридж.
   Маиор не пытался пожать ему руку, не выказывал фамильярности, но казался пристыжен вполне.
   -- Не думаю, чтобы я мог быть полезен вам в чем-нибудь и потому не соглашаюсь.
   -- Я не буду просить, чтобы вы были мне полезны, милорд.
   -- Так кчему же.
   -- Я желаю вам сказать кое-что. Могу я прийти к вам завтра?
   Сильвербридж согласился и назначил час, когда Тифто мог прийти на Карльтонскую Террасу. Он чувствовал, что должен вознаградить этого жалкого человека, которого к несчастию допустил в число своих друзей, которым он пользовался и с которым обошелся невежливо.
   Ровно в назначенный час маиора ввели в его комнату.
   На пальцах маиора были еще перстни, в манишке пуговицы, в галстуке булавка, но он сбрил усы и бородку, волосы были коротко обрезаны и вообще наружность его была самая жалкая.
   -- Я желаю сказать вам кое-что особенное, милорд.
   Сильвербридж не мог решиться дожать ему руку, но предложил стул.
   -- Ну-с, вы можете сказать это теперь.
   -- Да; только это не очень легко сказать. Есть некоторые вещи, которые сказать хочешь, но не знаешь как.
   -- Это зависит от вас, маиор Тифто. Вы можете говорить или молчать.
   Наступило молчание, во время которого Сильвербридж сидел, засунув руки в карманы и стараясь показывать равнодушный вид.
   -- Но если вы чувствуете так, как я, вот здесь,-- бедняга приложил руку к сердцу -- вы не могли бы заснуть, пока не высказались бы. Я сделал то, о чем говорили.
   -- Что такое?
   -- Гвоздь! Я сделал хромою лошадь.
   -- Очень жалею об этом. Более ничего я не могу сказать.
   -- Вы не так жалеете об этом, как я. О, нет, вы не можете жалеть об этом так, милорд. Что вам до этого?
   -- Для меня это почти не значит ничего. Я хотел сказать, что жалею о вас.
   -- Я этому верю, милорд; потому что, хотя вы могли быть грубы, вы всегда были добры. Теперь я расскажу вам все и потом вы можете поступить как хотите.
   -- Я не желаю делать ничего. Для меня это кончено. Лошади мне опротивели и я даже не желаю думать о них.
   -- Все-таки, милорд, я должен вам сказать. Меня подучил Грин. Он сделал это, чтобы ограбить вас. Пусть меня осудит Бог, а я сделал это не для денег.
   -- Стало быть из мести.
   -- Мною овладел дьявол, милорд. До-тех-пор я вел себя всегда честно. Я стал находить, что ваше сиятельство дурно обращаетесь со много. Я не знаю, помните ли вы, но вы раза два порядочно озадачили меня.
   -- Надеюсь, что я не был несправедлив.
   -- Я этого не говорю, милорд. Но мне стало казаться, что вы желаете освободиться от меня, а я все время так старался о лошадях. Я даже в то утро делал, что мог в Донкастере. Меня подучил Грин. Я не говорю, что я не получил ничего, но это было не больше того, что я мог бы получить, если бы лошадь выиграла. Помните, милорд -- тут голос маиора понизился до шопота -- когда я пришел в вашу спальню в то утро?
   -- Помню.
   -- В первый раз?;
   -- Да; я помню.
   -- Потому что я приходил два раза, милорд. Когда я пришел в первый раз это еще не было сделано. Вы выгнали меня.
   -- Это правда, маиор Тифто.
   -- Вы были тогда очень грубы. Ведь вы были грубы?
   -- В спальню вообще посторонние не входят.
   -- Да, милорд -- это правда. Мне следовало прежде послать к вам вашего камердинера. Я приходил признаться вам во всем, прежде чем это было сделано.
   -- Так зачем вы не оставили лошадь в покое?
   -- Я был в их руках; потом вы были так грубы со мною! Я и сказал себе, почему мне не сделать, и сделал.
   -- Чего же вы хотите от меня? если моего прощение, то я прощаю вас.
   -- Это много значит, милорд -- много значит! сказал Тифто, заплакав.-- Но я еще сказал не все. Он здесь, в Лондоне!
   -- Кто здесь?
   -- Грин. Он здесь. Он не думает, что я знаю, но я завтра же могу захватить его.
   -- Нет ни одного человека на свете, маиор Тифто, к присутствию или отсутствию которого я был бы более равнодушен.
   -- Я вот что хочу сделать, милорд. Я пойду к судье или в полицию, и скажу всю правду. Я не стану даже просить прощение. Пусть накажут меня и его. Я нахожусь в таком расположении духа, что всякая перемена будет к лучшему. Но он -- он должен получить тяжелое наказание.
   -- Это будет сделано не мною, маиор Тифто. Послушайте; вы пришли сюда признаться мне, что сделали мне большой вред.
   -- Да, сделал.
   -- И говорите, что жалеете об этом.
   -- Жалею.
   -- Я простил вам. Вы можете мне показать вашу признательность только одним способом. Молчите об эток. Деньги были заплачены, лошадь продана, обо всем этом я забыл и не желаю вспоминать.
   -- А с Грином ничего не сделают!
   -- В этом отношении ничего.
   -- А он, говорят, получил двадцать-пять тысяч наличными деньгами!
   -- Это жаль, но делать нечего. Я не хочу больше иметь никакого дела с этим. Разумеется, я не могу принудить вас, но я сказал вам о моих желаниях.
   Бедный маиор молчал, но еще не показывал намерение уйти.
   -- Если вы сказали все, что желали мне сказать, маиор Тифто, я предупреждаю вас, что мое время занято.
   -- И больше ничего не будет?
   -- Что же еще может быть.
   -- Я нахожусь в таком душевном состоянии, лорд Сильвербридж, что мне было бы приятно сказать все, даже против себя.
   -- Я не могу вам помешать.
   Тут Тифто встал со стула, как будто уходил.
   -- Желал бы я знать, что мне теперь делать?
   -- В этом я не могу вам помочь, маиор Тифто.
   -- Полагаю так, милорд. У меня не осталось и двадцати фунтов. Только в одном этом я поступил нечестно во всю мою жизнь. Ваше сиятельство ничего не можете сделать для меня? Мы одно время часто бывали вместе, милорд.
   -- Да, маиор Тифто, часто.
   -- Разумеется, я негодяй. Но это было только один раз, а ваше сиятельство обошлись со мною так грубо! Я не говорю, что я не негодяй. Но подумайте, что я наделал с собою одним этим поступком! Начальник охоты! член клуба! и лошадь бежала бы под моим именем и выиграла бы Леджер! и все знали, что ваше сиятельство были вместе со мной!
   Тут он залился слезами и зарыдал.
   Молодой лорд, конечно, не мог взять опять этого человека в товарищи, не мог возвратить ему место в клубе и начальника охоты -- и очистить его честь. Он не знал, что может сделать для этого человека, кроме того, что засунул руку в карман. Тифто принял подарок и впоследствии получал пенсию от своего прежнего благородного партнера, поселившись на житье в каком-то темном уголку в Южном Вельсе.
   

Глава LXXVI.
Торжественность.

   Френк Тригир приехал в Лондон в конце февраля. Он остался в Лондоне с условием не видеться с леди Мери до Пасхи. Тогда он должен был ехать в Мачинг, уже как объявленный жених. Все это было устроено так, как будто еще оставалась надежда, что леди Мери передумает. Разумеется, подобной надежды не было, когда герцог пригласил молодого человека обедать, когда попросил его выпить эту достопамятную рюмку вина, когда молодому человеку дозволили, в присутствии Бонкассинов, сидеть возле леди
   Мери, разумеется, все было решено. Но отец, вероятно, находил облегчение уступать постепенно.
   -- Я желаю, чтобы переписки не было, сказал он Тригиру и своей дочери.
   Они обещали, что переписки не будет. На Пасхе они увидятся. После Пасхи Мери приедет в Лондон на свадьбу брата, на которую Тригир также был формально приглашен; и тогда, вероятно, что-нибудь решится и относительно их свадьбы. Тригир, с позволение доктора, занял свое место в Парламенте. Его представили два главных члена консервативной стороны, но после этого он сел возле своего друга Сильвербриджа на верхней скамейке, позади министров. Палата была очень полна и ходили слухи, что сер-Тимоти Бисвакс намерен сделать заявление. никто не знал в чем это заявление будет состоять; но всякий политик в Палате думал, что сер-Тимоти будет добиваться большей власти; Тригир, еще не ознакомившийся с Палатой, не примечал никакого особенного оживление; но Сильвербридж мог видеть, что было необыкновенное оживление.
   -- Как это странно, что у нас будет шум в первый день твоего появление, сказал Сильвербридж.
   -- Ты думаешь, что будет шум.
   -- Бисвакс хочет сказать что-то особенное. Его еще нет здесь, как ты видишь. Ему оставлено место между Ропером и сер-Орландом. Тебе досталась привилегие глядеть прямо на макушку его головы, когда он придет. После этого я недолго останусь.
   -- Куда ты пойдешь?
   -- Я говорю не о сегодняшнем дне. Я и теперь не был бы здесь -- на этом месте хочу я сказать -- я только не хотел оставить тебя с первого раза. Я удалюсь подальше, и вероятно, очень скоро перейду на другую сторону.
   -- Неужели?
   -- Думаю. Я начинаю чувствовать, что сделал ошибку.
   -- Поступив на эту сторону?
   -- Думаю. Впрочем, все это не очень важно.
   -- Как не важно. Я думаю, что это очень важно.
   -- Может быть для тебя. Но чем более я думаю об этом, тем менее извиняю себя за то, что бросил старинные предание моей фамилии. Что может связать человека по рукам и по ногам с такими людьми?
   -- Их принципы.
   -- Да; их принципы! Я имею весьма смутное понятие о поддержании собственности, земли и этого всего. Я не знаю, чтобы кто-нибудь имел намерение нападать на это.
   -- Кто-нибудь вздумает напасть, если защитников не будет.
   -- Я полагаю, что есть власть внешняя -- народ, или общественное мнение, как бы там это ни называть. Здесь, в Парламенте, можно оставаться консервативными только, пока внешняя власть позволит. Мне кажется все равно, на которой стороне сидеть -- но очень важно, чтобы не действовать с теми, кто противен нам.
   -- Никогда в жизни не слыхал худшего политического аргумента.
   -- Может быть. Вот сер-Тимоти. Когда он имеет такой напыщенный и торжественный вид, я знаю, что он хочет на кого-нибудь напасть.
   В эту минуту предводитель Палаты занял свое место между Ропером и сер-Орландом Дротом. Сильвербридж был прав, говоря, что вид у сер-Тимоти торжественный.
   Когда человек хочет объявить торжественное предложение при торжественном случае и в торжественном месте, ему необходимо самому смотреть торжественно.
   Другие постарше Сильвербриджа приметили тоже, что и он, но были снисходительнее и благоразумнее.
   Как только сер-Тимоти сел на свое место, Ретлер встал с опозиционной скамьи и сделал какой-то вопрос о финансах. Потом встал сер-Тимоти, и самым благодушным образом начал извиняться в своем позднем появлении. Он жалел, что общественные дела помешали ему находиться на своем месте во время, чтобы надлежаще ответить на вопрос достопочтенного джентльмена. Он боится, что даже теперь должен отказаться дать ответ, который мог бы считаться удовлетворительным. Он считает своей обязанностью сделать заявление в Палате на следующий день, заявление, к которому в настоящую минуту он не совсем приготовился. После этого он сел. Все члены вышли и вместе с другими Тригир и лорд Сильвербридж.
   -- И так вот конец твоего первого дня в Парламенте, сказал Сильвербридж.
   -- Что все это значит?
   -- Пойдем в Карльтон и послушаем, что там говорят.
   В этот день оба молодые человека обедали у Бонкассина. Хотя Тригиру не велено было писать леди Мери и не видаться с нею до Пасхи, все-таки все знали, что он будет ее мужем, и обращались с ним таким образом.
   -- И так все они выйдут, сказал Бонкассин.
   -- Это общее мнение, ответил будущий зять.-- Когда два человека хотят быть первыми и никто не хочет уступить, они не могут ехать в одной лодке.
   Тут он с гневом распространился о вероломстве сер-Тимоти, и Тригир, хотя умереннее, выразил тоже мнение.
   -- Честное слово, молодые люди, я сомневаюсь, правы ли вы, сказал Бонкассин:-- возможно ли, чтобы человек возвысился до такого положение с такой малой долею патриотизма, какую вы приписываете нашему другу, сказать я не могу. Я думал бы, что в Англии это невозможно. Вы говорите, что другая партия выступит на сцену.
   -- Это весьма вероятно, сказал Сильвербридж.
   -- А у нас другая партия никогда не выступает -- не может выступить -- кроме одного раза в четыре года, когда выбирается президент. Это одно связывает нас всех на четыре года.
   -- Но вы переменяете ваших министров, сказал Тригир.
   -- Министр может поссориться с президентом, или может быть у него сделается подагра, или может быть он уличен в расхищении.
   -- А между тем вы считаете себя свободнее нас.
   -- Я в этом не уверен. У нас задача трудная, поддерживать правление в новой стране, которая, однако, почти многолюднее всякой старой. Прилив так быстр, что каждые десять лет натура народа изменяется. Это нелегко; и хотя я думаю, что мы ведем дела довольно хорошо, я не стану хвастаться, чтобы Вашингтон был политическим раем.
   

Глава LXXII.
Прощайте Мабель.

   Когда Тригир приехал в Лондон с перевязанной рукой, чтобы получить формальное согласие герцога, он не был нигде, кроме дома на Карльтонской Террасе. Он был на Бельгревском сквере сообщить о своей судьбе леди Мабели Грекс -- по леди Мабели Грекс там не было. Граф был болен в Брайтоне и леди Мабель поехала ухаживать за ним. Старуха, которая вышла к Тригиру в переднюю, сказала ему, что граф очень болен, что с ним сделалась подагра, но не смотря на подагру и запрещение докторов, он непременно захотел поехать в клуб. Тогда его увезли в Брайтон по совету доктора, главное для того, чтобы избавить от искушение.
   -- Милорд так неблагоразумен, сказала старуха с огорчением, качая своей старой головой.
   Хотя граф был тираном для всех окружающих, однако, когда бедная женщина становится стара, ей приятно, что есть тиран, покровительствующий ей. Милорд всегда был неблагоразумен. Тригир знал, что теория жизни милорда состояла в том, что есть, пить и умереть лучше, чем вести воздержную жизнь и остаться в живых. Потом Тригир написал к своему другу следующее:
   "Любезная Мабель -- я в Лондоне, как вы примечаете, хотя еще нахожусь в беспомощном состоянии и едва могу написать это письмо. Я был у вас сегодня и с сожалением услыхал о болезни вашего отца. Если бы я был в состоянии, я приехал бы к вам. Когда буду в состоянии, приеду, если вы пожелаете видеть меня. Пока, пожалуста сообщите мне, как здоровье графа и ваше.
   "Уведомляю вас, что герцог принял мое предложение. Для меня это важная новость, и надеюсь, что она будет приятна вам. Я уверен, что как друг вы желали мне добра -- как я всегда буду желать добра вам.
   "Разумеется, это составит для меня все. Я не стану говорить теперь о любви моей к девушке, которая будет моей женой. Вы опять, пожалуй, назовете меля Ромео. Не желаю я также говорить теперь о моих материальных средствах. Я просил Мери быть моей женой не за ее богатство. Но я не мог жениться ни на ней, ни на другой без денег. Каковы намерение герцога, я не имею ни малейшего понятия, и не стгну спрашивать его. Я поеду в Мачинг на Пасхе и постараюсь устроить, чтобы время было назначено. Я полагаю, что герцог скажет что-нибудь о деньгах. Если он не скажет, и я не скажу.
   "Пожалуста, напишите мне тотчас и скажите, когда я увижу вас.-- Ваш любящий кузен
   "Ф. О. Тригир".
   В ответ на это он получил очень коротенькое письмецо. Она поздравляла его -- не очень горячо -- но выражала надежду скоро увидеть его. Но в Брайтон не велела ему приезжать. Графу было лучше, но он очень сердит, и она скоро приедет в Лондон.
   В конце месяца в Лондоне вдруг распространилось известие, что лорд Грекс умер в Брайтоне. Консервативная газета вспомнила какой он был превосходный политик в молодости, и свет узнал, что фамилия Грекс была самая старинная в Великобритании. Тогда Тригир получил от леди Мабели другое письмо.
   "Я буду в Лондоне 31-го в старом доме с мис Касвери, я увижу вас, если вы придете 1-го. Приходите рано, в одиннадцать, если можете".
   В назначенный день и час Тригир был на Бельгревском сквере. Он с детства знал этот дом и помнил как в первый раз величие графа наполнило его страхом. Граф тогда обращал на него мало внимание. Но грация и добродушие его молодой родственницы произвели на него большое впечатление.
   -- Вы мой кузен Френк, сказала она:-- я так рада, что у меня есть кузен.
   Он помнил теперь эти слова, как будто они были произнесены вчера. Между ним и, как ему тогда казалось, прелестнейшей из всех девушек на свете, скоро возникла дружба. В то время он только что поступил в Итон; но прежде чем он оставил Итон, они поклялись друг другу в любви. Потом, когда он вышел из университета, они решили так, что хотя они любят друг друга страстно, о браке между ними не может быть и, речи.
   Справедливость требует сказать, что это решил не Тригир, а Мабель. Он сказал ей, что будет считать себя обязанным жениться на ней когда-нибудь, но она тотчас отвергла это. Возможно ли, говорила она, чтобы два существа, воспитанные в роскоши и привыкшие наслаждаться всеми благами мира, могли жить счастливо, не имея состояние? Он предложил поступить в адвокатуру, но она спросила его, неужели он думает, что она может ждать двенадцать лет.
   -- Когда придет время, я буду старуха, а вы несчастным человеком.
   Она освободила его и объявила о своем намерении выйти замуж хорошо.
   -- Мы были сумасбродными детьми, но должны бросить ребячество, сказала она.
   Каков был результат, читатель знает. Тригир воспользовался свободою, данной ему, и говорил с нею не только о своих блестящих надеждах, что она могла бы простить ему, но и о своей любви -- своей любви!
   Она отказывала женихам одному за другим, и он это знал. Потом она встретилась с Сильвербриджем и решила, что он должен быть ее мужем. Она чуть было не успела и добыча ускользнула от нее по ее собственной вине.
   Все это Тригир знал, и зная это, почти опасался наступающего свидание. Однако он не мог избегнуть этого, особенно теперь, когда она осталась одна. Отец не много делал для нее, но все-таки его присутствие позволяло ей играть в свете роль. Теперь она не будет играть роли никакой. И она лишилась своего богатого приза, а он получил!
   Дверь отворила ему та же старуха, и его провели в гостиную, которую он знал так хорошо. Ему сказали, что леди Мабель сейчас придет. Осматриваясь вокруг, он мог видеть, что уже начался тот раздел добычи, который следует за смертью многих из нас. Уже не было многих знакомых вещей и комната, лишившись своих украшений, сделалась безобразна.
   Минут чрез десять Мабель пришла такими тихими шагами, что он не приметил бы ее прихода, если бы не увидал ее в зеркало. Когда он повернулся поздороваться с нею, его изумила мрачность ее наружности. Она смотрела так, как будто состарелась на десять лет после их последнего свидание. Когда она подошла к нему, осанка ее была серьезна и почти торжественна, в глазах слез не было. И почему могли быть слезы? и женщины, и мужчины плачут не от горя, а от волнение. Однако, не смотря на серьезную и почти торжественную осанку, она почти с улыбкой подала ему руку. Но лицо ее было очень грустно, и говорило ему слишком ясно о безнадежности ее сердца.
   -- И так герцог согласился, сказала она.
   Он писал ей об этом в своем письме, но после того отец ее умер и она осталась в какой бедности, он еще не знал, но боялся, что ей предстоит не весьма приятная будущность.
   -- Да, Мабель, это кажется решено. С каким огорчением услыхал я обо всем этом.
   -- Очень грустно -- не правда ли? Садитесь, Френк. Нам с вами надо о многом поговорить. Вам не зачем было ездить в Брайтон. Он бы вас не принял, а я последнее время не оставляла его.
   -- Персиваль был там?
   Она только покачала головой.
   -- Это ужасно.
   -- Персиваль в этом не виноват. Он не хотел видеть его, и даже до последнего часа не верил своей опасности.
   -- К вам он был добр?
   -- Добр ко мне! Ну, ему было приятно мое присутствие. Бедный папа! Он уже не мог быть добр ни к кому. Мне кажется ему казалось малодушным не оставаться прежним до конца.
   -- Он не хотел видеть Персиваля?
   -- Когда ему предложили, он только спросил какую пользу может сделать ему Персиваль. Я наконец послала за ним, но он не застал отца вживых. Когда он приехал, он только сказал мне как дурно отец обращался с ним! Это было ужасно!
   -- Я так вас жалел.
   -- Я в этом уверена. Право, Френк, я нахожу, что благочестивым и набожным людям лучше на этом свете. Как бы ни были они алчны, фальшивы, жестокосерды, одно то обстоятельство, что они должны .поддерживать приличный вид, делает их сносными для окружающих. Бедный папа не был для меня сносен. Немножко лицемерия, небольшая жертва чувствам света, могут быть так приятны.
   -- Мне жаль, что вы так огорчены.
   -- Да; грустно. Но вам все улыбается! Поговорим о ваших планах.
   -- В другой раз. Я пришел узнать о ваших делах.
   -- Вот они, сказала она, окидывая глазами комнату.-- У меня нет других дел. Вы видите, что я уезжаю отсюда.
   -- Куда же вы едете?
   Она покачала головой.
   -- С кем вы будете жить?
   -- С мис Кас -- две старые девы! Больше я ничего не знаю.
   -- Но как же на счет денег? то есть, если я имею право спрашивать об этом.
   -- О чем вы не имеете права спрашивать? Разве вы не знаете, что я сказала бы вам всякую тайну моего сердца -- если бы у моего сердца были тайны. Я кажется отказалась от моего состояние.
   -- Так-что у вас не осталось ничего?
   -- Есть кое-какие остатки -- если Персиваль согласится. Этот дом заложен -- но ниже своей цены. Есть также брильянты -- но все это составит какие-нибудь жалкие сотни; между тем как вы...
   -- Мабель! не говорите мне жестокостей.
   -- Нет, зачем я буду говорить, я ведь сама только что проповедывала доктрину лицемерства. Я ничего не скажу жестокого. Но я предпочитаю разговаривать о ваших благах, а не о моих несчастиях.
   -- Я не желаю.
   -- Говорите о них для меня. Как это герцог согласился наконец?
   -- Я не знаю. Она вызвала меня.
   -- Славная, энергичная девушка. В этих Паллизерах гораздо больше мужества, чем ожидаешь по их наружности. У Сильвербриджа много мужества.
   -- Я говорил вам, что он может быть упрям.
   -- А я вам сказала, что не верю вам. Теперь я узнала его. В нем есть то мужество, которое позволяет мужчине разбить сердце девушки или ее надежды, без малейшего содрогание Многие мужчины не могут этого сделать из трусости. "Я передумал". Есть что-то великое в мужестве мужчины, который может сказать эти слова женщине. Многие ускользают посредством лжи и хитрости. Но когда мужчина может сказать прямо: "я передумал", она не может не восхищаться им.
   -- Вы теперь говорите о Сильвербридже?
   -- Конечно я говорю о Сильвербридже. Да, когда я стала упрекать его в вероломстве -- потому что он поступил вероломно -- он ответил мне: "Я передумал". Он солгать не мог. Сказать правду было для него необходимо, даже с ущербом любезности, почти человеколюбия.
   -- Разве он поступил вероломно с вами, Мабель?
   -- Конечно. Но не из-за чего ссориться. Теперь из-за этого не ссорятся. Девушка должна сама пробивать себе дорогу. Я думала, что я мужественна, но его мужество одержало верх над моим. Когда он хотел проглотить мою приманку, моя рука была недостаточно тверда, чтобы всунуть ему в рот крючок. Если бы я не струсила тогда, я бы его поймала.
   -- Ужасно слышать, когда вы говорите таким образом.
   Она прислонилась к спинке кресла и казалась гораздо старше своих лет, и в наружности ее была та серьезная задумчивость, которую всегда придает траурная одежда. А между тем ее слова были так суетны, так неженственны.
   -- Я должна сказать правду кому-нибудь. Разумеется я его не любила; как могла я его любить после того что было? Но я не думаю, чтобы старшие сыновья герцогов часто женились по любви.
   -- Мис Бонкассин любит его.
   -- Конечно и дочь нищего любила короля Кофетуа. Когда расстояние так велико, тогда и любовь может существовать. У же одно то обстоятельство, что мужчина так низко спускается для красоты -- одна лестная сторона -- вызовет любовь. Когда ангелы спускались к человеческим дочерям, разумеется человеческие дочери любили их. Расстояние между мною и им не так велико, чтобы могло произвести такое обожание. Леди Мабель Грекс очень хорошо могла сделаться женою сына герцога Омниума.
   -- Конечно.
   -- И поэтому, меня это особенно не поразило. Я не могу сказать, что я любила его, Френк, я не способна даже любить ангела небесного!
   -- Так я не знаю, можете ли вы порицать его, сказал Тригир очень серьезно.
   -- Именно; и я сказала ему все. Но прежде отмстила.
   -- Я не сказал бы ничего.
   -- Вы посоветовали бы деликатность! Конечно, вы думаете, что женщины должны быть деликатны, как бы не страдали. Он, конечно, оскорбил меня. Он просил моей любви, а я, с той деликатностью, которую вы советуете, не тотчас ухватилась за это предложение. Потом, когда он сказал мне: "Я раздумал!" разве он не оскорбил меня?
   -- Он не должен был возбуждать ложные надежды.
   -- Он сказал мне, что он передумал. Кажется я любила его тогда более, чем когда либо, потому что он смотрел прямо на меня. Тогда я сказала ему, что никогда его не любила, и что поэтому у него на совести нет ничего. Но я сомневаюсь, чтобы он был рад слышать это. Мужчины так тщеславны! Я говорила слишком много о себе. И так вы будете зятем герцога. И у нее будут сотни тысяч.
   -- Тысячи может быть, но я не очень думаю об этом. Я знаю, что он обеспечит ее.
   -- А вы, женившись на ней, можете сидеть под его крылышком как герцогский цыпленок. Это очень удобно. Герцог будет для вас настоящим провидением. Я удивляюсь, как это все молодые люди не женятся на богатых невестах -- это так легко. И вы получили место в Парламенте! О, ваше счастие! А когда я посмотрю на себя, все мне кажется так тяжело. Я бывало тревожилась только за вас, а теперь мне самой деваться некуда.
   Он приблизился к ней и протянул ей руку.
   -- Нет, сказала она, заложив обе руки за спину:-- ради Бога без нежностей. Но не жестоко ли это? Подумайте о моих преимуществах в ту минуту, когда мы с вами решили, что наши пути должны быть отдельны. Мое состояние тогда еще не совсем было промотано моим отцом и братом. Предо мною было все, что общество может предложить. Меня называли красавицей и умницей. Какая девушка имела более надежд забраться высоко?
   -- Вы и теперь можете.
   -- Нет, нет, я не могу. И по крайней мере вы не должны говорить мне это. Я тогда не знала силу недуга, овладевшего мною. Я тогда не знала, что по вашей милости другие мужчины сделаются противны мне. Я думала, что я была так же легкомысленна, как оказались вы.
   -- Как вы можете быть жестоки!
   -- Разве я в чем-нибудь помешала вам? Сказала ли я даже слово этому мальчику, когда могла сказать. Да; ему я сказала кое-что, но ждала и не говорила, пока это могло вам повредить. Сказать вам, что я ему сказала? Все что было между вами и мной.
   -- Вы сказали?
   -- Да; потому что видела, что могу положиться на него.. Я сказала ему, потому что желала уверить его, что никогда его не любила. Но, Френк, я вам не повредила. С тех пор как вы мне сказали о вашей любви к этой богатой молодой девице, я всегда готова была бы помогать вам, если бы могла.
   -- А разве меня вы можете обвинить в чем-нибудь?
   -- Да, Френк. Вы сделали мне страшный вред, разлюбив меня.
   -- Вы сами мне велели.
   -- Конечно! Но если бы я вам велела перерезать мне горло, сделали ли бы вы это?
   -- Не вы ли решили, что мы не должны ждать?
   -- А разве вы не должны были решить, что мы ждать должны.
   -- Ведь и вы также вышли бы замуж.
   -- Меня почти сердит, что вы не видите разницы. Девушка, если не выйдет замуж, становится ничем, как теперь я. Мужчине не нужен столб, чтобы прислониться. Когда мужчина поступает так как вы поступили со мною, и привлечет к себе сердце девушки, даже если его сердце так изменчиво, как ваше, он должен оставаться верен ей, по крайней мере некоторое время. Неужели вам никогда не приходило в голову, что вы чем-нибудь обязаны мне?
   -- Я всегда был вам обязан очень много.
   -- Некоторый оттенок рыцарства, если не любви, должен был бы заставить вас почувствовать, что вторую страсть надо отложить на год или два. Вы могли подождать, не состаревшись. Вы могли позволить себе наслаждаться -- я хотела сказать нежными воспоминаниями. Но они не были нежны, Френк; они не были нежны для вас.
   -- Эти выговоры, Мабель, лишат их нежности -- на время.
   -- Они исчезли, они исчезли, сказала она, качая головой:-- исчезли от меня, потому что я так легко была брошена, исчезли от вас, потому что перемена была так для вас легка. Сколько времени прошло, Френк, после того как вы оставили меня, прежде чем вы стали наслаждаться улыбками леди Мери Паллизер?
   -- Не очень много -- несколько месяцев.
   -- Скажите дней, Френк.
   -- Я должен защищаться, и скажу правду. Не очень долго, но зачем было ждать? Я должен был лечить свою рану.
   -- Приложить пластырь к царапине, Френк.
   -- И чем скорее мужчина может сделать это, тем он мужественнее. Разве стонать от горя, которое излечить нельзя, признак силы? Я должен защищать себя от горечи ваших слов. Это решили вы.
   -- Вы легко покорились моему решению.
   -- Потому что оно основывалось не только на неудобстве этого брака для меня, но и для вас. Когда я увидал, что может быть вам предстоят годы нищеты, разумеется я согласился с вашим решением. Слабость была очень для меня сладка.
   -- О, Френк, была ли она когда сладка для вас?
   -- И торжество было бы очень велико. Меня уверяла в любви та, которая казалась мне выше всех на свете. Потом вы решили. Неужели вы думаете, что я мог отказаться от сладости лишиться моего торжества, думать, что не могу никогда обнять рукою стан ваш, никогда не чувствовать вашей щеки возле моей, и не огорчаться этим?
   -- Френк, Френк, сказала она, вставая и протягивая руки, как будто хотела возвратить ему все эти радости.
   -- Разумеется, я огорчался. Я тогда не знал что предстоит мне.
   Когда он сказал это, она немедленно опустилась на свое место.
   -- Я был очень несчастен, но сильный мужчина должен выказать всю силу быстрым излечением. Я себя не осуждаю и не хочу покоряться осуждению даже от вас. Мужчина никогда не должен покоряться осуждению.
   -- Но если он заслужит.
   -- Кто может быть судьей? Но зачем будем мы об этом спорить? Ведь вы не желаете унижать меня?
   -- Нет -- нет.
   Наступило молчание на несколько минут.
   -- Уйти мне теперь? спросил он.
   -- О, Френк!
   -- Я боюсь, что мое присутствие делает вас несчастной.
   -- Что же сделает ваше отсутствие? Когда я увижу вас опять? Но нет; я не увижу вас, много дней -- много лет. Зачем мне видеть вас? Френк, не гадко ли, что я люблю вас?
   Он мог только покачать головой в ответ.
   -- Но если бы даже я должна получить за это вечное наказание, я все-таки буду вас любить. Я никогда, никогда, никогда не полюблю другого. Вы не можете этого понять. О Боже -- я сама этого не понимала! Мне кажется, мне кажется, что теперь я отправилась бы с вами повсюду, перенесла всякую нищету, всякое бесславие. Вы знаете, что, если бы это было возможно, я этого не сказала бы. Но так как я знаю, что вы не сделаете шага со мною, я это говорю.
   -- Я знаю, что вы этого не думаете.
   -- Думаю, хотя этого сделать нельзя. Френк, я не должна видеть ее, несколько времени -- несколько лет. Я не желаю ненавидеть ее, но как же я могу? Помните как она бросилась к вам на шею в этой комнате?
   -- Помню.
   -- Разумеется вы помните. Помнить это теперь для вас большая радость. Она должно быть очень добра! Хотя я ненавижу ее!
   -- Не говорите, что вы ненавидите ее, Мабель.
   -- Хотя я ненавижу ее, она должна быть добра. Это был прекрасный и мужественный поступок. И я делала это, но не при всех. О, Френк, я никогда более не буду этого делать. Ступайте теперь и не подходите ко мне. Будем оба молиться, чтобы чрез десять лет мы могли встретиться бесстрастными друзьями.
   Он подошел к ней, сам не зная зачем, но намереваясь, как бы по инстинкту, взять ее руку на прощание. Но она, закрыв лицо обеими руками и бросившись на диван, зарылась головой в подушках.
   -- Вы не скажете мне больше ничего? спросил он.
   Она лежа покачала головой, и он оставил ее, пробормотав сквозь зубы:
   -- Прощайте, Мабель!
   

Глава LXXVIII.
Герцог возвращается в министерство.

   Тригир, прямо от леди Мабели отправился к Сильвербриджу. Сильвербридж был очень весел и с нетерпением ожидал министерского заявление, но Тригир не мог оторвать своих мыслей от утреннего разговора.
   -- Меня это не очень интересует, сказал он наконец.
   -- А меня очень, ответил Сильвербридж.
   -- Какую разницу это сделает?
   -- Я завтракал сегодня с родителем и не видал его в таком хорошем расположении духа с тех пор как... ну, давно не видал.
   Сильвербридж хотел сказать, но удержался, что не видал отца в таком расположении духа с того вечера, когда между ним и его отцом было решено, что Мабель Грекс будет возведена на самое почетное место в доме Паллизеров, но это теперь следовало предать забвению.
   -- Он этого не говорил, но я убежден, что он и мистер Монк устроили новое министерство.
   -- Я не вижу в этом ничего радостного для таких коисерваторов, как ты и я.
   -- Он мой отец -- и так как будет твоим тестем, я думал бы, что и тебе это может быть приятно.
   -- О! да, если он доволен. Но я так часто слышал о подавляющих заботах министерства, и думал, что он больше всех был подавлен ими.
   В Палате Общин все было кончено к пяти часам. В половине шестого Парламент был пуст. А между тем еще в четыре часа была такая толпа, что членам негде было сесть. Тригир и Скльвербридж пришли рано, но те, которые опоздали, должны были слушать из галерей. Но вытягивать шею и напрягать слух приходилось не долго. Сер-Тимоти сказал немного, но то что он сказал было произнесено с достоинством, скорее означавшим будущие радости, чем настоящее падение. Поднялся вопрос о доходах, в котором к несчастию он не был согласен с своим благородным другом первым министром. При настоящих обстоятельствах, нельзя тотчас приступить к делу и потому это дело отлагается до следующего вторника. Вот в чем состояло заявление.
   Вскоре после этого первый министр сделал другое заявление в Палате Лордов. Так как канцлер Казначейства внезапно подал в отставку и таким образом расстроил министерство, он, первый министр считает себя обязанным вручить свою отставку ее величеству. В этот день в клубах с восторгом говорили о высоком уме, обнаруженном в этом случае сер-Тимоти. Не только удалось разрушить министерство, но и набросить весь упрек на своего несчастного товарища. Так это объяснял Лоптон.
   Все это случилось в пятницу. В суботу преобладало мнение, что кабинет устранит недоразумение между собой и что внутренние раны будут залечены. Все думали, что лорд Дрёммонд уступит. Но в воскресерье утром узнали, что лорд Дрёммонд не уступает. Носились слухи, что лорд Дрёммонд готов купить свое освобождение от сер-Тимоти ценою своего места. Чтобы сер-Тимоти уступил, казалось невозможным. Если он уступит, он лишится уважение Палаты. Потом стали говорить, что еще двое трое выходят вместе с сер-Тимоти. В понедельник утром объявили, что первый министр не берет назад отставки. Во вторник было заседание в Парламенте и Монк объявил, все с оппозиционной скамьи, что он в это утро был у королевы. Тут все либералы поняли, что врата рая опять отворятся для них.
   Это интересует нас только в отношении нашего герцога. Он согласился помогать Монку составить министерство и занять место под предводительством Монка. Ему пришлось выдержать большую борьбу с самим собой, прежде чем он решился на это подчинение. Он знал, что удовольствие может принести ему только труд, знал, что обязан служить своей стране, но он был первым министром и был уверен, что первым министром быть уже не может. Во всех делах есть небольшие скрытные признаки, по которым мы сами можем измерять наши успехи и неудачи. Друзья нашего герцога говорили ему, что его министерство принесло пользу стране, но никто не упомянул, что его опять пригласят занять прежнее место. Сам он знал, что потерпел неудачу, будучи первым министром, и в огорчении своем уверял себя, что никогда более не вступит в министерство. Ему долго пришлось бороться с собою, чтобы преодолеть обещание, данное себе, но когда это удалось ему, он стал считать себя счастливее.
   К королеве ему незачем было являться. Это было дело Монка. Но в среду его имя явилось в списке нового кабинета, как председателя совета.
   -- Я полагаю вам понравится эта должность, сказал ему Сильвербридж.
   -- Да; хотя не совсем, и он улыбнулся при этом признании.
   -- Вы думаете о месте первого министра?
   -- Нет, нет. Я нахожу, что первый министр всегда должен заседать в вашей Палате. Нет, Сильвербридж, если бы я мог поступить по своему -- что разумеется невозможно, потому что я не могу сложить с себя свои почести -- я вернулся бы на мое прежнее место. Я вернулся бы в Казначейство, где работа трудна и верна, где человек может делать, или по крайней мере стараться делать что-нибудь специальное. Этому человеку ненужно быть популярным, не нужно быть партизаном, не нужно быть красноречивым, не нужно быть придворным. Он должен понимать свою профессию как адвокат или доктор. Если он ее понимает, он может служить своей стране, не прибегая к парламентской стратегии, к которой я считаю себя неспособным.
   -- Вы не можете делать это в Палате Лордов, сер.
   -- Нет, нет. Я желал бы, чтобы мне тотчас передать тебе свой титул, Сильвербридж. Мне кажется нам обоим было бы лучше. Но есть вещи, о которых не следует и думать. Даже на этом месте я могу может быть сделать что-нибудь. Ты очень язвительно нападешь на нас?
   -- Я не намерен делать никакой перемены.
   -- Это как?
   -- Я останусь на прежней скамье -- то есть на министерской.
   -- Хорошо ли ты это обдумал, мой милый?
   -- Вполне.
   -- Такие перемены следует делать после больших соображений.
   -- Я уже писал в Сильвербридж и получил несколько ответов. Мистер Дю-Бунг думает, что городок должен быт признателен. Мистер Спрут очень сожалеет и советует подумать несколько месяцев. Мистер Спруджон полагает, что это не значит ничего.
   -- Это не совсем лестно.
   -- Нет -- для меня. Но он очень вежлив к нашей фамилии. Пока Паллизер представителем от городка, мистер Спруджон думает, что это все равно на которой стороне будет он сидеть. Я сделал ошибку и не думаю, чтобы опять переменился.
   -- Это должно быть сделала твоя невеста республиканка, сказал герцог, смеясь.
   

Глава LXXIX.
Первая свадьба.

   Светлое Воскресенье пришлось на семнадцатое апреля, и едва оставалось время для новых выборов. Монк сидел на своей скамье так спокойно, как будто никогда с нее и не вставал. И Финиас Финн опять принял свой министерский тон, как будто никогда не позволял себе употреблять свободный негодующий тон оппозиции. О большинстве еще ничего не было известно. Еще несколько человек, кроме Сильвербриджа может быть перейдут в правительству. Никто из министров не лишился своих мест при новых выборах. Оппозиционная партия казалась одно время парализована изменой сер-Тимоти; и люди, любившие спокойную жизнь могли утешаться размышлением, что ничего нельзя сделать в эту сессию.
   Для наших любовников это было удобно. Никто из них не позволил бы своим домашним делам мешать их парламентской энергии в такой кризис; но все-таки было благоприятно иметь свободное время в своем распоряжении. День свадьбы Изабеллы и Сильвербриджа был назначен в среду после Пасхи, и церемония должна была происходить, по особой милости королевы в капелле Вайтголла. Там будут все Паллизеры, родственники всех Паллизеров, все посланники, и разумеется, все американцы в Лондоне. А пока вся партия, включая нового председателя совета была в Мачинге. Даже Изабелла, хотя можно было бы предположить, что у нее много заботы о своем приданом, могла поехать туда дня на два. Но поездка эта была важнее всех для Тригира.
   Ему позволили видеть леди Мери в Лондоне, но очень не надолго. Он пробыл с нею не более пяти минут и жестокие обстоятельства разлучили их, хотя не навсегда. Все их затруднение были покончены, и, конечно, они были счастливы. Хотя Тригир так сказать должен был быть принят в милость этою рюмкою вина, все-таки еще не был в доме короток. Это он чувствовал сам. Ему не велели писать к Мери и он не писал. Поэтому он не имел случая вступить в ту полную короткость с домашними, которая всегда дозволяется будущему зятю.
   Теперь он приехал в Мачинг один, и приближаясь к дому, он, по характеру вовсе не робкий, немножко оробел. Невозможно, чтобы герцог не был холоден к нему. Разумеется, он тут вопреки желаниям герцога. Даже Сильвербриджу никогда не нравился этот брак. Разумеется, он получил все желаемое. Разумеется, он был очень счастлив. Разумеется, никто не имел более основательных причин оставаться довольным любимой девушкой. Но все-таки сердце его немножко приуныло, когда он подъехал к дому.
   Прежде всех он увидал самого герцога, который возвращался с прогулки.
   -- Добро пожаловать в Мачинг, сказал он, снимая шляпу несколько церемонно.
   Это было сказано при слугах, но потом он повел Тригира в кабинет и затворил дверь.
   -- Я никогда ничего не делаю вполовину, мистер Тригир, сказал он.-- Так как это должно быть, то вы будете для меня точно таков, как если бы это сделалось иначе. Лично о вас я слышу все хорошее. Считайте себя здесь как дома, и во всем обращайтесь ко мне как к вашему другу.
   Тригир хотел ответить, но не мог придумать приличных слов.
   -- Кажется молодые люди гуляют, продолжал герцог:-- мистер Ворбертон поможет вам найти их, если вы желаете.
   Слова эти были очень любезны, но в обращении герцога было что-то такое, заставившее Тригира почти считать невозможным смотреть на него, как он смотрел бы на всякого другого тестя. Он часто слышал, что о герцоге отзывались как о человеке, который мог быть страшен, если захочет, почти без малейшего усилия. Ему говорили о простоте, вежливости, и вместе с тем самоуверенности этого человека, с которою ничего не могли сделать наглость и насмешки. Теперь он это понял.
   Ему не пришлось отправляться отыскивать молодых людей под руководством домашнего секретаря. Мери хорошо помнила свое дело.
   -- Леди Мери, сер, в маленькой гостиной, сказала ему нарядная молодая девушка, как только дверь кабинета герцога затворилась.
   Это была горничная леди Мери, поджидавшая приезда экипажа со станции. Леди Мери знала все подробности, когда приходят поезды, сколько времени потребуется, чтобы приехать со станции, и не пошла гулять с другими молодыми людьми, когда герцог встретился с ее женихом. Даже это замедление находила она жестоким. Скромная горничная отворила дверь маленькой гостиной, и тотчас скромно затворила ее.
   -- Наконец, сказала леди Мери, бросившись к нему на шею.
   -- Да, наконец.
   На этот раз у них времени было довольно. Настали длинные весенние дни, и так как Тригир приехал в пятом часу, они могли еще погулять до заката солнца.
   -- Нет, сказала она, когда он стал расспрашивать об ее жизни в этот последний год: -- вы не должны были бояться, что я забуду.
   -- Но когда все было против меня?
   -- Одно не было против вас. Вы должны были быть уверены в этом.
   -- Я и был уверен в этом, а между тем, я чувствовал, что не должен был чувствовать уверенности, Я иногда думал, что я неправ. Я начал сомневаться, имел ли я право просить руки дочери вашего отца.
   -- Потому что он очень знатен?
   -- Нет, потому что он так богат.
   -- Разве это следовало принимать в соображение?
   -- Бедный человек, который женится на богатой девушке, всегда подозревается.
   -- Потому что люди так низки и малодушны и думают, что деньги выше всего. В таких вещах деньги не должны значить ничего. Я не знаю, как они могут значить что-нибудь. Мне было хуже чем вам, прибавила она.
   -- Не думаю.
   -- Право, Френк. Очень было тяжело чувствовать себя здесь одной, особенно когда папа всегда смотрел на меня как на преступницу. Я ни с кем не могла сказать ни слова.
   -- Тоже самое было и со мной.
   -- Да, но вы не оскорбляли отца, который постоянно смотрел на вас с упреком. И потом меня послали к леди Кентрип!
   -- Разве это было очень неприятно?
   -- Я никак не могла заставить себя полюбить ее. Мне кажется, она все время знала, что я, наконец, своего добьюсь.
   -- Это должно было бы сделать вас друзьями.
   -- А между тем, она всеми силами старалась действовать против меня. А когда я сказала ей о встрече у лорда Грекса, она пришла в такое негодование! Вы помните?
   -- Помню ли?
   -- А вас это в негодование не привело?
   На этот вопрос нельзя было отвечать словами.
   -- Разумеется, это был поступок ужасный, продолжала Мери:-- но я решилась показать им всем, что мое намерение серьезно. Помните какой вид имела мис Касвери?
   -- Мис Касвери знала все.
   -- Наверно. И вероятно знала и Мабел Грекс. Я думала сделать Мабель поверенной, но...
   Она взглянула на него.
   -- Что такое?
   -- Вы любите Мабель? Я люблю.
   -- Я очень, очень люблю.
   -- Может быть вы любили ее слишком, Френк, для того, чтобы...
   -- Для чего?
   -- Для того, чтобы она с сочувствием выслушала все, что я могла сказать ей. Если так, мне жаль.
   -- Вам нечего бояться, чтобы я хоть минуту был неверен или ей или вам.
   -- Я уверена, что мне вы не были неверны. Потом меня повезли в Кёстинс. Это было хуже всего. Я не могу даже сказать вам, что там случилось.
   Разумеется, он спросил ее, но она не решалась рассказать ему о лорде Поплькорте.
   На следующее утро, герцог спросил гостя шутливым тоном как его зовут.
   -- Френсис Олифант, ответил Тригир.
   -- Это два имени, но как вас называют дома.
   -- Френк, шепнула Мери.
   -- Так и я буду называть вас Френком, если вы позволите. Называть по именам я нахожу приятным и жаль, что это не в обычае у нас. Я почти забыл имя моего сына, потому что его всегда называли по его титулу.
   -- Я буду называть его Абрагам, сказала Изабелла.
   -- Абрагам имя хорошее; только мне кажется оно не дано ему при крещении.
   -- Кто же может называть человека Плантадженетом? Это все равно, как если бы я вздумала называть моего свекра Львиное Сердце.
   -- Он таков и есть, сказала Мери.
   Герцог поцеловал обеих девушек и ушел, показав этим, что он принял в свое сердце невесту сына и жениха дочери.
   Накануне отъезда в Лондон на свадьбу, герцог послал за Френком.
   -- Я полагаю, сказал он: -- что вы желаете назначить день вашей свадьбы.
   С этим жених разумеется, согласился.
   -- Но прежде надо решить о... деньгах.
   Услышав это, Тригир никак не мог удержаться, чтобы не покраснеть. Таково должно быть чувство человека, который принужден признаться отцу невесты, что он будет жить ее деньгами, а не своими.
   -- Я не желаю делать вопросов, которые могут показаться докучливыми и дерзкими, продолжал герцог.
   -- О, нет! Разумеется, я чувствую мое положение. Я могу только сказать, что я искал любви вашей дочери не для ее денег.
   -- Так это и будет принято. А теперь... Но может быть вам лучше устроить все это с моим поверенным. Мистер Моретон живет около моего поместья в Барсетшире, но он теперь в Лондоне. Если вы заедете к нему, он передаст вам мои инструкции. Надеюсь, что вы останетесь довольны вашими делами. Теперь назначим время.
   О свадьбе Изабеллы отозвались в газетах, что это была самая блистательная, какую только помнят в столице. Шесть подруг провожали невесту к веицу, и в числе их разумеется была Мери -- а бедная леди Мабель Грекс разумеется не была. Бедная леди Мабель в это время была с мис Касвери в Грексе, навещая последний раз старый фамильный дом. В числе подруг невесты были две американки, введенные в это августейшее общество скорее из вежливости чем из любви. Были две урожденные Паллизер, и шотландская родственница Мак-Киоски. Свадебный завтрак разумеется дал Бонкассин в Брукской улице, где были выставлены свадебные подарки; и не только они были выставлены, но даже список их с приблизительной оценкой явился в некоторых газетах -- но в этом страшном проступке против изящного вкуса не были виновны ни мистер, ни мистрис Бонкассин. Но в нынешнее время, когда делаются такие великолепные вещи в таком великолепном размере, и частные дела разглашаются. При наших бабушках, счастливая мать счастливой невесты сама приготовляла свадебный пирог, или по крайней мере надежная экономка. Но теперь мы все знаем страшную серебряную башню со всеми ее принадлежностями, которая стоит на свадебном завтраке. Скоро случится то, что многие из нас должны будут отказаться от удовольствия иметь молодых друзей, потому что их свадебные подарки так дороги.
   Бедной мистрис Бонкассин, может быть, было не очень весело с ее августейшими гостями в это утро; но когда она пошла дать последний, поцелуй Изабелле на прощанье, она с гордостью думала, что ее дочь современем будет английской герцогиней.
   

Глава LXXX.
Вторая свадьба.

   Ноябрь, совсем не брачный месяц, а между тем леди Мери Паллизер только в ноябре сделалась женою Френка Тригира. Свадьбу отложили, для того чтобы Сильвербриджи -- так их теперь называли -- могли присутствовать на ней. Сильвербриджи, теперь нежные голубки, уехали в Соединенные Штаты, когда заседание в Парламенте окончились в августе, и оставались там около трех месяцев. Изабелла находила чрезвычайное удовольствие показать своего английского мужа американским друзьям, а американские друзья без сомнение гордились, что жена американка завладела таким великолепным британским мужем. Все было ново для Сильвербриджа, и он был очень счастлив. Она тоже наслаждалась без конца, так что им не хотелось сократить свое пребывание в Америке. Но они должны были вернуться в ноябре, потому что Мери объявила, что на ее свадьбе непременно должен присутствовать ее старший брат.
   Свадьба Сильвербриджа была торжественна. Но и герцог и Мери решили, что эта свадьба будет происходить в Мачинге, и что на ней не будет никого кроме самых близких лиц. Четыре священнослужителя венчали Изабеллу и Сильвербриджа, один из них был епископ, другой каноник, а двое других королевские капелланы; а в Мачинге будет венчать приходский викарий. В доме не было гостей, кроме двух подруг невесты и мистера и мистрис Финп. Мери просила пригласить мистрис Финн, тогда герцог сказал, что и мужа следует пригласить вместе с женой. Все было очень мило. Красивая церковь стояла в парке возле старого Приората, шагов за триста от дома. Все шли пешком, по широкой тропинке мимо развалин, где Сильвербридж указывал на статую сер-Гая Изабелле, когда они там шептались. Впереди шел герцог под руку с дочерью, за ними шли две подруги, потом Сильвербридж с женой, потом Финиас с женой. Позади Джеральд с женихом.
   -- Это совсем неприлично, говорил Джеральд: -- вы должны были явиться неожиданно, вам не следовало совсем находиться в доме.
   И на этот раз были богатые подарки, но их не показывали никому кроме мистрис Финн, подруг и любимых слуг в доме. В газетах о них ничего не упомянули. Один подарок -- присланный не невесте, а жениху -- он никому не показал кроме нее. Этот подарок он получил утром в день свадьбы и узнал почерк, прежде чем открыл посылку. Это был маленький перстень с его гербом и несколько слов, написанных на бумажке.
   "Молю Бога, чтобы вы были счастливы. Давно следовало вам возвратить, но я не хотела расстаться до конца".
   Он показал перстень ледт Мери и сказал, что его прислала леди Мабель -- но записку никто не видал кроме него.
   Может быть замечательнее всего на этой свадьбе была веселость герцога. Тот, кто не знал его хорошо, мог бы сказать, что у него забот должно быть очень мало, и что он вероятно радуется тому, что его дети вступили в брак по любви. А между тем, когда он стоял на ступенях алтаря и передавал свою дочь этому новому сыну, и посмотрел сперва на дочь, а потом на женатого сына, он вспомнил, как страдал.
   После завтрака, который вовсе не был великолепен, счастливых супругов отправили в скромном экипаже на железную дорогу. Они были счастливы, потому что жена вполне уважала мужа, а муж жену. Мистрис Финн оставшись одна с Финиасом, заговорила о Тригире.
   -- Когда она в первый раз сказала мне, я не думала, что она может выйти за него. Но после того, как он был у меня, я была убеждена, что ему удастся.
   -- Ну, сер, сказал Сильвербридж герцогу, когда они вместе гуляли в парке в этот день: -- что вы думаете о нем?
   -- Я думаю, что он мужественный молодой человек.
   -- Это конечно, потом он знает и понимает все. Я никогда не удивлялся, что Мери так привязана к нему.
   -- Я не знаю следует ли теперь удивляться чему бы то ни было. Может быть, меня больше всего удивляет то, что он стал искать так высоко. По-видимому, он так мало имел на это права. Но теперь я считаю мужеством то, что прежде считал нахальством.

Конец.

   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru