Троллоп Энтони
Бриллианты Юстэсов

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    The Eustace Diamonds.
    Издание Е. Н. Ахматовой. С.-Петербург.
    В современной орфографии!

   

БРИЛЛИАНТЫ ЮСТЭСОВ.

РОМАН

ЭНТОНИ ТРОЛЛОПА.

ИЗДАНИЕ
Е. Н. АХМАТОВОЙ.

С.-ПЕТЕРБУРГ.
ПЕЧАТАНО В ТИПОГРАФИИ Е. Н. АХМАТОВОЙ, ДМИТР. ПЕР., Д. No 17.
1872.

   

Глава I.
ЛИЗЗИ ГРЕЙСТОК.

   Все друзья Лиззи Грейсток и даже враги ее -- которые были гораздо многочисленнее и деятельнее первых -- сознавались, что она устроилась очень хорошо. Мы расскажем историю Лиззи Грейсток с самого начала, но не станем, так распространяться о ней, как распространялись бы, если б любили ее. Она была единственная дочь адмирала Грейстока, которого последние годы его жизни очень стесняла дочь. Адмирал любил вист, вино -- и вообще разгул всякого рода -- и добивался только того, чтоб хорошо прожить каждый день. Говорили, что ему удалось, и что даже на смертном одре он не расставался с вистом, вином и всяким разгулом. У него не было состояния, а между тем его дочь, едва выйдя из детства, разъезжала повсюду в бриллиантах на пальцах, в красных камнях на шее, в желтых камнях в ушах и в белых камнях в черных волосах. Ей только что минуло семнадцать, когда отец ее умер, и ее взяла к себе ее сварливая старая тетка лэди Линлитго. Лиззи предпочла бы поселиться у какой-нибудь другой родственницы или знакомой, имевшей дом в городе. Дядя ее, декан Грейсток, в Бобсборо, взял бы ее к себе и на свете не было женщины добродушнее жены декана -- и три приятные, кроткия дочери декана несколько раз старались подружиться с своей кузиной Лиззи, но Лиззи желала для себя жизни получше той, которую она вела бы в доме декана в Бобсборо. Она ненавидела лэди Линлитго. При жизни отца, когда она надеялась пристроиться до его смерти, она не имела привычки скрывать свою ненависть к лэди Линлитго. Лэди Линлитго действительно была нелюбезна и с ней ужиться было не легко. Но когда адмирал умер, Лиззи, не колеблясь ни минуты, переселилась к старой карге, как она имела привычку называть графиню в своей переписке с бобсбороскими девицами.
   Адмирал умер кругом в долгах -- в таких больших долгах, что надо удивляться, как лавочники верили ему. Буквально ничего не осталось ни для кого и господа Бартер и Бенджамин в Старой Бондской улице соизволили явиться в дом лэди Линлитго в Брукской улице и просили, чтоб бриллианты, доставленные ими в этом году, были им возвращены. Лиззи уверяла, что у ней бриллиантов нет -- то есть нет бриллиантов значительных, таких, каких стоило бы возвращать. Лэди Линлитго видела бриллианты и потребовала объяснения. Они были отданы, по приказанию адмирала -- так говорила Лиззи -- в уплату других долгов. Этому лэди Линлитго не верила, но она не могла добиться правды. В то время бриллианты были заложены, потому что Лиззи были нужны деньги. Надо же было платить за некоторые вещи -- например горничной; надо же иметь деньги в кармане на поездки по железным дорогам и на безделушки, которые нельзя брать в долг. Когда Лиззи минуло девятнадцать лет, она, так же как многие девушки, умела обходиться без денег, но были такие потребности, которые она должна была исполнять, долги, которые даже она должна была платить.
   Однако, она не прекратила знакомства с господами Бартером и Бенджамином. Не прошло и восьми месяцев после смерти ее отца, как она вела уже переговоры с мистером Бенджамином по одному небольшому делу. Она сказала, что приехала к нему, как только сделалась совершеннолетней, и готова взять на себя ответственность за долги, подписать всякий вексель, всякую росписку, каких потребует от нее фирма. Разумеется, у ней не было своего собственного ничего и не будет никогда. Это Бенджамин знал. Что касается уплаты долга лэди Линлитго, которая для графини могла назваться нищей, Лиззи знала наверно, что мистер Бенджамин не ожидал ничего подобного. Но...
   Тут Лиззи замолчала, а мистер Бенджамин с сладенькой и остроумной улыбкой намекнул, что может быть мистрис Грейсток выходит замуж. Лиззи с милым девическим румянцем согласилась, что такая катастрофа очень случиться может. За нее сватался сэр Флориан Юстэс. Мистер Бенджамин знал, как знали все, что сэр Флориан Юстэс был действительно очень богат, вовсе не имел долгов и мог заплатить по всякому счету, представленному ювелирами, как бы ни был он велик. Чего же желала мисс Грейсток? Бенджамин не предполагал, чтоб мисс Грейсток просто руководило желание заставить своего будущего мужа уплачивать по ее старым счетам. Мисс Грейсток желала только сделать заем достаточный на то, чтоб выкупить свои бриллианты. Тогда она даст обязательство на всю сумму сполна. Мистер Бенджамин сказал, что он желает навести справки.
   -- Но вы меня не выдадите, сказала Лиззи: -- потому что моя свадьба может разойтись.
   Мистер Бенджамин обещал поступить очень осторожно.
   В том, что Лиззи Грейсток сказала ювелиру, не столько было лжи, сколько можно было ожидать. Это была неправда, что она совершеннолетняя и, следовательно, ее будущий муж небудет обязан по закону платить ее долги. Несправедливо было и то, что сэр Флориан Юстэс сделал ей предложение. В этих двух маленьких неправдах в ее рассказе следует сознаться. Но было справедливо, что сэр Флориан был у ее ног и что, воспользовавшись надлежащим образом своими разнообразными очарованиями -- включая заложенные бриллианты -- она могла заставить его сделать предложение. Мистер Бэнджамин навел справки и согласился. Он не сказал мисс Грейсток, что она солгала ему относительно ее совершеннолетия, хотя эту ложь он узнал. Сэр Флориан наверно заплатит по всякому счету своей жены, не справляясь о законности требования. По сведениям, по какие мистер Бенджамин мог собрать, он заключил, что брак состоится и что эта спекуляция окажется для него выгодною. Лиззи взяла обратно свои бриллианты, а мистер Бенджамин получил росписку особы совершеннолетней. Цель бриллиантщика удалась -- удалась и цель девицы.
   Лэди Линлитго видела как драгоценные вещи возвращались одна за одной, перстень прибавлялся к перстням на маленьких восковых пальчиках, рубины украшали шею, а желтые серьги висели в ушах. Хотя Лиззи носила траур по отце, все-таки эти вещи можно было выставлять на вид. Графиня не могла видеть их без расспросов и стала допрашивать, бойко. Она угрожала, шумела, протестовала. Она покушалась даже на набег в шкатулку молодой девицы, но ей не удалось. Лиззи огрызалась, ворчала и стояла на своем -- потому что в это время брак с сэр Флорианом готов был совершиться, а графиня слишком хорошо понимала всю важность такого союза для племянницы, чтоб подвергать его риску посредством открытого разрыва. Домик в Брукской улице -- дом был очень мал и очень неудобен -- дом, так сказать, сжатый между двумя другими без надлежащего пространства -- не заключал в себе счастливой семьи. Одна спальня, самая большая, была отведена графу Линлитго, сыну графини, молодому человеку, который проводил в Лондоне может быть пять ночей в целом году. Других обитателей не было, кроме тетки, племянницы и четырех слуг -- в числе которых находилась горничная Лиззи. Для чего же такая графиня побеспокоилась взять к себе такую племянницу? Просто потому, что графиня считала это обязанностью. Лэди Линлитго была женщина светская, скупая, дурного характера, себялюбивая и низкая. Лэди Линлитго готова была обмануть мясника, не выдать кухарке месячного жалованья, если могла это сделать под каким-нибудь благовидным предлогом в свою пользу. Она готова была насказать множество лжи, для того чтоб поддержать какое-нибудь дело, которое по ее мнению должно бело иметь успех в обществе. О ней говорили, что она обманывает в картах. В злословии никакая ядовитая старуха между Бондской улицей и Парковым переулком не могла превзойти ее -- а что еще было удивительнее, ни один ядовитый старик в клубах. Но все-таки она сознавала некоторые обязанности -- и исполняла их, хотя ненавидела. Она бывала в церкви не только потому, чтоб люди могли видеть ее там -- о чем в сущности она вовсе не заботилась -- но она находила, что так следует. Она взяла к себе Лиззи Грейсток, которую ненавидела почти столько же как проповеди, потому что жена адмирала была ее сестра и графиня признавала это своей обязанностью. Но, связавши себя таким образом с Лиззи -- которая была красавица -- разумеется она поставила первою целью своей жизни освободиться от Лиззи посредством брака. И, хотя ей было бы приятно думать, что Лиззи будет мучиться всю жизнь, хотя она вполне была уверена, что Лиззи заслуживает мучений, она старалась доставить ей блистательную партию. По крайней мере она будет иметь возможность каждый день упрекать свою племянницу, что блистательную партию устроила она. Брак с сэр Флорианом Юстэсом был бы очень блистателен и поэтому графиня не могла разбирать дело о бриллиантах с тою строгостью, какую при других обстоятельствах она непременно обнаружила бы.
   Брак с сэр-Фларианом Юстэсом -- брак действительно был совершен -- конечно был очень блистателен. Сэр Флориан был молодой человек лет двадцати-восьми, очень красивый, с огромным богатством, решительно без долгов, принятый в лучшем кругу, популярный, на столько благоразумный, что никогда не рисковал своим состоянием на скачках или в картежных домах, имел репутацию храброго офицера и был самый преданный влюбленный. Были два обстоятельства, которые пожалуй говорили не в его пользу. Он был развратен и - при смерти. Когда один знакомый с добрым намерением, намекнул о последнем обстоятельстве лэди Линлитго, графиня мигала, кивала головой, а потом клялась, что она советовалась с докторами по этому поводу. Доктора будто бы объявили, что сэр Флориан может умереть не более всякого другого человека -- если только женится; все это, сказанное ее сиятельством, было ложью. Когда тот же знакомый намекнул об этом самой Лиззи, Лиззи решила, что она отмстит ему. Во всяком случае сватовство продолжалось.
   Мы сказали, что сэр Флориан был развратен;-- но он не был дурным человеком, и развратен-то он был не так, как понимает свет. Он не отказывал себе ни в каком удовольствии, чего бы это ни стоило его здоровью, карману или нравственности. О грехе или разврате он, вероятно, не имел ясного понятия. В добродетель, как принадлежность окружающего его общества, он не верил. О чести он думал очень много и усвоил себе довольно благородную мысль, что так как ему дано многое, то многое и требуется от него. Он был надменен, вежлив -- и очень щедр. Даже в его пороках было какое-то благородство. Он обладал каким-то особенным благородством, о котором трудно сказать, следует или нет им восхищаться. Ему сказали, что он может умереть -- очень может умереть, если не переменит своего образа жизни. Не поедет ли он в Алжир на время? Конечно, нет. Он не сделает ничего подобного. Если он умрет, то брат его Джон заступит его место. И опасение смерти никогда не набросило тучи на этот величественный, прекрасный лоб. Юстэсы все были недолговечны. Чахотка унесла много жертв из этой фамилии. Но все-таки это были люди великие и никогда не боялись смерти.
   Потом сэр Флориан влюбился. Рассуждая об этом с своим братом, который был, может быть, его единственным задушевным другом, он объявил, что если девушка, которую он полюбил, захочет выйти за него, то он вознаградит ее за свою раннюю смерть блистательным брачным контрактом. Джон Юстэс, которого дело это касалось очень близко, не сделал возражения на это предложение. В этих Юстэсах всегда было что-то великое. Сэр Флориан был настоящий джентльмэн, но он должен был быть тупоумен, не прозорлив, близорук, когда принял Лиззи Грейсток -- из всех женщин, каких мог найти в свете -- за самую чистую, самую верную и самую благородную. Говорили, что сэр Флориан не верит в добродетель. Он открыто выражал недоверие в добродетель женщин, окружавших его -- в добродетель женщин всех сословий. Но он верил в добродетель своей матери и своих сестер, как-будто они родились на небесах, и принадлежал к числу таких людей, которые верят в добродетель своих жен, как-будто они были царицы небесные. Он верил добродетели Лиззи Грейсток, думая, что в ней соединились ум, чистота, правдивость и красота, каждое качество в совершенстве. Ум и красота действительно у ней были;-- но чистота и правдивость... Как могло быть, чтоб такой человек, как сэр Флориан Юстэс, был так слеп!
   Сэр Флориан действительно не был человеком даровитым, но он считал себя глупцом. А считая себя глупцом, он желал, желал чрезвычайно позаимствоваться той даровитостью, которая могла, по его мнению, перейти к нему от сношений с даровитой женщиной. Лиззи хорошо читала стихи и читала ему -- сидя к нему очень близко, почти в темноте, с лампой, закрытой абажуром и бросавшей свет на ее книгу. Сэр Флориан удивлялся, как хороша поэзия. Сам он не мог прочесть ни строчки, но срываясь с ее губ, стихи казались ему очаровательны. Это было новое удовольствие, и удовольствие такого рода, которого, хотя он над ним насмехался, он так часто жаждал. Потом она передавала ему такие чудные мысли -- такие чудные радости в свете, которые будут возбуждены мыслями. Я сказал, что он был горд и надменен, но он был чрезвычайно скромен и смиренен в оценке самого себя. Как божественно было это создание, голос которого казался ему голосом богини!
   Он заговорил с нею, несколько отвернувшись от нее: будет она его женою? Но прежде, чем она ответит ему, пусть она его выслушает. Ему сказали, что ранняя смерть, вероятно, будет его участью. Он сам этого не чувствует. Иногда он бывает болен -- очень болен, но часто он здоров. Если она рискнет соединить свою жизнь с его жизнью, он постарается вознаградить ее на сколько может своим богатством. Речь его была несколько длинна и, произнося ее, он почти не смотрел в лицо Лиззи.
   Но ему было необходимо узнать по какому-нибудь знаку, каковы ее чувства. Когда он заговорил о своей опасности, из горла ее раздалось печальное журчание, нежный, почти музыкальный горестный звук, придававший необыкновенное красноречие его словам. Когда он заговорил о своей надежде, звук несколько изменился, но все-таки продолжнлся. Когда он намекнул о том, как распорядится своим богатством, она бросилась к его ногам.
   -- Этого не надо, сказала она:-- этого не надо!
   Он поднял ее и обняв ее рукою, старался рассказать ей, что считает своей обязанностью сделать для нее. Она вырвалась из его объятий и не хотела его слушать. Но... но!.. когда он опять заговорил о любви, она опустила свою голову на его грудь. Разумеется, помолвка была тогда решена.
   А все-таки чаша могла ускользнуть от ее губ. После смерти ее отца прошло только десять месяцев и какой ответ могла она дать, когда ей шептали на-ухо настоятельную просьбу ускорить брак? Это было в июле, и нельзя же было его оставить не женатым переносить суровость другой зимы. Она поглядела ему в лицо и узнала, что она имеет причины опасаться. О, Боже? если все эти золотые надежды распадутся в прах и она сделается известною только как невеста покойного сэр Флориана!
   Но он сам уговаривал поспешить свадьбою по этой же самой причине.
   -- Мне говорят, сказал он:-- что в начале октября мне следует ехать на юг. Я поеду не один. Вы знаете, что я хочу сказать, Лиззи?
   Разумеется, она обвенчалась с ним в сентябре. Они провели шесть недель медового месяца в его шотландском поместье, и первый удар обрушился на сэр Флориана, когда они проезжали чрез Лондон, обратно из Шотландии, по дороге в Италию. Господа Бартер и Бенджамин прислали свой счетец, доходивший до 400 ф. с.; были присланы и другие счетцы. Сэр Флориан принадлежал к числу таких людей, которые непременно платят по таким счетам, но которые не заплатят, не поняв многого и не вообразив еще большего относительно их причины и свойства. Сколько он действительно понял, Лиззи никогда не знала -- но она знала, что он поймал ее в положительной неправде.-- Конечно, она могла бы лучше устроить это дело, и признайся она во всем, вероятно, мало было бы и разговоров об этом. Она однако не поняла, какую росписку подписала, и думала, что ювелиры пришлют ее мужу просто новый счет. Она фальшиво объяснила эту сделку и была уличена во лжи. Я не знаю, очень ли заботилась она об этом. В ней решительно не было истинной нежности, не было также и совести. Однако они отправились за-границу и в половине зимы в Неаполе он уже знал, какова его жена -- а пред концом весны он умер.
   До сих пор она вела свою игру, хорошо и выигрывала свои ставки. По какие сожаления, по какие угрызения вытерпела она, когда знала, что он оставляет ее -- а потом, когда он умер, кто сказать может? Так как человек никогда не бывает настолько тверд, чтоб без примеси находит наслаждение в добре, то мы можем предположить также, что он не может быть на столько слаб, чтоб находить удовольствие во зле. Должно быть, она чувствовала угрызение, когда глядела на его умирающее лицо, которому разочарование в ней придало горькое выражение, и слушала суровый, бранчивый голос, не спешивший уже произносить выражения любви. Она должна была чувствовать по какие-нибудь угрызения, когда размышляла, что жестокий обман, в который она вовлекла его, вероятно, ускорил его смерть. Сделавшись вдовою, в первое торжественное время ее вдовства она была несчастна и не хотела видеть никого. Потом она вернулась в Англию и заперлась в небольшом домике в Брайтоне. Лэди Линлитго предлагала переехать в ней, но она просила оставить ее одну. Первые месяцы ужас, происходивший от быстроты, с какою все это случилось, поразил ее. Год тому назад она совсем не знала человека, который сделался ее мужем. Теперь она была вдова -- вдова очень богатая -- и носила под сердцем плод любви своего мужа.
   Но даже в эти ранние дни вдовства друзья и враги не колеблясь говорили, что Лиззи Грейсток устроилась очень хорошо, потому что всем было известно, какая необыкновенная щедрость была оказана ей в брачном контракте.
   

Глава II.
ЛЭДИ ЮСТЭС.

   Некоторые обстоятельства в ее положении делали невозможным, чтобы Лиззи Грейсток -- или лэди Юстэс, как мы должны называть ее теперь -- осталась совершенно одна в скромном вдовьем убежище, которое она нашла в Брайтоне. Настал апрель и сделалось известно, что если все обойдется благополучно, то она сделается матерью до окончания лета. От того, как судьба распорядится в этом деле, зависели громадные интересы. Если родится сын, он получит в наследство все; разумеется, кроме вдовьяго наследства матери. Если дочь, то ей будет принадлежать огромное богатство, собственно принадлежавшее сэр Флориану, когда он умер. Если не будет сына, Джон Юстэс, брат, получит йоркширские поместья, главное основание богатства фамилии Юстэс. Если не родится ничего, Джон Юстэс получит все кроме укрепленного за вдовою. Сэр Флориан сделал брачный контракт до свадьбы, а после тотчас написал завещание. В грустные итальянские дни ничего не было изменено. Вдова по брачному контракту была наделена очень щедро. Все шотландское поместье принадлежало Лиззи пожизненно, а после ее смерти переходило ко второму сыну, если будет второй сын. В завещании ей отказаны были деньги, и более чем требовалось для каких-нибудь непредвиденных обстоятельств. Когда она узнала, как все было устроено -- на сколько она узнала -- она поняла, что она богатая женщина. Для такой умной женщины она была чрезвычайно несведуща в ценности денег, земель и доходов -- хотя может быть не несведущее многих молодых женщин, которым не более двадцати одного года. Шотландское поместье она считала своею собственностью вечной, потому что теперь второго сына быть не могло, а между тем она не знала наверно, будет ли оно ее собственностью, если у ней совсем не будет сына. Относительно суммы денег, оставленной ей, она не знала, из шотландского ли поместья будет она получать их, или эти деньги будут отданы ей отдельно -- и ежегодно или только один раз. Она получила еще в Неаполе письмо от фамильного поверенного, сообщавшего ей такие подробности о завещании, по какие ей необходимо было знать; а теперь ей хотелось расспросить, узнать наверно, что принадлежит ей, и привести в известность свое богатство. Ей предстояла блистательная будущность, а между тем, несмотря на это, чувство одиночества убивало ее. Не было ли бы гораздо лучше, если б ее муж остался жив, обожал ее и позволял читать ему стихи? Но после счета, присланного Гартером и Бенджамином, она стихов ему не читала.
   Читатель будет иметь мало дела с этим временем и его можно поскорее попросить перешагнуть чрез год и даже два года, последовавшие за смертью бедного сэр Флориана. Вопрос о наследстве, однако был очень сериозен и в начале мая лэди Юстэс навестил дядя ее мужа, епископ Юстэс из Бобсборо. Епископ -- младший брат отца сэр Флориана -- был в то время человек лет пятидесяти, очень деятельный и очень популярный -- и стоявший в свете высоко, даже между епископами. Он намекнул своей племяннице, что ей следовало бы в предстоящий час испытания не расставаться с родными ее мужа, и наконец уговорил ее поселиться в епископском доме в Бобсборо, когда кончится это событие. Лэди Юстэс переехала в епископский дом и в надлежащий срок у ней родился сын. Джон Юстэс, сделавшийся теперь дядей наследника, приехал и, с откровенным добродушием объявил, что посвятит себя маленькой главе фамилии. Он был сделан опекуном и управление огромными фамильными поместьями должно быть в его руках. Лиззи не читала ему стихов и он ее не любил, не любил ее и епископ, а дамы в семействе епископа терпеть ее не могли и думали, что семейство декана -- декан в Бобсборо был дядя Лиззи -- не очень любил Лиззи с-тех-пор как она возвысилась в свете и не нуждалась более в их помощи. Но все-таки они были обязаны исполнять свой долг в отношении ее, как вдовы покойного и настоящего баронета. И они не находили большой причины жаловаться на поведение Лиззи в то время. В деле фамильного бриллиантового ожерелья -- которое конечно не следовало возить в Неаполь и о котором ювелир сказал поверенному, а поверенный Джону Юстэсу, что конечно оно теперь не может считаться собственностью вдовы -- епископ очень советывал ничего не говорить пока. Ошибку эту, если только тут есть ошибка, можно поправить во всякое время. И ничего в то раннее время не было сказано о великолепном юстэсовском ожерелье, которое впоследствии сделалось так знаменито.
   Почему Лиззи все Юстэсы вообще так не любили, объяснить трудно. Пока она жила в епископском доме, она была очень скромна -- может быть, даже жеманна. Может быть, им не нравилось решительное намерение, выраженное ею, прекратить все сношения с ее теткой, лэди Линлитго -- потому что они знали, что лэди Линлитго все-таки была другом Лиззи Грейсток. Есть люди, которые могут быть благоразумны в известных границах, но за чертою этих границ делают большие сумасбродства. Лэди Юстэс покорилась родственникам епископа на этот период своего нездоровья, но не могла умолчать о своих будущих намерениях. Она также время от времени делала мистрис Юстэс и даже ее дочери любопытный, тревожный вопрос о своем имении.
   -- Ей смерть хочется взять в руки свои деньги, сказала мистрис Юстэс епископу.
   -- Она в этом только похожа на всех людей вообще, сказал епископ.
   -- Будь она откровенна, я простила бы ей это, сказала мистрис Юстэс.
   Никтоиз них не любил ее -- и она не любила их.
   Она оставалась в епископском доме шесть месяцев и в конце этого времени отправилась в свое шотландское поместье. Мистрис Юстэс очень советывала ей пригласить с собою ее тетку, лэди Линлитго, но Лиззи очень твердо отказалась от этого. Она выносила лэди Линлитго в тот год, который прошел между смертью ее отца и ее замужства; теперь она начинала надеяться, что будет иметь возможность наслаждаться благами, приобретенными ею, а присутствие вдовствующей графини "карги" конечно не принадлежало к числу этих благ. В чем должны были состоять ее наслаждения, она еще не составила себе определенного заключения. Она любила бриллианты. Она любила возбуждать восторг. Она любила иметь возможность обращаться надменно с окружающими. Она любила хорошо покушать. Но были и другие вещи очень для нее драгоценные. Она любила музыку -- хотя можно было сомневаться, будет ли она играть или даже слушать игру одна. Она любила читать, особенно стихи -- хотя даже в этом она была фальшива и жеманна, просматривала мельком, притворялась, будто читала, врала и выставляла на вид свое знание литературы, чтобы заслужить похвалы без всякого для себя труда. Она мечтала о любви и находила наслаждение строить воздушные замки, населяя их друзьями и любовниками, которых она делала счастливыми с самой чистосердечной благосклонностью. Она имела теоретическия понятия о жизни очень не дурные -- но на практике она достигла своей цели и спешила воспользоваться свободой, чтобы наслаждаться ими.
   В епископском дворце очень тревожились относительно будущей жизни лэди Юстэс. Если б не младенец-наследник, разумеется, родные не имели бы никакого права вмешиваться; но права этого младенца были так серьезны и важны, что не вмешиваться было почти невозможно. Мать, однако, выказывала маленькие признаки, что она не намерена покоряться вмешательству, и причины собственно никакой не было, почему ей не быть свободной как воздух. Но неужели она действительно намеревалась отправиться одна в замок Портрэ -- то есть, только с малюткой и няньками? Это кончилось тем, что с нею поехала ее старшая кузина, Элеопора Грейсток, которая была старше ее десятью годами. Не было женщины добрее Элеоноры Грейсток -- не было существа добродушнее и ласковее. После многих рассуждений в доме декана и в епископском дворце -- между этими духовными домами существовала большая дружба -- было сделано предложение и дан совет. Элеонора приняла мученичество с условием, что если совет будет принят, она должна остаться в замке Портрэ три месяца. После продолжительных рассуждений между лэди Юстэс и женою епископа предложение было принято и обе дамы отправились в Шотландию.
   В эти три месяца вдова все выжидала время. О своих будущих планах жизни она не говорила ни слова своей компаньонке. О своем-ребенке она говорила очень мало. Она разговаривала о книгах -- выбирая такие книги, каких ее кузина не читала -- и пересыпала свой разговор итальянскими выражениями, потому что ее кузина не знала этого языка. Вдова держала экипаж и они вместе выезжали. Настоящих дружеских отношений не было. Лиззи выжидала время и чрез три месяца мисс Грейсток с радостью, но и по необходимости, вернулась в Бобсоро.
   -- Я не сделала никакой пользы, сказала она матери: -- а мне самой было очень неудобно.
   -- Душа моя, сказала ей мать:-- мы спасли три месяца из двухгодовой опасности. Когда пройдут два года после смерти сэр Флориана, она опять выйдет замуж.
   Когда об этом говорили, Лиззи вдовела почти год и осторожно выжидала. Она написала несколько глупых писем своему поверенному о деньгах и имении, говорила разные глупые вещи -- например, Элеоноре Грейсток она сказала, что имение Портрэ было ее собственностью и будто она могла делать с ним что хотела. Деньги, отказанные ей мужем, в это время были уже ей выплачены и она отдала их на текущий счет банкиру. Доход с шотландского поместья -- 4000 в год -- бесспорно принадлежал ей пожизненно. Фамильное бриллиантовое ожерелье было в ее руках и она не отвечала на приписку в письме поверенного, в котором ей давался совет относительно этого ожерелья.
   В конце второго года, когда она достигла двадцатидвухлетнего возраста и конца второго года своего вдовства, она все еще была лэди Юстэс, опровергнув таким образом предсказание, сделанное женою декана. Настала весна и у ней был в Лондоне свой собственный дом. Она открыто разошлась с лэди Линлитго. Она не принимала, хотя открыто и не отвергала всякия братския предложения Джона Юстэса. Она не приняла вторичного приглашения, и для себя, и для сына в епископский дворец. Она положительно объявляла о своем намерении оставить у себя бриллианты. Она говорила, что ее покойный муж эти бриллианты ей подарил. Так как они ценились в 10,000 ф. с. и действительно были бриллианты фамильные, все, прикосновенные к этому делу, чувствовали, что оно очень важно. Она находилась в тягостном неведении, которое сделалось серьезно от ее одинокого положения. Она научилась писать чеки, но о делах не имела никакого правильного понятия. Она умела только тратить деньги, копить их или выгодно помещать. Хотя она была умна, хитра и жадна, она не имела никакого понятия о том, что могут или чего не могут сделать ее деньги, и не было у ней ни одного верного человека, который мог бы сказать ей это. У ней был молодой кузен адвокат -- сын декана, которого она может быть любила несколько более всех других своих родственников -- но она не принимала советов даже от своего друга адвоката. Она не хотела вести свои дела с старым фамильным поверенным Юстэсов -- тем самым, который теперь формально требовал возвращения бриллиантов -- но выбрала себе других поверенных. Господа Маубрэ и Монус были такого мнения, что так-как бриллианты подарены ей мужем без всяких условий о возвращении, то никто не мог требовать их обратно. О том, каким образом бриллианты были отданы ей, никто не знал более того, что говорила она сама.
   Но когда она завелась своим домом в Лондоне -- скромным домиком в улице Маунт, близ парка -- равно чрез два года после смерти ее мужа, у ней был большой круг знакомых. Юстэсы, Грейстоки и даже Линлитго не совсем отвернулись от нее. Правда, графиня выражалась очень ядовито, на что она имела причины, но ведь графиня была известна своею ядовитостью. Декан и его семья все еще заботились о том, чтоб уговорить Лиззи жить скромно, и хотя они боялись многого, но думали, что для открытых жалоб причины не было. Юстэсы были снисходительны и всегда надеялись лучшего.
   -- К черту ожерелье! сказал Джон Юстэс, и к несчастью епископ слышал, как он это говорил.
   -- Джон, сказал прелат:-- что ни случилось бы с этой безделушкой, вы могли бы выразить ваше мнение более разумным языком.
   -- Я прошу извинения у вашего преосвященства, сказал Джон:-- я только хотел сказать, что нам не следует тревожиться из-за каких-нибудь каменьев.
   Но фамильный поверенный, Кэмпердаун, совсем не так смотрел на это. Все вообще думали, что молодая вдова открыла свою кампанию гораздо благоразумнее, чем можно было ожидать.
   Теперь, так-как много было сказано о характере, состоянии и особенных обстоятельствах Лиззи Грейсток, которая сделалась лэди Юстэс новобрачной и лэди Юстэс вдовой, и матерью все в-течение одного года, то следует описать ее наружность и привычки, каковы были они в тот период, с которого наш рассказ будет иметь начало. Во-первых, надо сказать, что она была очень хорошенькая -- гораздо лучше чем в то время, когда она очаровала сэр Флориана. Она была не высока, но казалась выше чем на самом деле, потому что фигура ее была чрезвычайно симметрична. Ее ноги и руки могли быть взяты за образец скульптором. Стан ее был гибкий, легкий, стройный, тонкий. Если в нем был какой-нибудь недостаток -- то этот недостаток состоял в слишком большом движении. Были люди, говорившие, что она почти походила на змею в своих быстрых изгибах и почти в слишком свободных движениях тела, потому что она была очень жива и выражала свои мысли движениями членов. Она непременно сделала бы себе карьеру как актриса, если б судьба заставила ее зарабатывать себе пропитание таким образом. И голос ее шел бы к сцене. Он был силен, когда она вызывала его силу, но в тоже время гибок и способен выказывать большое чувство. Она могла довести его до шепота, от которого сердце ваше растаяло бы от нежности, как растаяло сердце сэр Флориана, когда она сидела возле него и читала стихи; а потом она могла возвышать его до тона негодования и гнева, как лэди Макбет, когда муж осмеливался упрекать ее. И слух ее был совершенно верен, когда она модулировала эти тоны. Она знала -- должно быть, по инстинкту, потому что ее сведения в подобных вещах были ничтожны -- как употреблять свой голос, так чтоб нежность и гнев не были выражены некстати. Некоторые стихи она могла читать -- стихи не очень хорошие сами по себе -- так-что привела бы вас в восторг, и смотрела на вас таким образом в это время, что вы не посмели бы ни отвести глаз, ни отвечать на ее взгляд. Сэр Флориан не умел сделать ни того, ни другого и поэтому схватил ее в свои объятия. Лицо ее было овально -- несколько длиннее овального -- с весьма легким румянцем, а может быть и вовсе без него. Между тем оттенки ее физиономии постоянно изменялись, переходя от самой мягкой и прозрачной белизны к самым богатым, мягким теням смуглого цвета. Только когда она выказывала гнев -- она была почти неспособна к настоящему гневу -- удавалось ей вызвать тонкую струю румянца из ее сердца, чтоб показать, что в ее жилах течет кровь. Волосы ее почти черные -- но в сущности гораздо нежнее и блестящее чем бывают настоящие черные волоса -- она носила тугой косой вокруг ее великолепного лба, с одним длинным локоном с каждой стороны плеч. Форма ее головы была так хороша, что она могла осмеливаться не носить шиньона или каких бы то ни было принадлежностей из парикмахерской. Поэтому она очень колко отзывалась о головном уборе других женщин. Подбородок ее был в совершенстве округлен, не очень длинен -- как бывает у многих подобных лиц, в которых такая длина совершенно портит симметрию физиономии. Но в нем недоставало ямочки и, следовательно, женской нежности. Рот ее может быть был слишком мал или по крайней мере губы слишком тонки. В губах был недостаток того выражения горячей правдивости, которая часто выражается на полных губах. Зубы ее были без малейшего недостатка, ровные, маленькие, белые и деликатные; но может быть они показывались слишком часто. Нос ее был маленький, но многим казался лучшею чертою в ее лице, так изящна была его форма, так красноречиво и грациозно легкое дрожание прозрачных ноздрей. Глаза, в которых по ее мнению заключался весь блеск ее красоты, были светлоголубые, блестящие, как лазуревая вода. Глаза эти были длинные, большие -- по очень опасные. Для тех, кто умел читать в лице, в них ясно была написана опасность. Бедный сэр Флориан читать в лице не умел. Но очарование ее лица заключалось не в глазах. Это чувствовали даже те, которые бегло не могли читать книги. Они были слишком выразительны, слишком громко требовали внимания и в них недоставало нежности. Как мало есть женщин, как может быть мало есть мужчин, знающих, что самые нежные, самые мягкие, самые кроткие, самые правдивые глаза, какие могут быть у женщин, всегда бывают зеленого цвета! Глаза Лиззи не были нежны -- не были они и правдивы. Но над ними были проведены самые чудные тонкия брови, по какие природа когда-либо рисовала на лице женщин.
   Мы сказали, что она была умна. Мы должны прибавить, что она действительно училась много. Она говорила по-французски, понимала по-итальянски, читала по-немецки. Она хорошо играла на арфе и порядочно на фортепиано. Она пела по крайней мере со вкусом и не фальшиво. О вещах, которым она научилась посредством чтения, она знала много, потому что действительно трудилась прилежно. Она знала много стихов наизусть и могла говорить их. Она не забывала ничего, прислушивалась ко всему, понимала быстро и желала блистать не только как красавица, но и как умница. В то время были люди, находившие ее самой умной, самой красивой женщиной в Англии. Из всех независимых молодых женщин она, может быть, была самая богатая.
   

Глава III.
ЛЮСИ МОРИС.

   Хотя первые две главы этой новой истории были посвящены описанию наружности лэди Юстэс, историк просит своих читателей не думать, чтоб богатая аристократка Беки Шэрп {Лицо в романе Тэккерея "Ярмарка тщеславия". Прим. перев.} была удостоена звания героини на последующих страницах. Будет ли какая-либо героиня, историк не берет на себя утверждать; но если героиня будет, то во всяком случае не лэди Юстэс. Бедная Лиззи Грейсток!-- как ее еще называли люди вдвое ее старее и знавшие ее смелым, капризным, избалованным ребенком при жизни отца. Она так много действовала, употребляла столько усилий, наделала столько страданий другим и сама столько страдала во время всех тех сцен, по какие мы будем рассказывать, что историю эту нельзя рассказать, недав ей того видного места, которое было ей отведено в последних двух главах.
   Летописец не смеет выставить героиней и Люси Морис. Настоящая героиня, если будет можно прилично драпировать ее и вложить в ее роль надлежащие героическия слова, выступит к нам гораздо позднее в этом рассказе, когда писатель приучит себя к напыщенным словам и доведет себя до такого душевного состояния, которое требуется для благородных действий и благородных разговоров. Пока да будет всем известно, что бедная Люси Морис была гувернанткой в доме старой лэди Фон, когда наша прелестная молодая вдова поселилась в улице Маунт.
   Лэди Юстэс и Люси Морис давно знали друг друга -- они даже росли вместе детьми -- между Грейстоками и Морисами была когда-то старинная фамильная дружба. Когда была жива жена адмирала, Люси, восьми или девятилетняя девочка, гостила у нее. Она часто гостила в доме декана. Когда лэди Юстэс переехала в епископский дворец в Бобсборо, для того чтобы наследник Юстэса родился под благоприятной кровлей, Люси Морис находилась у Грейстоков. Люси, которая была годом моложе Лиззи, была в то время сиротой уже четыре года. Она тоже осталась без всякого состояния, но ее не ожидала такая блистательная будущность, как та, которую Лиззи устроила для себя. У ней не было графини-тетки, которая могла бы взять ее в свой лондонский дом. Декан, жена и дочери декана были ее лучшими друзьями, но это были не такие друзья, от которых она могла зависеть. Между ними кровного родства не было. Восемнадцати лет поступила она в гувернантки. Старая лэди Фон услыхала об ее добродетелях -- лэди Фон, у которой было семь незамужних дочерей от тринадцати до двадцатисемилетнего возраста включительно, а Люси Морис была нанята учить по-английски, по-французски, по-немецки и немножко музыки двух младших мисс Фон.
   Во время пребывания в доме декана, когда родился наследник Юстэсов, Люси выносила нечто в-роде искуса для классной дома Фон. Предложение лэди Фон находили очень выгодным для нее. Лэди Фон считалась чудом Добродетели, Доброжелательства и Настойчивости. Каждое хорошее качество ее было так заметно, что заслуживает быть написанным большою буквою. Но добродетели ее были такого высокого свойства, что в них не было малейшей слабости -- что их нельзя было преодолеть, нельзя исказить сумасбродствами или преувеличением. Когда она услыхала о достоинствах мисс Морис от жены декана, а потом, после подробных расспросов, узнала качества молодой девицы, она выразила желание взять Люси к себе в дом на особых условиях. Она должна уметь учить музыки в некоторой степени.
   -- Стало быть, все кончено, сказала Люси декану с хорошенькой улыбкой -- той улыбкой, которая заставляла всех старых и пожилых мужчин влюбляться в нее.
   -- Совсем не кончено, сказал декан: -- вам остается четыре месяца. Наш органист не хуже любого хорошего учителя в Англии. Вы девушка с способностями, он будет давать вам уроки.
   Люси отправилась в Бобсборо и потом была взята лэди Фон.
   Пока она жила в доме декана, дружба между нею и Лиззи возобновилась. Правда, это была дружба почти с одной стороны, потому что Люси, которая была проницательна и бессознательно способна читать ту книгу, о которой мы говорили в предыдущей главе, стала несколько бояться богатой вдовы. А когда Лиззи говорила с нею о прежних днях их детства, цитировала стихи и говорила о вещах романических -- на что она имела наклонность -- Люси чувствовала, что металл звучит фальшиво. Потом у Лиззи была скверная привычка бранить всех своих друзей за-глаза. Люси неприятно было слышать, как Лиззи бранила Грейстоков, и говорила это.
   -- Все это прекрасно, дурочка, шутливо ответит Лиззи: -- но ведь сами знаете, какие они все ослы!
   Люси вовсе не думала, что Грейстоки ослы, и сильно придерживалась мнения, что один из них так был далек от осла, как только могло быть далеко какое-либо человеческое существо, известное ей. Это был Фрэнк Грейсток, адвокат. О Фрэнке Грейстоке должно быть дано особенное, но -- будем надеяться -- очень короткое описание впоследствии. Пока достаточно будет объявить, что во время коротких праздников Пасхи, которые он проводил в доме своего отца в Бобсборо, он нашел Люси Морис самой приятной собеседницей.
   Вспомни ее положение, сказала деканша своему сыну.
   -- Ее положение! Какое же ее положение, матушка?
   -- Ты знаешь, что я хочу сказать, Фрэнк. Она премилая девушка и настоящая лэди. Но с гувернанткой, если не желаешь на ней жениться, ты должен быть осторожнее, чем со всякой другой девушкой, потому что ты можешь наделать ей большого вреда.
   -- Я вовсе этого не вижу.
   -- Если лэди Фон узнает, чтоу нее есть обожатель, она не пустит ее к себе в дом.
   -- Стало быть, лэди Фон идиотка. Если девушка достойна обожания, то разумеется у ней будут обожатели. Кто может этому помешать?
   -- Ты не знаешь, о чем я говорю, Фрэнк.
   -- Да -- знаю. Не думаю, чтоб я мог жениться на Люси Морис. Во всяком случае, матушка, я никогда не скажу ни слова, которое могло бы возбудить к ней надежду -- если надежда может быть...
   -- Разумеется, надежда может быть.
   -- Я этого не знаю. Но я никогда не скажу ей подобного слова -- если не решу, что имею возможность жениться на ней.
   -- О Фрэнк, это невозможно! сказала деканша.
   Мистрис Грейсток была очень добрая женщина, но у нее были стремления устроить как можно выгоднее своих детей, или по крайней мере этого сына, и она думала, что было бы очень хорошо, если б Фрэнк женился на богатой наследнице. Это было однако давно, около двух лет тому назад, и многое устроилось после того как Люси гостила в доме декада. Она сделалась старым и привычным членом семейства лэди Фон. Младшей Фон не было еще пятнадцати и условие было, что Люси останется у Фонов еще на неопределенное время. Старшая дочь лэди Фон, мистрис Гитауэ, имела свою собственную семью; она была замужем уже десять или двенадцать лет, и весьма вероятно, что Люси могла перейти к ней. Лэди Фон вполне ценила свой клад и всегда добросовестно старалась сделать Люси счастливою. Но она думала, что гувернантка не должна желать замужства, по крайней мере до известного периода жизни. Если гувернантка будет влюбляться, то она не может исполнять своих обязанностей. Конечно, быть не гувернанткой, а молодой девушкой, освобожденной от затруднительной необходимости зарабатывать себе хлеб, свободной иметь обожателя и мужа, было бы гораздо приятнее. Точно так гораздо приятнее родиться с десятью тысячами годового дохода, чем желать дохода в пятьсот фунтов. Лэди Фон могла говорить очень благоразумно на эту тему целый час сряду и всегда соглашалась, что следовало очень ценить гувернантку, которая знала свое место и исполняла свою обязанность. Она очень любила Люси Морис и обращалась с зависящей от нее девушкой с дружелюбным вниманием -- но она не одобряла посещений Фрэнка Грейстока. Люси, покраснев до ушей, объявила однажды, что она не желала принимать своих гостей в доме лэди Фон, но друзей своих выбирать зависит от нее самой.
   -- Любезная мисс Морис, сказала лэди Фон: -- мы так хорошо понимаем друг друга, вы такая хорошая, что наверно всегда будете поступать как следует.
   Лэди Фон жила в Ричмонде целый год, в большом старинном доме, с большим старинным садом, называемом замок Фон. После того, как она сказала эти слова Люси, Фрэнк Грейсток несколько месяцев не был в замке Фон; может быть, ее сиятельство сказала также несколько слов и ему. Но лэди Юстэс на своей хорошенькой паре серых пони иногда приезжала в Ричмонд повидаться с своим "милым старым другом" Люси, и посещения ей дозволялись. Лэди Фон сказала своим дочерям, что она не видит в лэди Юстэс ничего дурного. Ей казалось даже, что лэди Юстэс ей несколько нравится. Но ведь лэди Фон ненавидела лэди Линлитго, как только две старухи могут ненавидеть одна другую -- и она не слыхала истории о бриллиантовом ожерелье.
   Люси Морис конечно была клад -- клад, хотя не героиня. Она была кроткое, общежительное, чистосердечное существо, присутствие которого в доме чувствовалось всеми, как присутствие солнечного луча. Она никогда не была смела, никогда не бывала застенчива. Она была всегда готова к дружелюбным сношениям, никогда не выставляя себя вперед. Не было ни мужчины, ни женщины, которым разговор ее не казался бы замечательно приятным -- и она могла разговаривать таким образом с каждым ребенком. Она была деятельная, заботливая, веселая, энергичная девушка, умевшая взяться за всякое дело. Она составила каталог для библиотеки -- которую собрал покойный лорд Фон с особенным предпочтением к христианской теологии третьяго и четвертого столетия. Она набросала план нового цветника -- хотя лэди Фон думала, что она сделала это сама. Она была неоцененна во время продолжительной болезни Клары Фон. Она знала каждое правило в крокете и умела играть в пикет. Когда девушки затеяли играть в шарады, они должны были признаться, что все зависело от Люси Морис. Это были добродушные, некрасивые, непривлекательные девушки, говорившие Люси в глаза, что она легко может сделать все, за что возьмется. Лэди Фон искренно любила ее. Лорд Фон, старший сын, молодой человек лет тридцати-пяти, пэр парламента и помощник государственного секретаря-очень благоразумный и очень прилежный человек -- которого мать и сестры очень боялись, часто советовался с Люси и не скрывал своей дружбы к ней. Мать знала хорошо своего старшего сына и не боялась ничего дурного с этой стороны. Лорд Фон потерпел разочарование в любви, но утешал себя учеными книгами и преодолевал свою страсть постоянными посещениями министерства ост-индских дел. Женщина, которую он любил, была богата, а лорд Фон беден, но тем не менее он преодолел свою страсть. Нечего было опасаться, чтоб его чувства к гувернантке сделались слишком горячи; -- невероятно было и то, чтоб мисс Морис подвергалась опасности в-отношении к нему. В семействе все знали, что лорд Фон должен жениться на богатой.
   Люси Морис действительно была кладом. Не было лица более приятного для того, чтоб искать сочувствия в радости и в горе. В глазах ее был блеск почти магнитический, посредством которого она достигала той общности в интересах, которой она желала -- хотя бы только на минуту. Лорд Фон был напыщен, вял, туп и осторожен, но даже он тотчас поддался этому. Лэди Фон тоже была очень осторожна, но она давно призналась себе, что не может без огорчения думать о разлуке. Разумеется, Люси надо будет передать семейству Гитауэ, мать которого жила на Варвикском сквере, а отец был председателем палаты апеляций по гражданским делам. Гитауэ были единственные внуки, которыми судьба благословила лэди Фон, и разумеется Люси должна перейти к Гитауэ.
   Она была маленькое созданьице и ее нельзя было назвать, как лэди Юстэс, красавицей. Очарование ее лица состояло в особенном водянистом блеске глаз -- в углах которых всегда как-будто проглядывала бриллиантовая слеза, когда речь шла о чем-нибудь способном возбудить волнение. Светлокаштановые волосы Люси были мягки, гладки и красивы. Волосы эти были очень хорошие, но особенности никакой не имели. Рот ее был несколько велик, но исполнен разнообразного выражения. Лоб ее был низок и широк, с выдающимися висками, и она имела привычку крепко прижимать к ним свои маленькие, распростертые пальчики, когда слушала вас. Никто лучше ее не умел слушать, потому что она всегда вставляла слово другое для того, чтоб вам помочь -- самое лучшее слово, какое только можно было сказать, а потом опять старалась не проронить ни одного вашего слова. Есть такие слушатели, которые показывают, что они слушают только по обязанности -- а не потому, что это их интересует. Люси Морис была не такова. Она присвоивала себе предмет вашего разговора, каков бы он ни был. Тогда был в ходу вопрос, следовало ли саабу Майгобскому заплатить двадцать миллионов рупий и посадить его на трон или заключить его в тюрьму на всю жизнь. Британское общество нельзя было заставить заинтересоваться саабом, но Люси положительно овладела этим предметом и почти поставила лорда Фона в затруднительное положение, уговаривая его восстать против своего начальника и заступиться за оскорбленного принца.
   Что еще можно сказать о ее лице или вообще наружности такого, что могло бы заинтересовать читателя? Когда она улыбалась, на щеках ее показывалась премиленькая ямочка. Когда она смеялась, маленький носик, который был не так хорошо обрисован, как бы следовало, почти изменял форму и гордо вздергивался кверху. Руки ее были очень-тонки и длинны, так же как и ноги -- которые вовсе не были такими обраcцами, как у ее приятельницы лэди Юстэс. Люси была маленькое, худощавое, живое, грациозное существо, которое вам невозможно было видеть, не пожелав иметь его возле себя. Она была самым бескорыстным созданием, но имела очень определенное понятие о своей личности. Она твердо решилась не оставаться ничтожным существом между своими ближними -- не относительно того, чтоб выйти за лорда или богача, или относительно того, чтоб считать себя красавицей или умницей, но не ничтожным существом относительно полезной цели в жизни. Она была самым смиренным существом на свете, потому что не выставляла себя вперед и не пряталась без нужды назад, а между-тем для нее самой никто не был выше ее. То, что у ней было принадлежало ей -- и старое серое шелковое платье, купленное на деньги, заработанные ею, и ум, данный ей природой. Титул лорда Фона был его собственностью, звание лэди Фон принадлежало ей. Люси не желала чужой собственности, но она была намерена не уступить своей. О настоящих выгодах или невыгодах -- имела ли она одни или страдала от других -- она не думала вовсе. Недостатком ее было неимение женского тщеславия. Но ни один мужчина, ни одна женщина на свете не имели более горячего желания убедить, добиться доверия, сочувствия и содействия -- не для личных выгод, но потому что, добившись этого, она достигала цели, какова бы она ни была.
   О ней можно сказать еще одно. Она отдала свое сердце навсегда -- как созналась самой себе -- Фрэнку Грейстоку. Она призналась самой себе в этом, призналась также и в том, что ничего из этого не выйдет. Фрэнк становился человеком замечательным, но не имел денег. Менее чем кто бы то ни было мог он позволить себе жениться на гувернантке. Кроме того, он никогда не говорил ни слова, чтоб навести ее на мысль, что он любит ее. Он был у ней раза два в замке Фон -- почему ему было не навестить ее? Так как семейства их были дружны столько лет, кто мог пожаловаться на это? Лэди Фон не жаловалась, но сказала несколько слов. Слово, сказанное кстати, какую пользу может принести? Люси не очень обращала внимание на слова, сказанные ей, но когда она размышляла, что мистеру Грейстоку тоже было сказано несколько слов -- а то почему же он никогда не приезжал?-- это ей не понравилось.
   Сама она смотрела на свою страсть, как здоровый человек смотрит на потерю руки или ноги. Это большой вред, потеря, искалечивающая всю жизнь -- несчастье, достойное сожаления. Но с потерею ноги потеряно не все. Человек с деревянной ногой может и ковыляя действовать, может наслаждаться самыми сильными удовольствиями человечества. У него остаются глаза, уши и разум. Сердце его не разобьется от потери этой ноги. Так было и с Люси Морис. Она все-таки действовала, и очень деятельно. У ней остались глаза, уши и разум.
   Глядя на свое положение, она говорила себе, что счастливая любовь не может быть ее долею в жизни. Она думала, что лэди Фон права. Гувернантка должна решиться обойтись без обожания. Люси отдала свое сердце, а между-тем она обойдется без обожателя. В один пасмурный, мрачный день, когда Люси, думала обо всем этом, лорд Фон вдруг сунул ей в руки непомерно-длинный, напечатанный документ, относительно сааба, и Люси немедленно принялась за работу. Читая этот документ, Люси не могла удержаться, чтоб не подумать, как чудесно Фрэнк Грейсток заступился бы за индийского принца, если б ему поручили защищать его в суде.
   Настала весна, с маем и с лондонскими бабочками, в то время, когда начинается наша история, и Фрэнк Грейсток уже полгода не был в замке Фон. Однажды лэди Юстэс приехала с своими пони, с своим лакеем и с новой компаньонкой, мисс Мэкнёльти. Пока лэди Фон гостеприимно принимала мисс Мэкнёльти, Лиззи ушла в угол с своей старой милой приятельницей Люси Морис. Приятно было видеть, как такая богатая и светская женщина, как лэди Юстэс, показывала столько дружбы гувернантке.
   -- Давно видели вы Фрэнка? сказала лэди Юстэс, говоря о своем кузене-адвокате.
   -- Не очень давно, сказала Люси с самой веселой улыбкой.
   -- Неужели он окажется фальшивым рыцарем? спросила лэди Юстэс самым тихим шепотом.
   -- Я не знаю, предан ли рыцарству мистер Грейсток, сказала Люси: -- разве только он не прочь, чтоб его партия сделала его сэр-Фрэнсисом {В подлиннике игра слов: knight значит рыцарь и knight -- звание, дающее право на титул: "сэр".}.
   -- Вздор, душа моя; будто я не знаю! Верно лэди Фон эта старая кошка -- сунулась не в свое дело.
   -- Она совсем не старая кошка, Лиззи. И я не хочу слышать, чтоб ее называли таким образом. Если вы так думаете, вам не следовало приезжать сюда. Она не совалась не в свое дело, то есть она не сделала ничего такого, чего не следовало ей делать.
   -- Ну уж верно совалась, сказала лэди Юстэс, вставая и проходя чрез комнату с самой нежной улыбкой к старой кошке.
   

Глава IV.
ФРЭНК ГРЕЙСТОК.

   Фрэнк Грейсток, адвокат был, старший сын бобсбороского декана. У декана было много дочерей -- не так, много, как у лэди Фон, потому что у него было только три -- а он вовсе не был богатым человеком. Если у декана нет своего собственного состояния, или если ему не посчастливится вынуть счастливый билет в лотерее на деканские места, он не может быть богат. В Бобсборо декан имел большой, раскинутый, живописный, неудобный дом и тысячу пятьсот фунтов годового дохода. Относительно собственного состояния можно с достоверностью сказать, что у Грейстока никогда его не было. Это была фамилия, в которой мужчины непременно должны быть деканами и адмиралами, а женщины непременно иметь хороших мужей. Жили они хорошо и знались с богатыми людьми. Но денег у них никогда не было. Юстэсы всегда имели деньги и епископ бобсбороский был богать. Декан совсем не походил на своего брата адмирала, который никогда никому ничего не платил. Декан платил, но был немножко медлителен в своих платежах и денег у него никогда не было. При таких обстоятельствах Фрэнку Грейстоку необходимо было начать рано зарабатывать себе хлеб.
   Однако он выбрал профессию, которая сначала не часто бывает прибыльна. Он выбрал адвокатуру и ездил по делам в тот округ, в котором находился кафедральный город Бобсборо. Бобсборо почти городом назваться не может и судьи удостоивали его посещением не каждый год, а чрез год. Фрэнк начал довольно хорошо, получил небольшую работу в Лондоне и зарабатывал почти достатотно для того, чтоб иметь возможность бывать и не в округах того графства, в которых находился кафедральный город. Но он начал жизнь таким же безупречным образом, каким славились Грейстоки. Портные и книгопродавцы верили ему и думали, что получат свои деньги, и всякий настойчивый поставщик получал их. Он не поднимал черного флага безденежья и не провозглашал своего намерения обижать мелочных торговцев, как сделал его дядя адмирал. Но он сделался известен как молодой человек, у которого денег было мало. Все это происходило за три или четыре года до того, как он встретился с Люси Морис у декана. Ему было тогда двадцать-восемь лет и он уже четыре года был адвокатом. Ему минуло тридцать лет, как старуха лэди Фон намекнула ему, что ему лучше не бывать более в замке Фон.
   Но дела его очень изменились в последнее время. После того, как он был у своего отца, он вдруг возвысился в своей профессии. Корпорация лондонского Сити предъявила иск на английский банк за неправильное присвоение земли; как ни значителен был этот иск по всем своим интересам, мы не будем здесь говорить о нем, а скажем только, что это дело доставило много денег адвокатам. Кое-что перепало в карман Фрэнка Грейстока; но он приобрел из этого дела кое-что поболее и получше чем деньги. Адвокаты приписывали ему, что английский банк был спасен от необходимости перестраивать все свои монетные кладовые, и Фрэнк составил себе репутацию. В следующем году жители Бобсборо не знали, где найти талантливого молодого консерватора-кандидата, и Фрэнк Грейсток был приглашен в кандидаты. Не думали, чтоб он имел много возможности на успех и декан был против этого. Но Фрэнку нравились почет и слава этого состязания; нравились они и матери Фрэнка. Фрэнк Грейсток был выбран депутатом, и в то время, когда ему был запрещен въезд в замок Фон, он около года был уже в парламенте.
   -- Разумеется, это мешает заниматься своим делом, сказал он отцу: -- но за то и доставляет дело. Человек, имеющий дело в парламенте и показывающий, что он намерен работать, всегда будет иметь дела вдоволь.
   Так Фрэнк объяснял своему отцу. Может быть, не со всеми так бывает. Деканша разумеется была в восторге от успеха сына; в восторге были и девушки. Женщинам приятно чувствовать, что молодые люди, находящиеся с ними в родстве, делают кое что в свете, так-что их слава отражается и на них. Приятно было говорить о Фрэнке как о депутате от города Бобсборо. Братья не очень интересуются успехом брата, но сестра всегда симпатизирует. Если Фрэнк женится на богатой, то он всего может достигнуть. Милая старушка была почти уверена, что он непременно будет сидеть на шерстяном мешке. Но для того, чтоб он мог сидеть спокойно, ему было необходимо не жениться на бедной. В доме декана боялись Люси Морис.
   -- Мысль жениться на деньгах, как ты выражаешься, сказал Фрэнк своей второй сестре Маргарете: -- самая противная мысль.
   -- Так же легко полюбить девушку с состоянием, как и ту, у которой нет ничего, сказала Маргарета.
   -- Нет -- не так легко; девушек с деньгами мало, а девушек без денег много; не думаю, чтоб ты примечала силу этого аргумента.
   Маргарета была поставлена втупик и ушла.
   -- Право, Фрэнк, я думаю, что лэди Фон права, сказала мать.
   -- А мне кажется, что она неправа. Если что-нибудь в этом есть, вмешательство лэди Фон не уничтожит этого. Неужели вы думаете, что я позволю лэди Фон предписывать мне, какую я должен выбрать себе жену?
   -- Привычка видеться с нею может сделать что-нибудь, друг мой. Никто не любит Люси Морис более меня. Мы все ее любим. Но, милый Фрэнк, хорошо ли будет для тебя жениться на ней?
   Фрэнк Грейсток помолчал с минуту, а потом ответил на вопрос матери:
   -- Я не уверен еще, хорошо, будет или нет. Но я думаю, что если у меня достанет смелости жениться теперь и положиться во всем на будущее, и уговорить Люси сделаться моей женой, я сделал бы хорошее дело. Я сомневаюсь однако, хватит ли у меня мужества.
   Все это растревожило жену декана.
   Читатель, прочитавший до сих пор, может быть, подумает, что Фрэнк Грейсток был влюблен в Люси, как Люси была влюблена в него. Но этого не было. Это абсолютный, известный, признанный факт, что женщины влюбляются чаще и скорее мужчин. Теория любви этого не допускает, так-как объясняться должен мужчина, а женщина должна молчать. Предполагается также, что женщина должна держать свое сердце свободным от любви, пока она не будет в состоянии принять эту тяжесть на свое сердце с уверенностью, что она сделается для нее радостью и утешением. Но такие предположения, хотя может быть они хороши для поддержания нравственности, не всегда оказываются справедливыми. Обдумать внимательно и решать быстро в подобном случае больше подходит к складу женской души, чем мужской. Для мужчины этот вопрос часто решает случай. Он решается сделать предложение женщине, или делает предложение не решаясь заранее, потому что только, она близко от него. Фрэнк Грейсток насмехался над вмешательством лэди Фон в такое важное дело как любовь, а между тем, если б его охотно принимали в замке Фон, он непременно признался бы в любви Люси Морис. Его неохотно принимали, напротив, он был изгнан, и вследствие этого изгнания, он не остановился ни на каком намерении относительно Люси, и решительно не знал, необходима она для него или нет. Но Люси Морис все это знала.
   Сверх того мужчины часто не умеют анализировать эти вещи и не составляют себе определенного понятия о своих чувствах и намерениях. Мы слышим, что мужчина поступает дурно с девушкой, между тем как поведение, в котором он оказался виновен, происходило просто от необдуманности. Он нашел себе приятную собеседницу и подчинился этому удовольствию безотчетно. Какая-то неопределенная мысль промелькнула в голове его, что свет ошибочно предполагает, будто подобная дружба не может существовать без брака или без вопроса о браке. А это просто дружба. Между тем, если этот друг скажет ему, что она намерена выйти замуж за другого, он вытерпит все мучения ревности и вообразит, что с ним поступлено ужасно дурно. Иметь такого друга -- друга-женщину, на которой он не может или не хочет жениться -- не сделает ему никакого вреда. Для него это просто составляет наслаждение, придает прелесть его жизни, предмет, известный ему одному и о котором нельзя говорить с другими, источник гордости и внутреннего восторга. Ему радостно об этом думать, когда он просыпается; это составляет его утешение в его маленьких неприятностях. Это прогоняет усталость жизни и составляет праздник в его будничной работе. Для нее это смерть -- но он этого не знает.
   Фрэнк Грейсток думал, что он поступит неблагоразумно, женившись теперь на Люси Морис, а между тем он чувствовал, что лэди Фон злая старуха, потому что просила его не бывать пока в замке Фон.
   -- Разумеется, вы меня поймете, мистер Грейсток, сказала она, имея намерение быть вежливой: -- когда мисс Морис оставит нас -- если только она нас оставит -- я буду очень рада видеть вас здесь.
   -- Какой черт понесет меня в замок Фон, если Люси там не будет! сказал он себе -- не заблагорассудив оценить вежливость лэди Фон.
   Фрэнку Грейстоку было в это время около тридцати лет. Он был хорош собой, но не красавец, худощавый, среднего роста, с проницательными серыми глазами, с лицом гладко выбритым, за исключением гладких бакенбард, с густыми темными волосами, уже начинавшими подергиваться сединой. По наружности он совсем не походил на своего покойного друга, сэр Флориана Юстэса. Он был находчив, остроумен, самонадеян и не очень дорожил наружными приличиями. Он желал исполнять свою обязанность к другим, но еще более желал, чтоб другие исполняли свою обязанность к нему. Он желал иметь в свете успех и думал, что счастье достигается успехом. Он был создан для той профессии, которую выбрал для себя. Отец его, полагаясь на свои связи в духовном ведомстве, и на то обстоятельство, что он находился в самых дружеских отношениях с епископом, желал, чтоб сын его поступил в духовное звание, но Фрэнк знал, и себя, и свои способности так хорошо, что не мог последовать совету сьоего отца. Он захотел быть адвокатом и в тридцать лет находился уже в парламенте.
   Он был выбран депутатом от Бобсборо консервативной партией. Выбравшие его, вероятно, не знали его политических мнений -- вероятно не знали даже, есть ли у него по какие-нибудь мнения на этот счет. Отец его был настоящий старый тори старинной школы, находивший, что все идет к худшему, но живший счастливо, не смотря на свои опасения. Декан был один из тех старосветских политиков -- мы встречаемся с ними каждый день и это вообще приятные люди -- приходящие в восторг от политики той стороны, к которой они принадлежат, не имея в нее особенной веры. Если к ним пристать, они почти сознаются, что их мнимые убеждения более ничего как предрассудки. Но ни за что на свете не отступятся они от них. Когда двое, трое таковых встретятся, они как франмасоны соединены приятной связью, отделяющей их от внешнего мира. Они чувствуют промеж себя, что все делаемое дурно -- даже если б это делалось их собственной партией. Дурно было заступаться за Карла I, дурно терпеть Кромвеля, дурно прогонять Иакова, дурно переносить Вильгельма. Гановерский дом дурен, отнятие прерогатив дурно. Биль о реформе был очень дурен. Захват епископских имений был дурен. Эманципация римских католиков хуже всего. Уничтожение законов о пшенице, церковной подати, присяге, все было дурно. Вмешательство в университетския постановления было прискорбно. Поступок с ирландской церковью просто дьявольский. Пересмотр школ был чрезвычайно вреден для английского воспитания. Били о воспитании и ирландских землях были дурны. Каждый сделанный шаг был дурен. А между тем, для них нет страны лучше старой Англии для житья и вовсе не сделалась она неудобнее от сделанных в ней перемен. Люди наклонны ворчать на каждую милость, оказываемую им, а вместе с тем и наслаждаться каждой милостью. Они тоже знают свои преимущества и по-своему понимают свое положение. Это живописно и нравится им. Всегда считать себя правыми, а между тем всегда находиться на проигрывающей стороне; всегда будто бы разоряться, всегда терпеть преследовния от сумасбродного духа республиканцев демагогов -- а между тем никогда ничего не терять, ни положения, ни общественного уважения, довольно приятно. Громадная, живая, ежедневно увеличивающаяся обида, не делающая осязаемого вреда, это самое счастливое достояние, какое только может иметь человек. В Англии таких людей куча и лично они составляют истинную соль нации. Тот, кто сказал, что все консерваторы глупы, не знал их. Может быть, есть глупые консерваторы, но и радикалы тоже найдутся очень глупые. Образованный, начитанный консерватор, уверенный в том, что все хорошее постепенно доводится до конца голосом народа, вообще самый приятный человек. Но он буддист, имеющий религиозное верование, совершенно мрачное и таинственное для наружного мира. Те, которые наблюдают за поступками передового буддиста, не знают, верит ли он сам в своего скрытого бога, но примечают, что он достоин уважения, самодоволен и человек замечательный. Разумеется, из общества таких людей следует искать кандидатов консервативной партии; но, увы! трудно вперить в юные умы старое верование с-тех-пор как новые теории жизни так созрели!
   Когда консервативная партия пригласила Фрэнка Грейстока в депутаты от Бобсборо, он не допустил, чтоб его политическия мнения помешали его повышению. Может быть адвокат подчиняется влиянию личных убеждений в политике менее всякого другого человека, посвящающего себя публичным делам. В этом замечании нет никакого намерения набросить тень на юридическую профессию. Трудолюбивый, талантливый, полезный человек, трудившийся всю жизнь, находит, что его собственные успехи требуют от него, чтоб он сделался политиком. Адвокат может достигнуть самых высоких успехов в своем деле только посредством политической борьбы. Как развитой и светский человек, знакомый с тем обстоятельством, что каждый вопрос имеет две стороны и что часто столько же можно сказать за одну сторону, сколько и за другую, он делается не очень горячим политическим партизаном. Таким образом он видит, что и тут и там есть выход, и обида, в том и другом случае, для него не велика. Для Фрэнка Грейстока это было очень легко. Отступником он не был. Иногда он нападал на ультра-торизм своего отца и выговаривал матери и сестрам, когда они называли Гладстона Аполлиопом, а Ло честили извергом рода человеческого. Но ему легко было вообразить себя консерватором и консерватором и он занял он место в парламенте без всякого тревожного чувства.
   Первые четыре месяца первой сессии он речей не говорил -- но он был полезен. Он заседал в нескольких комитетах, хотя как адвокат мог бы уклониться, и употребил все силы, чтобы разузнать обычаи парламента. Но он уже начал находить, что время, которое посвящал парламенту, он отнимал от своей профессии. Деньги ему были очень нужны. Тогда к нему явилась новая мысль.
   Джон Юстэс и Грейсток были очень дружны -- так дружны, как когда-то были дружны сэр Флориан и Грейсток.
   -- Я скажу вам, чего я желал бы, Грейсток, сказал ему однажды Юстэс, когда они стояли без дела в передней парламента, потому что Джон Юстэс также был в парламенте.
   -- Я все готов сделать для вас, друг мой.
   -- Это безделица, сказал Юстэс:-- женитесь на моей кузине, вдове моего брата.
   -- Ей-Богу -- я желал бы иметь на это возможность!
   -- Я не вижу почему вам не иметь. Она непременно выйдет замуж, и в ее лета так и следует. Ей еще нет двадцати-трех лет. Мы можем доверить вам, и ребенка, и все. Теперь же у нас с нею много хлопот.
   -- Но, мой милый...
   -- Я знаю, что она любит вас. Вы обедали у ней прошлое воскресенье.
   -- И Фон обедал там. Вот кто женится на Лиззи -- лорд Фон. Вот увидите, что он женится на ней. Он очень ухаживал за ней прошлый вечер и заинтересовал ее.
   -- Она никогда не будет лэди Фон, сказал Джон Юстэс:-- и сказать по правде, мне не хотелось бы иметь дело с лордом Фоном. С ним будет несносно иметь дело, а я не могу совсем отказаться от ее дел. Она имеет пожизненно пять тысяч фунтов годового дохода и право, кажется, в ней нет ничего особенно дурного.
   -- Особенно дурно! Мне напротив кажется, что я никогда не видел такой красивой женщины, сказал Грейсток.
   -- Да; -- но я говорю и о ее поведении. Она как-то странно себя держит, и Кэмпердаун, наш поверенный, намерен "обобрать ее", но это только потому что она не понимает, как ей следует поступать и как не следует. Вы могли бы научить ее.
   -- Я вовсе не желаю ссориться с Кэмпердауном, сказал адвокат смеясь.
   -- Вы с ним порешили бы дело в пять минут, а меня избавили бы от бесконечных хлопот, сказал Юстэс.
   -- Фон женится на ней:-- помяните мое слово, сказал Грейсток, возвращаясь в залу парламента.
   Драматурги пользуются прекрасным преимуществом ставить в начале своих драм список действующих лиц -- а в старину драматурги имели обыкновение обыкновенно предупреждать нас, кто в кого влюблен и кто кому приходится сродни. В таком рассказе как этот, такой способ не принят -- и потому бедный расскащик был принужден употребить первые четыре главы только на то, чтоб представить читателю своих действующих лиц. Он сожалеет, что это представление вышло так длинно, и теперь тотчас приступит к самому рассказу.
   

Глава V.
ОЖЕРЕЛЬЕ ЮСТЭСОВ.

   Джон Юстэс, деверь лэди Юстэс, сказал своему приятелю Грейстоку, родственнику лэди, что Кэмпердаун, адвокат, намерен "обобрать" ее. Хотя Джон Юстэс употребил несколько сильное и пошлое выражение, но мы все-таки должны сказать, что Джон Юстэс прав. Мистер Кэмпердаун имел серьезное намерение добиться возвращения бриллиантов. Кэмпердаун был человек лет шестидесяти; он был поверенным отца сэр Флориана, а отец его был поверенным деда сэр Флориана. Его отношения к имению и фамилии Юстэсов давали ему право поступать с Юстэсами с большою свободой. Поэтому когда Джон Юстэс ссылался на то, что наследник во время своего продолжительного несовершеннолетия, получит полную возможность накупить еще больше бриллиантов и, что ради спокойствия, следовало дозволить этот грабеж, Кэмпердаун позволил себе сказать:
   -- Черт меня дери, если я это допущу!
   -- Я право не знаю, что вы можете сделать, сказал Джон Юстэс.
   -- Я настрочу прошение в суд, сказал старый поверенный.-- Боже великий! как вы, опекун, можете примириться с этим воровством? Бриллианты эти представляют стоимость в пятьсот фунтов годового дохода, а она пользуется этим только потому, что заблагорассудила их захватить!
   -- Верно Флориан мог их подарить. Но всяком случае он мог их продать.
   -- Я этого не знаю, сказал Кэмпердаун.-- Я этого еще не разузнавал, но мне кажется, что это ожерелье фамильное наследство. Во всяком случае оно представляет стоимость собственности, которую следует и можно передать только законным порядком. Это самое явное воровство, какое только случалось видеть мне в жизни, и воровство прескверное. У ней не было ни фартинга, а она получила право на пожизненное владение Айрширским поместьем. Она рассказывает всем и каждому, что она может продать его завтра, если захочет. Нет Джон -- Кэмпердаун знал Юстэса мальчиком, он вырос на его глазах и старик еще не приучился бросить имя, которым называл его с детства:-- мы не должны этого позволять. Как вам это покажется, ведь она потребовала у меня суммы на содержание ребенка -- а этому крошке нет еще и двух лет?
   Кэмпердауну не нравились все обстоятельства, сопровождавшие женитьбу сэр Флориана и он подвергся неудовольствию сэр Флориана за то, что выразил свое мнение. Он старался растолковать, что так как невеста не приносит приданого, то и не имеет права на такое вдовье наследство, каким сэр Флориан решился наградить ее. Но сэр Флориан упорно поставил на своем -- и относительно обеспечения, и в брачном контракте, и в завещании. Уже после смерти сэр Флориана страшное дело о бриллиантах пришло в голову Кэмпердауну. Ювелиры, у которых хранились драгоценные вещи после смерти покойной лэди Юстэс, сообщили об этом Кэмпердауну тотчас по возвращении молодой вдовы из Неаполя. Сэр Флориан взял от ювелира не все, но самые ценные вещи, тотчас по возвращении в Лондон из путешествия по Шотландии после свадьбы. Ювелиры знали очень хорошо, которого числа было взято от них ожерелье.
   Первая попытка Кэмпердауна была сделана в самом вежливом и даже в лестном письме, в котором он предлагал лэди Юстэс, что выгоднее было бы для всех сторон, если б фамильные драгоценности хранились вместе. Лиззи, читая это письмо, улыбнулась и сказала себе, что она не видит, каким образом ее выгоды выиграют при этом. Она не отвечала на письмо Кэмпердауна. Чрез несколико месяцев после этого, когда родился наследник, в то время, когда лэди Юстэс проезжала чрез Лондон на пути из Бобсборо в Портрэ, было устроено свидание между нею и Кэмпердауном. Она старалась посредством всех возвожных уловок избегнуть этого свидания, но ее принудили. Ей почти дали понять, что если она не согласится на это свидание, то ее лишат возможности получать доход с имения Портрэ. Господа Маубрэ и Мопус советовали ей покориться.
   -- Мой муж подарил мне ожерелье, а его хотят от меня отнять, сказала она Мопусу.
   -- Не отдавайте, ответил Мопус.-- Если вы найдете нужным, попросите мистера Кэмпердауна обратиться к нам; мы ему ответим.
   Во время этого свидания, Кэмпердаун взял на себя труд объяснить очень ясно и несколько раз, что доход с имения Портрэ принадлежал лэди Юстэс только пожизненно. После ее смерти доход этот присоединится ко всему остальному юстэсовскому состоянию. Это было повторено лэди Юстэс в присутствии Джона Юстэса, но она не сделала на это никакого замечания.
   -- Вы понимаете смысл брачного контракта, лэди Юстэс? сказал Кэмпердаун.
   -- Мне кажется, я понимаю все, ответила она.
   Потом, в конце свидания, он сделал вопрос о бриллиатах. Лэди Юстэс сначала не отвечала.
   -- Их лучше бы отослать обратно к Гарнетам, сказал Кэмпердаун.
   -- Я не знаю, есть ли у меня что-нибудь такое, что я должна к ним отсылать, ответила она, и ускользнула прежде чем Кэмпердаун успел направить на нее новую атаку.
   -- Я лучше справлюсь с ней письменно, чем лично, сказал он Джону Юстэсу.
   Такие деловые люди как Кэмпердаун действуют медленно, и только четыре месяца спустя написал он письмо от своего имени к лэди Юстэс, объясняя ей, все вежливо, что он обязан заботиться о том, чтобы вещи, принадлежащие фамилии Юстэс, находились в надежных руках, и что ценное бриллиантовое ожерелье, составлявшее фамильное наследство и неоспоримо принадлежащее наследнику, по слухам, находилось у ней в руках.. Так как подобные вещи особенно подвержены потерям, не потрудится ли она передать это ожерелье на сохранение господам Гарнет. На это письмо Лиззи не отвечала; не ответила она и на второе письмо, обращавшее ее внимание на первое. Когда Джон Юстэс сказал Грейстоку, что Кэмпердаун намерен "обобрать" лэди Юстэс, фирмой было написано уже следующее письмо -- но до того времени Лиззи на него не отвечала:

"62, Новый Сквер, Линкольн-ин, мая 5, 186--.

"Милостивая государыня,

   "Мы обязаны, как поверенные по делам имения вашего покойного мужа сэр Флориана Юстэса и в виду интересов вашего сына, его наследника, просить возвращения ценного ожерелья, которое по слухам находится у вашего сиятельства. Наш старший партнер, мистер Кэмпердаун, не раз писал к вашему сиятельству об этом, но не удостоился получить ответ. Нет никакого сомнения, что если б это ожерелье ошибочно предполагалось в ваших руках, то вы уведомили бы нас об этом. Бриллианты эти были взяты от господ Барнетов, ювелиров, сэр Флорианом вскоре после его женитьбы и, без всякого сомнения, были отданы вам на сохранение. Это фамильное наследство, которое не должно находиться в ваших руках, как вдовы покойного баронета, и оно представляет такую ценную вещь, которую никак нельзя отделить от фамильной собственности без законных на то прав, как какую-либо ничтожную вещь, служащую для пользы или украшения. Эти бриллианты ценятся более чем в 10,000 ф. с.
   "Мы к сожалению принуждены, не получив ответа на три письма мистера Кэмпердауна старшего, объяснить вам, что если вы оставите без внимания это письмо, то мы будем принуждены, исполняя нашу обязанность, принять законные меры для возвращения фамильной собственности.
   "Имеем честь быть, милостивая государыня, покорнейшие
"слуги вашего сиятельства

"КЭМПЕРДАУН И СЫН."

   "Лэди Юстэс."
   И проч. и проч.
   Чрез несколько дней после того, как письмо это было отправлено, старик Кэмпердаун прочел из копировальной книги конторы это письмо Джону Юстэсу.
   -- Я не вижу, как вы их получите, сказал Юстэс.
   -- Мы заставим ее показать, что они достались ей законным образом. Она не может этого сделать.
   -- А что если она их продала?
   -- Мы их отыщем. Десять тысяч фунтов стерлингов, любезный Джон! Господи помилуй! это великолепное приданое для дочери -- прекрасное обеспечение для младшего сына. И ей позволить украсть его, как другие вдовы крадут фарфоровые чашки и серебряные ложки! Это вещи обыкновенные, но о таком воровстве я отроду не слыхивал.
   -- Это будет очень неприятно, сказал Юстэс.
   -- Потом она везде твердит, что имение Портрэ ее собственность. Она дурная женщина. Я это прежде знал. Разумеется, у нас будут хлопоты.
   Тут Юстэс объяснил поверенному, что лучше всего выдать вдову замуж за какого-нибудь порядочного человека. Она непременно выйдет замуж рано или поздно -- так сказал Джон Юстэс -- а "с порядочным, приличным" человеком будет легче справиться, чем с нею.
   -- Он должен быть неприличнейшим из неприличных, если мы с ним не справимся, сказал Кэмпердаун.
   Но Юстэс не назвал Фрэнка Грейстока, адвоката, как будущего приличного мужа.
   Когда Лиззи получила письмо -- а получила она его на другой день ее визита в замок Фон, о чем мы уже упоминали -- она не читала этого письма дня два. Она распечатала его, не зная почерка писаря, но прочла только первую строку и подпись. Дня два занималась она обыкновенными делами и развлечениями, как-будто не получала такого письма, но думала о нем все время. Бриллианты находились в ее руках; она заставила своего старого приятеля Бенджамина оценить их. Бенджамин намекнул, что такие ценные камни опасно держать в обыкновенном лондонском доме; но Лиззи чувствовала, что если Бенджамин захватит их в свои руки, то может быть и не возвратит. Кэмпердаун и Гарнет, может быть, сговорились с Бенджамином. Что она будет делать, если Бенджамин скажет ей, что по каким-нибудь законным причинам он должен был отдать бриллианты Кэмпердауну? Она намекнула Бенджамину, что может быть продала бы их, если бы ей предложили хорошую цену. Бенджамин, который знал ее коротко, намекнул, что может быть встретится маленькое фамильное затруднение.
   -- О! ни малейшего, сказала Лиззи:-- но, кажется, я с ними не расстанусь.
   Тут она заказала Бенджамину крепкий сундучок, который был к ней доставлен. Крепкий сундучок, который был так тяжел, что она едва могла поднять его сама, находился теперь в ее лондонской спальне.
   Утром на третий день она прочла письмо. Мисс Мэкнёльти гостила у ней, но лэди Юстэс ни слова не сказала ей о письме. Она прочла его в своей спальне, а потом села подумать о нем. Сэр Флориан, отдавая ей бриллианты, чтоб она надела их на обед, который давался для них, когда они проезжали чрез Лондон, сказал ей, что это бриллианты фамильные.
   -- Оправа была сделана для моей матери, сказал он:-- но это уже старо. Когда мы вернемся домой, они будут переделаны.
   Тут он прибавил какую-то супружескую шуточку о будущей невестке, которая будет их носить. Лэди Юстэс не знала наверно, может ли она заключить из этих слов мужа, что он отдал бриллианты в полную ее собственность. Она во второй раз говорила с Мопусом, и Мопус спросил ее, есть ли какой-нибудь фамильный акт об этих бриллиантах. Она не слыхала об этом акте, и мистер Кэмпердаун о нем не упоминал. Она читала письмо раз двенадцать, а потом, поженски решила, что безопаснее всего не отвечать.
   А между тем она была уверена, что из этого выйдет что-нибудь неприятное. Кэмпердаун был не таковский, чтоб поднять такой вопрос и оставить его без последствий. Законные меры! Что значат законные меры и что эти меры могут сделать ей? Может ли Кэмпердаун засадить ее в тюрьму, или отнять у ней имение Портрэ? Она могла присягнуть, что муж отдал ей бриллианты, и могла придумать по какие хотела слова, будто бы сопровождавшие этот подарок. С ними никого тогда не было. Она чувствовала, что она решительно и страшно несведуща не только в законах, но и в обычаях, принятых в подобных делах. Господа Маубрэ, Мопус и Бенджамин были союзники, к которым она должна была обратиться для руководства; но она знала, что Маубрэ и Мопус, Гартер и Бенджамин люди ненадежные, между тем как Кэмпердаун и сын и господа Гарнет тверды как скала и пользуются таким же уважением, как английский банк. Обстоятельства -- несчастные обстоятельства -- заставили ее обратиться к Гартеру и Бенджамину, Маубрэ и Мопусу, между тем как ей было бы так приятно чувствовать, что влиятельные честные люди на ее стороне! Она с таким удовольствием говорила бы с своими друзьями о Кэмпердауне и Гарнетах! Но спокойствие, безопаснось и даже уважение могли быть куплены слишком дорого. Десять тысяч фунтов! В состоянии ли она отдать такую сумму?.. Она уже удостоверилась, что достать эти деньги будет очень трудно. Кагда она намекнула Бенджамину, что ему следовало бы купить эти бриллианты, достойный ювелир вовсе не обрадовался этому предложение. Какая польза ей в ожерелье вечно запертом в железном сундуке, который, почему она знает, агенты Кэмпердауна могли унести во время ее отсутствия? Не лучше ли войти в соглашение и отдать? Но по какие предложат ей условия?
   Будь у ней хоть один друг, с которым она могла бы посоветоваться; друг, с которым она могла бы посоветоваться действительно по-дружески!-- не просто достойный уважения человек, щедрый, великодушный, который посоветовал бы ей непременно возвратить бриллианты. Дядя ее декан, кузен ее Фрэнк, старая лэди Фон непременно подадут ей такой совет. Некоторые люди ужасно великодушны, когда дело идет об интересах их друзей. Что если она спросит лорда Фона?
   Мысль о втором супружестве конечно приходила в голову лэди Юстэс и в этой мысли, конечно, ничего не было дурного. Эта себялюбивая, жадная женщина, которая не могла решиться отдать украденную вещь, которую она захватила в свои руки, поддалась великой идее -- отдать себя и все свое состояние человеку, который внушил бы ей великую страсть. Флориана Юстэса она не любила. Она сидела возле него, смотрела на его красивое лицо и читала ему стихи -- только за его богатство и потому, что для нее было необходимо пристроить себя хорошо. Он был очень хороший человек -- великодушный, чистосердечный, с рыцарскими чувствами, раздражительный, но не блестящего ума джентльмэн, и она никогда не была в него влюблена. Теперь она желала так влюбиться, чтоб могла пожертвовать всем для своей любви. Пока такой любви еще не было в ее сердце. Она не видала никого, кто тронул бы ее сердце таким образом. Но она сознавала романическую сторону любви и была влюблена в идею возможности влюбиться.
   "Ах", говаривала она себе в минуты уединения: "будь у меня свой корсар, как я поджидала бы ладью моего возлюбленного, сидя на берегу морском!"
   Она была уверена, что может любить таким образом.
   Но было бы также очень хорошо сделаться женою пэра -- чтоб иметь возможность неоспоримо быть одною из знатных лондонских дам. Как вдова баронета, с большим доходом, она была уже почти знатной дамой; но она очень метко подмечала, что положение ее не совсем твердо. Семейства епископа и декана не совсем полагались на нее. Кэмпердауны и Гарнеты нисколько ей не доверяли. Мопусы и Бенджамины были с ней гораздо фамильярнее, чем с настоящей знатной дамой. У нее доставало проницательности примечать все это. Выбрать ей лорда Фона или корсара? В лорде Фоне хуже всего было то, что сам-то он был не великий человек. Конечно, он может сделать свою жену пэресой, но он был беден, имел кучу сестер, скучен как ученая книга и кроме его пэрского титула, ничто не говорило в его пользу. Если б она могла найти пэра неженатого, с проблесками корсара! А пока что же она будет делать с бриллиантами?
   В это время у ней гостила мисс Мэкнёльти, дальняя родственница старой лэди Линлитго, не имевшая ровно никаких средств к существованию, но хорошего происхождения, порядочно воспитанная, средних лет девушка, каких много найдется в Лондоне. Жить на счет своих друзей, каковы бы они ни были, было единственным способом к существованию, доступным ей. Такую зависимую жизнь она не выбирала и не отвергала, но покорилась ей по необходимости -- она должна была выбрать или такую жизнь, или богадельню. Мысль о возможности зарабатывать себе хлеб иначе, как ухаживать за богатыми друзьями, никогда не приходила ей в голову. Она не могла делать ничего -- она умела только одеваться, как прилично порядочной женщине, самым дешевым способом и стараться угождать. В настоящую минуту, положение ее было очень ненадежно. Она поссорилась с лэди Линлитго и, вследствие этой ссоры, была принята своей старой приятельницей Лиззи -- может быть, вернее было бы сказать: старой неприятельницей. Но Лиззи не обещала ей постоянного пребывания в своем доме и бедная мисс Мэкнёльти знала, что постоянное пребывание у лэди Юстэс не может назваться благополучием. Мисс Мэкнёльти была женщина честная.
   Они сидели вместе в один майский день в маленькой гостиной дома в улице Маунт. Они отобедали рано и теперь пили чай, намереваясь ехать в оперу. Было шесть часов и еще очень светло, но толстая цветная занавесь единственного окна была опущена и двери притворены; комната имела вечерний вид. Ожерелье целый день так тяжело лежало на сердце Лиззи, что она не могла направить свои мысли на тот воздушный замок, в котором корсар должен был царствовать самодержавно, но не один.
   -- Милая моя, сказала она -- она всегда так называла мисс Мэкнёльти:-- вы знаете тот сундучок, который я заказала у ювелиров?
   -- Вы говорите о несгараемом сундуке?
   -- Ну, да; только это не несгараемый сундук. Несгораемый сундук огромная вещь. А этот сундучок сделан нарочно для тех бриллиантов, которые сэр Флориан подарил мне.
   -- Я так и думала.
   -- Желала бы я знать, безопасен ли этот сундучок?
   -- Будь я на вашем месте, лэди Юстэс, я не держала бы их в доме, я держала бы их там, куда их отдавал сэр Флориан. Что если кто-нибудь вдруг придет да убьет вас?
   -- Я вовсе этого не боюсь, сказала Лиззи.
   -- А я боялась бы. Что вы сделаете с бриллиантами, когда поедете в Шотландию?
   -- Я уже брала их туда с собою; я знаю, что это не безопасно. Желала бы я знать, куда мне их девать.
   -- Есть люди, которые берут на сбережение такие вещи, сказала мисс Мэкёльти.
   Тут Лиззи помолчала с минуту. Она умирала от желания посоветоваться и поговорить откровенно.
   -- Я никому не могу их поверить, сказала она: -- может быть, из-за них будет процес.
   -- Как процес?
   -- Я не могу объяснить всего, но я очень беспокоюсь. От меня хотят эти бриллианты отобрать; но мне подарил их муж и в память его я этого не сделаю. Когда он надел их мне на шею, он сказал, что это мои собственные бриллианты -- это он сказал. Каким же образом женщина может отдать обратно такой подарок -- подарок от мужа -- который умер? А ценностью их я не дорожу. Но я этого не сделаю.
   Лэди Юстэс расплакалась и ей удалось несколько убедить мисс Мэкнёльти в справедливости своих слов.
   -- Если эти бриллианты принадлежат вам, то их не могут от вас отнять, сказала мисс Мэкнёльти.
   -- И не отнимут. Они узнают, что во мне еще осталась энергия.
   Тут она подумала, что корсар-обожатель защитит ее бриллианты, сбережет их от целой дюжины Кэмпердаунов. Но она сомневалась, способен ли лорд Фон на это. Тут дверь отворилась и доложили о лорде Фоне. Не в первый раз лорд Фон заезжал к вдове в такое время. Конечно, улица Маунт не по дороге из министерства ост-индийских дел в палату пэров, но в извозчичьей карете не долго завернуть туда. В небрежении по службе лорд Фон никогда не был виновен; но какой министр поставит в вину неутомимому чиновнику, если на пути от одной должности к другой он употребит полчаса на свои собственные дела или отдохновение?
   Лэди Юстэс была вся в слезах, когда о нем доложили, но в комнате было так темно, что следов слез нельзя было приметить. Воображение Лиззи клонилось в пользу корсара и носилось между бриллиантами и поэзией, и она мало заботилась в эту минуту о том звании, в которое мог возвести ее лорд Фон.
   -- Дело сааба нынешний вечер будет-обсуждаться в парламенте, сказал он в ответ на вопрос мисс Мэкнёльти.
   Потом он обернулся к лэди Юстэс.
   -- Ваш кузен, мистер Грейсток, сегодня поднимет этот вопрос в парламенте.
   -- А вы будете отвечать ему? невинно спросила мисс Мэкнёльти.
   -- О, нет! Но я буду там. Пэр, вы знаете, имеет право присутствовать в нижней палате.
   Тут лорд Фон довольно подробно объяснил обеим дамам сущность и положение британского парламента. Мисс Мэкнёльти испытывала невинное удовольствие, слушая как это ей объясняет лорд. Лэди Юстэс знала, что лорд Фон таким образом выражал женщине свою любовь и думала, что от него и это хорошо. Если она выйдет замуж во второй раз только для того, чтоб быть женою пэра, иметь уважаемого мужа и стать на хорошей ноге в обществе, то она так же охотно будет слушать о парламентских подробностях и о судьбе сааба, как и обо всем другом. Она знала очень хорошо, что наклонностей корсара нельзя было ожидать от лорда Фона.
   Лорд Фон опять вернулся к саабу, когда Фрэнк Грейсток вошел в комнату.
   -- Теперь у нас представители обеих палат, сказала лэди Юстэс, приветствуя вошедшего кузена.
   -- Вы намерены сегодня предложить вопрос о саабе? спросил с большим интересом лорд Фон, чувствуя, что если б ему досталась на долю эта обязанность, то он теперь же приготовлял бы свою маленькую речь.
   Но Фрэнк Грейсток пришел к своей кузине, не для того чтобы говорить о владениях Майгобского принца. Когда его приятель Юстэс предложил ему жениться на вдове, он поднял на смех эту мысль;-- а сам, тем не менее, много об этом думал. Он усиленно трудился, работал прилежно, составлял себе репутацию в парламенте, делая успехи -- так говорили все его друзья -- в адвокатской профессии. Это был молодой человек, подававший большие надежды, о нем много говорили -- но все-таки он был беден. Ему казалось, что между другими хорошими качествами, он не был наделен экономией. Он имел небольшие долги и, не смотря на то, что имел их, продолжал тратить все что зарабатывал. Для того чтобы подняться в свете, ему нужна была богатая жена. Искать девушку, которую он мог бы искренно любить и у которой, кроме красоты, было бы и состояние -- он не мог. Если б он говорил себе о любви, если б он должен был сознаться, что любви он может подчиниться, то он должен был сознаться, что Люси Морис владеет его сердцем. Он на столько знал себя, что это было ему известно -- но он знал также, что он не сказал ничего, что обязывало бы его идти по этому пути. Он мог предаваться тайному честолюбию, не боясь прослыть бесчестным. Поэтому он тоже стал навещать прекрасную вдову. Он знал, что ухаживать за нею придется не долго. Он мог завтра же сделать ей предложение -- или пожалуй сегодня -- без малейшей нерешимости. Она могла или принять его предложение или отказать ему; но, как он говорил себе, ни в том, ни в другом случае, никому не будет от этого вреда.
   Точно такая же мысль пробежала в голове Лиззи, когда она разговаривала с обоими молодыми людьми. Она знала, что ее кузен Фрэнк был беден, но думала, что может влюбиться в него. Он не совсем походил на корсара, но у него были корсарские наклонности. Он был смел, отважен, не щекотлив и талантлив, человек, имеющий возможность составить себе имя и которому женщина может решиться повиноваться. Если б она решилась выбрать мужа по сердцу, то не могло быть речи о выборе между Фрэнком и лордом Фоном. Она думала, что Фрэнк Грейсток съумеет удержать ожерелье, если он сам будет иметь в этом интерес, между тем как лорд Фон тотчас отдаст его Кэмпердауну.
   Лорду Фону хотелось подождать ухода кузена, но так-как у Грейстока было такое же намерение и так как он был энергичнее лорда Фона, то разумеется уехал лорд Фон. Он, может быть, помнил, что его ждет извозчик -- стоющий шесть пенсов каждую четверть часа -- а может быть ему хотелось показаться в палате лордов до ухода пэров. Мисс Мэкнёльти также вышла из комнаты и Фрэнк остался один с вдовой.
   -- Лиззи, сказал он: -- вам должно быть чувствуете себя одинокой.
   -- Да, я одинока.
   -- И вряд ли вы счастливы?
   -- Я совсем не могу назвать себя счастливой, Фрэнк. Есть обстоятельства, делающие меня очень несчастной -- особенно одно обстоятельство, которое я расскажу вам, если вы мне позволите.
   Фрэнк чуть-было не решился попросить ее дать ему позволение утешать ее во всех ее горестях, как вдруг в дверь послышался двойной стук.
   -- Знают, что меня нет дома ни для кого другого, сказала лэди Юстэс.
   Но Фрэнк Грейсток уже возвратил свое самообладание, когда мисс Мэкнёльти поспешно вошла в комнату и с ужасом объявила, что лэди Линлитго уже в приемной.
   

Глава VI.
ПОРУЧЕНИЕ, ПО КОТОРОМУ ПРИЕХАЛА ЛЭДИ ЛИНЛИТГО.

   -- Лэди Линлитго! сказал Фрэнк Грейсток, поднимая кверху обе руки.
   -- Да, право она, сказала мисс Мэкнёльти.-- Я не говорила с нею, но видела ее. Она велела кланяться, лэди Юстэс, и сказать вам, что она желает видеться с вами.
   Лэди Юстэс была так удивлена, что до сих пор не сказала ни слова. Ссора между нею и теткой была такого рода, что приезд старой графини в улицу Маунт казался невозможен. Конечно, Лиззи очень дурно поступила с теткой -- так дурно только как могла молодая женщина поступить с старухой. Она принимала от тетки и стол, и приют, и даже одевалась на ее счет и отказалась протянуть руку своей благодетельнице, как только получила возможность жить на свой собственный счет. А вот теперь лэди Линлитго в ее гостиной и посылает поклон племяннице!
   -- Я не хочу ее видеть, сказала Лиззи.
   -- Вам лучше видеться с нею, сказал Фрэнк.
   -- Я не могу видеться с нею, сказала Лиззи.-- Боже милостивый! милая моя -- зачем она приехала?
   -- Она говорит, что по делу очень важному, отвечала мисс Мэкнёльти.
   -- Разумеется вы должны видеться с нею сказал Фрэнк: -- позвольте мне уйти, а потом прикажите слуге тотчас проводить ее сюда. Не будьте малодушны, Лиззи; я заеду завтра разузнать в чем дело.
   -- Непременно заезжайте, сказала Лиззи.
   Фрэнк уехал, а Лиззи сделала как он ей сказал.
   -- Останьтесь здесь, Джулия, сказала она:-- чтобы находиться поблизости, если вы понадобитесь мне. Пусть она войдет в большую гостиную.
   Решительно дрожа при мысли о предстоящей неприятности, она села в большой гостиной. Все еще было замедление. Фрэнку Грейстоку было дано время уйти, не встретившись с лэди Линлитго в передней. Мисс Мэкнёльти передала приказание лэди Юстэс слуге, и тот же самый слуга отворил парадную дверь Фрэнку, прежде чем исполнил данное ему приказание. Лэди Линлитго, хотя очень бодрая, была стара. Движения ее были медленны, или может быть вернее будет сказать, величественны. Она принадлежала к числу тех старух, которые и на вид кажутся старухами -- которые на памяти молодых людей всегда были старухами -- но на них старость не производит разрушительного действия. Руки лэди Линлитго дрожали только от гнева, ноги ее спотыкались не без причины. В своем роде лэди Линлитго была очень энергичным существом. Страх, сострадание, милосердие, нежность любви были ей неизвестны. Воображения у ней не было. Она была суетна, жадна и часто даже жестока. Но намерения у ней были честные и правдивые, хотя часто эти намерения неудавались;-- о своих обязанностях в жизни она составила себе определенное понятие. Она себе не потакала. Она была тверда как дубовый столб -- но за то на нее можно было положиться. Никто ее не любил -- но многие отзывались о ней хорошо. С большой жертвой для своего спокойствия, она старалась исполнять свою обязанность к племяннице своей, Лиззи Грейсток, когда Лиззи осталась бездомной сиротой. Конечно, постель Лиззи, пока ее стлали в доме тетки, не была усыпана розами, но какова бы ни была эта постель, Лиззи занимала ее, пока имела в ней надобность. Лиззи принуждала себя выносить присутствие тетки; -- но как только удалось ей вырваться, она решилась совершенно отступиться от тетки. Теперь же тяжелые шаги тетки слышались на лестнице! Лиззи тоже была женщина храбрая в некотором отношении. Она была способна подвергнуться большой опасности для определенной цели. Но она была еще слишком молода для того, чтоб приобрести обладание тем настойчивым мужеством, которое составляло отличительное достояние лэди Линлитго.
   Когда графиня вошла в гостиную, Лиззи встала, но не отошла от своего кресла. Старуха была не высока -- но лицо у ней было, и длинно, и широко; подбородок и лоб четыреугольные, что заставляло ее казаться высокою. Нос у ней был длинный, не горбатый как клюв, а прямой и крепкий, с широким переносьем и багрового цвета; глаза зоркие и серые, рот широкий и над ним столько волос, что молодому человеку достало бы для усов. Подбородок был твердый, широкий и крепкий. Полосы еще каштановые, с легкой сединой. Старухе чрезвычайно идут седые волосы, но волосы лэди Линлитго не могли никогда сделаться совершенно седыми. Вообще наружность ее была не привлекательна, но внушала понятие о неподдельной, истинной силе. Вы видели в ней не клеенку, китовые усы, румяна и фальшивые волосы, в ней все было человеческое -- не совсем женское, уж конечно не ангельское, может быть, даже наоборот -- но человеческое тело, а не вата и заплатки.
   Лиззи, увидав тетку, приготовилась к битве. Какой мужчина или какая женщина не испытывали в жизни той минуты, от которой зависел выигрыш борьбы и в которую было необходимо собраться с мужеством? Увы! иногда борьба наступает, а мужества недостает. Лэди Юстэс была сама не своя, когда ее тетка вошла в комнату. "О, с миром или с войной приходишь ты?" сказала бы она, если б смела. Тетка послала ей поклон -- если только ее поручение передали верно, но какие дружеские поклоны могут быть между ними?
   Графиня тотчас приступила к делу, не делая намеков на неблагодарное поведение Лиззи.
   -- Лиззи, сказала она:-- я приехала к тебе по поручению мистера Кэмпердауна! Я сяду с твоего позволения
   -- О! конечно, тетушка Пенелопа... мистера Кэмпердауна!
   -- Да;-- мистера Кэмпердауна. Ты знаешь кто он. Он был у меня, как у ближайшей твоей родственницы. Я действительно самая близкая твоя родственница и поэтому приехала, хотя, говорю тебе, мне это не нравится.
   -- Однако, вы сделали это для собственного своего удовольствия, сказала Лиззи дерзким тоном, который хорошо быль знаком в прежнее время лэди Линлитго.
   -- Нет, мисс. Я приехала вовсе не для моего собственного удовольстия; я приехала ради чести нашей фамилии, если только можно ее спасти. Ты куда-то запрятала бриллианты твоего мужа и должна их возвратить.
   -- Бриллианты, принадлежавшие моему мужу, принадлежат и мне, с твердостью сказала Лиззи.
   -- Это бриллианты фамильные, наследственные -- старинная собственность Юстэсов, точно такая же как и их поместья. Сэр Флориан не мог дарить их и не захотел бы, если б мог. Такие вещи не дарятся таким образом. Это вздор и ты должна отдать их.
   -- Кто это говорит?
   -- Я это говорю.
   -- Это ничего не значит, тетушка Пенелопа.
   -- Ничего? Ты увидишь. Так говорит мистер Кэмпердаун. Все это скажут. Если ты не поостережешься, моя милая, ты попадешь в суд и услышишь, как это скажут присяжные. Вот до чего это дойдет. Какую пользу получишь ты из этого? Ты продать их не можешь, и носить не можешь, как вдова. Если выйдешь замуж, ты не захочешь бесславить своего мужа, выставляя напоказ Юстэсовские бриллианты. Но ведь ты никогда не понимала благородных чувств.
   -- Я все понимаю не хуже вас, тетушка Пенелопа, и вовсе не желаю получать от вас уроки.
   -- Отдашь ты бриллианты мистеру Кэмпердауну?
   -- Нет, -- не отдам.
   -- И ювелирам не отдашь?
   -- Нет, не отдам. Я намерена... оставить их у себя... для... моего сына.
   Тут послышалось рыдание, полились слезы и Лиззи поднесла к глазам носовой платок.
   -- Для твоего сына! Разве ювелиры не съумеют сберечь этих бриллиантов и для него, и для фамилии? Я не верю, чтоб ты очень заботилась о своем сыне.
   -- Тетушка Пенелопа, прошу вас остерегаться.
   -- Я буду говорить, что думаю, Лиззи. Ты не можешь испугать меня. Дело в том, что ты бесславишь фамилию твоего мужа, а так как ты моя племянница...
   -- Я никого не бесславлю. Это вы всех бесславите.
   -- Так-как ты моя племянница, я обещала приехать к тебе и сказать, что если ты не обещаешь отдать их чрез неделю, с тобою начнут процес за то, что ты украла их.
   Лэди Линлитго, произнося эту страшную угрозу, закивала головой племяннице, для того чтоб придать этим силу своим словам. Все вместе, слова, тон и движение, действительно были ужасны.
   -- Я их не украла. Мой муж сам подарил их мне.
   -- Ты не отвечала на письма мистера Кэмпердауна. Это одно осуждает тебя. После этого нечего об этом и говорить. Кэмпердаун фамильный поверенный Юстэсов, он пишет тебе письмо за письмом, а ты так же мало обращаешь на него внимание, как и на собаку!
   Старуха действительно употребляла очень сильные выражения. Тон, которым она произнесла последнее слово, пристыдил лэди Юстэс.
   -- Оставила ли бы ты его письма без ответа, если б не знала, что ты не права? Разумеется, ты сама знаешь, что ты не права.
   -- Нет я этого не знаю. Я не обязана отвечать на всякое письмо.
   -- Очень хорошо. Тебе придется сказать это в суде, потому что ты будешь отдана под суд. Говорю тебе, Лиззи Грейсток или Юстэс, или как бы тебя там ни звали, что это просто воровство. Верно ты хочешь продать эти бриллианты?
   -- Я этого не стерплю, тетушка Пенелопа! сказала Лиззи вставая.
   -- Должна стерпеть -- тебе придется терпеть и не то еще. Неужели ты полагаешь, что мистер Кэмпердаун заставил меня приехать сюда по пустякам? Если ты не хочешь, чтоб тебя публично назвали воровкой...
   -- Я этого не стерплю! вскрикнула Лиззи: -- с какой стати вы приезжаете сюда и говорите мне такие вещи? Это мой дом.
   -- Я скажу все, что хочу.
   -- Мисс Мэкнёльти, подите сюда.
   Лиззи отворила настеж дверь, сама не зная, как может ей помочь эта слабая союзница, но принужденная силою битвы искать помощи где-нибудь. Мисс Мэкнёльти, которая сидела у двери и не могла не слышать каждого слова, больше ничего не оставалось как выйти. Из всех человеческих существ лэди Линлитго казалась ей самой страшной, а между тем в некотором отношении она любила старуху. Мисс Мэкнёльти была ничтожна, труслива, раболепна, но она была не глупа и понимала розницу между истиной и ложью. Она вынесла страшные притеснения от лэди Линлитго, но знала, что гнев лэди Линлитго служит более надежным покровительством, чем мни мая дружба.
   -- Так вы здесь, здесь? сказала графиня.
   -- Да -- я здесь, лэди Линлитго.
   -- Верно подслушивали. Ну -- тем лучше. Вы знаете все хорошо и можете объяснить ей. Вы не глупы, хотя боитесь раскрыть рот.
   -- Джулия, сказала лэди Юстэс: -- потрудитесь велеть проводить тетушку до кареты. Я не могу вносить ее дерзостей и пойду наверх.
   Говоря это, она очень грациозно направилась в заднюю гостиную, откуда могла ускользнуть в свою спальню.
   Но тетка пустила в нее последнюю стрелу.
   -- Если ты не сделаешь, как тебе велят, Лиззи, ты непременно попадешь в тюрьму.
   Когда племянница не могла уже слышать ее слов, она обернулась к мисс Мэкнёльти:
   -- Вы верно слышали об этих бриллиантах, Мэкнёльти?
   -- Я знаю, что они у нее, лэди Линлитго.
   -- Она такое же имеет на них, право как и вы. Вы наверно боитесь ей сказать, чтоб она не выгнала вас; -- но ей следует об этом знать. Я исполнила мою обязанность. Не трудитесь посылать слугу. Я сама найду дорогу.
   Однако, позвонили в колокольчик и графиню проводили в карету с должным уважением.
   Обе дамы поехали в оперу и только по возвращении, когда собирались ложиться спать, они начали говорить об ожерелье и о посещении графини. Мисс Мэкнёльти разговора не начинала, а Лиззи умышленно откладывала его. Но ни на минуту не выходило это из мысли лэди Юстэс. Она не очень любила музыку, хотя уверяла и даже думала, будто любит. Но в этот вечер, если б она даже и была в другое время рабой св. Цецилии, она освободилась бы от рабства. Угрозы старухи вошли в самую кровь ее сердца. Ее так сильно напугали воровством, тюрьмой, присяжными и судьями, что она была почти оглушена. Неужели в-самом-деле ее обвинят в воровстве? Она была лэди Юстэс, а кто кроме лэди Юстэс мог владеть этими бриллиантами или иметь право их носить? Никто не мог сказать, что сэр Флориан не подарил их ей. Неужели ей поставят в преступление, что она не отвечала на письма мистера Кэмпердауна? Наверно она ничего не знала. Ее идеи о законах и судебных преследованиях были очень смутны. О том, что было хорошо, и о том, что было дурно, она имела ясное понятие. Она знала очень хорошо, что старалась украсть фамильные бриллианты Юстэсов, но она не знала, какую силу имеет закон, чтоб не допустить ее до этого воровства или наказать ее за намерение. Она знала хорошо, что это вещи не ее, но по ее мнению за нее говорило так много обстоятельств, что ей казалось жестокостью, если кто-нибудь будет стараться отнять у ней краденную вещь. Разве она не единственная лэди Юстэс, находящаяся в живых? Относительно угроз Кэмпердауна и лэди Линлитго, она чувствовала, что, справедливы эти угрозы или нет, а они будут пущены в ход против нее. Сердце ее сокрушится, если она откажется от своей добычи, а потом найдет, что Кэмпердаун ничего не мог бы с нею сделать, если б она попридержала их у себя. Но кто мог сказать ей правду? Она было на столько проницательна, чтоб понять, или по крайней мере на столько подозрительна, чтоб верить, что Мопусом руководит только желание взять с нее деньги.
   -- Душа моя, сказала она мисс Мэкнёльти, когда они шли спать после оперы: -- войдите ко мне в комнату на минуту. Вы слышали все, что говорила тетушка?
   -- Я не могла не слышать. Вы велели мне остаться, а дверь была полуотворена.
   -- Я хотела, чтоб вы слышали. Разумеется, она говорила самый нелепый вздор.
   -- Я этого не знаю.
   -- Когда она говорила о том, будто меня засадят в тюрьму за то, что я не отвечала на письма поверенного, это должно быть вздор.
   -- Должно быть так.
   -- Притом она такая свирепая ведьма -- просто старая карга. Разве это не правда, что она свирепая ведьма?
   Лиззи помолчала, ожидая ответа, желая, чтоб ее собеседница разделила ее неприязнь к тетке, но мисс Мэкнёльти не желала ничего говорить против своей бывшей, а может быть и будущей покровительницы.
   -- Неужели вы скажете, что не ненавидите ее? сказала Лиззи:-- если вы не ненавидите ее после всего того, что она сделала с вами, я буду вас презирать. Неужели вы не ненавидите ее?
   -- Я нахожу ее очень неприятной старухой, сказала мисс Мэкнёльти.
   -- О, вы бедное создание! Так это все, что вы осмеливаетесь сказать о ней?
   -- Я поневоле бедное создание, сказала мисс Мэкнёльти и на щеках ее выступили красные пятна.
   Лэди Юстэс поняла и смягчилась.
   -- Но вам нечего бояться сказать мне, что вы думаете, продолжала она.
   -- То есть о бриллиантах?
   -- Да, о бриллиантах.
   -- У вас довольно бриллиантов и без них. Я отдала бы их ради спокойствия и тишины.
   Таков был совет мисс Мэкнёльти.
   -- Нет; -- у меня недовольно -- или по крайней мере недостаточно. Мне пришлось прикупать множество вещей после смерти моего мужа. Со мною поступили очень жестоко. Меня заставили заплатить за всю мебель в Портрэ.
   Это было неправда, но вот как было дело: Лиззи, при покупке новых вещей для своего деревенского дома, хотела надавать векселей под залог юстэсовского имения.
   -- Мне недостает моего дохода. Я уж в долгах. Меня называют богатой женщиной, но когда приходится тратить, оказывается, что я далеко не богата. Для чего мне отдавать бриллианты, если они принадлежат мне?
   -- Если они ваши, отдавать не надо.
   -- Если я сделаю вам подарок, а потом умру, не могут же отнять его у вас, оттого что я не упомянула о нем в завещании. Стало быть, подарков совсем делать нельзя.
   Это Лиззи сказала с очевидным убеждением в силе своего довода.
   -- Но это ожерелье очень ценно.
   -- Это не может составить разницы. Всякий может подарить вещь, составляющую его собственность;-- конечно не дом, не ферму, не лес или что-нибудь другое в этом роде; но вещь, которую он может возить с собой -- разумеется, он может подарить.
   -- Но может быть сэр Флориан не навсегда отдал вам это ожерелье? намекнула мисс Мэкнёльти.
   -- А может быть и навсегда. Он сказал мне, что эти бриллианты мои и что я должна оставить их у себя. Стало быть, это кончено. Вы можете теперь ложиться спать.
   Мисс Мэкнёльти легла спать.
   Лиззи, думая об этом, призналась себе, что никакой помощи с этой стороны ожидать нельзя. Она не сердилась на мисс Мэкнёльти, которая была ничтожным существом. Но она была убеждена сильнее прежнего, что ей необходимо иметь друга, который не был бы ничтожным существом. Лорд Фон, хотя пэр, был существо ничтожное. Фрэнка Грейстока она считала твердым как столб.
   

Глава VII
РЕЧИ МИСТЕРА БОРКА.

   Лэди Фон сказала Люси Морись, что так-как она гувернантка, то ей не следует влюбляться в Фрэнка Грейстока и что это ей не нравится. Лэди Фон конечно употребила слова не столь резкия -- вероятно, она сказала очень мало и выразила свои мысли более миганием, покачиванием головы, движениями рук и кончила поцелуем -- во всем этом она имела намерение соединить милосердие с справедливостью, и в сущности слова ее были исполнены любви. Однако Люси это не понравилось. Девушки, не любять, чтобы их предостерегали от любви, если даже предостережение необходимо. Люси знала очень хорошо, что предостережение опоздало. Лэди Фон могла решать, что ее гувернантка не должна принимать обожателя в ее доме;-- а гувернантка могла решать, следует ли ей оставаться после этого или уйти; по лэди Фон не имела права говорить своей гувернантке, чтоб она не влюблялась. Все это Люси безпрестанно говорила себе, а между тем она чувствовала, что лэди Фон обращалась с ней хорошо. Старуха целовала ее, ласкала, хвалила и действительно любила ее. Разумеется, Люси не имела права иметь обожателя. Люси знала это очень хорошо. Когда она гуляла одна, она приводила доводы в защиту лэди Фон против себя. А между-тем, каждую минуту она готова была вспыхнуть гневом и представить себе сцену, в которой она смело говорила бы лэди Фон, что так-как ее обожатель был изгнан из замка Фон, то она, Люси, не хочет оставаться там долее. Против этого поступка были две причины. Во-первых -- Фрэнк Грейсток не был ее обожателем; вовторых, оставив замок Фон, она не знала куда ей деться. Все знали, что она оставит замок Фон не иначе, как ей будет найден приличный приют, или у Гитауэ, или у других. Лэди Фон точно также не допустила бы ее оставить ее дом для какого-нибудь ненадежного места, как не решилась бы выгнать свою дочь из дома при таких же условиях. Лэди Фон служила для Люси надежной крепостью, но надежная крепость каждую минуту может сделаться тюрьмой.
   Фрэнк Грейсток не был ее обожателем. Ах!-- вот это было хуже всего! Она отдала свое сердце и ничего не получила взамен. Она сообразила все это в уме, стараясь удостовериться, имеет ли она причину стыдиться своего поведения. Поступала ли она неженственно? Не слишком ли торопливо отдала она свое сердце? Было ли оно отнято у нее, как отнимается сердце у женщин, посредством усилий со стороны мужчины, или оно просто выскочило у нее для первого встречного? Тут она припомнила некоторые сцены в доме декана, слова, которые были сказаны, взгляды, которые были обращены на нее; пожатие рук поздно вечером, шепот, выброшенную ленточку, подаренный цветок и раз, раз... тут щеки ее вспыхнули, оттого что происходило так много, а между тем значительного было так мало. Она не имела права говорить другим и уверять себя, что этот человек был ее обожатель. Но она знала, что если она не имеет права назвать его своим обожателем, то в этом для нее есть некоторая несправедливость.
   Она думала много о своем праве считаться живым существом и иметь сердце способное страдать и душу способную терпеть. Она верила в себя, думая, что если ей достанется на долю сделаться женою, то она будет для мужа истинным другом и спутницей жизни, станет жить его радостями и бороться, если это будет необходимо, из всех сил, за его интересы. Но о том, что она могла дать кроме сердца и ума, она не думала вовсе. Личную красоту она очень мало ценила, даже в других. Фигура и лицо лэди Юстэс, действительно прелестные, были для нее противны; между тем как она с удовольствием глядела на широкую, некрасивую, бесцветную физиономию Лидии Фон, которая сделалась дорога ей по своему искреннему добродушию и бескорыстному характеру. Она никогда не спрашивала себя, красив или безобразен тот или этот мужчина. Она знала, что лицо Фрэнка Грейстока было исполнено живого ума, и знала что лицо лорда Фона отличалось отсутствием умственных способностей. Одного она не только любила, но даже не могла не любить, другой же, относительно того сочувствия, которое необходимо в браке, всегда должен быть от нее далек. Она знала, что мужчины требуют от женщины красоты, и себя красавицей никогда не считала; но ей в голову не приходило, чтоб из-за этого она могла потерпеть неудачу. У нее было слишком мужественное сердце для подобного опасения. Она не очень думала обо всем этом, но чувствовала себя вправе сделаться женою такого человека, как Фрэнк Грейсток. Она была гордая, твердая, самоуверенная, но скромная женщина, слишком любившая правду для того, чтобы говорить себе ложь о себе, самой. Она обладала большой способностью к сочувствию, умела в обществе вести разговор -- хотя любила более слушать и говорила мало. Она вполне понимала юмор, любила похохотать так, что беззвучный смех оживлял все ее лицо. Она знала, что может занять в жизни место выше места гувернантки -- а между-тем как же могло быть иначе?
   Лэди Линлитго была у племянницы в четверг и в тот же самый вечер Фрэнк Грейсток поднял вопрос в нижней палате о саабе Майгобском. Мы все знаем значение таких речей. Если бы Фрэнк принадлежал к той партии, которая сопротивлялась правам сааба, то он вероятно не очень заботился бы о принце. Мы можем быть уверены, что он не позаботился прочесть ни одной строчки того скучного, длинного памфлета, который он должен был одолеть, прежде чем отважился сделать шаг в этом деле, если б для него не был открыт опозиционный путь. Но для того, чтобы проткнуть своим копьем кирасу врага, политик способен на все. Фрэнк сказал свою речь и сказал очень хорошо. Это дело как раз годилось для адвоката, допуская тот род защиты, который адвокат имеет право употреблять. Тогдашний министр остиндских дел, начальник лорда Фона, решил после многих тревожных соображений, что он обязан не соглашаться на требование принца, и за это-то сопротивление нанего напали. Если б он согласился, то нападение было бы также ядовито и весьма вероятно сделано с той же самой стороны. Молодого консерватора, добивающегося почета от своей партии, никто не стал бы за это порицать. Таким образом ведется война. Фрэнк Грейсток взялся защищать сааба и извлек бы из глаз своих слушателей слезы негодования, если б его слушатели не знали условий войны. С той и с другой стороны слушатели много интересовались притязаниями сааба, но они чувствовали, что Грейсток предъявлял свои собственненные требования на будущую награду от своей партии. Он очень сильно напал на министра -- он сильно напал и на лорда Фона, доказывая, что никогда еще жестокость правительственного влияния не выражалась так ясно, как в вопросе о несправедливости, с какою обходились с бедным туземным принцем. Это было очень прискорбно для лорда Фона, который лично желал покровительствовать бедному принцу, -- и тем еще прискорбнее, что он был очень дружен с Грейстоком. Он очень этим обиделся и обида эта еще не прошла, когда по своему обыкновению он приехал в замок Фон в субботу вечером.
   Семейство Фон, состоявшее все из женщин, обедало рано. По субботам, когда приезжал его сиятельство, для него одного приготовлялся обед. По воскресеньям все обедали вместе в три часа. В воскресенье вечером лорд Фон возвращался в Лондон, приготовляться к работе следующего дня. Может быть также ему не нравилась проповедь, которую лэди Фон всегда читала всем домашним в девять часов вечера по воскресеньям. В эту субботу он после обеда вышел в сад, где старшая незамужняя дочь, мисс Фон, гуляла с Люси Морис. Вечер был почти летний;-- до такой степени, что некоторые сидели на садовых скамьях, а четыре девушки играли в крокет на лугу, хотя уже так стемнело, что с трудом можно было различать шары. Мисс Фон уже сказала Люси, что ее брат очень сердит на мистера Грейстока. Люси сочувствовала Фрэнку и саабу. Она старалась, и отчасти успела, привлечь на свою сторону товарища министра. Люси не имела намерения переменить свое мнение, хотя все дочери лэди Фон и сама она были против нее. Когда брат или сын товарищ министра, то сестры и матери постоянно держат сторону правительства в тех делах, которые касаются этого министерства.
   -- Право, Фредерик, сказала Августа Фон: -- мне кажется, что мистер Грейсток зашел уже слишком далеко.
   -- Эти господа все себе позволяют делать и говорить! воскликнул лорд Фон.-- Я сам не могу этого понять. Когда я принадлежал к опозиционной партии, я никогда не делал ничего подобного.
   -- Не оттого ли это произошло, что он рассердился на мама? сказала мисс Фон.
   Все знавшие Фонов знали, что Августа Фон была не умна и что ей случалось иногда говорить именно то, чего не следовало.
   -- Нет, сказал товарищ министра, который не мог перенести мысли, что слабые женщины могли иметь какое-нибудь влияние на важные действия парламента.
   -- Ты знаешь, мама сказала...
   -- Совсем не от этого, заметил лорд Фон, повелительно перебив сестру.-- Просто мистер Грейсток нечестный политик. Вот в чем все дело. Он вздумал напасть на меня, потому что к тому представился случай. Во всем парламенте не найдется человека, который лично интересовался бы этими делами так мало, как я.
   Если бы его сиятельство сказал: "так много как я", он может быть выразился бы правильнее.
   -- Я терпеть этого не могу. Адвокат, кажется, никогда не понимает, за что следует и за что не следует состязаться.
   Люси чувствовала, как лицо ее вспыхнуло, и готовилась заступиться за молодого адвоката, когда голос лэди Фон послышался из окна гостиной:
   -- Ступайте в комнаты, девочки. Девять часов.
   В этом доме лэди Фон царствовала самовластно и никто ни на минуту не помышлял ослушаться ее. Шары остановились, а те, которые гуляли, повернули лица к окну гостиной. Но лорд Фон, не принадлежавший к числу девочек, прошелся еще раз по саду, думая о нанесенном ему оскорблении.
   -- Фредерик сердится на мистера Грейстока, сказала Августа, как только они сели.
   -- Я тоже чувствую, что это досадно, сказала вторая сестра.
   -- И соображая, что мистер Грейсток так часто бывал здесь, я нахожу, что это не совсем хорошо с его стороны, сказала третья.
   Лидия не говорила ничего, но не могла удержаться, чтобы не взглянуть на Люси.
   -- Я полагаю, что в парламенте все дозволяется, сказала лэди Фон.
   Тут лорд Фон, слышавший последние слова, вошел в открытое балконное окно.
   -- Этого я не знаю, матушка, сказал он.-- Джентльмены должны вести себя одинаково везде. Есть вещи, которые говорить можно, и есть вещи, которых говорить нельзя. Мистер Грейсток зашел за обычные границы и я постараюсь выразить ему мое мнение.
   -- Неужели ты затеешь с ним ссору? спросила мать.
   -- Я не вызову его на дуэль, если вы говорите об этом, но дам ему почувствовать, что он переступил дозволенные границы.
   Это его сиятельство сказал с тем надменным превосходством, которое мужчины обыкновенно обнаруживают при своих родственницах.
   Люси долго терпела, зная хорошо, что подобную неприятность лучше выносить молча, но далее известных границ она переносить не могла. Ей казалось невыносимо, что мистера Грейстока чернят при дамах, которые все знали ее привязанность к этому человеку. Потом ей казалось, что и она может вступить в битву и нанести косвенный удар его сиятельству за отсутствующего противника, будто бы сражаясь за сааба. Было время, когда бедный сааб был в милости в замке Фон.
   -- Мне кажется, что мистер Грейсток должен был сказать все, что мог в пользу принца. Если он взялся защищать его, то обязан употребить на это все свои силы.
   Она говорила энергично и с румянцем на лице. Лэди Фон, слушая ее, покачала ей головой.
   -- Читали вы речь мистера Грейстока, мисс Морис? спросил лорд Фон.
   -- От первого слова до последнего в "Таймсе".
   -- Поняли вы его намек на то, что я обязан был сказать в палате лордов в пользу правительства?
   -- Должно быть. Понять было не трудно.
   -- Я нахожу, что мистер Грейсток не должен был нападать на Фредерика, сказала Августа.
   -- Мы к этому не привыкли, сказал лорд Фон.
   -- Этого, конечно, я не знаю, сказала Люси: -- я нахожу, что с принцем поступили очень дурно -- что его лишили собственности, что его лишают прав, только потому что он слаб, и я очень рада, что кто-нибудь заступился за него.
   -- Милая Люси, сказала лэди Фон:-- если вы станете рассуждать о политике с лордом Фоном, вы непременно будете побеждены.
   -- Я вовсе не против взгляда мисс Морис на дело сааба, великодушно сказал товарищ министра:-- многое можно сказать с обеих сторон. Я давно знаю, что мисс Морис большая приятельница сааба.
   -- И вы прежде были его приятелем, сказала Люси.
   -- Я жалел о нем -- и теперь жалею. Все это очень хорошо. Я никого не прошу соглашаться со мною в этом вопросе. Я только говорю, что мистер Грейсток обошелся со мною неприлично.
   -- А я нахожу, что никогда не читала такой прекрасной речи, сказала Люси с опрометчивой энергией и с сгустившимся румянцем на лице.
   -- Стало-быть, мисс Морис, у нас с вами различные взгляды на речи, строго сказал лорд Фон: -- вы, вероятно, никогда не читали речей Борка?
   -- И не имею никакого желания читать их, сказала Люси.
   -- Это другой вопрос, сказал лорд Фон, и тон его, и обращение сделались еще строже.
   -- Мы говорим о речах в парламенте, сказала Люси.
   Бедная Люси! она знала так же хорошо, как и лорд Фон, что Борк был оратор в нижней палате, но от нетерпения и от непривычки к аргументам она забыла объяснить, что говорит о речах современных.
   Лорд Фон поднял кверху обе руки, а голову наклонил на бок.
   -- Милая Люси, сказала лэди Фон:-- вы обнаруживаете ваше незнание. Где же, предполагаете вы, мистер Борк говорил свои речи?
   -- Я знаю, что он говорил их в парламенте, сказала Люси, чуть не плача.
   -- Если мисс Морис хочет сказать, что самые лучшие речи Борка не были сказаны в парламенте -- что его речь к бристольским избирателям, например, и речь в процесе Баррена Гастингса выше...
   -- Я совсем не об этом говорю, сказала Люси.
   -- Лорд Фон старается помочь вам, милая моя, сказала лэди Фон.
   -- Мне не нужно ничьей помощи, ответила Люси.-- Я только хотела сказать, что нахожу речь мистера Грейстока безподобной. В ней нет ни одного слова, которое не казалось бы мне не на своем месте. Я нахожу, что с этим бедным индийским принцем поступают очень дурно и очень рада, что нашелся человек, у которого достало мужества заступиться за него.
   Конечно было бы лучше, если б Люси не давала воли языку. Если б она просто спорила с противником политического оратора, речь которого читала с удовольствием, она может быть промолчала бы, чтоб не спорить со всей фамилией Фон. Она была любима всеми ими и даже товарищ министра не мог быть к ней суров. Но для бедной Люси тут было дело поважнее. Это дело так близко касалось ее сердца, что она не могла не рассердиться за любимого человека. Она позволила себе увлечься и почти была невежлива с лордом Фоном.
   -- Милая моя, сказала лэди Фон: -- мы ничего не будем больше об этом говорить.
   Лорд Фон взял книгу, лэди Фон занялась вязаньем. Лидия приняла несчастный вид, как-будто случилось нечто очень грустное. Августа сделала брату вопрос тоном, ясно показывавшим, что по ее мнению с братом ее поступлено дурно и что поэтому он имеет право на особенное внимание. Люси сидела молча и тихо, а потом торопливо вышла из комнаты. Лидия тотчас встала и хотела пойти за нею, но мать остановила ее.
   -- Лучше оставь ее одну на время, душа моя, сказала лэди Фон.
   -- Я не знал, что мисс Морис особенно интересуется мистером Грейстоком, сказал лорд Фон.
   -- Она знала его с детства, сказала мать.
   Спустя час лэди Фон пошла наверх и нашла Люси, сидящую одну в так-называемой классной комнате. У ней свечи не было и она не занималась ничем с тех-пор, как ушла из гостиной. Между-тем семейные молитвы были прочтены и отсутствие Люси было необыкновенно и против правил.
   -- Люси, душа моя, зачем вы здесь сидите? спросила лэди Фон.
   -- Затем, что я несчастна.
   -- Отчего же вы несчастны, Люси?
   -- Не знаю. Я предпочла бы, чтоб не спрашивали меня. Мне кажется, я дурно вела себя внизу.
   -- Мой сын простит вас сейчас, если вы попросите у него извинения.
   -- Но я этого не сделаю. Я могу просить извинения у вас, лэди Фон, но не у него. Разумеется, я не имела права говорить в вашей гостиной о речах, политике и этом принце.
   -- Люси, вы удивляете меня.
   -- Пусть так. Милая лэди Фон, не глядите на меня таким образом. Я знаю, как вы добры ко мне. Я знаю, что вы мне позволяете делать и говорить то, чего другие гувернантки не могут; но все-таки я гувернантка и знаю, что поступила дурно с вами.
   Тут Люси залилась слезами.
   Лэди Фон, сердце которой был не каменное и не железное, тотчас смягчилась.
   -- Милая моя, вы для меня дороги, как родная дочь.
   -- Милая лэди Фон!
   -- Но я огорчаюсь, когда вижу, что мысли ваши заняты мистером Грейстоком. Это правда, Люси, вы не должны думать о мистере Грейстоке. Мистер Грейсток должен составить карьеру и не может жениться на вас, даже если б этого и желал. Вы знаете, как я откровенна с вами, потому что признаю в вас честный и здравый смысл. Для меня и для моих дочерей вы, как образованная девушка, самый дорогой друг. Да, Люси Морис наш милый, дорогой друг Люси. Но мистер Грейсток, член парламента, не может жениться на гувернантке.
   -- Но я так его люблю, сказала Люси, вставая со стула:-- что малейшее его слово дороже для меня всех слов на свете. Бесполезно будет возражать, лэди Фон, я люблю его и не намерена отказываться от своей любви!
   Лэди Фон постояла молча с минуту, а потом заметила, что не лучше ли им обеим лечь спать. В эту минуту она не могла решить, что лучше сказать или сделать в таком непредвиденном обстоятельстве.
   

Глава VIII.
ЯВЛЯЕТСЯ ПОБЕДОНОСНЫЙ ГЕРОЙ.

   Читатель может быть вспомнит, что когда Лиззи и Юстэс доложили о приезде тетки, то Фрэнк Грейсток был у нее и обещал вернуться на следующий день, узнать о результате свидания. Если б лэди Линлитго не приехала в эту самую минуту, Фрэнк вероятно рискнул бы сделать предложение своей богатой кузине. Она сказала ему, что она одинока и несчастна, а после этого как же ему было не просить ее сделаться его женою? Но старая графиня приехала и помешала ему. Он уехал второпях, обещая приехать завтра -- но не приехал. Это была пятница и Лиззи оставалась дома все утро. Когда пробило четыре часа, Лиззи знала, что Фрэнк будет в парламенте. Но она все-таки не тронулась с места. Она устроила так, чтоб мисс Мэкнёльти была в отсутствии целый день. Мисс Мэкнёльти даже отправили вечером в театр одну. Но отсутствие ее оказалось бесполезным. Фрэнк Грейсток не приехал и в одиннадцать часов вечера. Лиззи поклялась себе, что если он приедет, то успеха иметь не будет. Однако, целый день в субботу она ждала его, а в воскресенье утром все еще чувствовала расположение к нему. Может быть, он приедет в этот день? Она понимала, что человек, у которого руки полны дела, как у ее кузена Фрэнка, не может иногда держать данного слова. На такого человека нельзя даже сердиться, если он забудет об условленном свидании. Но он наверно приедет в воскресенье. Лиззи была совершенно уверена, что предложение будет сделано, когда эта противная, старая ведьма своим приездом расстроила все. Фрэнк чуть было не сделал предложения. Лиззи уже чувствовала волнение, задала себе важный вопрос -- и ответила на него. Она сказала себе, что это будет для нее хорошо. Фрэнк не совсем походил на того героя, какого рисовало ей воображение -- но в нем все-таки был геройский элемент. Все говорили, что он взберется на самую вершину и сделается богачом. Лиззи решилась, а тут нужно было приехать этой лэди Линлитго! На верно он приедет в воскресенье.
   В воскресенье приехал не он, а лорд Фон. Тотчас после обедни лорд Фон объявил о своем намерении вернуться из замка Фон в Лондон. Он был очень молчалив за первым завтраком и сестры его полагали, что он еще сердится на бедную Люси. Люси тоже казалась сама не своя -- она была молчалива, грустна и уныла. Лэди Фон имела серьезный, почти торжественный вид;-- так-что в это воскресенье не было в замке Фон даже праздничной веселости. Однако вся семья отправилась в церковь и, тотчас по возвращении, лорд Фон выразил намерение вернуться в Лондон. Все сестры его чувствовали, что Люси навлекла на них эту неприятность. Только по воскресеньям обеденный стол их украшался присутствием мужского члена их семьи, а его прогнали.
   -- Я очень жалею, что ты нас бросаешь, Фредерик, сказала лэди Фон.
   Лорд Фон пробормотал что-то о решительной необходимости и уехал. Весь день прошел очень скучно в замке Фон. Ничего не было говорено об отъезде лорда Фона, но все чувствовали, что Люси виновата.
   В четыре часа, в это самое воскресенье, лорд Фон сидел заперевшись с лэди Юстэс.
   Под словом "заперевшись" надо подразумевать просто то, что мисс Мэкнёльти тут не было. Лиззи вполне ценила удовольствие, пользу и вообще удобство иметь компаньонку, не церемонясь освобождаться от нее, когда желала.
   -- Милая моя, скажет она:-- самым лучшим друзьям на свете не всегда следует быть вместе, не правда ли? Не хотите ли поехать на цветочную выставку?
   И мисс Мэкнёльти ехала на цветочную выставку -- или уходила в свою спальню.
   Когда Лиззи начала опять пылать гневом, зачем не приезжал Фрэнк Грейсток, вдруг явился лорд Фон.
   -- Как вы добры, сказала Лиззи,-- Я думала, что вы всегда в Ричмонде по воскресеньям.
   -- Я прямо от матушки, сказал лорд Фон, вертя в руках шляпу.
   Тут Лиззи очень мило поспешила осведомиться о здоровье лэди Фон, о дочерях ее и о ее милой приятельнице, Люси Морис. Лиззи могла быть очень приветлива, когда хотела. Она наклонилась вперед, когда делала вопросы, и откинула назад свои длинные глянцовитые локоны, тонкими пальцами, покрытыми бриллиантовыми перстнями -- которые, может быть, подарил ей сэр Флориан, а может быть и теми, которые она достала у Бенджамина, искусным образом, который мы описали в первой главе.
   -- Все здоровы, благодарю, сказал лорд Фон.-- Кажется, и мисс Морис здорова, хотя она была немножко не в духе вчера.
   -- Надеюсь, что она не больна, сказала Лиззи, опять откидывая вперед свои глянцовитые локоны.
   -- Я говорю, что она была только не в духе, сказал лорд Фон.
   -- Неужели? Надеюсь, что мисс Люси не забывается. Это было бы очень прискорбно после всех тех милостей, которые были ей оказаны.
   Лорд Фон сказал, что это было бы очень прискорбно, а потом поставил шляпу на пол. В эту минуту в голове Лиззи промелькнула как бы электрическая весть, переданная ее разуму движением шляпы -- что она может сделаться женою лорда Фона, если только захочет. В пятницу она могла захватить в свои руки Фрэнка -- если б не помешала лэди Линлитго. Но теперь она вовсе не была уверена, что может захватить Фрэнка. Лорд Фон во всяком случае был пэр. Она слышала, что он был бедный пэр -- но по ее мнению пэр все-таки не мог быть совершенно беден. И хотя он был глуп как филин -- Лиззи не колеблясь признавалась себе, что он глуп как филин -- у него было положение в свете. Он был член правительства и жена его, конечно, могла бывать везде. Для Лиззи сделалось необходимо выйти замуж. Если б даже ее муж отдал бриллианты, все-таки она не подвергнется бесславию отдать их сама. Она оставит их у себя пока не перестанет принадлежать к фамилии Юстэс. Фрэнк, конечно, имел намерение приехать в четверг; -- но наверно он давно уже был бы в улице Маунт, если б не передумал. Мы все хорошо знаем, что синица в руках -- лучше соловья в лесу.
   -- Я два раза была в замке Фон, сказала Лиззи с самой милой грациозностью:-- и всегда находила, что это образец истинного семейного счастья.
   -- Надеюсь, что вы будете там очень часто, сказал лорд Фон.
   -- Ах! я не имею права часто надоедать вашей матушке, лорд Фон.
   Для него не могло быть лучшего начала, если б он заблагорассудил воспользоваться им. Но не таким образом располагал он приступить к делу -- потому что он уже приготовился.
   -- Ничего подобного не может быть, сказал он.
   Потом он замолчал. Как ему развить свои силы на почве, находившейся пред ним, так чтоб употребить те стратегическия уловки, которые, он приготовил для этого случая?
   -- Лэди Юстэс, сказал он:-- я не знаю вашей цели в жизни.
   -- Я должна, как вам известно, воспитывать своего сына.
   -- Ах! да, разумеется, это придает жизни большой интерес.
   -- Он получил в наследство очень большое состояние, лорд Фон;-- слишком большое, я боюсь, для молодого человека двадцати-одного года -- и я должна стараться сделать его способным владеть этим состоянием. Это всегда должно быть главной целью моей жизни.
   Тут она почувствовала, что сказала слишком много. Это был именно такой человек, у которого достанет глупости поверить ей.
   -- Хотя это довольно трудно. Мать разумеется может посвятить себя своему ребенку -- но когда часть преданности должна быть посвящена на сохранение материальных интересов, то в ней остается меньше нежности. Вы как думаете?
   -- Без сомнения, сказал лорд Фон: -- без сомнения.
   Но он не следил за ее мыслью и все думал о своей собственной стратегии.
   -- Разумеется, утешительно знать, что ребенок ваш обеспечен.
   -- О, да; -- но мне сказали, что бедняжечка будет иметь сорок тысяч фунтов годового дохода, и я, глядя на него, когда он лежит в постельке, или сжимая его в своих объятиях и думая об этих деньгах, почти жалею, зачем его отец не был бедным, простым джентльмэном.
   Тут носовой платок был поднесен к глазам, и лорд Фон мог воспользоваться этой минутой, чтоб собраться с мыслями.
   -- Я сам беден -- то есть для моего звания.
   -- Человек в вашем положении, лорд Фон, с вашими дарованиями и с вашей гениальностью к делам, никогда не может быть беден.
   -- Имение моего отца, как вам известно, было в Ирландии.
   -- В-самом-деле?
   -- Он был ирландский пэр, пока лорд Мельбурн не сделал его английским пэром.
   -- Он был ирландским пэром?
   Лиззи решительно ничего не понимала, но предположила, что у ирландского пэра нет достаточно средств для жизни. Лорд Фон старался рассказать историю своего отца, в самых кратких словах.
   -- Он был сделан лордом Фоном Ричмондским, пэром соединенных королевств. Ирландское имение все еще принадлежит мне, но там нет замка.
   -- Неужели?
   -- Там был дом, но мой отец не поддерживал его и он развалился. Это в Типперари -- не очень приятная местность для житья.
   -- Да! Там не убивают людей?
   -- Имение это приносит около пяти тысяч фунтов годового дохода, половина которого принадлежит моей матери пожизненно.
   -- Какое прекрасное семейное распоряжение! сказала Лиззи.
   Между каждым объяснением лорд Фон делал длинную паузу, так-что Лиззи принуждена была давать какой-нибудь ответ.
   -- Вы видите, что для пэра это состояние очень небольшое.
   -- Но ведь вы получаете жалованье?
   -- Теперь получаю -- но ведь неизвестно, как долго это может продолжаться.
   -- Конечно, для всех было бы хорошо, если б продолжалось еще много и много лет, сказала Лиззи.
   -- Благодарю вас, сказал лорд Фон: -- я однако боюсь, что многие думают не так. Ваш кузен Грейсток готов сделать все на свете, чтоб выгнать нас.
   -- К счастью, мой кузен Фрэнк не имеет большой власти, сказала Лиззи.
   Говоря это, она придала своему тону и своей физиономии презрительное выражение к Фрэнку, как к человеку и к политику, которое было приятно для лорда Фона.
   -- Теперь я сказал вам все о себе, что, как честный человек, я обязан был сказать, прежде чем я... я... я... словом вы понимаете.
   -- О, лорд Фон!
   -- Я сказал вам все. Долгов у меня нет, но я не могу взять жену без приданого. Ни одна женщина не нравилась мне так, как вы. Я люблю вас всем сердцем.
   Он стал прямо пред ней и пальцами правой руки дотронулся до левой стороны груди; в его движении и осанке было что-то похожее на достоинство.
   -- Может быть, вы решились, не вступать во второй брак. Я могу только сказать, что если вы доверите мне себя и вашего сына, я буду исполнять мою обязанность в отношении вас обоих и сделаю ваше счастье главною целью моего существования.
   Если она выслушивала его до сих пор, то конечно это значило, что она принимает его предложение; но он не был в этом уверен. Она сидела молча, сложив руки на груди и смотря в землю; но он не осмеливался сесть возле нее.
   -- Лэди Юстэс, продолжал он:-- могу я надеяться?
   -- Могу я просить вас дать мне час на размышление? сказала Лиззи, украдкой бросая на него взгляд.
   -- О, конечно! Я заеду к вам, когда вы мне прикажете.
   Она молчала минуты две-три, во время которых он все еще стоял пред нею. Но руку от груди он уже отнял, наклонился и поднял шляпу, чтоб уйти. Когда он должен приехать, в понедельник, во вторник или в среду? Пусть она скажет ему это и он уйдет. Он, конечно, думал, что в среду будет лучше, потому что по середам заседания в парламенте нет. Но Лиззи была великодушна.
   -- Лорд Фон, сказала она, вставая: -- вы оказали мне самую величайшую честь, какую только мужчина может оказать женщине. От вас эта честь вдвойне мне драгоценна, во-первых, потому что вы пользуетесь такой репутацией, а вовторых...
   -- Почему же вовторых?
   -- Вовторых, потому что я могу вас полюбить.
   Это было сказано самым тихим шепотом, потом Лиззи придвинулась к лорду Фону и почти положила голову к нему на грудь.
   -- Дрожайшая Лиззи! сказал он, целуя ее в лоб.
   -- Дрожайший Фредерик! прошептала она.
   -- Я напишу к моей матери сегодня же, сказал он.
   -- Напишите, напишите, милый Фредерик
   -- И я уверен, что она тотчас к вам приедет.
   -- Я приму ее и буду любить как мать, сказала Лиззи со всей своей энергией.
   Тут он опять поцеловал ее в лоб и в губы -- а потом простился, обещая приехать к ней в среду.
   -- Лэди Фон! сказала Лиззи самой себе.
   Это звучало не так приятно, как лэди Юстэс. Но много значило иметь мужа, а еще более быть женою пэра.
   

Глава IX.
ЧТО ГОВОРИЛИ МИСС ФОН И ЧТО ДУМАЛА МИСТРИС ГИТАУЭ.

   Относительно исполнения обязанности лорд Фон был Геркулес -- конечно, он не был способен влезать на гесперидское дерево, но он мог совершать предприятия, которые для других мужчин показались бы если не невозможными, то по-крайней мере так неприятными, что были бы оставлены как неудобоисполнимые.
   В понедельник утром, после того, как лэди Юстэс приняла его предложение, он поехал к своей матери в замок Фон, прежде чем отправился в министерство ост-индских дел.
   Он по крайней мере очень добросовестно описал свои обстоятельства той женщине, на которой имел намерение жениться. Он сказал ей всю правду, и хотя она, при всем своем уме, не могла тотчас усвоить себе факты, рассказанные так внезапно, все-таки сказано было довольно для того чтоб, когда впоследствии будут рассуждать о делах уже не так торопливо, лорд Фон мог сказать, что он объяснил все свои обстоятельства прежде чем сделал предложение.
   Также старательно рассмотрел он и ее дела. Он разузнал, что ее покойный муж укрепил за нею пожизненно поместье, приносившее четыре тысячи годового дохода. Он также знал, что ей отказано было по завещанию восемь тысяч фунтов, но этого он в расчет не принял. Очень могло быть, что она истратила эти деньги. Если что-нибудь осталось от этих денег, то это будет нежданным подарком.
   Лорд Фон очень ценил деньги. Будучи беден и занимая место, приличное только для богачей, он был принужден думать о деньгах и сделался бережлив, отказывая себе во многом -- мы можем даже сказать, жаден и скуп. Такой характер есть обыкновенное последствие такого положения. Никто так не дорожит деньгами, как человек небогатый, но честный, обязанный жить в кругу богатых людей. Тяжесть жизни в таких обстоятельствах так подавляет человека, требует такого напряжения мысли и так дает чувствовать себя, что страдалец обязан даже считать пенсы. Такого человека несправедливо будет ставить наравне с другими людьми, имеющими равный с ним доход.
   Лорд Фон сказал своей будущей жене, что он имеет половину из пяти тысяч годового дохода -- или лучше сказать половину дохода с имения, которое должно давать пять тысяч фунтов в год -- и конечно неженатого человека с таким доходом нельзя назвать бедным. Но лорд Фон, к несчастью, быль лорд и землевладелец, да еще ирландский. Как бы ни считал он пенсы, фунты будут литься у него из рук, или может быть лучше будет сказать, фунты не могут литься к нему в руки. Он очень был бережлив на свои пенсы и всегда думал не о том, чтоб сводить концы с концами, но как согласить самую строгую экономию с приличием, которое необходимо соблюдать английскому вельможе.
   Такой человек, весьма естественно считает женитьбу вспомогательным средством в этой печальной борьбе. Для него скоро становится ясно, что он не может жениться на бедной и он привыкает думать, что богатые невесты созданы нарочно для него. Он сознает, что судьба послала ему трудную долю и считает богатство жены своим законным способом избавиться от этой доли. Сам он, его положение и титул стоют известного ежегодного дохода. Даром отдать все это невозможно. Он так поставлен, что не может ничего даром отдавать. Но, будучи честным человеком, он, если возможно выгодно, но честно себя продаст. Лорд Фон был несомненно честный человек и старался уже лет шесть или семь выгодно жениться. Но трудно решить, какой брак будет выгоден. Кто мог сказать лорду Фону, в какую сумму ежегодного дохода можно его оценить? Он раза два просил большую цену, но торг не был заключен. Теперь он очень спустил с себя цену, предлагая свою руку вдове с ребенком и только с четырьмя тысячами годового дохода. Потомственно ли укреплен за нею этот доход или только пожизненно, лорд Фон делая предложение, положительно не знал. В завещании сэр Флориана Юстэса об именье ничего сказано не было. По заведенному порядку, жена должна получать только пожизненный доход. С какой стати сэр Флориан отдаст ей в потомственное владение свое родовое поместье? Однако носились слухи, что сэр Флориан поступил очень щедро, что шотландское поместье должно было перейти ко второму сыну, если будет второй сын;-- а если не будет, то имение останется в полном распоряжении вдовы. Конечно, будь лорд Фон настойчивее, он мог бы разузнать всю правду. Он, однако, рассчитал, что ему удобно принять и пожизненный доход. Если окажется что-нибудь поболее пожизненного дохода, тем будет лучше для него. Он может во всяком случае так устроить фамильные дела, чтоб его наследник, если он у него будет, не должен был выплачивать своей матери больше половины своего дохода -- как делал это он сам.
   Лорд Фон завтракал в замке Фон в понедельник, а мать сидела возле него и разливала чай.
   -- О, Фредерик, сказала она:-- какое это важное дело!
   -- Действительно. Мне хотелось бы, чтоб вы поехали к ней сегодня или завтра.
   -- Разумеется, я поеду.
   -- И вам надо бы пригласить ее сюда.
   -- Я не знаю, приедет ли она. Не надо ли мне также пригласить мальчика?
   -- Непременно, сказал лорд Фон, всовывая в рот ложку с яйцом:-- непременно.
   -- И мисс Мэкнёльти?
   -- Нет, надобности в этом я не вижу. Я ведь женюсь не на мисс Мэкнёльти. Мальчик, разумеется, будет составлять часть нашей семьи.
   -- А какой у нее доход, Фредерик?
   -- Четыре тысячи в год. Немножко больше номинально, но четыре тысячи она тратить может.
   -- Ты в этом уверен?
   -- Совершенно уверен.
   -- И это не пожизненно, а вечно ей принадлежит?
   -- Полагаю. Но этого я наверно не знаю.
   -- Это составляет большую разницу, Фредерик.
   -- Очень большую. Думаю, что это ее собственность. Но во всяком случае она гораздо моложе меня и я не должен укреплять за нею вдовьяго наследства. Это очень важно. Вы не находите, что она... мила?
   -- Она очень хорошенькая.
   -- И умна?
   -- Неоспоримо очень умна. Надеюсь, что она не своевольна, Фредерик.
   -- Если она своевольна, то мы должны стараться не давать ей большой воли, сказал лорд Фон с улыбкой.
   Но в сущности он вовсе не думал о той черте характера, на которую намекала его мать. У лэди Юстэс было состояние. Это было первое и самое необходимое условие. Ока была хорошего происхождения, женщина образованная и красавица. Мы должны отдать справедливость лорду Фону, что во всех своих супружеских попытках он принимал в соображение не только богатство, но и красоту. Он два года ухаживал за Вайолет Эфингам, которая была первой красавицей в то время -- за Вайолет Эфингам, которая теперь была женою лорда Чильтерна, и три раза делал предложение мадам Макс Гёслер, известной по своему богатству и красоте {Вайолет Эфингам и мадам Макс Гёслер -- действующие лица в романе "Финиас Финн", помещенном в 1869 г. Собрания Романов. Пр. Пер.}. Обе эти женщины были гораздо богаче чем та, которую он сосватал теперь, и состояние было их собственностью. Но ему эти попытки не удались; однако лорд Фон не принадлежал к числу таких людей, которые считают себя обиженными судьбой оттого что не могут получить первой хорошей вещи, которой они добивались.
   -- Могу я сказать девочкам? спросила лэди Фон.
   -- Да -- когда я уеду. Я должен теперь ехать; я никак не мог удержаться, чтобы не приехать к вам.
   -- Ты всегда таков, Фредерик.
   -- Вы поедете к ней сегодня?
   -- Поеду, если ты желаешь -- непременно.
   -- Поезжайте в карете и возьмите с собою одну из девочек. Я взял бы только одну. Лучше всего взять Августу. Вы верно поедете к Кларе.
   Клара была его замужняя сестра, мистрис Гитауэ.
   -- Если ты желаешь.
   -- Ей лучше будет поехать в четверг. Пусть это сделается известным. Я не желаю медлить. Ну -- кажется теперь все.
   -- Надеюсь, что она будет для тебя доброю женой, Фредерик.
   -- Я не вижу, почему ей не быть доброю женой. Прощайте матушка. Скажите девочкам, что я увижусь с ними в субботу.
   Он не видал, почему женщине, на которой он собирался жениться, не быть для него доброй женой! А между тем он ничего о ней не знал и нисколько не старался разузнать. Что она хороша собой, он мог видеть; что она умна, он понимал; что она жила в улице Маунт, это был факт; родство ее было ему известно;-- что она владетельница большого годового дохода, было неоспоримо; но как мог он знать, не подвержена ли она всем возможным порокам? И действительно, у ней так много было пороков, что если прибавить к ним все остальные, едва ли сделалась бы она хуже, чем была теперь. Она никогда не жертвовала для любовника своей красотой -- она ничем никогда не жертвовала ни для кого -- она не была пьяницей. Трудно сказать что-нибудь другое в ее пользу, а между тем лорд Фон был очень рад жениться на ней, не видя причины, почему ей не быть хорошей женою. И сэр Флориан не видал причины; -- а между тем Лиззи разбила сердце сэр Флориана.
   Когда девочки узнали новость, они и испугались, и обрадовались. Лэди Фон с дочерьми жила далеко от света. Они также были бедные богачи -- если можно употребить такое выражение -- и мало бывали в обществе. В замке Фон держали буфетчика, ливрейного мальчика, двух садовников, человека, смотревшего за коровами, экипажами и лошадьми, и толстого кучера. Держали кухарку, судомойку, двух горничных -- шивших платья -- двух служанок и молочницу. Надо было держать в порядке большой старый кирпичный дом и красивый парк. Нам известно, что у лэди Фон было семь незамужних дочерей и гувернантка. С таким семейством и с доходом, не превышавшим трех тысяч фунтов в год, лэди Фон богата быть не могла. А между-тем кто мог бы сказать, что старушка с дочерьми были бедны, когда могли тратить три тысячи фунтов в год? Люди незнатные в Англии должны считать, что внезапное получение титула тотчас возвышает цену на всякий предмет на двадцать процентов. Баранина, прежде стоившая девять пенсов за фунт, будет стоить десять пенсов, и придется кормить большое количество людей. И чай выйдет скорее. Земледелец работает по десяти часов в сутки, сквайр, девять, а пэр только восемь. Мисс Джонс, сделавшаяся лэди Джон, должна платить не менее трех пенсов за каждое "милэди", которое ласкает ее слух. Даже баронет, делающийся лордом, должен сократить свои покупки, вследствие увеличения цен, если только он очень опытен в делах мира сего. Старая лэди Фон, которая не делала никогда долгов и, несмотря на свою экономию, была не скупа, знала очень хорошо, что она может делать и чего не может. Старая фамильная карета и две горничные составляли необходимость, но лондонское общество было для нее недоступно. Следовательно, они не много слышали о Лиззи Юстэс. Но кое-что слышали.
   -- Надеюсь, что она не слишком будет пристрастна к выездам, сказала Амелия, вторая дочь.
   -- И не будет расточительна, сказала Джоржипа, третья.
   -- Ходили какие-то слухи, будто она в страшных долгах, когда выходила за сэр Флориана Юстэса, сказала Диана, четвертая дочь.
   -- Фредерик позаботится разузнать об этом, сказала Августа, старшая.
   -- Она очень хороша собою, сказала Лидия, пятая.
   -- И очень умна, сказала Цецилия, шестая.
   -- Красота и ум не составляют достоинств доброй жены, сказала Амелия, считавшаяся умницей в семье.
   -- Фредерик наверно позаботится, чтобы она не сделала ничего дурного, сказала Августа, которая не была умна.
   Тут Люси Морис вошла в комнату с Ниной, младшей.
   -- О, Нина! как ты думаешь? сказала Лидия.
   -- Милая моя! сказала лэди Фон, протянув руку и остановив нескромную речь.
   -- О! мама, что это такое? спросила младшая.
   -- Конечно, Люси сказать можно, сказала Лидия.
   -- Ну да, конечно Люси сказать можно. Нет никакой причины, чтобы Люси не знала всего касающегося нашего семейства; -- тем более, что она давно дружна с нею. Душа моя, сын мой женится на лэди Юстэс.
   -- Лорд Фон женится на Лиззи! сказала Люси таким тоном, в котором выражалось не одно удовольствие.
   -- Если только вы не объявите запрещения при оглашении в церкви, сказала Диана.
   -- Разве есть какая-нибудь причина, чтобы он не женился на ней? спросила лэди Фон.
   -- О, нет! только это кажется так странно. Я не знала, что они знакомы -- то есть так коротко. Притом...
   -- Что такое, душа моя?
   -- Это как-то странно -- вот и все. Наверно все это очень хорошо, и надеюсь, что они будут счастливы.
   Однако, лэди Фон осталась недовольна и не говорила с Люси до своего отъезда с Августой в Лондон.
   Она прежде заехала к своей замужней дочери, жившей на Нарвикском сквере. Мистрис Гитауэ, муж которой был председателем апеляционнной палаты по гражданским делам, и очень хорошо был известен во всех присутственных местах и вообще всем должностным лицам, слышала более матери о том, что происходило в свете. Освободившись от материнского контроля уже десять или двенадцать лет, она могла выражаться при матери с большей откровенностью, чем другие ее дочери.
   -- Мама, сказала она: -- неужели вы говорите правду?
   -- Правду, Клара; неужели я стану лгать?
   -- Это самая хитрая лисица во всем Лондоне.
   -- О, Клара! сказала Августа.
   -- И какая лгунья! продолжала мистрис Гитауэ.
   По лицу лэди Фон пробежало выражение огорчения, потому что лэди Фон верила своей старшей дочери. Но все-таки она намеревалась не уступать в таком важном деле.
   -- Хитрая лисица выражение довольно неопределенное, сказала она.-- Если б ты мне сказала, в чем состоит ее хитрость, Клара?
   -- Расстройте свадьбу брата, мама.
   -- Зачем мне расстроивать -- даже если б я могла?
   -- Вы ее не знаете, мама.
   -- Она несколько раз была в замке Фон; она дружна с Люси.
   -- Если она дружна с Люси Морис, мама, я не возьму к себе Люси.
   -- Но что же она сделала? Я никогда не слыхала, чтоб она вела себя неприлично. Что все это значит? Она принята везде; не думаю, чтоб у нее были любовники. Фредерик менее всех на свете способен жениться на женщине, не пользующейся хорошей репутацией.
   -- Фредерик не дальновиднее других мужчин. Разумеется у нее есть состояние -- пожизненное.
   -- Кажется, потомственное, Клара.
   -- Я не сомневаюсь, что она это говорит. Я думаю, что во всем Лондоне не найдется такой лгуньи. Разузнайте-ка об ее бриллиантах, прежде чем она вышла за сэр Флориана, и сколько он должен был за нее платить, или лучше я разузнаю. А если вы хотите знать все подробно, мама, спросите ее родную тетку, лэди Линлитго.
   -- Мы все знаем, душа моя, что лэди Линлитго с ней поссорилась.
   -- Я так думаю, что она опять по уши в долгах; но я разузнаю и тогда без церемонии расскажу все Фредерику. Орландо также может разузнать.
   Мужа мистрис Гитауэ звали Орландо.
   -- Я не сомневаюсь, что мистер Кэмпердаун знает всю ее подноготную. Словом, мама, я столько слышала о лэди Юстэс, что по моему мнению, Фредерик раскается, женившись на ней.
   -- Но что же можем мы сделать? сказала лэди Фон.
   -- Расстроить свадьбу, отвечала мистрис Гитауэ.
   Энергичные выражения дочери произвели самое неприятное действие на лэди Фон. Мы уже сказали, что она верила мистрис Гитауэ. Она знала, что мистрис Гитауэ было известно все, происходившее в свете, и что она ежедневно слышала такие вещи, которые вовсе не доходили до замка Фон. А между тем ее сын бывал в свете, нисколько не менее ее дочери. Если лэди Юстэс была такая отверженница, какою ее теперь представляли, то почему же лорд Фон не слыхал об этом? А она уже дала согласие и обещала поехать к лэди Юстэс.
   -- Неужели ты не поедешь к ней? сказала лэди Фон.
   -- Как! к лэди Юстэс?-- конечно не поеду. Если Фредерик женится на ней, разумеется, я должна познакомиться с нею. Тогда другое дело. Поневоле надо мириться с неприятным обстоятельством. Я не сомневаюсь, что не пройдет и двух лет, как они разойдутся.
   -- О Боже, как это ужасно! воскликнула Августа.
   Лэди Фон, после глубоких соображений, пришла к такому убеждению, что она должна выполнить свое намерение и поехать к невесте сына, несмотря на все дурное, что говорили о ней. Лорд Фон обещал послать уведомить лэди Юстэс о чести, предстоявшей ей. Сказать по правде, лэди Фон любопытно было посмотреть, как живет женщина, которая может быть сделает несчастье ее единственного сына. Может быть, она узнает что-нибудь, взглянув на эту женщину в ее собственной гостиной. Во всяком случае она поедет; но слова мистрис Гитауэ заставили ее не брать с собой Августу. Если можно заразиться, зачем подвергать Августу заразе? Бедная Августа! она с нетерпением ожидала удовольствия обнять свою будущую невестку, и удовольствие не уменьшилось бы, может быть, оттого что ей сказали, что лэди Юстэс фальшивая, расточительная и хитрая женщина. Но так-как она была девушка, она принуждена была повиноваться -- хотя ей было за тридцать -- и она повиновалась.
   Лиззи разумеется была дома; мисс Мэкнёльти была на выставке садоводства или где-нибудь в другом месте. В таком случае Лиззи непременно останется одна. Она очень позаботилась о своем костюме, думая не столько о своей наружности, как о характере гостьи. Она очень старалась, по крайней мере теперь, заслужить доброе мнение лэди Фон.
   Она оделась богато, но очень просто. Все в комнате показывало богатство, но она припрятала французские романы и положила библию на столик, позади своего кресла, слегка закрыв ее. Длинные глянцовитые локоны были подобраны, но бриллиантовые перстни остались на пальцах. Она имела твердое намерение одержать победу над своей будущей свекровью и золовкой -- потому что письмо, которое она получила из министерства ост-индских дел, уведомляло ее, что с лэди Фон приедет и Августа.
   "Августа моя любимая сестра, писал влюбленный жених: "и я надеюсь, что вы обе всегда будете друзьями."
   Лиззи, читая это, сказала себе, что из всех дур, известных ей, Августа Фон была всех глупее. Когда она увидала, что лэди Фон одна, она не растерялась и не спросила о своем будущем возлюбленном друге.
   -- Милая, милая лэди Фон! сказала она, бросаясь к ней на шею и прижавшись к груди старухи:-- теперь я счастлива вполне.
   Тут она отступила на несколько шагов, все держа руку, которую схватила своими обеими руками, и глядя в лицо своей будущей свекрови.
   -- Когда он предложил мне сделаться его женою, я прежде всего подумала, приедете ли вы ко мне тотчас.
   Она говорила это безподобным голосом. Обращение ее было также безподобно. Может быть, она делала слишком много жестов, слишком много движения, в глазах было слишком много умоляющего выражения, слишком крепко пожимала она руку лэди Фон. Но лэди Фон, вероятно, не обратила бы на это внимания, если б по дороге в улицу Маунт не заехала на Варвикский сквер. Но страшные слова дочери еще звучали в ее ушах и она не знала, как себя держать.
   -- Разумеется, я приехала как только он мне сказал, ответила она.
   -- И вы будете мне матерью? спросила Лиззи.
   Бедная лэди Фон! в ней было настолько материнской любви, что она охотно взяла бы на себя обязанность матери к женам целой дюжины сыновей -- если б только эти женщины пришлись ей по-сердцу. А ей легко было бы внушить сочувствие -- она была вовсе не такая женщина, чтоб слишком любопытствовать относительно достоинств жены сына. Но что она должна была делать после предостережения, которое она получила от мистрис Гитауэ? Как она могла обещать материнскую нежность хитрой женщине и лгунье? По характеру, она была не фальшива.
   -- Милая моя, я надеюсь, что вы будете для него доброй женой.
   Это было не очень одобрительно, но Лиззи покорилась этому. Ей очень хотелось внушить лэди Фон хорошее мнение о себе, но она не очень разочаровалась, когда это доброе мнение было выражено не тотчас. Дурной человек редко ожидает, чтоб его сочли хорошим. Он только желает преодолеть дурное впечатление, но всегда предполагает, что дурное впечатление существует.
   -- О, лэди Фон! сказала она:-- я так буду стараться сделать его счастливым! Скажите мне, что он любит? Чего он желает от меня? Вы знаете его благородный характер и я должна просить вашего руководства.
   Лэди Фон пришла в замешательство. Она сидела на диване, Лиззи возле нее, почти завернувшись в ее мантилью.
   -- Милая моя, сказала лэди Фон:-- если вы будете стараться исполнять ваш долг к нему, я уверена, что и он будет делать то же.
   -- Я это знаю. Я в этом уверена. Я буду стараться, буду. Вы позволите мне любить вас и называть вас матерью?
   Из волос Лиззи несло какими-то особенными духами, которые лэди Фон не понравились. Ее дочери мало употребляли духов. Она несколько отодвинулась и Лиззи принуждена была сесть прямо. До сих-пор лэди Фон говорила очень мало и роль Лиззи была трудна. Она слышала, что в замке Фон каждое воскресенье вечером читается проповедь, и думала, что лэди Фон особенно религиозна.
   -- Вот, сказала она, протягивая назад руку и схватив книгу, лежавшую на столике:-- вот что будет моим руководством. Это научит меня, как исполнять мою обязанность в отношении моего благородного мужа.
   Лэди Фон с некоторым удивлением взяла книгу из рук Лиззи и увидала, что эта библия.
   -- Разумеется, вы не можете сделать ничего лучше, милая моя, как читать библию, сказала лэди Фон -- но в голосе ее было больше порицания, чем похвалы.
   Она очень спокойно положила библию на стол и спросила лэди Юстэс, когда ей удобнее приехать в замок. Лэди Фон обещала сыну пригласить его невесту, и ей казалось, что теперь она не могла не сделать этого приглашения.
   -- О, как это мне приятно! сказала Лиззи:-- когда для вас будет удобнее, я тотчас к вам явлюсь.
   Тут условились, что лэди Юстэс приедет в замок Фон чрез неделю и пробудет там две недели.
   -- Теперь я более всего желаю, сказала Лиззи: -- познакомиться с вами и с вашими милыми дочерьми -- и заслужить любовь всех вас.
   Оставшись одна, лэди Юстэс стала посреди комнаты и нахмурилась -- она хмуриться умела.
   "Не поеду я к ним, сказала она себе: "к этим противным, глупым, скучным пуританкам. Если ему это не понравится, никто ему не помешает уйти на попятный двор; не Бог весть, какая завидная партия!"
   Тут она села обсудить, завидная эта партия или нет. Как только лорд Фон оставил ее после сделанного предложения, она начала говорить себе, что он существо ничтожное и что она поступила дурно.
   "Только пять тысяч годового дохода! говорила она себе -- она не совсем поняла его краткое объяснение о его доходе.-- Это безделица для лорда."
   Потом она шепнула себе:
   "Он гонится за моими деньгами. Он узнает, что я умею не выпускать из рук того, что успела захватить."
   Теперь, когда лэди Фон обошлась с нею холодно, Лиззи еще менее дорожила этим браком. Но одна побудительная причина удерживала ее от разрыва. Если родные лорда Фона думали, что могли расстроить ее брак, то она покажет им, как мало имеют они власти на это.
   -- Ну, мама, вы видели ее? сказала мистрис Гитауэ.
   -- Да, душа моя, я видела ее. Я и прежде видела ее раза два или три, как тебе известно.
   -- И вы все еще восхищаетесь ею?
   -- Я никогда не говорила, что восхищаюсь ею, Клара.
   -- Что же вы решили?
   -- Она приедет в замок Фон на будущей неделе и останется у нас две недели. Тогда мы узнаем, какова она.
   -- Так будет лучше, мама, сказала Августа.
   -- Поймите меня, мама. Я прямо выскажу Фредерику, что думаю о ней. Разумеется, он обидится, и если свадьба не расстроится, он мне не простит -- пока не узнает правды.
   -- Надеюсь, что такой правды он не узнает никогда, сказала лэди Фон.
   Она однако не могла сказать слова в пользу своей будущей невестки. О маленькой сцене с библией она не сказала ничего, но никогда о ней не забывала.
   

Глава X.
ЛИЗЗИ И ЕЕ ЖЕНИХ.

   Понедельник и весь вторник мысли Лиззи были настроены против супружества. Сначала, она почти с восторгом рассказала мисс Мэкнёльти о своей помолвке, и бедная компаньонка, хотя знала, что ее выгонят на улицу, поздравила свою покровительницу.
   -- Карга возьмет вас опять, когда узнает, что вам некуда деться, сказала Лиззи, показывая этим свое знание характера тетки.
   Но после визита лэди Фон, она заговорила о своем замужстве совсем другим тоном.
   -- Разумеется, милая моя, я должна позаботиться, как будет составлен брачный контракт.
   -- Я полагаю, это устроят ваши поверенные, сказала мисс Мэкнёльти.
   -- Да;-- поверенные! Все это очень хорошо. Я знаю каковы поверенные. Так я и доверюсь поверенному, чтобы он отдал кому не следует мое состояние! Разумеется мы будем жить в Портрэ, потому что его поместье в Ирландии -- а я ни зачто на свете в Ирландию не поеду. Я сказала ему это с самого начала. Я не намерена отдавать ему моего дохода. Не думаю, чтобы он осмелился даже намекнуть на это.
   Тут она опять заворчала:
   -- Хотя он и министр...
   -- Разве лорд Фон министр? спросила мисс Мэкнёльти, которая была не совсем несведуща в этих вещах.
   -- Конечно, сказала Лиззи с гневным движением.
   Может быть, несправедливо покажется, если мы обвиним ее в глупом незнании обстоятельств и вместе с тем во лжи, а между тем это было так. Лиззи сказала, что лорд Фон министр, только потому, что кто-то при ней с пренебрежением отзывался о его политическом положении, говоря, что он не министр. Лиззи не знала, насколько была сведуща ее компаньонка, а мисс Мэкнёльти не понимала глубины невежества своей покровительницы. Таким образом ложь, сказанная Лиззи, изумляла мисс Мэкнёльти. Говорить, что лорд Фон министр, когда всем известно, что он только товарищ министра! Какая польза женщине уверять в такой ясной и очевидной лжи? Но Лиззи ничего не знала о существовании товарищей министров. Лорд Фон был лорд, а даже и комонеры бывают членами совета министров.
   -- Конечно, повторила Лиззи:-- но я не позволю сделать из моей гостиной собрание министров. Я не буду их принимать..
   Потом опять во вторник вечером она выказала притязание на независимость.
   -- Что касается этих женщин в Ричмонде, я не позволю им распоряжаться мною, могу вас уверить. Я сказала, что поеду к ним и разумеется сдержу слово.
   -- Я сама думаю, что вам лучше поехать, сказала мисс Мэкнёльти.
   -- Разумеется, я поеду. Мне не нужно, чтобы кто-нибудь говорил мне куда я должна ехать и куда не должна. Но это будет первый и последний визит. А уж конечно я не возьмусь вывозить в свет этих шлюх. Я даже сомневаюсь, могут ли они прилично одеваться.
   Когда она ложилась спать во вторник вечером, мисс Мэкнёльти сомневалась, состоится ли этот брак. Она не верила словам своей хозяйки, но если слова лэди Юстэс имели какое-нибудь значение, то в них обнаруживалось сильное отвращение к семейству Фон. Она даже насмехалось над самим лордом Фоном, уверяя, что он ничего не смыслит, кроме службы.
   Действительно, Лиззи почти решилась отказать своему жениху. То, что она могла выиграть, недостаточно уравновешивало то, что она должна была потерять. Так она чувствовала вечером во вторник. Но в среду утром она получила письмо, которое опять заставило ее возвратить свое расположение к лорду Фону. Письмо было следующего содержания:
   "Господа Кэмпердаун и сын свидетельствуют свое почтение лэди Юстэс. Им поручено требовать законным порядком возвращения юстэсовских бриллиантов, находящихся у лэди Юстэс, и они будут очень обязаны лэди Юстэс, если она сообщит им имя и адрес ее поверенного. 62, Новый сквер, мая 30, 186--."
   Письмо это заставило Лиззи вернуть свое расположение к лорду Фону. Она испугалась за бриллианты, а все-таки твердо решилась не отдавать их. Но в таком затруднительном положении ей нужна была помощь, или для того, чтоб удержать их, или для того, чтоб отдать. Письмо юристов заставило ее сознать свою слабость, а в родстве с Фонами она найдет опору. Так-как лорд Фон беден, то он может быть бриллиантов не отдаст. Лиззи знала, что она не может бороться с Кэмнердауном только с помощью Маубрэ и Мопуса, и вследствие этого сердце ее смягчилось к жениху.
   -- Я полагаю, что Фредерик будет у меня сегодня, сказала она мисс Мэкнёльти, когда они сидели за завтраком в полдень. Мисс Мэкнёльти кивнула головой.
   -- Вы можете нанять кэб и ехать куда вам угодно.
   Мисс Мэкнёльти сказала, что она думает ехать в Национальную Галерею.
   -- А назад вы можете прийти пешком, сказала Лиззи.
   -- Я могу и туда дойти пешком, сказала мисс Мэкнёльти -- о которой можно сказать, что иногда последняя унция тяжелой ноши разбивает спину лошади.
   "Фредерик" приехал и был принят очень любезно. Лиззи положила записку Кэмпердауна на столик возле себя, под библией, чтоб она была у нее под рукой, если представится случай показать ее своему будущему мужу.
   "Фредерик" сел возле нее и разговор шел в таком тоне, какого можно было ожидать от невесты-вдовы и жениха товарища министра ост-индских дел. Они были нежны, но говорили больше о материальных интересах, льстили друг другу и каждый время от времени намекал на какое-нибудь обстоятельство, о котором ему хотелось бы повернее разузнать. Один понимал в чем дело, но соображал медленно; другая как ящерица умела проворно метаться куда ни попало, но почти не знала ничего. Когда она сказала, что Айрширское поместье "составляло ее собственность, что она могла сделать с ним что хотела", она не знала, что лорд Фон может узнать правду из других источников, прежде чем женится на ней. Она даже сама не была уверена, правду или ложь говорит она, хотя не стала бы повторять этого так часто, если б знала достоверно правду. Все это было ей объяснено -- но что-то было сказано о втором сыне, а у ней другого сына не было. Может быть, у ней еще будет второй сын -- будущий лорд Фон, и получит наследство. В отношении честности жених был выше невесты, потому что он объявил свою цель и лжи не говорил -- но и он был так же корыстолюбив как она. Не любовь привела лорда Фона в улицу Маунт.
   -- Как называется ваше ирландское поместье? спросила Лиззи.
   -- Там дома нет, знаете.
   -- Но прежде был, Фредерик?
   -- Место, на котором когда-то стоял дом, называется Килэджент. Старинное поместье называется Кило.
   -- По какие хорошенькия имена! и... и... на сколько миль простирается оно?
   Лорд Фон объяснил, что оно простирается на много миль в горы.
   -- Какая прелестная, романическая местность! сказала Лиззи: -- но в горах живут люди и платят вам арендные деньги?
   Лорд Фон не делал таких нелепых вопросов об Айрширском поместье, но осведомился кто поверенный по делам Лиззи.
   -- Надо же будет устроить кое-по какие дела, сказал он:-- и моему поверенному не худо бы повидаться с вашим. Мистер Кэмпердаун...
   -- Мистер Кэмпердаун! почти взвизгнула Лиззи.
   Лорд Фон объяснил с некоторым изумлением, что мистер Кэмпердаун его поверенный. По его мнению, не было юриста более пользовавшегося всеобщим уважением. Тут он спросил, что Лиззи может сказать против мистера Кэмпердауна.
   -- Мистер Кэмпердаун был поверенным сэр Флориана, сказала Лиззи.
   -- Тем будет легче, как мне кажется, сказал лорд Фон.
   -- Я не знаю, можно ли будет это сделать, сказала Лиззи, стараясь устремить свои мысли на этот предмет: -- мистер Кэмпердаун поступил очень невежливо со мною -- я должна это сказать; я думаю даже, не совсем честно. Он хочет теперь отнять у меня вещь, принадлежащую мне.
   -- Какую эта вещь? медленно спросил лорд Фон.
   -- Вещь очень ценную. Я все расскажу вам, Фредерик. Разумеется, я теперь буду говорить вам обо всем. Я никак не могу скрывать что-нибудь от человека любимого мною. Это не в моем характере. Вот прочтите это письмо.
   Она протянула руку назад и вынула письмо Кэмпердауна из-под библии. Лорд Фон прочел письмо очень внимательно, и когда он читал, им овладело большое сомнение. Какого рода была эта женщина, которую он сосватал только потому, что у нее было состояние? Мысль, что Кэмпердаун был неправ в этом деле, не приходила в голову лорду Фону. Английский джентльмэн верит безусловно умению и добросовестности своего фамильного поверенного. Он всегда поступает по советам своего поверенного. Он покупает и продает по его указаниям и чувствует себя совершенно спокойно, имея руководителя, на котором лежит ответственность за все, что делается на этом свете.
   -- Какие это бриллианты? спросил лорд Фон очень тихим голосом.
   -- Мои собственные -- собственные мои. Сэр Флориан подарил их мне. Когда он вручил их мне, он сказал, что дарит их навсегда. "-- Вот, сказал он: "они ваши; делайте с ними, что хотите". После этого не следовало бы отнимать их у меня -- ведь не следовало? Если б вы были женаты прежде и ваша жена подарила вам на намять какую-нибудь вещь, чтобы вы сохранили ее на всегда, разве вы отдали бы ее поверенному? Вам это не понравилось бы; -- не правда ли Фредерик?
   Она взяла его за руку и смотрела ему в лицо, делая этот вопрос. Опять, может быть, она несколько преувеличила свою роль, но в глазах ее сверкали слезы и топ голоса ее был совершенством.
   -- Мистер Кэмпердаун называет эти бриллианты юстэсовскими -- фамильными бриллиантами, сказал лорд Фон.-- Из каких они камней? Что они стоят?
   -- Я вам покажу, сказала Лиззи, вскакивая и торопливо выбегая из комнаты.
   Лорд Фон, оставшись один, протер себе глаза и начал думать обо всем. Требовать, чтоб она отдала вещь, подаренную ей мужем, было очень жестокой мерой со стороны Юстэсов и Кэмпердауна. Но ему казалось невероятно, чтоб Юстэсы и его поверенные решились жестоко поступать с вдовой, носившей имя Юстэс. Юстэсы по характеру были щедры, а старик Кэмпердаун не был способен строго требовать безделиц от богатых клиентов. А между-тем тут лежало его писимо, грозившее вдове покойного баронета судебным преследованием за удержание бриллиантов, которые сам сэр Флориан подарил жене на память! Может быть сэр Флориан ошибся и приказал вставить в перстень или брошку для своей жены какой-нибудь бриллиант, который он считал своей собственностью, между-тем как этот камень был наследственный. Если так, то бриллиант разумеется надо отдать -- или заменить другим одинаковой ценности.
   Лорд Фон пришел к такому заключению, когда Лиззи вернулась с сафьянным футляром в руках.
   -- Вот каким образом он отдал мне, сказала Лиззи, открывая футляр:-- вот почему эта вещь так драгоценна для меня.
   Лорд Фон не знал никакого толка в бриллиантах, но даже он понял, что если ожерелье, к которому был приделан мальтийский крест, состояло из настоящих бриллиантов, то эта вещь должна быть очень ценная. Ему тотчас пришло в голову, что такое ожерелье даже муж не может подарить жене таким образом, как описывала Лиззи. Перстень, брошку и, может быть, браслет влюбленный лорд может принести в кармане. Но такой убор, как тот, на который теперь смотрел лорд Фон, дарят совершенно иным образом. Он был уверен в этом, хотя не был сведущ в ценности камней.
   -- Вы знаете, сколько это стоит? спросил он.
   Лиззи колебалась с минуту, а потом вспомнила, что Фредерик в его настоящем положении, может быть, был бы рад помочь ей удержать такую ценную вещь.
   -- Кажется, говорили, что оно ценится... десять тысяч фунтов, ответила она.
   -- Десять... тысяч... фунтов!
   Глаза лорда Фона были прикованы к ожерелью.
   -- То есть, так мне сказал... ювелир.
   -- Какой ювелир?
   -- Тот, который приезжал... поправлять их, кажется... или, что-то в этом роде. Бедный сэр Флориан этого желал. Онето это и сказал.
   -- Как звали этого ювелира?
   -- Я забыла его имя, сказала Лиззи, не знавшая, будет ли одобрено ее знакомство с Бенджамином.
   -- Десять тысяч фунтов! Конечно, вы не держите этих бриллиантов в вашем доме -- неужели держите?
   -- У меня на верху есть железный сундучок -- такой тяжелый.
   -- И этот железный сундучок вам подарил сэр Флориан?
   Лиззи колебалась с минуту.
   -- Да, сказала она:-- то есть... нет. Но он заказал его, а потом мне его принесли -- после его... смерти.
   -- Стало быть, он знал ценность этих бриллиантов?
   -- О, да! Хотя он не называл суммы, однако он говорил мне, что они очень -- очень дороги.
   Лорд Фон не тотчас распознал ложь, заключавшуюся в каждом слове этой женщины, потому что соображение его было несколько медлительно и он не мог и думать и слушать в одно и тоже время. Но он запутался в тягостном лабиринте сомнения и почти неудовольствия. Судебное преследование о возвращении бриллиантов, затеянное против женщины, на которой он захотел жениться, семейством ее покойного мужа, не нравилось ему. Держать свои руки чистыми во всяком деле, стоять выше всех дурных слов, быть уважаемым, если возможно всеми, таково было честолюбие лорда Фона. Он был беден и корыстолюбив, но он тотчас отказался бы от своего жалованья, если б общественное мнение находило, что так следует сделать. Он был чрезвычайно робок и жил в постоянном страхе, чтоб газеты не сказали чего-нибудь неприятного о нем. Дело сааба огорчило его больше потому, что Фрэнк Грейсток назвал его представителем деспотической администрации. Ему было бы очень приятно, чтоб у жены его были бриллианты, стоющие десять тысяч фунтов; но он скорее не женился бы никогда -- или женился бы на бедной -- чем на женщине обвиненной в присвоении чужих бриллиантов.
   -- Я думаю, сказал он наконец:-- что если б вы отдали их мистеру Кэмпердауну...
   -- Отдать их мистеру Кэмпердауну!
   -- А потом предоставить дело третейскому суду.
   -- Третейскому суду? Это значит отдать себя под суд?
   -- Нет, моя дорогая -- это не значит отдать себя под суд. Бриллианты будут отданы на сохранение мистеру Кэмпердауну, а потом выберут людей, которые решат, кому они должны принадлежать.
   -- Они принадлежат мне, сказала Лиззи.
   -- Но мистер Кэмпердаун говорит, что эти бриллианты фамильные.
   -- Мало ли что он говорит! сказала Лиззи.
   -- Милейшая моя, нельзя найти человека достойнее мистера Кэмпердауна. Вы должны же на что-нибудь решиться.
   -- Я ни на что другое не решусь, сказала Лиззи:-- сэр Флориан подарил мне эти бриллианты и я оставлю их у себя.
   Говоря это, Лиззи не смотрела на своего жениха, но он смотрел на нее и ему не понравилась перемена, которую он увидал на ее физиономии. Ему не нравились обстоятельства, в которых он очутился.
   -- Зачем мистер Кэмпердаун вмешиваемся не в свое дело? продолжала Лиззи.-- Если эти бриллианты принадлежат не мне то в таком случае они принадлежат моему сыну, а кто имеет такое право как я сберегать их для него? Но они принадлежат мне.
   -- Их не следует держать в частном доме, если они стоют так дорого.
   -- Если я выпущу их из рук, мистер Кэмпердаун их захватит. Он готов на все, чтоб их захватить. О, Фредерик! я надеюсь, что вы заступитесь за меня и не дадите меня в обиду. Разумеется, эти бриллианты мне нужны только для моего обожаемого сына.
   Лицо "Фредерика" очень вытянулось и мысли его перепутались. Он мог только предложить, что сам поедет к Кэмпердауну и узнает как следует поступить. Он все стоял на том, что мистер Кэмпердаун не может сделать ничего дурного -- так что Лиззи спросила его наконец, неужели он Кэмпердауну верит больше чем ей.
   -- Я думаю, что он дела понимает лучше вас, сказал осторожный жених.
   -- Он хочет ограбить меня, сказала Лиззи:-- и я надеюсь, что вы не допустите до этого.
   Когда лорд Фон уехал -- а уехал он не прежде, как долго уговаривая Лиззи предоставить это дело Кэмпердауну -- жених и невеста были не совсем в ладах. Он объявил ей, что непременно увидится с Кэмпердауном; она объявила ему, что непременно оставит у себя бриллианы, несмотря на Кэмпердауна.
   -- Но милая моя, если суд решит дело против вас... серьезно сказал лорд Фон.
   -- Не могут решить против меня, если вы заступитесь за меня, как вам следует.
   -- Я не могу сделать ничего, сказал лорд Фон с трепетом.
   Тут Лиззи посмотрела на него -- и взгляд ее, который был очень красноречив, назвал его трусом так ясно, как только взгляд мог говорить. Затем они расстались и знаки привязанности между ними были не очень удовлетворительны.
   Только что дверь затворилась за ним, как Лиззи начала уверять себя, что он от нее не ускользнет. Не прошло и суток после того как она говорила себе, что ей не нравится ее жених и что она хочет с ним разойтись, а теперь она топала своей маленькою ногой, сжимала в кулак свои маленькие руки и клялась себе всеми богами, что этот несчастный робкий лордишка не ускользнет от ее сетей. Она презирала его за то, что он не хотел сберечь бриллиантов. Она считала его низким и трусливым за то, что он хотел подчиниться решению Кэмпердауна. Но все-таки она хотела извлечь все, что могла, из своей помолвки только потому, что приметила в лорде Фоне желание освободиться от нее. Нет! он не будет освобожден. Он женится на ней. Она оставит у себя ключ от железного сундука с бриллиантами и лорд Фон увидит, какой шум она поднимет, если он попытается отнять у нее этот ключ. Она закрыла футляр, пошла с ним в спальню, заперла его в железный сундучок, повесила ключик по обыкновению на шею, а потом села писать письма к своим друзьям, уведомляя о своей помолвке. До сих пор она не говорила об этом никому, кроме мисс Мэкнёльти -- но сама еще сомневаясь, устроится ли ее брак -- просила мисс Мэкнёльти никому не говорить. Теперь она хотела разгласить о своей помолвке пред целым светом.
   Первый "друг", которому она написала, была лэди Линлитго. Читатель прочтет два, три ее письма и первое будет к графине.

"Любезная тетушка,

   "Когда вы приезжали ко мне намедни, я не могу сказать, чтоб вы были ласковы ко мне, и не думаю, чтоб вы очень интересовались моими делами. Но я считаю своим долгом сообщить вам, что я выхожу замуж. Я помолвлена с лордом Фоном, который, как вам известно, пэр, член правительства ее величества и вельможа с большим влиянием. Не думаю, чтоб даже вы могли сказать что-нибудь против такого брака.
   "Остаюсь любящая вас племянница

"ЕЛИ ЮСТЭС."

   Потом она написала к мистрис Юстэс, жене бобсбороского епископа. Мистрисс Юстэс была очень добра к ней в первое время ее вдовства и вполне признавала ее как вдову главы фамилии ее мужа. Лиззи не любила никого в семействе бобсбороского епископа. Они все были, по ее мнению, глупые, достойные уважения и скучные люди. Но они не порицали ее открыто, а она знала, что ее выгоды требуют оставаться с ними в хороших отношениях. Поэтому ее письмо к мистрис Юстэс было не так колко, как то, которое она написала к тетке Линлитго.
   

"Любезная мистрис Юстэс,

   "Надеюсь, что вам будет приятно получить от меня известие, а новость, которую я вам сообщу, наверно вас не огорчит. Я опять выхожу замуж. Разумеется, я не решусь сделать шаг во всех отношениях такой важный, без долгого размышления, но я уверена, что это будет лучше для моего возлюбленного маленького Флориана; что же касается меня, то последние два года я убедилась, как я неспособна сама управлять делами. Поэтому я приняла предложение лорда Фона, который, как вам известно, пэр в парламенте, самый важный член правительства ее величества и вообще вельможа с большим влиянием. У него есть имение в Ирландии, простирающееся на несколько миль в горы. Замок его там называется Кильмэдж, но я не знаю наверно, так ли я запомнила это название. Надеюсь, что вы и милый епископ будете там когда-нибудь. С восторгом намереваюсь я употребить меры для того чтобы сделать милых ирландцев счастливыми. Мысль бродить по нашим собственным горам очаровывает меня потому, что по моему характеру, я ничего так не люблю, как такое уединение.
   "Разумеется, лорд Фон не так богат как сэр Флориан, но я никогда не находила богатство необходимым для моего счастья. Впрочем лорд Фон имеет хороший доход с ирландского поместья, потом разумеется он получает жалованье, как член правительства ее величества, так что нечего бояться, чтобы он жил моим вдовьим наследством, что разумеется было бы несправедливо. Пожалуйста передайте милому епископу и милой Маргарете все это вместе с моей любовью. Я знаю, вы будете рады слышать, что мой маленький Фло совсем здоров. Он уже так любит своего нового папа!-- способность Лиззи ко лжи обнаружилась и в этом последнем уверении, потому что лорд Фон совсем не видал ребенка.-- "Прошу считать меня всегда вашей любящей племянницей

"ЕЛИ ЮСТЭС."

   Она написала еще два письма -- одно к дяде-декану, а другое кузену Фрэнку. Она долго не решалась писать ли к Фрэнку Грейстоку; наконец она решила, что напишет. Письмо к декану некчему приводить вполне, так-как оно было очень похоже на письмо к жене епископа. Точно также упоминала она о пэрстве своего жениха, об его службе в правительстве ее величества -- эту фразу слышала она от самого лорда Фона. Она говорила об ирландском поместье, но не в таких блестящих выражениях, по какие она употребила в письме к жене епископа, и взаключение просила у дяди поздравления -- и благословения. Письмо ее к Фрэнку заключалось в следующем, и без сомнения, когда она писала его, в душе ее сохранялось воспоминание о том, что сам он, может быть, сделал бы ей предложение и получил согласие.
   

"Любезный кузен,

   "Так-как я желаю, чтобы вы узнали о моей новости от меня самой, а не от других, я пишу вам, что выхожу за лорда Фона. Разумеется, я знаю, что вы не во всем согласны с лордом Фоном -- относительно политики, хочу я сказать; но все-таки! я не сомневаюсь, что вы считаете его способным составить счастье вашей бедной кузины. Это было решено только два дня тому назад, но началось давным-давно. Вы все понимаете -- не правда ли? Разумеется, вы должны присутствовать на моей свадьбе и быть очень ко мне добры, -- заменить мне брата, знаете, потому что мы всегда были друзьями;-- не правда ли? И если декан не приедет в Лондон, то вы должны быть моим посаженым отцом. Вы должны также приезжать ко мне очень часто; я как-то чувствую, что из всех моих родственников только вас могу назвать настоящим родным. Вы должны подружиться с лордом Фоном и перестать говорить, что он не умеет действовать как следует. Разумеется, он делает все гораздо лучше всякого другого -- исключая кузена Фрэнка.
   "Я еду на будущей неделе в Ричмонд. Лэди Фон непременно хотела, чтоб я погостила у нее две недели. О, Боже! что я буду делать все это время? Вы положительно должны приехать туда видеться со мною -- и еще с другою особой! Только, негодный кузен, вы не должны разбивать сердца бедной девушки.
   "Ваша любящая кузина

"ЕЛИ ЮСТЭС."

   Кто-то, заступаясь за лэди Юстэс и выставляя на вид ее добродетели, уверял, что у ней не было любовников. До сих пор это было справедливо -- но в воображении своем она с наслаждением мечтала о возможности иметь любовника. Она все еще думала о корсаре, который рад бы был отказаться от всех своих пороков из любви к ней и с которым она была бы готова разделить даже их. Это была только мечта, но она постоянно занимала воображение Лиззи. Лорд Фон -- пэр в парламенте и член правительства ее величества, не мог быть для нее таким любовником. Была ли какая-нибудь возможность, чтоб между нею и кузеном Фрэнком существовало какое-либо романическое чувство? Она менее всех женщин на свете была способна убежать с мужчиной или компрометировать свое положение каким-нибудь неосторожным поступком, но почему бы не иметь с кузеном нечто в роде liaison, тайного соглашения, если не более -- взаимного сочувствия, которое более всего можно было бы выказывать, браня своих друзей -- и притом Лиззи могла бы дать волю своей страсти к романической и поэтической наклонности.
   

Глава XI.
ЛОРД ФОН В СВОЕМ КАБИНЕТЕ.

   Новость скоро распространилась по всему Лондону -- как Лиззи и намеревалась. Она вдруг решила, что лорд Фон не должен ускользнуть из ее рук, и принялась за дело тем способом, который мы описали. Фрэнк Грейсток сказал Джону Юстэсу, а Джон Юстэс сказал Кэмпердауну прежде чем лорд Фон по своей медлительности успел посоветоваться с поверенным об ожерелье.
   -- Боже милостивый -- лорд Фон! сказал старый поверенный, когда это известие было ему сообщено: -- ну -- да;-- ему нужны деньги. Я ему не завидую; больше ничего сказать я не могу. Мы теперь получим бриллианты, Джон. Лорд Фон не позволит своей жене удерживать у себя вещь, не принадлежащую ей.
   Потом дня чрез два сам лорд Фон приехал в контору Кэмпердауна.
   -- Кажется, я могу вас поздравить, милорд, сказал поверенный.-- Я слышал, что вы женитесь... я не могу сказать, чтоб на моей клиентке, но на вдове моего клиента. Лэди Юстэс красавица и имеет очень хороший доход; она пожизненно владеет всем доходом с шотландского поместья.
   -- Разве только пожизненно? спросил лорд Фон.
   -- Разумеется, тут была маленькая ошибка с ее стороны;-- по крайней мере мне так говорили. Женщины никогда не понимают этих вещей, а все ясно как день. Будь у ней второй сын, он получил бы это имение. Теперь же оно отойдет к остальному имению -- как и следует. Четыре тысячи в год доход не дурной, соображая, как она еще молода и что у ней не было и шести пенсов своих собственных. После смерти адмирала не осталось и шести пенсов, милорд.
   -- Я это слышал.
   -- Не осталось и шести пенсов. Это все деньги Юстэсов. Кроме того, она получила шесть или восемь тысяч наличными. Я никогда не видал такой прелестной молодой вдовы -- и такой умной.
   -- Да; -- она умна.
   -- Кстати, лорд Фон, так как вы удостоили пожаловать ко мне, я позволю себе сообщить вам, что о фамильных бриллиантах есть одно глупое недоразумение.
   -- Я за этим и приехал, сказал лорд Фон.
   Тут Кэмпердаун с своей обычной непринужденностью и откровенностью, не обвиняя невесту при женихе, объяснил все дело об ожерелье, выразив свое мнение, что лэди Юстэс, без сомнения неизвестна его ценность. Лорд Фон слушал, но говорил очень мало. Особенно не упоминал о том, что лэди Юстэс давала оценивать эти бриллианты.
   -- Я полагаю, они настоящие? спросил он.
   Кэмпердаун уверил его, что это самые настоящие бриллианты, которые когда-либо были привозимы из Голконды и проходили чрез руки Гарнета.
   -- Эти брилианты известны не менее других фамильных бриллиантов в Англии, сказал Кэмпердаун.-- Она попала в дурные руки, продолжал он.-- Маубрэ и Мопус -- ужасные люди, акулы, заставляющие стыдиться людей одной с ними профессии, и я право боялся, что будут у нас хлопоты, но теперь, разумеется, все будет сделано как следует -- и если б только она приехала ко мне, скажите ей, что я сделаю все зависящее от меня для ее успокоения. Если она хочет взять другого поверенного, разумеется, она имеет на это право. Только растолкуйте ей, кто такие Маубрэ и Мопус. Ваша жена, лорд Фон, не должна иметь никакого дела с Маубрэ и Модусом.
   Каждое слово Кэмпердауна было для лорда Фона святою истиной.
   А между-тем читатель понимает, что Кэмпердаун не вполне выразил свое мнение в этом разговоре. Он говорил о вдове в дружелюбных выражениях, уверяя, будто она просто ошибается относительно своих прав на шотландское поместье, ошибается и на счет бриллиантов; -- между тем как в действительности он считал ее недобросовестной, лживой и злой фурией. Если б лорд Фон посоветовался с ним, как клиент, а не приехал к нему уже женихом, он откровенно выразил бы свое мнение; но поверенный не обязан говорить своему клиенту дурное о женщине, которую он сосватал. Относительно имения он сказал правду, и думал, что говорит правду и о том, что дело о бриллиантах легко можно будет уладить. Когда лорд Фон простился, Кэмпердаун опять сказал себе, что в денежном отношении эта партия очень выгодна для его сиятельства, но сама невеста слишком дорога для этой цены.
   "Может быть, это ему все равно, сказал себе Кэмпердаун:-- но я не женился бы на такой женщине, если б ей принадлежала вся Шотландия."
   В этом разговоре многое огорчило лорда Фона. Во-первых, золотая надежда о том, что это имение потомственное, рушилось. Он никогда этому не верил, но надеяться можно даже, когда не веришь. Потом он совершенно убедился, что Лиззи обязана отдать бриллианты -- и что ее принудят их отдать. О том, на сколько эти бриллианты увеличили бы его состояние, он не очень думал;-- но не мог удержаться, чтобы не подумать о жадности Лиззи к ним. Простое объяснение Кэмпердауна, бывшее для него святой истиной, нисколько не согласовалось с рассказом Лиззи. Сэр Флориан, конечно, не подарил бы таких бриллиантов таким образом. Сэр Флориан не заказал бы отдельного железного сундука для них, для того чтобы они безопасно хранились в спальне его жены. Потом она давала их оценить и очевидно постоянно думала о своем сокровище. Бедному бережливому пэру можно было постоянно думать о своих деньгах, но лорду Фону очень хорошо было известно, что такая молодая женщина, как лэди Юстэс, должна была бы думать о другом. Когда он подписывал письма в министерстве ост-индских дел, отдыхая в то время, когда оставался один, между разбором новых дел, становясь по временам, спиною к камину, голова его была наполнена всем этим. Он не мог быстро распознавать истину, но понимал ее, когда она обнаруживалась ему. Лиззи неоспоримо была жадна, фальшива и недобросовестна. А -- хуже всего -- она осмелилась назвать его в лицо ничтожным существом, потому что он не хотел поддерживать ее жадности, лжи и недобросовестности! А между тем он полмолвлен с нею!
   Тут он подумал о Вайолет Эфингам, которую он любил когда-то, и им овладело некоторое опасение, что сам он жаден и себялюбив. А между-тем что же оставалось делать такому человеку как он? Разумеется, для поддержания конституции его родины должны быть будущие лорды Фоны. А будущих лордов Фонов не может быть, если он не женится; -- но может ли он жениться без денег?
   -- Мужик может жениться на ком хочет, сказал лорд Фон, прижимая руку ко лбу и опуская фалды фрака, когда думал о своей высокой и опасной участи, стоя спиной к камину, между-тем как огромная груда писем лежала пред ним, ожидая подписи.
   Это было вечером в субботу, и так-как в парламенте заседания не было, то лорду Фону нечего было торопиться из канцелярии. Он занимал в министерстве большой, хорошо меблированный кабинет, выходивший в Сен-Джемский парк, и оглядываясь вокруг, говорил себе, что его счастье должно быть тут, а не в спокойствии домашней жизни. Палата лордов, из которой никто не мог его выгнать, и официальная жизнь -- пока он может удержаться в ней -- должны составлять для него все. Он сосватал эту женщину и должен жениться на ней. Он не видал никакого способа избавиться от этого. Ее дохода достанет на содержание ее дома, а потом, вероятно, явятся новые лорды Фоны. Свет мог бы лучше устроить его, если бы он успел понравиться Вайолет Эфингам. Он был способен любить -- и очень способен оставаться постоянным женщине, верной ему.
   Он отер слезы, садясь подписывать огромные пачки писем. Когда он читал то письмо, в котором давались инструкции относительно прав сааба, он вспомнил о нападках Фрэнка Грейстока и об его кузине. Было время, когда он опасался, чтобы кузен не женился на кузине. В эту минуту он произнес проклятие против депутата от Бобсборо, проклятие, от которого может быть удержался бы, если б депутат освободил его от невесты.
   Тут дверь отворилась и курьер доложил ему, что мисстрис Гитауэ ждет его в приемной. Мистрис Гитауэ, разумеется, тотчас просили пожаловать в кабинет товарища министра.
   Мистрис Гитауэ была женщина энергичная -- самая энергичная из всего семейства Фон -- но она приехала теперь по делу, которое требовало всей ее энергии. Она сказала матери, что передаст "Фредерику" все, что думает об его невесте, и приехала теперь привести в исполнение свою угрозу. Она приглашала брата обедать, но он отказался. У него было столько приглашений, что не доставало времени обедать у родных. Она заехала к нему на квартиру, которую он занимал в улице Виктория -- но разумеется не застала его там; ехать к нему в клуб было не совсем ловко -- и она решилась приехать к нему в министерство. С самого начала свидания мистрис Гитауэ выказала свою энергию. Она начала говорить о свадьбе и не поздравила брата.
   -- Милый Фредерик, сказала она: -- ты знаешь, что мы все привыкли уважать тебя.
   -- Что это значит, Клара?
   -- Это значит, что ты должен мне простить, если я более забочусь о твоей будущей карьере, чем всякая другая сестра.
   -- Теперь я знаю, что ты хочешь сказать мне что-нибудь неприятное.
   -- Да, Фредерик. Я слышала так много дурного о лэди Юстэс!
   Товарищ министра, сидя в своем большом кресле, молчал несколько времени.
   -- Чтоже дурное слышала ты, Клара? спросил он наконец.-- Дурное говорят о многих -- как тебе известно. Я уверен, что ты не пожелаешь повторять клевету.
   Мистрис Гитауэ нельзя было заставить замолчать таким образом.
   -- Конечно, не клевету, Фредерик. Но когда я слышу, что ты намереваешься возвести эту женщину в звание и положение твоей жены, тогда разумеется истина или ложь этих слухов становятся очень важны для всех нас. Как ты думаешь, не лучше ли тебе повидаться с мистером Кэмпердауном?
   -- Я виделся с ним.
   -- Что же он говорит?
   -- Что может он сказать? Лэди Юстэс ошиблась на счет своего именья, а те, которые слышали, как она говорила об этом, позаботились разгласить, что она умышленно говорила неправду. Вот это я называю клеветой, Клара.
   -- А слышал ты о ее бриллиантах?
   Мистрис Гитауэ намекала о тех слухах, которые дошли до нее о долге Лиззи Гартеру и Бенджамину, когда она вышла за сэр Флориана; но лорд Фон, разумеется, подумал о бриллиантовом ожерелье.
   -- Да, сказал он: -- я все слышал. Кто тебе сказал?
   -- Я знаю это давно. Сэр Флориан никогда не мог этого забыть.
   Лорд Фон опять не понял ничего, но не хотел компрометировать себя новыми расспросами.
   -- Потом ее поступок с лэди Линлитго, которая была ее единственным другом до ее замужства, был очень нехорош. Спроси семейство декана, что оно думает о ней. Мне кажется, и они скажут тебе то же самое.
   -- Фрэнк Грейсток сам имел намерение жениться на ней.
   -- Да -- из-за ее денег, может быть;-- потому что у него нет ни копейки. Милый Фредерик, я только желаю предостеречь тебя. Разумеется, это очень неприятно и я делаю это только потому, что считаю это своей обязанностью. Я думаю, что она хитра и очень фальшива. Она обманула сэр Флориана на счет своих долгов; -- и он не мог оправиться после того, как разузнал, какова она. Если она наговорила тебе лжи, разумеется, ты можешь разойтись с нею. Милый Фредерик, я надеюсь, что ты не рассердишься на меня.
   -- Больше ничего? спросил он.
   -- Больше ничего.
   -- Я буду это помнить, сказал он: -- разумеется, это не очень приятно.
   -- Я знаю, что это неприятно, сказала мистрис Гитауэ, вставая и прощаясь с дружелюбным, родственным приветствием, которое было принято не очень дружелюбно.
   Это было очень неприятно. В это самое утро лорд Фон получил письма от декана и епископа из Бобсборо, которые поздравляли его с помолвкой -- достойные духовные сановники оба сочли за нужное удостовериться в справедливости заявления Лиззи. Следовательно, лорду Фону сделалось известно, что лэди Юстэс разгласила о своей помолвке. Это сделалось известно всем, и брак не мог быть разрушен без публичной огласки.
   

Глава XII.
Я ТОЛЬКО ДУМАЛ ОБ ЭТОМ.

   В замке Фон шла большая суматоха. В назначенный день, понедельник 5 мая, приехала Лиззи. Лэди Фон не повторяла приглашения, но лэди Юстэс с ребенком, няней и горничной приехала в условленное время, в четыре часа, в замок Фон.
   В это утро от мистрис Гитауэ было получено очень длинное письмо -- которое серьезно нарушило для нее спокойствие воскресного дня. Лорд Фон не явился в Ричмонд в субботу вечером -- и в воскресенье приехал не рано. Мы можем предположить, что воскресенье он посвятит размышлению. У своей будущей жены он не был. Его отсутствие, без сомнения, увеличило желание Лиззи отправиться в Ричмонд. Фрэнк Грейсток написал ей поздравление.
   "Милый Фрэнк, написала она в ответ: "Женщина, находящаясь в таком положении, как я, должна думать о многом. Положение лорда Фона будет полезно моему сыну. Непременно приезжайте ко мне в замок Фон. Я очень рассчитываю на вашу дружбу и помощь."
   Разумеется, ее ожидали в Ричмонде -- хотя целое утро лэди Фон почти надеялась, что она не приедет.
   "Он очень слабо защищал ее, говорила мистрис Гитауэ в своем письме: "и я думаю, что может быть он успеет избавиться."
   Лорд Фон ничего сам не писал -- не писала и лэди Юстэс. Может быть, лорд Фон принял по какие-нибудь сильные меры и лэди Юстэс не приедет. Но лэди Юстэс приехала -- и ее довольно гостеприимно приняли в замке Фон.
   Лэди Фон и ее дочери не умели искусно лицемерить. Лэди Фон почти ничего не говорила дочерям о своем визите в улицу Маунт, но Августа слышала рассуждение в гостиной мистрис Гитауэ о характере невесты брата. О предстоящем посещении говорили почти с ужасом и в голубятне вселилось убеждение, что на них обрушилось несчастье. Следовательно их дружелюбие к приезжей, хоть высказываемое на словах, не обнаруживалось в обращении. Сама Лиззи позаботилась, чтоб положение, в котором ее принимали, было открыто заявлено.
   -- Как это странно, что я приезжаю к вам как сестра, сказала она.
   Девушки принуждены были признать это право, но сделали это холодно.
   -- Он просил меня особенно полюбить вас, шепнула она Августе.
   Несчастная избранница, не отличавшаяся твердостью, покорилась этому положению, а потом воспользовалась единственным способом избавиться от поцелуев незванной сестры и сослалась на сильную головную боль.
   -- Матушка! сказала Лиззи лэди Фон.
   -- Да, милая моя, сказала лэди Фон.-- Одна из девочек проводит вас наверх и покажет вам вашу комнату.
   -- Я очень боюсь, сказала лэди Фон своей дочери Амелии. Амелия вместо ответа покачала головой.
   Во вторник утром было получено письмо от лорда Фона к невесте. Разумеется, письмо не было показано, но Лиззи получила его за завтраком и прочла с улыбочками и признаками удовольствия. Потом она начала рассказывать разные разности, о которых будто бы упоминалось в этом письме. Он говорит и это и то, он едет сюда и будет там, он сделает это и сделает то. Вы часто видели, как молодые девушки воркуют над своими любовными письмами, и приятно было видеть, как Лиззи ворковала над своим письмом. А между тем письмо было очень коротко. Лорд Фон писал, что по делам в парламенте и в министерстве он не мог приехать в Ричмонт прежде субботы, но в суботу приедет. Подписался он "любящий вас Фон". Лиззи ворковала очень мило. Наружные признаки любви были доведены до совершенства -- так что сестры лорда Фона думали, что брат их написал нежное любовное письмо. Внутренно Лиззи клялась себе, с негодованием читая холодные слова, что лорд Фон от нее не ускользнет.
   Дни проходили очень скучно. В среду и пятницу лэди Юстэс сослалась на какой-то предлог, чтоб поехать в Лондон, и непременно захотела взять с собой несчастную Августу. Никакой причины дня этих поездок в Лондон не было -- кроме желания взглянуть на железный сундучок. Бриллианты были в сохранности, а мисс Мэкнёльти наслаждалась разными удовольствиями. В пятницу Лиззи предложила Августе сделать набег в кабинет члена правительства ее величества, но Августа положительно отказалась.
   -- Я знаю, что он рассердится, извинялась Августа.
   -- Кому какая нужда до его гнева? сказала Лиззи.
   Но визит не был сделан.
   В субботу -- в субботу лорд Фон должен был приехать к обеду -- явился другой неожиданный посетитель. Около трех часов Фрэнк Грейсток приехал в замок Фон. Между-тем Грейстоку было сказано, что он не должен приезжать в замок Фон, пока там Люси Морис.
   -- Любезный мистер Грейсток, я уверена, что вы не придадите словам моим другого смысла, шепнула ему лэди Фон:-- вы знаете, как мы все привязаны к нашей милой Люси. Может быть, вам известно...
   Она сказала еще много кое-чего, по смысл ее слов был тот, что Фрэнк не должен посещать Люси Морис в замке Фон. Теперь он приехал к своей кузине Лиззи Юстэс.
   Лэди Фон с Амелией и двумя другими дочерьми уехала куда-то в карете. Несчастная Августа была оставлена дома с своим искренним другом -- между тем как Цецилия и Нина должны были болтать по-французски с Люси Морис. Они гуляли по саду, то садились на скамьи, то бродили по аллеям, когда вдруг между ними явился Фрэнк Грейсток. Лиззи обрадовались кузену почти так, как родному брату. Она подбежала к нему, схватила его за руку, повисла к у него на шее, заглядывала ему в лицо, а потом залилась слезами. Но слезы эти были горячия. Она всхлипнула раза три, поднесла к блестящим глазам кружевной носовой платок -- а потом улыбнулась.
   -- О, Фрэнк! сказала она: -- невольно вспомнилось старое время!
   Августа в это время почти начала верить лэди Юстэс -- хотя бедная молодая девушка не сделалась от этого счастливее. Фрэнк подумал, что его кузина очень хороша собой; и заметил, что лорд Фон "счастливейший человек на свете".
   -- Надеюсь, что я сделаю его счастливым, сказала Лиззи, сложив руки.
   Люси между тем стояла в кругу вместе с другими. Ей в голову не приходило, что она обязана бежать от любимого человека. Она пожала ему руку и почувствовала дружелюбие в его пожатии. Она думала, что он приехал к своей кузине, и не имела никакого намерения ослушаться лэди Фон. Последние дни она проводила много времени с своей старой приятельницей Лиззи, и будущая жена пэра показывала к ней почти привязанность сестры.
   -- Милая Люси, говорила Лиззи: -- вы понимаете меня. А эти люди -- о! они очень добры, но они не могут меня понять.
   Люси выразила надежду, что лорд Фон понимает ее.
   -- О! лорд Фон -- ну да; может быть; -- я не знаю. Часто случается, что муж менее всех понимает жену.
   -- Если б я это думала, я не вышла бы за него замуж, сказала Люси.
   -- Фрэнк Грейсток будет понимать вас, сказала Лиззи.
   Люси понимала характер своей богатой приятельницы и почти стыдилась дружбы с нею. Она никогда не сочувствовала Лиззи Грейсток, а Лиззи Юстэс всегда была для нее противна. Она уже чувствовала, что чем менее она будет видеться с Лиззи Фон, тем будет для нее приятнее.
   Не прошло и часа, как Фрэнк Грейсток уже гулял по аллеям с Люси -- и с Люси одной. Не было никакого сомнения, что это устроила лэди Юстэс. И устроила она это потому, что это казалось ей неприлично. Фрэнк не мог взять жену без приданого. Люси конечно вовсе не стала бы думать о деньгах. Фрэнк -- как Лиззи знала -- был почти у ее ног последние две недели и пожалуй мог опять вернуться к ней. При таких обстоятельствах ничего не могло быть лучше, как свести Фрэнка с Люси. Лиззи считала это романическим взглядом. Если б бедная лэди Фон узнала об этом, она назвала бы это дьявольский злостью и бесчеловечной жестокостью.
   -- Ну, Люси -- что вы думаете об этом? сказал ей Фрэнк Грейсток.
   -- О чем, мистер Грейсток?
   -- Вы знаете, что я хочу сказать -- об этом браке?
   -- Как могу я думать? Я не видела их вместе. Я полагаю, что лорд Фон не очень богат. Она богата. Притом она такая красавица. Вы находите ее красавицей?
   -- Иногда она бывает чрезвычайно хороша.
   -- Все это говорят и я тоже это нахожу; но, может быть, вы подумаете, что я это говорю из зависти.
   -- Если б я считал вас способной завидовать, Лиззи, я должен был бы в тоже время считать вас очень сумасбродной.
   -- Я не знаю, что это значит -- она знала это очень хорошо -- но иногда мне на нее страшно смотреть.
   -- В каком отношении?
   -- О! я не могу вам объяснить. Она кажется прелестным зверьком, которого вы боитесь приласкать, чтоб он не укусил -- зверьком, который был бы прекрасен, если б его глаза не имели такого неугомонного выражения, а зубы не были так остры и так белы.
   -- Как это странно!
   -- Почему же странно, мистер Грейсток?
   -- Потому что я чувствую то же самое. Я вовсе не боюсь, чтоб она укусила меня; а что касается того, чтоб ласкать зверька -- то есть так ласкать, как вы говорите -- я нахожу, что она именно для этого и создана. Но иногда мне кажется, что она похожа на кошку.
   -- Иногда она бывает даже не так ручна, как кошка, сказала Люси.
   -- А все-таки она очень хороша -- и очень умна. Иногда мне кажется, что такой красавицы я никогда не видал.
   -- Неужели в-самом-деле?
   -- Когда она сделается лэди Фон, у ней будет куча обожателей. Когда захочет, она может сделать свой дом очаровательным. Я никогда не видал женщины, которая могла бы говорить столько любезностей в одно время стольким лицам.
   -- Вы представляете ее обраcцом совершенства, мистер Грейсток.
   -- А когда вы прибавите ко всему этому, что у ней четыре тысячи годового дохода, вы должны согласиться, что лорд Фон счастливый человек.
   -- Я ничего против этого не говорила.
   -- Четыре тысячи годового дохода очень важное обстоятельство, Люси.
   Люси несколько времени не говорила ничего. Она решила, что не скажет ничего;-- что не даст такого ответа, котрый выказал бы какое-нибудь чувство с ее стороны. Но у ней недостало сил сдержать свое намерение.
   -- Я удивляюсь, мистер Грейсток, сказала она: -- почему вы сами не попытаетесь взять этот большой приз. Кузенам дозволено вступать в брак.
   Он пытался и в эту минуту не хотел ей солгать.
   -- Родство тут ничего не значит, сказал он.
   -- Может быть, вы уже и думали об этом?
   -- Думал, Люси. Да, я думал. Слава Богу, я только думал!
   Люси не могла удержаться, чтобы не взглянуть ему в лицо и не всплеснуть руками. Женщина никогда так нежно не любит мужчину, как в ту минуту когда он признается ей, что готов был совершить великое преступление -- но воздержался и не совершил его.
   -- Я думал об этом. Я вам не говорю, что она приняла бы мое предложение. Я не имею никакой причины думать это.
   -- А я уверена, что она приняла бы, сказала Люси, не имевшая ни малейшего понятия о том, по какие слова она произносит.
   -- Я решился бы на это просто для ее денег -- для ее денег и ее красоты, а вовсе не оттого что люблю ее.
   -- Никогда, никогда -- не женитесь на женщине, которую вы не любите, мистер Грейсток.
   -- Стало быть, я могу сделать предложение только одной женщине, сказал он.
   Разумеется, Люси ничего помогла сказать на это. Если он не хочет идти далее, она не обязана понимать его. Но войдет ли он далее? Она чувствовала в эту минуту, что открытое объяснение в любви сделает ее счастливою навсегда, даже если б Фрэнк не сопровождал это объяснение уверением, что не может на ней жениться. Если б только они узнали друг друга -- если б это было между ними положено -- она думала, что этого было бы для нее достаточно. А что касается ее -- если женщина может вынести такое положение, то конечно может вынести и он.
   -- Вы знаете, кто эта одна? спросил он.
   -- Нет, ответила Люси, качая головой.
   -- Люси, правду ли вы говорите?
   -- Какая до этого нужда?
   -- Люси -- взгляните на меня, Люси...
   Он взял ее за руку.
   -- Нет -- нет -- нет! сказала она.
   -- Я так вас люблю, Люси, что никогда не могу полюбить другую. Я думал о многих женщинах, но любил только одну вас. Мне иногда казалось, что я могу жениться для денег и для положения -- чтобы жена помогла мне возвыситься в свете -- но когда мои мысли устремились с наслаждением на женские очарования, вы были всегда -- всегда героиней романа, обитательницей счастливого воздушного замка.
   -- В-самом-деле? спросила она.
   -- Всегда -- всегда. Относительно этого -- он ударил себя в грудь -- никто не может быть постояннее меня. Хотя я не высокого о себе мнения, но умею распознать настоящую женщину, когда вижу ее.
   Но он не просил ее сделаться его женой; -- и не дождался возвращения лэди Фон.
   

Глава XIII.
ЧТО СДЕЛАЛ ФРЭНК ГРЕЙСТОК.

   Фрэнк Грейсток ускользнул из голубятни до возвращения лэди Фон. Он приехал в Ричмонд не с тем, чтобы видеть Люси Морис, или сказать ей что-нибудь особенное, когда увидел ее. Он просто поехал, туда по приглашению своей кузины и потому, что он был обязан видеть кузину в таком важном случае, как ее помолвка. Но он говорил себе, что старая лэди Фон дура и что увидеть Люси будет очень приятно.
   -- Увидеть ее -- разумеется, я ее увижу, говорил он.-- Почему мне не увидется с нею?
   Теперь, когда он виделся с нею и возвращался по железной дороге в Лондон, он признавался себе, что уже не властен устроить свою карьеру посредством брака. Он наконец сказал Люси то, что делало для него невозможным предложить свою руку другой женщине. Конечно, он не сделал ей предложения, но сказал, что любить ее. Он не просил у нее ответа на свое объяснение, но так и уехал.
   В этот же день он стал допрашивать себя на счет своего поступка с этой девушкой и подвергнул себя самому строгому допросу. Он не принадлежал к числу тех мужчин, которые могут думать, что любят одну женщину больше всех других на свете, а между тем оставаться равнодушным при мысли, что сделают ей вред. Он мог понимать, что мужчина, не имеющий возможности жениться, должен молчать о своих чувствах -- если он будет так слаб, что подчинится страсти, которая могла испортить его будущность. Он был откровенен и признался себе, что поддался этой слабости. Слабость эта явилась к нему рано в жизни и была несомненным фактом. Девушку эту он не мог сравнить ни с какой другой девушкой -- и даже с мужчиной. В ее беседе было для него такое удовольствие, которого он не мог даже анализировать. Она была не красавица, в ней не было светского очарования. Он никогда не видал ее хорошо одетою -- сообразно понятиям о нарядах, которые преобладали в свете. Она была маленькое созданьице и не могла привлекать внимания фигурою, наружностью или обращением -- она спокойно покорилась званию гувернантки и не думала, что этим унизила себя. А между тем он знал, что она лучше всех других. По крайней мере для него она была лучше всех других. Пожатие ее маленькой ручки действовало на него прохладно и приятно. Иногда, когда усиленная работа разгорячала его, он воображал, как было бы ему приятно, если б Люси находилась возле него и приложила свою руку к его лбу. В глазах ее был блеск, к которому он чувствовал гораздо более симпатии, чем ко всем другим глазам на свете. Когда она улыбалась, губы ее имели такое выражение, которое было для него красноречивее всякого звука. В ней была такая действительность и такая правда, которые казались ему непоколебимыми скалами. Он никогда не говорил себе, что фальшивость или лицемерство в женщине особенно гнусны. Он даже говорил, что некоторая афектация необходима в женском характере. Он знал, что его кузина Лиззи любит прихвастнуть -- что она, как выражалась Люси, хорошенький зверек, который может укусить -- а между тем ему нравилась кузина Лиззи. Он не искал в женщинах совершенства -- так он говорил. Но Люси Морис была в его глазах совершенством, и когда он сказал ей, что она царица, которой суждено царствовать в его воздушных замках, он говорил правду.
   Он поддался этим чувствам и не мог теперь избавиться от них; -- но он мог умалчивать о них. Он знал, что прежде, в Бобсборо, он не молчал. Когда он увидел ее в первый раз в замке Фон, он не молчал. Но ему не позволили бывать в замке Фон и это запрещение так сказать, снимало с него ответственность за сказанные слова. Хотя он называл лэди Фон старой дурой, он не мог некоторым образом не сознавать ее благоразумия, -- и считал себя свободным решить, не сделавшись бесчестным, что он может бросить идеи о восторженной любви и отыскивать себе богатую жену. Предполагая, что он будет умалчивать о своих чувствах с своею милою Люси, он мог свободно располагать собою. Таким образом настала минута, когда он решился сделать предложение своей богатой кузине. Намерению этому помешали и читатель знает, что из этого вышло. Успех лорда Фона нисколько не раздосадовал Фрэнка. Он не совсем решился жениться на кузине. Конечно, она была красавица и имела состояние -- но он также знал, что ее зубы кусаются, а когти царапают. Но успех лорда Фона дал другой оборот мыслям Фрэнка и заставил его подумать, что если мужчина любит, то должен оставаться верен своей любви. Читатель также знает, что из этого вышло -- как наконец Фрэнк перестал молчать. Он не предлагал Люси сделаться его женой, но сказал то, что ставило его в невозможность жениться на другой женщине, не сделавшись бесчестным человеком.
   Думая о том, что он сделал, он старался вспомнить, выразила ли Люси каким-нибудь словом привязанность к нему. Она говорила очень мало, но он мог припомнить почти каждое слово.
   -- В-самом деле? спросила она, когда он сказал ей, что она всегда была обитательницей его воздушных замков.
   И она не старалась скрыть радости, обнаруживавшейся в этом вопросе.
   Она вовсе не заминалась. Она не говорила ему, что любит его. Но в том вопросе, который она ему сделала, было нечто сладостнее такого уверения.
   -- В-самом-деле, сказала она: -- вы поместили меня туда, где заключаются все мои радости и вся моя слава!
   Она была неспособна солгать ему даже в тоне голоса. Она не имела намерения говорить ему о своей любви, но он знал, что любовь эта высказана. "В-самом деле?", повторял он раз двенадцать и при этом ему слышался ее голос. Конечно, никогда не было голоса, который казался бы слушателю так правдив.
   Почему бы ему не решиться сейчас жениться на ней? Он мог это сделать. В этом не было ни малейшего сомнения. Он мог изменить весь образ своей жизни, отказаться от клубов -- отказаться даже от парламента, если б это оказалось нужно -- и женившись, жить доходом с своей профессии. Он не мог считать себя бедным человеком. Два обстоятельства, конечно, не позволяли ему считать себя богатым. С-тех-пор, как он начал жизнь в Лондоне, он находился более или менее в долгах, и потом к несчастью получил место в парламенте в такой период своей карьеры, когда опасности подобного положения были больше выгод. Все-таки он мог зарабатывать доход, который позволит ему с женой жить со всеми удобствами, а долги он мог заплатить в один год, если б принялся усиленно трудиться. Эта будущность Люси не испугает, хотя можно было сомневаться, достанет ли у него мужества для такой крутой перемены.
   У него была контора в Темпле, а жил он в квартире, которую нанимал помесячно в одной из громадных гостинниц в Уэст-энде; обедал он в клубе или в парламенте, когда не обедал у знакомых. Такой образ жизни был дорог и роскошен -- следствием его бывает то, что человек очень скоро делается эгоистом. Он не был наклонен к пьянству, во начинал любить хорошее вино. Экономия относительно извозчиков, перчаток, зонтиков и железных дорог была ему неизвестна. Шестипенсовые монеты и шилинги, по его мнению, не стоили того, чтоб ими отягощать свои мысли. Грейстоки все жили таким образом. Даже декана нельзя было не обвинить в некоторой расточительности. Все это Фрэнк знал и не колеблясь говорил себе, что он должен сделать большую перемену, если намерен жениться на Люси Морис. Он был настолько благоразумен, что не мог не знать, что перемена эта будет труднее с каждым днем. До сих пор вопрос оставался для неи/о несомненным. Может ли он оставаться несомненным долее? Как честный человек не был ли обязан Фрэнк разделить свою судьбу с Люси Морис?
   В этот вечер -- в субботу -- он случайно встретился с Джоном Юстэсом в клубе, в котором они оба были членами, и отобедал вместе с ним. Они давно знали друг друга и сошлись короче после женитьбы сэр Флориана на Лиззи. Джон Юстэс никогда не любил Лиззи, а теперь, сказать то правде, он любил ее меньше прежнего, но он любил кузена Лиззи и думал, что Фрэнк может быть ему полезен в возрастающем затруднении управления имением наследника и забот об его выгодах.
   -- Вдова ускользнула от вас, сказал он Фрэнку, когда они сели за стол.
   -- Я сказал вам, что счастливцем будет лорд Фон.
   -- Я это помню. Я этого не думал. Я могу только сказать, что жалею, зачем не случилось иначе.
   -- Почему же? Фон человек не дурной.
   -- Конечно -- не совсем дурной человек. Но я не мог бы его назвать хорошим человеком. Во-первых, он женится на ней из-за денег.
   -- А вы именно это советовали мне.
   -- Я думал, что она вам нравится. Потом, Фон будет вечно бояться ее и нисколько не будет бояться нас. Мы будем драться с ним, а он не будет драться с нею. Фон задорлив -- когда не боится своего противника.
   -- Но для чего же быть тут драке?
   Юстэс помолчал, потер себе лицо и сообразил прежде чем ответил.
   -- Она может наделать нам хлопот, сказал он.
   -- Как, Лиззи?
   -- Да;-- и я начинаю бояться, что она наделает нам таких хлопот, с которыми мы не будем знать как справиться. Я сегодня был у Кэмпердауна. Черт меня побери! ведь она уже начала вырубать целую сторону в портрэском лесу. Она имеет точно такое же право касаться леса, как и вы; она может только делать поправки.
   -- А если она проживет пятьдесят лет, спросил Грейсток:-- она все рубить не может?
   -- Да -- без позволения не может. Разумеется, каждый год вырубается известное пространство. Вырубка производится так же правильно, как и платеж арендных денег, и продается по десятинам. Но она вырубает старые дубы. Для какого чорта нужны ей деньги?
   -- Фон все это приведет в порядок.
   -- Должен будет привести, сказал Юстэс.-- С-тех-пор, как она побывала у старой лэди Фон, она написала Кэмпердауну -- оставляя его письма без ответа целый год -- что лорду Фону нет никакого дела до ее именья и что какие-то Маубрэ и Мопус ее поверенные. Кээмпердаун ужасно рассердился.
   -- Лорд Фон все приведет в порядок, сказал Фрэнк.
   -- Кэмпердаун боится, что он этого не сделает. Они виделись два раза после помолвки и Кэмпердаун говорит, что при последнем свидании Фон важничал или по крайней мере держал себя неприятно. Они говорили о бриллиантах.
   -- Неужели лорд Фон хочет удержать фамильные бриллианты вашего брата?
   -- Кэмпердаун именно этого не говорит, -- но Фон не предлагал возвратить их. Меня там не было и я повторяю только то, что мне сказал Кэмпердаун. Кэмпердаун думает, что Фон боится ее.
   -- Я нисколько этому не удивляюсь, сказал Фрэнк.
   -- Я знаю, что хлопоты будут, продолжал Юстэс: -- а Фон не поможет нам в них. Она своевольна, хитра, упряма и умна. Кэмпердаун божится, что он сладит с нею, но я почти сомневаюсь в этом.
   -- И поэтому вы желаете, чтоб я на ней женился?
   -- Да, желаю. Вы можете справиться с нею. Доход она получает с юстэсовского имения и я предпочел бы, чтоб он достался вам, чем такому малодушному, глупому и хладнокровному вигу, как он.
   -- Я не люблю хитрых женщин, сказал Фрэнк.
   -- Относительно выгод партия была бы не дурная, заметил Юстэс:-- она очень молода, имеет великолепный доход и красавица. Фон не стоит такой жены; -- ни один виг не стоит.
   Когда Юстэс оставил его, Фрэнк пошел пешком от Пэль-Мэля до Темпля. Он часто работал там по вечерам, когда не был обязан находиться в парламенте или когда в парламенте не было заседания -- а теперь он был занят распутыванием тайн какого-то сложного процеса, порученного ему для того, чтоб он мог представить его присяжным еще более запутанным. Но дорогою он думал скорее о браке чем о законах -- особенно о том браке, в который теперь вступал лорд Фон. Можно ли оправдать мужчину, который женится из-за денег, или есть ли разумное основание ожидать, чтоб мужчина был счастлив в таком браке? Он дорогою бормотал про себя совет одного квакера старому фермеру: "Не женись на деньгах, но ступай туда, где деньги есть!" Но Фрэнк скорее осуждал этот совет, чем принимал.
   Он видел пред собою два различных рода жизни и каждый имел свою привлекательность. Одна начиналась от Бельгрэвии и Пимлико, простираясь до южного Кенсингтона, обходя парки, возвращалась чрез Парковый переулок, Гросвенорский и Беркелейский скверы обратно в Пикадили. Тут он мог жить с лордами и графинями, и вообще богатыми людьми, бывать на лучших обедах, избегать глупых людей, иметь все, что свет может дать, кроме жены, семьи и собственного домашнего крова. Всего этого он мог достигнуть работою, которую, конечно, он всегда будет находить, и посредством того положения в свете, которого он достиг своим умом. Жена, семья и домашний кров тоже могут явиться, если ему случится полюбить богатую женщину. Он знал, как опасны очарования такой жизни для человека, который становится стариком без семьи. Он видел что делается с человеком, который в шестьдесят лет всегда обедает в гостях. Но он мог избегнуть этого. "Не женись на деньгах, но ступай туда, где деньги есть."
   Другая жизнь заключалась в той местности, которая лежит к северу от Оксфордской улицы и счастье которой заключалось в улыбке, пожатии руки и поцелуе Люси, когда он вернется домой утомленный работой.
   -- Много есть мужчин и даже женщин, которые проводит свою жизнь, не зная что значит влюбиться. Они иногда вступают в брак -- по крайней мере мужчины -- и становятся хорошими мужьями. Жены им полезны и они привыкают к мысли, что женщина, сделавшись женою, имеет право на уважение, покровительство и почет, которые муж может дать или доставить ей. Такие люди, без сомнения, по большей части ведут честную жизнь, хорошие христиане и переселяются в другой мир с надеждами такими же основательными, как будто они любили как Ромео. А между тем им недоставало кое-чего и недостаток этот делал их ничтожными, жалкими и сухими. Такой человек никогда не чувствовал, что приятно отдать все на свете за одно, произнесенное шепотом уступчивое слово, в котором заключалось бы признание, что ему удалось овладеть человеческим сердцем. Бывают и другие люди -- таких людей очень много -- которые чувствовали такую любовь и не поддались ей, находя, что любви не следует властвовать над всем.
   Фрэнк Грейсток говорил себе двадцать раз, что ему не следует допускать, чтобы страсть помешала его честолюбию. Хорошо ли молодому человеку, уже сделавшему так много, которому, может быть, предстоит высокая и великая карьера, лишиться ее от того, что он не может устоять против чувства, которое ничтожная девушка возбудила в его сердце -- девушка без приданого, без положения в свете, даже без красоты, девушка, о которой свет скажет, когда он женятся на ней: "О Боже! Фрэнк Грейсток женился на гувернантке детей старой лэди Фон!" А между тем он любил ее всем сердцем и сегодня же сказал ей о своей любви. Что теперь будет он делать?
   Запутанный процес не был ни запутан, ни распутан им в этот вечер, но прежде чем он вышел из своей конторы, он написал следующее письмо:

"Полночь, суббота.
"Написано между моими книгами и бумагами.

"2, Болт-Корт, Мидл-Темпл.

"Милая, милая Люси!

   "Я сказал вам сегодня, что вы были царицей в моих воздушных замках. Вы не дали мне положительного ответа, но одно ваше невнятно произнесенное, сомнительное слово заставило меня надеяться, что я имею право просить вас разделить со мною дом, который далеко не будет походить на замок. Если я ошибаюсь... Нет; -- я не хочу думать, что я ошибаюсь или что я могу ошибаться. Никакие звуки срывающиеся с ваших губ, не могут быть сомнительны. Вы олицетворенная истина и невнятно произнесенное вами слово было бы не таково, если б вы не... могу я сказать -- если б вы уже не любили меня?
   "Вы может быть чувствуете, что мне следовало все это сказать вам тогда же и что письмо в подобных вещах жалкая замена личного уверения в любви. Вы узнаете всю правду.
   Хотя я давно любил вас, я приехал в замок Фон, не имея намерения признаться вам в любви. Я сказал вам святую истину, но она была сказана без предварительного намерения. Я много думал об этом после того;-- а теперь я пишу к вам предложение сделаться моей женой. Я жил последние два года этою надеждою, а теперь... Милая, милая Люси! не буду писать к вам с излишней уверенностью, но скажу вам, что все мое счастье заключается в ваших руках.
   "Если ваш ответ будет таков, какого я надеюсь, скажите тотчас лэди Фон. Я немедленно напишу в Бобсборо, так как ненавижу скрытность в таких делах. А если будет так, как я желаю -- тогда я потребую позволения ездить в замок Фон так часто, как хочу.
   "Ваш навсегда -- если вы хотите быть моею --

"Ф. Г."

   Он просидел целый час за своим письменным столом и глядел на свое письмо, лежавшее на столе. Если он решится отправить его, тогда жизнь в Бельгрэвии и Пимлико -- которую, сказать по правде, он очень любил -- будет почти закрыта для него. Лорды и графини, богатые депутаты, передовые политики, с радостью принимавшие его, будут презирать его жену, да он и не может возить к ним свою жену. Чтобы жить между ними, когда он женится, он должен жить как они живут -- и должен иметь свой собственный дом в их кварталах. Современем, он может доработаться до этого;-- но теперь пока он может удалиться в окрестности Регентского парка.
   Он сидел и смотрел на свое письмо, говоря себе, что в эту минуту решает свою судьбу. Он опять пробормотал совет квакера: "Не женись на деньгах, но ступай туда, где деньги есть!"
   Однако можно сказать, что когда мужчина напишет такое письмо, то непременно пошлет его. Фрэнк вышел из Темпля с письмом в руках и опустил его в почтовый ящик за воротами. Когда конверт выскользнул из его пальцев, он почувствовал, что теперь связан навсегда.
   

Глава XIV.
"НЕ ЖЕНИСЬ НА ДЕНЬГАХ".

   В эту субботу в замке Фон господствовало большое волнение. Когда лэди Фон вернулась, она услыхала, что Фрэнк Грейсток был в замке Фон; она узнала также от Августы, что он гулял в саду один с Люси Морис.
   Компетентные судьи на выставке старух присудили бы награду лэди Фон за хороший характер. Ни одна мать многочисленного семейства не была менее ее наклонна бранить и сердиться. Но теперь она была несколько огорчена. Посещение Лиззи оказалось неуспешным и лэди Фон ожидала женитьбы сына почти с ужасом. Мистрис Гитауэ писала каждый день и во всех ее письмах заключалось какое-нибудь прибавление к неприятным слухам, уже известным. В последнем письме мистрис Гитауэ выражала надежду, что даже теперь "Фредерик" может спастись.
   Все это лэди Фон, разумеется, не говорила своим дочерям, особенно старшей; Августе, она считала нужным не говорить ничего, потому что Августа была выбрана собеседницей, увы! будущей лэди Фон. Но Августа догадывалась кое-о-чем и сделалось очевидным, что вся семья была встревожена. Вдобавок ко всем неприятностям, Фрэнк Грейсток приезжал в отсутствие лэди Фон и гулял в саду вдвоем с Люси Морис. Лэди Фон не могла удержаться, чтоб не сказать при Августе и Амелии:
   -- Как Люси могла поступить так дурно?
   Лиззи Юстэс этого не слыхала; но зная очень хорошо, что гувернантка не должна принимать обожателя в отсутствии хозяйки дома, она вставила свое словцо.
   -- Любезная лэди Фон, сказала она: -- кузен Фрэнк приезжал ко мне, когда вас не было дома.
   -- Я это слышала, сказала лэди Фон.
   -- Мы с ним точно брат и сестра. Мне много нужно было сказать ему -- о многом попросить. У меня нет никого другого, знаете, и я просила его приехать сюда.
   -- Разумеется, он будет здесь приятным гостем.
   -- Я боялась, чтоб вы не сочли это любовной штукой со стороны милой Люси.
   -- Я никогда не подозревала ничего подобного, сказала лэди Фон надменно.-- Люси Морис не унизит себя до подобных штук. Мы здесь не занимаемся никакими штуками, лэди Юстэс.
   Лэди Фон могла позволить себе сказать, что Люси поступила дурно, но никто другой в ее доме не должен даже намекать на что-нибудь дурное со стороны Люси. Лиззи ушла улыбаясь. Заставить "взъерошиться" лэди Фон, как Лиззи выражалась, было ее целью и удовольствием.
   Но вечером все с волнением ожидали приезда лорда Фона. Как встретится лорд Фон с своей невестой? Справедливо было мнение мистрис Гитауэ, что ее брат уже начинал жалеть о своей помолвке. Лэди Фон не старалась скрывать от себя, что она сама жалеет об этом, что она не любила Лиззи и боялась, что ей неприятно иметь ее своей невесткой. Но помолвка эта была разглашена и каким образом можно было теперь расстроить свадьбу? Бедная милая старушка начала повторять себе первую половину совета квакера: "Не женись на деньгах".
   Лорда Фона ждали к позднему обеду. Пылкий влюбленный мог бы оставить свою работу немножко ранее в субботу, чтоб насладиться с своей возлюбленной прелестью субботнего летнего дня;-- но было уже семь часов, когда жених приехал в замок Фон, и дамы в это время одевались в своих комнатах к обеду. Лиззи притворилась, будто верит всем причинам, по которым он опоздал, и выразила полнейшее удовольствие.
   -- У него дела больше, чем у других, сказала она Августе:-- можно сказать, что вся наша обширная ост-индская империя зависит от него теперь.
   Это не очень было лестно для начальника лорда Фона, высокородного Легге Уильсона, который был представителем ост-индских интересов в государственном совете.
   -- Он изнурен работой и это просто стыд -- но что же прикажете делать?
   -- Мне кажется, он любит работать, ответила Августа.
   -- Но мне это не нравится; я дам ему это понять, моя милая. Но я не жалуюсь. Пока он будет говорить мне все, я жаловаться не стану.
   Может быть, будет так, как она желает; может быть, сделавшись мужем, он станет откровенен и сообщителен; может быть, когда они сделаются одной плотью и кровью, он расскажет ей все об Индии; -- но пока он немногое ей рассказывал.
   -- Как им лучше встретиться? спросила Амелия свою мать.
   -- О! я не знаю; -- все равно, как они хотят. Мы ничего не можем устраивать для нее. Если б она оделась рано, она могла бы видеться с ним тотчас по приезде, но ей невозможно было это сказать.
   Поэтому ничто не было устроено, и так-как все другие дамы были уже в гостиной прежде чем пришла Лиззи, она должна была здороваться с женихом в семейном кругу. Она сделала это очень хорошо. Может быть, она думала об этом и приготовилась. Когда он выступил вперед на встречу ей, она чуть чуть подставила щеку, показывая этим, что ждет поцелуя, но так незаметно, что если б он не поцеловал, то неловкость этого положения не сделалась бы очевидна. Надо сознаться, что Лиззи всегда умела избежать неловкости. Он приложился своей щекой к ее щеке и покраснел. Держа его руку в своей руке, на которой не было перчатки, она присоединилась к кружку, Она не сказала ни слова, а он сказал какую-то обыкновенную фразу; -- но они встретились как жених и невеста, и те члены семьи, которые позволяли себе думать, что даже теперь брак может разойтись, невольно отказались от этой надежды.
   -- Он всегда был таким беглецом, лэди Фон? спросила Лиззи, видя, что никто другой не говорит ни слова.
   -- Я не вижу теперь большой разницы, сказала лэди Фон.-- Обедать подано. Фредерик, подай руку... лэди Юстэс.
   Бедная лэди Фон! как часто случалось, что она была неловка!
   Не менее десяти женщин сидело вокруг стола, на конце которого лорд Фон занял место. Лэди Фон пригласила к обеду Люси, и Люси пришла с двумя младшими девочками. По правую руку лорда Фона сидела Лиззи, а по левую Августа. С одной стороны лэди Фон сидела Амелия, а с другой Люси.
   -- Мистер Грейсток был здесь сегодня, шепнула лэди Фон на ухо Люси.
   -- Да, он был здесь.
   -- О, Люси!
   -- Я не приглашала его приехать, лэди Фон.
   -- Я в этом уверена, душа моя; -- но... но...
   Более ничего не было сказано об этом.
   Но весь обед разговор поддерживала Лиззи, говорившая с Августой. Она делала это наклоняясь таким образом, что включала лорда Фона, сидевшего между нею и Августой, в каждый предмет разговора. Парламент, Индия, сааб, Ирландия, особые преимущества палаты лордов, спокойствие холостой жизни и удовольствие иметь под рукою такое сельское убежище, как замок Фон -- служили успешными темами красноречия Лиззи. Августа, по крайней мере, терпеливо играла свою роль, а Лиззи трудилась с той сверхъестественной энергией, которую женщины часто умеют обнаруживать при неблагоприятных обстоятельствах. Обстоятельства были неблагоприятны, потому что лорд Фон почти не раскрывал рта, но Лиззи настойчиво продолжала свое дело и час, проведенный за обедом, прошел без всякого признака досады или угрюмого молчания. Когда этот час кончился, лорд Фон вышел из столовой вместе с дамами и заперся с своей матерью, между тем как девицы стали гулять по лугу. Не хочет ли Лиззи играть в крокет? Нет, Лиззи не хочет играть в крокет. Она думала, не удастся ли ей поймать жениха и заставить его пройтись с нею по аллеям, но лорд Фон не выходил на луг в этот вечер и Лиззи была принуждена довольствоваться беседой Августы. Вечером, однако, жених сказал ей несколько слов по секрету:
   -- Дайте мне десять минут завтра между завтраком и обедней, Лиззи.
   Лиззи обещала, нежно улыбаясь. Потом занялись музыкой, а потом лорд Фон пошел заняться делом.
   -- Что он скажет мне? спросила она Августу на следующее утро.
   В груди Лиззи горела жажда доверчивой дружбы -- но с этим вместе существовало нечто вовсе несовместное с доверчивостью. Она презирала Августу Фон, а между тем желала бы -- за недостаткам лучшего друга -- прижать Августу к груди и поклясться ей в вечной и нежнейшей дружбе. Она желала обладать наружными признаками всех тех вещей, внутренния проявления которых ценятся хорошими и степенными людьми. Она знала, в чем состоят стремления, в чем состоит честолюбие честной женщины; она знала также, какую богатую награду получает подобная честность. Истинная любовь, истинная дружба, истинное доброжелательство, истинная нежность казались ей чудесными -- об этих качествах она могла рассуждать почти красноречиво; поэтому она постоянно выказывала притворную любовь, дружбу, доброжелательство и нежность. Она могла говорить в самых убедительных выражениях, как ужасно всякое притворство, и говорить это искренно, а между тем она знала, что сама вечно притворяется.
   -- Что он скажет мне? спросила она Августу, всплеснув руками.
   Она шла наверх надеть шляпку после завтрака.
   -- Верно будет просить вас назначить день свадьбы, сказала Августа.
   -- Если б я это думала, я постаралась бы сделать ему угодное. Но это не то. Я так хорошо знаю его манеру! Я уверена, что не то. Может быть, он хочет сказать мне что-нибудь о моем мальчике. Наверно он не захочет разлучить мать с сыном.
   -- О, нет! сказала Августа.-- Я уверена, что Фредерик не пожелает этого сделать.
   -- Во всем другом я буду повиноваться ему, сказала Лиззи, опять всплеснув руками: -- но я не должна заставить его ждать -- не правда ли? Я боюсь, что мой будущий повелитель немножко нетерпелив.
   А между тем главное достоинство лорда Фона заключалось в терпении. Когда Лиззи сошла вниз, он ждал ее в передней и вовсе не находил, что его заставили долго ждать.
   -- Я пришла бы к вам раньше, Фредерик, но мне нужно было сказать несколько слов Августе. Я так люблю Августу.
   -- Она очень добрая девушка, сказал лорд Фон.
   -- Правдивая, искренняя -- и энергичная. Я перейду на другую сторону, потому что неловко держать зонтик, а здесь солнце. Вот теперь хорошо. У нас остается почти час до обедни -- не так ли? Вы верно пойдете в церковь.
   -- Намереваюсь, сказал лорд Фон.
   -- Так приятно бывать в церкви! сказала Лиззи.
   После своего вдовства Лиззи уладила дело с светом. В одно воскресенье она бывала в церкви, а в другое страдала головной болью и оставалась в постели читать французский роман. Но она приготовлялась вести себя строже по крайней-мере первые пять месяцев своей новой супружеской жизни.
   -- Милая Лиззи, начал лорд Фон: -- с-тех-пор, как видел вас в последний раз, я два раза был у мистера Кэмпердауна.
   -- Неужели вы будете говорить со мною сегодня о мистере Кэмпердауне?
   -- Да. Я не мог сделать этого вчера и должен вернуться в Лондон или сегодня вечером, или прежде чем вы проснетесь завтра утром.
   -- Я ненавижу даже имя Кэмпердауна, сказала Лиззи.
   -- Я очень об этом жалею, так-как убежден, что вы не можете найти более честного поверенного для управления вашими делами. Он распоряжается всеми моими делами, он же управлял делами сэр Флориана Юстэса.
   -- Именно по этой причине я взяла другого поверенного, ответила она.
   -- Очень хорошо. Я ни слова не стану говорить об этом. Хотя я сожалею об этом, но пока я менее всех на свете способен уговаривать вас переменить ваше намерение. Я желаю только сказать вам, что вы должны возвратить бриллианты.
   -- Кому я должна их возвратить?
   -- Мистеру Гарнету, ювелиру, если хотите -- или мистеру Кэмпердауну -- или, если предпочитаете, вашему деверю, мистеру Джону Юстэсу.
   -- С какой стати я должна возвращать мою собственность?
   Лорд Фон помолчал прежде чем ответил.
   -- Для удовлетворения моей чести, сказал он.
   Так-как она не отвечала ему, он продолжал:
   -- Я считаю неприличным для себя, чтсб на моей жене видели бриллианты юстэсовской фамилии.
   -- Я не буду их носить, сказала Лиззи.
   -- Так для чего же вы хотите оставить их у себя?
   -- Для того, что они мои; для того, что я не хочу, чтоб мной повелевали; для того, что я не хочу позволить этому хитрому старому проныре Кэмпердауну отнять у меня мою собственность. Они мои и вы обязаны защищать мои права.
   -- Так вы не хотите сделать мне одолжения, исполнив мою просьбу?
   -- Я не хочу позволить отнять у меня мою собственность, сказала Лиззи.
   -- Так я должен объявить -- лорд Фон говорил очень медленно:-- так я должен объявить, что при настоящих обстоятельствах, каковы бы ни были последствия, я должен отказаться от завидного положения, которым вы удостоили меня.
   Слова были холодны и торжествены произнесенны дурно, но обдуманы и выучены наизуст.
   -- Что вы хотите этим сказать? воскликнула Лиззи, вдруг обернувшись к нему.
   -- Именно то, что говорю. Может быть, мне следует яснее объяснить мои причины.
   -- Я ничего не хочу знать о причинах и не интересуюсь вашими причинами. Неужели вы приехали сюда угрожать, что бросите меня?
   -- Не лучше ли вам выслушать меня?
   -- Я не хочу слышать ни одного слова после того, что вы сказали -- кроме ваших извинений или опровержения вашего оскорбительного обвинения.
   -- Я не сказал ничего такого, от чего мог бы отказаться, сказал торжественно лорд Фон.
   -- Когда так, я не хочу слышать от вас ни одного слова более. У меня есть друзья, которые увидятся с вами.
   Лорд Фон, много думавший об этом и хорошо понимавший, что это свидание будет для него чрезвычайно затруднительно, очень старался заставить Лиззи выслушать еще несколько слов в объяснение.
   -- Милая Лиззи... начал он.
   -- Я не позволю, сэр, называть себя таким образом человеку, который обращается со мною таким образом.
   -- Но я желаю, чтоб вы поняли меня.
   -- Чтоб я поняла вас! Вы сами не понимаете ничего такого, что мужчина должен понимать. Я не знаю, как у вас достало мужества на такую дерзость. Если б вы знали, что делаете, у вас не достало бы духа на это.
   Слова ее не очень оскорбляли его и большая часть ее презрения была для него потеряна. Теперь он более всего желал объяснить ей, что хотя он должен держаться угрозы, сделанной им, однако готов остаться ее женихом, если она согласится исполнить его желание относительно бриллиантов.
   -- Мне необходимо было объяснить вам, что я не могу позволить внести это ожерелье в мой дом.
   -- Никто не думает вносить его в ваш дом.
   -- Что же вы будете с ним делать?
   -- Держать в моем собственном доме, сказала Лиззи.
   Они все еще гуляли вместе и теперь отошли далеко от дома. Лиззи в волнении забыла о церкви, забыла о дамах -- забыла все, кроме той битвы, которую ей необходимо было вести за себя. Она не хотела допустить разрыва -- но хотела удержать и ожерелье. Тон, которым лорд Фон требовал возвращения ожерелья и в котором не было той притворной нежности, которою она могла бы позволить убедить себя -- сделал ее, по-крайней-мер в эту минуту, твердою как сталь. Для нее было непостижимо, каким образом лорд Фон может считать себя в праве отказаться от своего слова только потому, что она не хочет отдать вещь, находящуюся у нее в руках и незаконное владение которой никто не может доказать.
   Она шла исполненная свирепого мужества, презирая своего жениха, но решившись непременно выйти за него.
   -- Я боюсь, что мы не понимаем друг друга, сказал он наконец.
   -- Конечно, я не понимаю вас, сэр.
   -- Позволите вы моей матери поговорить с вами об этом?
   -- Нет. Если б я стала просить вашу мать отдать ее бриллианты, что сказала бы она?
   -- Но эти бриллианты не ваши, лэди Юстэс, пока вы не передадите этого вопроса третейскому суду.
   -- Я ничего не передам никому. Вы не имеете права говорить об этом до нашего брака.
   -- Это должно быть прежде решено, лэди Юстэс.
   -- Когда так, лорд Фон, это не будет прежде решено. Или, лучше сказать, это уже решено. Я оставлю у себя мое ожерелье, а мистер Кэмпердаун может делать что ему угодно. Относительно же вас -- если вы дурно поступите со мною, я буду знать, куда обратиться.
   Они вышли теперь из кустарника на луг; у дверей дома стояла карета, в которой старшие члены семьи должны были ехать в церковь. Разумеется, в таком положении дела следует понимать, что Лиззи принадлежала к старшим членам семьи.
   -- Теперь я в церковь не поеду, сказала она, проходя чрез луг к двери передней.-- Сделайте одолжение, лорд Фон, передайте вашей матушке, что я ехать не могу. Не думаю, чтоб вы осмелились сказать ей почему.
   Она обошла экипаж и вошла в переднюю, в которой стояли некоторые из девиц. Между ними находилась Августа, ждавшая, чтоб занять место между старшими членами семьи -- но Лиззи прошла мимо них, не говоря ни слова, прямо в свою спальню.
   -- О! Фредерик, что случилось? спросила Августа, когда вошел ее брат.
   -- Это все равно. Ничего не случилось. Поезжайте лучше в церковь. Где матушка?
   В эту минуту лэди Фон показалась на лестнице, с которой спускаясь, она прошла мимо Лиззи. Они не сказали ни слова друг другу, но лэди Фон тотчас поняла, что случилось что-нибудь неприятное. Сын подошел къпей и шепнул ей на-ухо несколько слов.
   -- О! конечно, сказала она, перестав надевать перчатки.-- Августа, ни твой брат, ни я не поедем в церковь.
   -- Ни... лэди Юстэс?
   -- Кажется, сказала лэди Фон.
   -- Лэди Юстэс не поедет в церковь, сказал лорд Фон.
   -- А где Люси? спросила Лидия.
   -- Она тоже не хочет в церковь, сказала лэди Фон.-- Я сейчас была у нее.
   -- Никто не едет в церковь, сказала Нина.-- А я все-таки пойду.
   -- Августа, душа моя, тебе лучше отправиться с девочками. Ты, разумеется, можешь взять экипаж.
   Но Августа и девочки предпочли идти пешком и карету отослали.
   -- Милорд поссорился с молодой барыней, сказал кучер конюху.
   Кучер видел, каким образом лэди Юстэс вернулась в дом. Действительно была ссора. Целое утро лорд Фон сидел заперевшись с матерью, а потом уехал в Лондон, не сказав ни с кем, ни слова. Но к лэди Юстэс он оставил следующую записку:

"Дорогая Лиззи,

   "Подумайте хорошенько о том, что я вам сказал. Я не желаю разрыва; я только не могу позволить моей жене оставить у себя бриллианты, принадлежащие по праву фамилии ее покойного мужа. Вы можете быть уверены, что я не стал бы настаивать, если б не удостоверился, что мое мнение справедливо. Пока вам лучше бы посоветоваться с моей матерью.

"Любящий васъ
"ФОН."

   

Глава XV.
"Я ПОДАРЮ ВАМ БРОШКУ В СТО ГИНЕЙ."

   В это утро в доме происходило другое "дело", хотя со всем в другом роде, чем "ссора", случившаяся между лордом Фоном и лэди Юстэс. Лэди Фон заперлась с Люси и выразила ей свое мнение о неприличном посещении Фрэнка Грейстока.;
   -- Он верно приехал видеться с своей кузиной, сказала лэди Фон, желая начать извинением за такой поступок.
   -- Не могу сказать, ответила Люси,-- Может быть. Кажется, он так сказал. Я думаю, что он желал более видеть меня.
   Тут лэди Фон принуждена была выразить свое мнение, и выразила, наговорив много, благоразумного. Если б Фрэнк Грейсток имел намерение пожертвовать своей будущностью бескорыстному браку, он объяснился бы давно. Он не так молод, чтоб приняв решение, не объясняться до сих пор. Он не имел намерения жениться. Это было совершенно очевидно для лэди Фон; -- и ее милая Люси предавалась надеждам, которые могли сделать ее несчастною. Если б Люси знала о письме, которое уже было ее собственностью, хотя лежало в почтовой кружке в Флотской улице и не было доставлено только потому, что было воскресенье! Но она была очень мужественна.
   -- Он любит меня, сказала она: -- он сказал это мне.
   -- О, Люси!-- от часу не легче. Мужчина говорит, что любит вас, а между-тем не предлагает вам сделаться его женой.
   -- Для меня и этого довольно, сказала Люси.
   Однако, это уверение вряд ли могло быть справедливо.
   -- Довольно! А вы сказали ему, что отвечаете на его любовь?
   -- Он это знает и без того, ответила Люси.
   Как это жестоко, что ее допрашивали таким образом, между тем как письмо лежало в почтовой кружке!
   -- Милая Люси, этого быть не должно, сказала лэди Фон.-- Вы приготовляете для себя невыразимое горе.
   -- Я не сделала ничего дурного, лэди Фон.
   -- Нет, душа моя; -- нет. Я не говорила, чтоб вы поступили дурно. Но я нахожу, что он поступает дурно -- ужасно дурно! Я называю это злодейством. Право называю. Собственно для себя вы должны постараться забыть его.
   -- Я никогда его не забуду, сказала Люси.-- Думать о нем составляет все для меня. Он сказал мне, что я его царица, а он будет моим царем. Я всегда останусь ему верна.
   Для бедной лэди Фон это было ужасно. Девушка настойчиво объявляла о своей любви к мужчине, а даже и не думала, что этот человек намерен жениться на ней. И это была Люси Морис -- о которой лэди Фон привыкла говорить своим коротким друзьям, что она перестала считать ее гувернаткой.
   -- Она принадлежит к нашей семье, мистрис Уинслау -- и почти также дорога мне, как родная дочь.
   Таким образом в теплоте сердечной описывала она Люси своей соседке на прошлой неделе.
   Много благоразумных слов наговорила она, а потом оставила бедную Люси, нерасположенную быть в церкви. Почувствовала бы она более расположения присутствовать у обедни, если б знала о письме, лежавшем в почтовой кружке?
   Лэди Фон надела шляпку и пошла в переднюю, а тут и случилась "ссора". После этого все в доме знали, что все разладилось. Когда девицы вернулись из церкви,-- брат их уже уехал. За полчаса до обеда лэди Фон послала записку сына к Лиззи и велела сказать, что обедать будут в три часа -- так как это воскресенье. Лиззи прислала сказать, что она нездорова и просит чашку чаю и "что-нибудь" прислать к ней в комнату. Если лэди Фон позволит ей, она желает остаться наверху с своим сыном. Во всех затруднительных обстоятельствах она всегда старалась извлечь выгоды из своего ребенка.
   День прошел очень грустно и скучно. Лэди Фон имела свидание с лэди Юстэс, по Лиззи не хотела слушать никаких советов на счет ожерелья.
   -- В этом деле я должна быть сама судьей, сказала она надменно:-- или советоваться только с моими искренними друзьями. Если б лорд Фон подождал, пока мы обвенчаемся, тогда...
   -- Тогда было бы слишком поздно, строго сказала лэди Фон.
   -- Он слишком рано вздумал повелевать мною, сказала Лиззи.
   Лэди Фон, которая может быть более желала, чтоб свадьба разошлась, чем чтобы бриллианты были возвращены, ушла, и когда она выходила из комнаты, Лиззи прижала к сердцу своего сына.
   -- По крайней мере, он останется у меня, сказала она.
   Люси и девицы Фон отправились в вечерне, а потом, когда они сидели за чаем, пришла Лиззи.
   Прежде чем ушла спать, Лиззи объявила о своем намерение вернуться на следующий день в свой дом в Маунтской улице. На это лэди Фон, разумеется, не возражала.
   На следующее утро случилось происшествие, которое отняло у отъезда Лиззи ту важность, которая иначе была бы ему приписана. Почтамт с той акуратностью в исполнении своих обязанностей, которою он отличается между всеми присутственными местами, прислал письмо к Люси в то время, когда всечлены семейства сидели за завтраком. Лиззи тут не было. Она выразила свое намерение завтракать в своей комнате и просила, чтобы ей приготовили экипаж, в котором она могла бы поспеть к поезду, отправлявшемуся в половине двенадцатого. Августа приходила к ней спросить, нельзя ли сделать для нее чего-нибудь.
   -- Мне ничего не нужно кроме моего ребенка, ответила Лиззи.
   Так-как в комнате были и няни, и горничные, то Августа не могла ничего сказать. Это случилось после молитвы, в то время когда делали утренний чай. Когда Августа вошла в столовую, Люси отрезывала ломоть хлеба, и в эту самую минуту старый буфетчик положил перед ней письмо. Она знала почерк, но все-таки кончила отрезывать хлеб. Но рука ее дрожала и лэди Фон видела, как лицо ее вспыхнуло. Она взяла письмо, разорвала конверт и вынула листок бумаги, все смотря на лэди Фон. Судьба всей ее жизни находилась в ее руках; глаза всех были устремлены на нее. Она не знала даже как ей сесть, но все стоя, прочла первые слова и последние:
   "Милая, милая Люси" -- "ваш навсегда, если вы желаете сделаться моею. Ф. Г."
   Ей не нужно было читать более в эту минуту. Она медленно села, положила драгоценную бумагу обратно в конверт, окинула глазами всех, сознавая, что она покраснела до ушей, как преступница.
   -- Люси, милая моя, сказала лэди Фон -- и Люси тотчас повернулась лицом к своему старому другу -- вы получили письмо, которое вас взволновало.
   -- Да -- получила, ответила Люси.
   -- Подите в библиотеку. Вы можете воротиться к завтраку, когда прочтете письмо.
   Люси встала и ушла с своим сокровищем в классную. Но даже и там она не тотчас могла прочесть письмо. Когда дверь была заперта и Люси увидела, что она одна, она посмотрела на письмо, а потом крепко сжала его в руках. Она почти боялась прочесть его, чтоб письмо не противоречило обещанию, заключавшемуся в последних словах. Она подошла к окну и стала смотреть на усыпанную песком дорожку. прижав к сердцу ту руку, в которой она держала письмо. Лэди Фон сказала ей, что она приготовляет для себя невыразимое горе -- а теперь вдруг к ней.явилась невыразимая радость!
   "Мужчина говорит вам, что любит вас, а между тем не предлагает вам сделаться его женой!" повторяла она слова лэди Фон -- а потом эти другие слова: "Ваш навсегда, если вы хотите сделаться моею!" Хотела ли она этого? Она тотчас отбросила от себя тщеславную, дурную и фальшивую мысль стыдиться своей любви. Она бросилась бы к нему на шею, если бы он был тут, и сказала бы ему, что много лет он был для нее почти богом. Разумеется, он это знал.
   -- Хочу ли я! Изменник! говорила она себе, улыбаясь сквозь слезы.
   Потом она рассудила, что все-таки лучше прочесть письмо. Может быть, есть условия; -- хотя по какие условия может он предложить, на которые она не захотела бы согласиться? Однако, она села в угол и стала читать письмо. Она поняла не все; -- но поняла то, что ей нужно было понять. Он просил ее разделить с ним его дом. Он говорил с нею в тот день без предварительного намерения; -- но разве такие слова не должны быть самыми истинными и самыми сладостными?
   "А теперь, я пишу к вам предложение сделаться моей женой."
   О, как могут иные люди ошибаться в своих суждениях! Как ошибочно было суждение лэди Фон о Фрэнке Грейстоке!
   "Я жил последние два года этою надеждою".
   -- И я также, сказала Люси: -- и я также; у меня не было никаких других надежд.
   "С излишней уверенностью!"
   -- Вероломный! сказала она опять улыбаясь и плача: -- да, вероломный, когда разумеется ты это знал. Если его счастие в моих руках о! тогда он будет счастлив. Разумеется, я скажу лэди Фон сейчас;-- сию минуту. Милая лэди Фон! по как она ошибалась! Теперь она верно позволит ему бывать здесь. Но теперь, когда я это знаю, это ничего не значит.
   "Ваш навсегда -- если вы хотите быть моею".
   -- Вероломный, вероломный, вероломный!
   Она встала и начала ходить по комнате, сама не зная, что делает, держа письмо в руках, а потом прижимая его к губам.
   Она еще ходила по комнате, когда в дверь послышался тихий стук и вошла лэди Фон.
   -- Не случилось ничего дурного, Люси?
   Люси остановилась неподвижно, все сжимая в руках свое сокровище, улыбаясь, почти смеясь, между тем как слезы струились по ее щекам.
   -- Не пойдете ли вы завтракать, душа моя? сказала лэди Фон.
   -- О, лэди Фон -- о лэди Фон! сказала Люси, бросившись на шею к своему другу.
   -- Что это, Люси? Кажется, наша умница лишилась рассудка.
   -- О лэди Фон, он сделал мне предложение!
   -- Мистер Грейсток?
   -- Да;-- мистер Грейсток. Он сделал мне предложение. Он просит меня сделаться его женой. Я думала, что он любит меня. Я надеялась по крайней мере. О Боже, я так надеялась! И он действительно любит!
   -- Он сделал вам предложение?
   -- Да, лэди Фон, я передала вам то, что он мне сказал, а теперь он написал мне это. Неправда ли, как он благороден и добр? Прочтите это письмо -- но вы отдадите мне; его назад, лэди Фон?
   -- Конечно, отдам. Неужели вы думаете, что я отниму от вас письмо вашего жениха?
   -- Может быть, вы находите, что так следует.
   -- Если он действительно делает вам предложение... сказала лэди Фон очень серьезно.
   -- Ничего не может быть серьезнее, сказала Люси с уверенностью, отдавая письмо, и улыбнулась, вкладывая письмо в конверт.
   -- Все мужчины на свете не могли сказать этого яснее, сказала Люси, качая головой.
   -- Я сама так думаю, сказала лэди Фон: -- я ничего яснее не читала в своей жизни. Желаю вам счастья от всего моего сердца, Люси. Против него нельзя сказать ни слова.
   -- Против него! сказала Люси, находившая, что это весьма недостаточная похвала.
   -- Я хочу сказать, что когда не позволяла ему приезжать сюда, я только боялась, что он не может позволить себе -- или думает, что не может жениться на девушке без приданого.
   -- Теперь он может приезжать, лэди Фон?
   -- Ну; -- да, я думаю. Я очень была бы рада сказать ему несколько слов. Разумеется, вы на моих руках и я так нежно вас люблю, Люси! Я не могу допустить, чтоб с вами могло случиться что-нибудь нехорошее.
   -- Это хорошее, сказала Люси.
   -- А будет нехорошее и мистер Грейсток не найдет хорошим, если вы не пойдете завтракать.
   Люси повели обратно в столовую и она прихлебывала чай и ела поджаренный хлеб, когда к ней подошла Лидия.
   -- Разумеется, это от него, прошептала Лидия.
   Люси кивнула головой, продолжая есть поджаренный хлеб.
   Известие, что Фрэнк Грейсток сделал формальное предложение Люси Морис, скоро сделалось известным всей семье, и известие это отняло ту важность, которая без этого была бы приписана отъезду Люси. Уже не боялись той церемонности, не опасались сцены, которые могли бы случиться, не будь письма Фрэнка Грейстока. Разумеется, супружество лорда Фона было для всех гораздо важнее чем замужство Люси, но лорд Фон уехал и поссорился с своей невестой. Больше нечего было делать с Лиззи, как стараться освободиться от нее. Но счастье Люси, столь неожиданное и столь искренно, откровенно признаваемое его самым лучшим счастьем, какое могло выпасть ей на долю, взволновало всех. В это утро Нина не училась и обычные занятия семьи были прерваны. Лэди Фон поздравляла, подавала хорошие советы и объявляла, что Люси должна остаться в ее доме до замужства.
   -- Разумеется вам не следует переселяться даже к Кларе, сказала лэди Фон, по-видимому думавшая, что Фрэнк Грейсток еще не скоро приготовит дом для своей жены.
   -- Вы знаете, душа моя, что он не богат -- для члена парламента. Я полагаю, что он зарабатывает хороший доход, но я слышала, что он имел мало средств, когда начал. Разумеется, вы знаете, что некчему торопиться.
   Тут Люси подумала, что если Фрэнк пожелает. отложить свадьбу на три или четыре года -- она может сделаться в тягость своему другу.
   -- Но не бойтесь, продолжала лэди Фон:-- вам не понадобистя дом, пока я буду в состоянии предложить вам свой. Мы скоро узнаем намерения мистера Грейстока, и если они не очень безрассудны, мы устроим все.
   Тут за Люси прислала лэди Юстэс.
   -- Лэди Юстэс просит вас, мисс, к себе в комнату на минуту.
   Люси оторвалась от мыслей о своем счастье и пошла наверх к лэди Юстэс.
   -- Вы слышали, что я уезжаю? сказала Люси.
   -- Да, я слышала, что вы уезжаете сегодня утром.
   -- И вы слышали почему? Я уверена, что вы не станете обманывать меня, Люси; куда мне обратиться за правдой, если не к такому старому другу, как вы?
   -- Зачем мне обманывать вас, Лиззи?
   -- В-самом-деле, зачем бы? Однако все обманывают. Свет так фальшив, так материалом, так суетен! Отдать свое сердце, а взамен получить пыль и прах -- ничего, кроме пыли и праха. О, как я обманулась в лэди Фон!
   -- Вы знаете, что она мой искреннейший друг, сказала Люси.
   -- Полно! Я знаю, что вы трудились для нее всю жизнь как раба, а какое ничтожное жалованье платила она вам!
   -- Она была для меня матерью, сказала Люси, рассердившись.
   -- Потому что вы были послушны. А я послушной быть не хочу. Послушание не входит в мои планы. Слышали ли вы о причине несогласия лорда Фона со мною?
   -- Нет.
   -- Скажите правду, Люси.
   -- Как смеете вы просить меня об этом? Разумеется, я говорю правду. Я знаю только, что вы поссорились за то, что он просит вас возвратить кому-то какую-то вещь, а больше я ничего не знаю.
   -- Да, мой милый муж сэр Флориан, понимавший меня -- а я его обожала -- как будто созданный нарочно для меня -- сделал мне подарок. Лорду Фону угодно говорить, что он не одобряет моего желания оставить у себя подарок моего покойного мужа. Соображая то, что он намерен жить богатством, которым сэр Флориан по своей щедрости наделил меня, это кажется мне странно. Разумеется, я рассердилась. Вы разве не рассердились бы?
   -- Не знаю, сказала Люси, которая думала, что согласилась бы на всякую просьбу Фрэнка Грейстока.
   -- Всякая женщина с малейшей долей энергии рассердилась бы на это, и я рассердилась. Я сказала лорду Фону, что ни за что на свете не расстанусь с богатыми подарками, которыми мой обожаемый Флориан осыпал меня по своей щедрости. Я сохраняю их не за то, что они богаты, а потому что чрезвычайно дороги мне по воспоминанию о нем. Если лорду Фону угодно ревновать к ожерелью, пусть-его ревнует.
   Люси, слышавшая кое-что из этой истории -- только то, что Лидия узнала от осторожной Амелии, которая сама очень смутно понимала факты -- не совсем знала, насколько рассказ мог быть справедлив и насколько ложен, Люси и Лиззи Юстэс называли себя друзьями. Но Люси не считала свою приятельницу честной и знала, что в некоторых делах ее приятельница не прочь унизить себя до лжи. Поэзия, романическия наклонности и высокопарные чувства Лиззи никогда не звучали истиной в ушах Люси. Но ее воображение было не настолько сильно, чтоб подняться до высоты тех неправд, которые теперь рассказывала Лиззи. Она поверила, что лорд Фон не соглашается на то, чтоб Лиззи оставила у себя бриллианты только потому, что Лиззи получила их от ее покойного мужа.
   -- Что вы думаете о таком поступке? спросила лэди Юстэс.
   -- Не останется ли доволен лорд Фон, если вы не станете их носить, а будете держать под замком? спросила Люси.
   -- Я никогда не имела намерения носить их.
   -- Я не понимаю этих вещей, сказала Люси, решившись не допускать при себе порицания ни одному из членов фамилии Фон.
   -- Это деспотизм, просто деспотизм, продолжала Лиззи: -- он увидит, что я не таковская, чтоб поддаться этому. Нет. Из любви я могу отказаться от всего, а из боязни ни от чего. Он прямо сказал мне, что хочет разрыва.
   -- Неужели он сказал?
   -- Но я этого не допущу. Если он думает, что меня можно бросить только потому, что он забрал себе это в голову, он ошибается. Он узнает, что я не позволю шутить с собой. Я скажу вам, что вы можете сделать для меня, Люси.
   -- Что я могу сделать для вас?
   -- Никому на свете я не доверяю так, как вам, сказала Лиззи:-- и почти никого не люблю так много. Подумайте, как давно мы знаем друг друга! И можете быть уверены, что я была и всегда буду дружелюбно отзываться о вас кузену Фрэнку.
   -- Мне вовсе этого не нужно, сказала Люси.
   -- Никто не имеет так много влияния на Фрэнка, как я. Напишите мне завтра, послезавтра -- и на следующий день -- несколько строк, знаете, в каком положении здесь находятся дела.
   -- Не о чем будет писать.
   -- Будет; очень много. Обо мне будут говорить каждый час. Если вы останетесь мне верной, Люси, в этом доме, я сделаю вам такой прекрасный подарок, какого у вас не было никогда. Я подарю вам брошку в сто гиней; -- непременно подарю. Вы получите деньги и сами купите себе.
   -- Что? воскликнула Люси.
   -- Вы получите сто гиней и купите себе что хотите.
   -- Какое же вы низкое существо! сказала Люси:-- я даже не думала, чтоб на свете могла быть такая низкая женщина. Теперь я не удивляюсь поступку лорда Фона. Подслушивать, что говорят, передавать вам письменно и получать деньги за это!
   -- Почему же? Это все для пользы.
   -- Как вам могло прийти в голову просить меня о чем-нибудь подобном? Как можете вы так дурно думать о других? Я скорее отрезала бы себе руку, а вы, Лиззи.. Я нахожу, что вы низкая и дурная женщина, если вам могла прийти такая мысль. Прощайте!
   Говоря таким образом, Люси вышла из комнаты, не дав своей милой приятельнице времени для дальнейших убеждений.
   Лэди Юстэс уехала в это утро, не поспев однако к поезду, отправлявшемуся в половине двенадцатого, но и не имела надобности явиться к раннему обеду. Прощались очень холодно и церемонно. Разумеется, ни слова не было сказано о вторичном посещении -- ни слова о том, что может случиться вперед. Все пожали Лиззи руку; отданы были приказания кучеру осторожно отвезти на станцию. При этой церемонии Люси не присутствовала. Лидия приглашала ее прийти проститься, но Люси отказалась.
   -- Я виделась с нею в ее комнате, сказала Люси.
   -- И простились дружелюбно? спросила Лидия.
   -- Ну -- нет, вовсе не дружелюбно.
   Люси больше не сказала ничего, и таким образом кончился визит лэди Юстэс в замок Фон.
   Письма отправлялись на почту в восемь часов вечера и до этого Люси надо было написать к своему обожателю.
   -- Лэди Фон, шепнула она: -- могу я написать ему, чтоб он приехал сюда?
   -- Конечно, душа моя. Лучше напишите ему, чтоб он приехал ко мне. Разумеется, он увидится и с вами, когда приедет.
   -- Я думаю, что ему нужно увидеться со мною, сказала Люси:-- и мне нужно видеться с ним.
   Потом она написала ответ на письмо Фрэнка. Она занималась целый час этим приятным трудом, но хотя письмо вышло коротко, часа едва достало на то, чтоб написать его.
   "Любезный мистер Грейсток..."
   Она долго соображала прежде чем могла написала даже это; по покусав перо минут десять, в течение которых она представляла себе, как было бы приятно назвать его Фрэнком, и нашла, после попыток, повторенных шепотом, что из всех имен это самое приятное для произношения, она решила не называть его теперь таким образом.
   "Лэди Фон видела ваше письмо ко мне -- самое милое письмо, когда-либо написанное -- и говорит, что вы можете приехать к ней. Но вы не должны уезжать, не видевшись со мною.
   Тут она пришла в затруднение, какими словами признаться ему, что она согласна сделаться его женой. Наконец спартанская сторона ее натуры одержала верх и слова были написаны очень ясно и очень коротко.
   "Я люблю вас более всех на свете и хочу быть вашей женой. Постараться сделаться достойною вас будет целью моей жизни.
   "Остаюсь всем моим сердцем любящая вас

"ЛЮСИ"

   Когда письмо было написано, она осталась недовольна им.
   Но час прошел и письмо надо было отправить.
   "Я полагаю, что это годится, сказала она сама себе:" он будет знать, что это значит."
   Письмо было отправлено.
   

Глава XVI.
КОНЕЧНО, НАСЛЕДСТВЕННОЕ ИМЕНИЕ.

   Тяжесть положения лорда Фона так давила его душу, что в понедельник утром, уехав из замка Фон, он не так прилежно занимался ост-индскими делами, как сам бы этого желал. Он решился поступить как следует -- если б только мог понять как следует поступить в настоящих затруднительных обстоятельствах. Не нарушить данного слова, не быть несправедливым, не отступить ни на волос от тех правил, по какие считаются благородными в том кругу, к которому он принадлежал, не дать своим политическим врагам удобного случая к клевете -- это составляло для него все. Молодая вдова была очень мила и очень богата, ему было бы очень приятно жениться на ней, если б только ее можно было убедить подчиниться рассудку и закону. Он убедил себя, будто очень в нее влюблен, и уже воображал, как будет принимать в замке Портрэ знаменитых гостей. Но он готов был отказаться от всего -- от любви, дохода, красавицы и замка, без малейшей нерешимости, скорее чем жениться на женщине, которая украла ожерелье и не хочет возвратить его. Он мог жениться на ней и настаивать на этом после, но он предвидел страшные затруднения в этом отношении. Лэди Юстэс была своевольна и сказала ему, что намерена держать бриллианты не в его доме -- а в своем. Что он должен делать для того, чтобы ни одно человеческое существо -- даже самый изуверный тори, когда-либо выражавший презрение к лорду-вигу -- не был в состоянии сказать, что он поступил нехорошо? Он был помолвлен с этой женщиной и не мог просто передумать, не объяснив причины. Он верил Кэмпердауну, но на это он не мог сослаться, если его впоследствии будут обвинять в бездушном поступке. Почему он знал, что лэди Юстэс не подаст на него прошения за нарушение данного слова и взыщет с него все пени и неустойки, пожалуй даже лишит его места товарища министра? Как ему сохранить свои руки чистыми?
   Он знал, что Фрэнк Грейсток ближайший родственник Лиззи в Лондоне. Декан -- ее дядя, но декан находился в Бобсборо. Может быть, ему необходимо поехать в Бобсборо. Но пока он увидится с Фрэнком Грейстоком. Грейсток был самый ожесточенный тори во всем Лондоне. Именно Грейсток нападал на него, лорда Фона, в нижней палате по поводу сааба -- доходил даже до личностей -- и без малейшей причины! В коротких, прямых бороздах разума лорда Фона воспоминание об этой мнимой обиде переливалось постоянно с возобновляемой горечью. Он считал Грейстока врагом, который не пропустит случая повредить ему. Будучи слаб и ничтожен, он совершенно был неспособен судить о других по самому себе. Он не отступил бы ни на волос от своего долга, если б знал, в чем состоит этот долг; но так как Грейсток назвал его в палате робким и деспотом, он думал, что Грейсток не остановится ни за чем, чтобы повредить ему. А между тем он должен обратиться к Грейстоку.
   Он обратился и Фрэнк приехал к нему в министерство ост-индских дел. Но Фрэнк, прежде чем увиделся с лордом Фоном, был, как и следовало, у своей кузины.
   Ничего не было решено в этом свидании. Лорд Фон убедился больше прежнего, что депутат от Бобсборо его отъявленный враг, а Фрэнк убедился больше прежнего, что лорд Фон пустой, надутый, самодовольный наглец.
   Грейсток, разумеется, заступился за кузину. Он должен был это сделать и сам хорошенько не знал, имеет ли Лиззи право удержать эти бриллианты. Ложь, придуманную ею для Бенджамина, когда она заставляла оценивать бриллианты и которую потом повторяла в различной степени разным лицам -- лэди Линлитго, Кэмпердауну, Люси и лорду Фону -- она повторила теперь еще с большей уверенностью своему кузену. Сэр Флориан, отдавая ей бриллианты, объяснил будто бы, что они очень ценны и что она должна считать их своей собственностью.
   -- Если б это была наследственная собственность, он не мог бы это сделать, сказал Фрэнк с уверенностью опытного адвоката.
   -- Он передал их мне в наследственную собственность, сказала Лиззи с жалобной нежностью.
   -- Это вздор, милая Лиззи.
   Тут она нежно улыбнулась ему и потрепала его по руке. Она была с ним очень кротка и переносила его превосходство с премилой мягкостью.
   -- Он не мог отдать вам этих бриллиантов в наследственную собственность. Если эти бриллианты составляли его собственность, то он мог подарить их вам.
   -- Конечно, они были его собственные.
   -- Вот этого-то я и не могу сказать пока, и это следует разузнать. Если эти бриллианты составляли часть наследственной собственности -- а на это есть доказательство -- вы должны отдать их. Сэр Флориан мог дарить только свои собственные вещи.
   -- Но лорд Фон не имеет права предписывать мне законы.
   -- Конечно, сказал Фрэнк.
   Он тут же дал обещание, зная, что оно опрометчиво, взять сторону кузины в этом деле.
   -- Я не вижу, почему вы предполагаете, что лэди Юстэс удерживает вещь, не принадлежащую ей, сказал он лорду Фону.
   -- Я повторяю слова Кэмпердауна, ответил лорд Фон.
   -- Мистер Кэмпердаун прекрасный поверенный и препочтенный человек, сказал Грейсток.-- Я ничего не могу сказать против мистера Кэмпердауна. Но мистер Кэмпердаун не оракул и не пророк; мы не можем позволить ему быть судьей и присяжным в этом деле.
   -- Наверно вы не пожелаете, мистер Грейсток, чтоб дело это дошло до присяжных.
   -- Вы меня не понимаете, лорд Фон. Если мистер Джон Юстэс от имени наследника или наследства потребует этих бриллиантов, то лучше передать это дело на обсуждение совета адвокатов. Надо рассмотреть фамильные документы, и без сомнения, совет адвокатов сообщит моей кузине, лэди Юстэс, что она должна делать и чего не должна. Я слышал, что вы помолвлены с нею.
   -- Я помолвлен с нею действительно, сказал лорд Фон.
   -- Неужели вы хотите, милорд, нарушить данное слово и отказаться от помолвки оттого, что кузина моя выразила желание удержать вещь, которую она считает своею собственностью?
   Это было сказано таким тоном, что лорд Фон убедился больше прежнего, что Грейсток его заклятый враг. Лично он не был трусом и настолько знал свет, что мог быть уверен в том, что Грейсток не вызовет его на дуэль. Но нравственно лорд Фон был трус и боялся, что человек, находившийся пред ним, сделает ему какой-нибудь сильный вред.
   -- Вы не можете иметь этого намерения, продолжал Фрэнк:-- и вероятно позволите мне уверить мою кузину, что она не поняла вас в этом отношении.
   -- Прежде чем скажу что-нибудь, я увижусь с мистером Кэмпердауном.
   -- Я не понимаю, лорд Фон, как джентльмэн может иметь надобность советоваться с своим поверенным, как ему поступить в подобном случае.
   Они теперь встали с своих мест и физиономия лорда Фона была пасмурна, взволновала и исполнена сомнений. Он не сказал ничего и, вероятно, совсем не знал, как красноречиво было его лицо.
   -- Моя кузина, лэди Юстэс, продолжал Фрэнк: -- не должна оставаться в недоумении. Я согласен, что ее право на эти вещи должно быть представлено на суд компетентных людей. Разумеется, я, как ее родственник, не стану принимать участия в этом следствии, но как ее родственник я должен просить вас согласиться, что ваша помолвка с нею не может зависеть от этих бриллиантов. Она решилась принять ваше предложение и я обязан позаботиться, чтоб с нею обошлись добросовестно, честно и с должным уважением.
   Фрэнк выразил это требование очень хорошо, между тем как лорд Фон походил на прибитую собаку.
   -- Разумеется, сказал ее сиятельство: -- я желаю только поступить как следует.
   -- Будет поступлено как следует. Моя кузина не желает удерживать у себя вещей, не принадлежащих ей. Стало быть, я могу сказать ей, что вы не намерены отказываться от вашего слова?
   После этого лорд Фон пытался поставить условием, чтоб взамен этого Лиззи дала слово передать дело о бриллиантах на обсуждение законных властей; но Фрэнк не хотел покориться этому, и наконец товарищ министра уступил. Помолвка должна была остаться во всей силе. Следовало обратиться к адвокатам. Помолвленные не должны были видеться пока. А когда юристы решат дело, лорд Фон обязан был выразить свое сожаление, что он подозревал свою невесту. Вот каково было словесное условие сообразно мнению Фрэнка Грейстока. Лорд Фон, без сомнения, уверял бы, что он никогда не соглашался на последнее условие.
   Чрез неделю после этого было свидание в конторе Кэмпердауна. Грейсток, как друг своей кузины, поехал послушать, что скажет Кэмпердаун в присутствии лорда Фона и Джона Юстэса.
   Фрэнк между тем съездил в Ричмонд, обнял Люси как свою будущую жену и поговорил с лэди Фон наедине. Как жених Люси Морис, он был принят ее сиятельством; но невозможно было не упомянуть о Лиззи и Фрэнк заступился за свою кузину. Разумеется, между ним и лэди Фон водворилось неприязненное чувство. Лэди Фон возненавидела Лиззи и желала расстроить брак, останутся у ней бриллианты или нет. Она не могла сказать этого своему гостю, но очень ясно выказала свои чувства. Фрэнк был вежлив, холоден и решительно показывал уверенность, что разумеется этот брак совершиться должен. Лэди Фон имела намерение быть вежливой, но не могла обуздать своего чувства, и хотя не смела сказать, что ее сыну следовало бы совсем перестать знаться с лэди Юстэс, показала очень ясно, что намерена стремиться к этому. Разумеется они расстались недружелюбно и, разумеется, бедная Люси это приметила.
   Прежде чем устроилось свидание в конторе Кэмпердауна, он пересмотрел все старые документы. Конечно, бывают случаи, что часто те дела, которые по своей важности следовало бы держать чистыми как текучая вода, часто оказываются в самом запутанном состоянии. Бриллианты, о которых идет речь, были куплены, вместе с другими драгоценными вещами, дедом сэр Флориана в то время, когда он женился на дочери какого-то герцога -- по этому случаю старинные фамильные бриллианты, считавшиеся наследственным достоянием, были проданы или отданы взамен за вещи тогда покупаемые. Этот дед, который также был в свое время сэр Флорианом. поставил в своем завещании, что эти бриллианты должны считаться наследственными, и отказал их своему старшему сыну, а потом старшему сыну этого сына, если таковый родится. Бриллиантами этими владел его старший сын, но не владел сын этого сына. На свете был такой Юстэс, но он умер прежде своего отца. Младший сын старика сэр Флориана, сэр-Томас, сделался наследником брата и был отец того Флориана, который женился на лэди Юстэс. Следовательно, последний сэр Флориан был четвертым наследником после того старика сэр Флориана, который составил завещание и предписал, что эти бриллианты должны считаться наследственными. Два промежуточные баронета ничего не упоминали об этих бриллиантах. Отец сэр Флориана даже умер, не сделав завещания. Были и другие вещи в большем количестве, но не такие ценные, как эти бриллианты, все еще хранившиеся у господ Гарнет; о них не поднималось никакого спора. Последний сэр Флориан по завещанию оставил имение Портрэ вдове, но всю свою остальную собственность своему наследнику. Вот что наконец узнал Кэмпердаун, но был принужден сознаться себе, что все это было несколько запутано.
   Однако он удостоверился, что затруднения никакого быть не может. Господа Гарнет могли сказать, что ожерелье находилось у них вместе с другими вещами, еще находящимися у них со времени смерти лэди Юстэс до брака последнего сэр Флориана, ее сына. Они показали, что бриллианты были отданы им 24 сентября, в день возвращения сэр Флориана из Шотландии с его молодою женой. Первое показание Лиззи согласовалось с записью в книгах господ Гарнет, но после она уверяла, будто ожерелье было подарено ей в Шотландии. Когда Кэмпердаун сам рассматривал запись в книгах ювелиров, он нашел, что цифры так размазаны что их можно принять и за 4 и за 24 сентября.А день брака сэр Флориана был именно 4 сентября. Только один Джон Юстэс знал, что мать его в Шотландии носила это ожерелье. Только один епископ знал, что он видел его на шее своей невестки, когда, как это часто случалось, она бывала в парадном обществе. Кэмпердауну казалось, что он слышал от Лиззи два рассказа -- один, повторяемый не раз, что бриллианты были подарены ей в Лондоне, второй -- что они подарены ей в Портрэ. Сам он думал, что бриллианты совсем не были в Шотландии после смерти первой лэди Юстэс; но он знал, что может вполне положиться на распоряжения старика сэр Флориана. Не было ни малейшего сомнения, что это те самые бриллианты, хотя оправа изменена. Старик Гарнет показывал, что он под присягой готов признать это ожерелье.
   -- Вы не можете предполагать, чтобы лэди Юстэс желала удержать вещь, не принадлежащую ей, сказал Фрэнк Грейсток.
   -- Разумеется, сказал Джон Юстэс.
   -- Никто этого не воображает, сказал Кэмпердаун.
   Лорд Фон, чувствовавший, что ему не следовало бы находиться тут, и не знавший, что лучше, заступиться за Лиззи или говорить против нее, не сказал ничего.
   -- Но, продолжал Кэмпердаун:-- в фактах сомневаться нельзя. Эти бриллианты составляли часть очень драгоценных украшений, укрепленных за наследниками в потомственное владение сэр Флорианом Юстэсом в 1799. Акт этот был написан моим дедом и теперь находится у меня. Я не знаю какое еще доказательство можем мы иметь. Угодно вам взглянуть на акт, мистер Грейсток, и на завещание?
   Фрэнк заметил, что так как, вероятно, дело это перейдет на обсуждение законных судей, то ему лучше на документы не смотреть. Все, что он скажет, взглянув теперь на документ, не может иметь веса.
   -- Но для чего обращаться к судьям, сказал Кэмпердаун: -- когда дело так ясно?
   -- Любезный сэр, сказал Фрэнк:-- моя кузипа, лэди Юстэс убеждена, что ее покойный муж имел намерение подарить их ей совсем, и что он не мог этого сделать, если б не имел на это власти.
   Кэмпердаун быль убежден, что Лиззи лжет, и потому ничего не ответил.
   -- Ваша опытность, вероятно, показала вам, продолжал Фрэнк: -- что в делах по наследствам всегда бывает большое затруднение.
   -- Я никода по слыхал о подобных затруднениях, сказал Кэмпердаун.
   -- Все вообще понимают это дело очень ясно, сказал лорд Фон.
   -- Покойный сэр Флориан, по-видимому, понял не очень ясно, заметил Фрэнк.
   -- Пусть она отдаст их какому-нибудь постороннему человеку или конторе, пока дело это будет решено, сказал Кэмпердаун.-- Они там могут сохраняться гораздо безопаснее, чем у нее в руках.
   -- Я думаю, что они в безопасности и теперь, сказал Фрэнк.
   Вот все, что происходило на этом свидании. Справедливо сказал Кэмпердаун Джону Юстэсу, что она намерена "уцепиться за них".
   -- Могу только надеяться, что лорд Фон не будет так безрассуден и не женится на ней, сказал Кэмпердаун.
   Лорд Фон сам тоже думал; -- но тогда каким образом он очистит свою репутацию от обвинения, которое будет взведено на него, и как он сладит с Фрэнком Грейстоком?
   

Глава XVII.
БРИЛЛИАНТЫ ПОКАЗЫВАЮТСЯ ПУБЛИЧНО.

   Не будем предполагать, что лэди Юстэс в-течение лета вела жизнь затворницы. Лондонский сезон был в полном блеске и лэди Юстэс вовсе не была затворницей. Первый год вдовства она во всех отношениях походила на вдову -- то есть носила траур и вела спокойную жизнь в Бобсборо или Портрэ. В этот год родился ее ребенок -- и она была принуждена вести скромный образ жизни, живя с женами епископов и дочерьми деканов. Два года уединения вообще считаются достаточными для вдовы. Два года не совсем кончились, когда Лиззи открыла свою кампанию в улице Маунт с весьма малою долею траура; -- но она была молода и богата, а свет знает, что двадцатидвухлетняя женщина не может пожертвовать двумя целыми годами. Относительно своего вдовства Лиззи не встретила больших упреков. Ее не избегали, о ней не говорили, что она заслужила дурную репутацию в тех улицах и скверах, по которым разъезжала в экипажах. Ее называли кокеткой, поднимали кверху руки от удивления сумасбродной щедрости сэр Флориана -- потому что богатство Лиззи очень преувеличивали -- и говорили, что разумеется она опять выйдет замуж.
   Удивительно, как свет вообще верит лжи. Кому-нибудь вдруг придет в голову, что такой-то по уши в долгах и не выходит из дома, боясь попасть в руки полицейских,-- или что с какой-нибудь несчастной женщиной дурно обращается муж; -- или что чей-нибудь старший сын разорил отца; между тем такой-то не должен никому, женщина не слышит сурового слова от своего властелина, а старший сын некогда не мог добиться шилинга свыше назначенного ему содержания. Ложь, ходившая по Лондону в этот сезон, основывалась на обширности вдовьяго наследства лэди Юстэс. Ложь эта доходила даже до уверения, будто это наследство не пожизненное. Полагали, что айрширское поместье отдано ей в полную собственность, и она может делать с ним, что ей угодно. Само собою разумеется, что айрширское поместье ценилось вдвое чем стоило на самом деле.
   Когда сэр Флориан женился, разгласилось, что он поступил особенно щедро с своей неимущей женой, и щедрость эта, по обыкновению, была преувеличена. Разумеется, сама Лиззи постаралась распустить слух, будто Портрэ составляет ее собственность. Кэмпердаун очень старался это опровергать. Джон Юстэс опровергал, когда представлялся случай. Епископ с своим обычным спокойствием опровергал. Лэди Линлитго опровергала. Но ложь была пущена и пошла в ход, и не было человека в Лондоне, который не знал бы, что лэди Юстэс имеет восемь или девять тысяч годового дохода в полной своей собственности в Шотландии. Разумеется, женщина с таким состоянием, такая богатая, прекрасная, умная, молодая, непременно выйдет замуж и сделает хорошую партию. Без сомнения, к этому примешивалось чувство, что "Лиззи" -- как ее часто называли даже люди, видевшие ее мельком -- имела какой-то недостаток при всем этом.
   -- Не знаю, чем она хромает, сказал очень умный человек, капитан Будль, недавно снова появившийся между своими приятелями-офицерами в клубе: -- только в ней есть что-то неладное.
   -- Верно дьявольский характер, сказал поручик Григс.
   -- Конечно, не смиренница, сказал Будль.
   Таким образом о Лиззи говорили в клубе; но ее приглашали на обеды и балы; она сама давала небольшие обеды и до некоторой степени была в моде. Все уверяли, что разумеется она опять выйдет замуж, а теперь сделалось известно повсюду, что она помолвлена за лорда Фона.
   -- Бедный лорд Фон! сказала лэди Гленкора Паллизер своему искреннему другу, мадам Макс Гёслер: -- вы помните, как страстно был он влюблен в Вайолет Эфингам два года тому назад?
   -- Два года срок продолжительный, лэди Гленкора, и Вайолет Эфингам выбрала другого мужа.
   -- Но разве это не унижение для него? Вайолет была премиленькой девушкой и одно время я думала, что она выйдет а него.
   -- А я думала, что она выйдет за другого, за которого она не вышла, сказала мадам Гёснер, у которой были свои воспоминания, которая сама была вдова и в тот период, о котором упоминала лэди Гленкора, думала, что может быть перестанет быть вдовой; только разумеется ей никогда не приходило в голову, что лорд Фон может быть ее вторым мужем {"Финиас Финн". Собр. Ром. 1869. Пр. Пер.}.
   -- Бедный лорд Фон! продолжала лэди Гленкора.-- Он верно ужасно нуждается в деньгах.
   -- Но ведь лэди Юстэс очень хорошенькая.
   -- Да, она очень хороша -- мало этого, она просто загляденье, и очень умна, очень богата, но...
   -- Что же значит ваше "но", лэди Гленкора?
   -- Кто же когда объясняет "но"? Вы так умны, мадам Гёслер, что вам не нужно объяснений. Да я и не могла бы объяснить. Я могу только сказать, что очень жалею бедного лорда Фона, который джентльмэн, но пороха не выдумает.
   -- Это правда. А все-таки я люблю лорда Фона, сказала мадам Гёслер:-- и думаю, что он именно такой человек, которому следует жениться на лэди Юстэс. Он всегда или в своем министерстве, или в парламенте.
   -- Мужчина может много бывать в министерстве и еще больше в парламенте, чем лорд Фон, ответила лэди Гленкора смеясь: -- и вместе с тем думать о своей жене, душа моя.
   Никто не проводил столько часов в парламенте или в министерстве, как муж лэди Гленкоры Паллизер, который уже более двух лет занимал высокое место канцлера казначейства.
   Разговор этот происходил в маленькой гостиной мадам Гёслер в Парковом переулке; но чрез три дня после этого эти дамы опять встретились в доме, занимаемом тогда лэди Чильтерн на Портсмэнском сквере -- лэди Чильтерн, в которую лорд Фон был очень влюблен, когда она была еще Вайолет Эфингам.
   -- Я нахожу, что для него эта прекрасная партия, сказала лэди Чильтерн мадам Гёслер.
   -- Но вы слышали о бриллиантах? спросила лэди Гленкора.
   -- О каких бриллиантах?
   -- Чьих бриллиантах?
   Ни та, ни другая не слыхала о бриллиантах и лэди Гленкора рассказала историю. Лэди Юстэс будто бы нашла все фамильные бриллианты, принадлежавшие юстэсовской фамилии, в той комнате, где хранилось серебро в замке Портрэ, и присвоила их себе, как собственность, найденную в ее доме. Джон Юстэс и епископ сообща требовали этих вещей от имени наследника и начался процес, Бриллианты эти были дороже всех бриллиантов, принадлежавших частным людям в Англии, и ценились в двадцать-четыре тысячи фунтов. Лорд Фон отказался от помолвки, как только услыхал, что право лэди Юстэс владеть ими подвержено сомнению. Лэди Юстэс объявила о своем намерении подать иск на лорда Фона, а бриллианты припрятала.
   Читателю известно, что рассказ этот не совсем походил на настоящую историю этого дела. Он даже решительно был ложен во всех подробностях, но он достаточно показывает. что дело это сделалось гласно.
   -- Неужели лорд Фон отказался? спросила мадам Гёслер.
   -- Отказался, сказала лэди Гленкора.
   -- Бедный лорд Фон! воскликнула лэди Чильтерн:-- право, кажется, он никогда не пристроится.
   -- Я не думаю, чтоб у него достало мужества так поступить, сказала мадам Гёслер.
   -- Кроме того, доход лэди Юстэс не совсем верный, сказала лэди Чильтерн:-- а бедному лорду-Фону так нужны деньги!
   -- Но очень неприятно узнать, сказала лэди Гленкора:-- сначала что у жены самые дорогие бриллианты в Англии, а потом, что она... украла их. Я нахожу, что лорд Фон прав. Если человек женится на деньгах, то он должен их получить. Желала бы я знать, действительно ли она приняла его предложение. Красавица она несомненная и могла бы найти мужа получше.
   -- Я не хочу слышать, чтобы лорда Фона так унижали, сказала лэди Чильтерн.
   -- Мужа получше! сказала мадам Гёслер:-- кого еще лучше может она иметь? Он пэр и сын его будет пэром. Я не думаю, чтоб она могла найти мужа лучше.
   Лэди Гленкора когда-то отказала человеку, который хотел жениться на ее деньгах. Лэди Чильтерн когда-то отказалась сделаться лэди Фон. Мадам Гёслер когда-то отказала английскому пэру. Следовательно, этот разговор был более интересен для каждой, чем выражалось в словах.
   -- Будет она у вас в пятницу, лэди Гленкора? спросила мадам Гёслер.
   -- Обещала -- обещал и лорд Фон. Лорд Фон обедает у нас. Когда она это узнает, она не приедет.
   -- Не таковская! сказала лэди Чильтерн.-- Она приедет нарочно. Она не трусиха.
   -- Если он дурно поступил с нею, она совершенно права, сказала мадам Гёслер.
   -- И наденет те самые бриллианты, о которых идет спор, сказала лэди Чильтерн.
   Таким образом об этом рассуждали дамы в Лондоне.
   -- А что Фон женится?
   Этот вопрос сделал Барингтон Ирль Легге Уильсону. Легге Уильсон был министр ост-индских дел, а Барингтон Ирль, член правительства.
   -- Право не знаю, сказал Уильсон:-- в министерстве дела идут своим порядком; вот все, что я знаю о Фоне. Он мне не говорил о своей женитьбе и поэтому я не расспрашивал его.
   -- Он не заявлял об этом официально?
   -- Я еще не получал бумаг, сказал Уильсон.
   -- Бумаги-то выдут неловкия, как я слышал, сказал Барингтон Ирль.-- Они были помолвлены, в этом нет никакого сомнения, и мне кажется, что он отказался, не объяснив причины.
   -- Я полагаю, денег не так много, намекнул Уильсоп.
   -- Ходит странная история о каких-то бриллиантах. Никто не знает, кому они принадлежат, и говорят, будто Фон обвинил ее в том, что она украла их. Он хочет отнять их у ней, а она не дает. Я полагаю, что дело это дойдет до суда. Мне жаль Фона. Это наделает ему большого вреда.
   -- Вы увидите, что он выпутается здрав и невредим, сказал Легге Уильсон.-- Он очень осторожный человек. И если есть что-нибудь дурное...
   -- Дурного тут очень много, сказал Барингтон Ирль.
   -- Вы увидите, что окажется виноватою она.
   -- Вы увидите также, что она постарается обвинить его во всем. У ней ума достанет на все. А кто будет новым епископом?
   -- Я еще не слыхал от Грешэма; должно быть, Джонс, сказал Уильсон.
   -- Кто это Джонс?
   -- Духовный сановник, я полагаю -- безопасного характера. Кажется, ничего другого не требуется.
   Из этого можно видеть, что Уильсон имел свое собственное мнение о церковных делах и что лица высокопоставленные занимались делами бедной Лиззи.
   Лэди Юстэс поехала на вечер к лэди Гленкоре, несмотря на Кэмпердауна и все свои затруднения. Лэди Чильтерн совершенно справедливо сказала, что Лиззи не трусиха. Она поехала, зная, что встретит лорда Фона, и надела бриллианты. Она надела их первый раз после того, как сэр Флориан отдал их ей, и не без большого мужества решилась явиться публично в уборе, о котором было столько толков.
   Прошло более двух недель после того, как она рассталась с лордом Фоном в замке Фон, и хотя они еще считались помолвленными и оба жили в Лондоне, она не видала его после того. Фрэнк Грейсток передал ей, что лорд Фон находит лучшим не видаться с ней до решения этого дела. Фрэнк, поставил это в числе других условий, которые он выхлопотал для нее. Она с презрением выслушала это -- с смесью презрения и признательности -- презрения к человеку, обещавшему жениться на ней, любящей признательности кузену, поставившему это условие.
   -- Разумеется, я не желаю видеть его. пока у него в голове такая мысль, сказала она:-- но прятаться от него не стану. Вы ведь не желаете, Фрэнк, чтоб я пряталась от него?
   Когда она получила пригласительный билет на вечер к лэди Гленкоре очень скоро после этого, она позаботилась дать ответ таким образом, чтоб лэди Гленкора помнила об ее согласии. Лорд Фон, вероятно, будет там -- если только не захочет избегнуть встречи с нею. У ней оставалось десять дней, чтоб решить, наденет ли она бриллианты или нет. Мужества у ней было много, но неведение ее было так велико. Она не знала, не может ли Кэмпердаун постараться насильно сорвать эти бриллианты с ее шеи даже на лестнице лэди Гленкоры. Она думала, что ее безопасность заключается в том обстоятельстве, что Кэмпердаун не знает об ее намерении. Она не говорила никому -- даже мисс Мэкнёльти, но явилась пред нею во всем великолепии, отправляясь садиться в экипаж.
   -- Вы надели ожерелье! сказала мисс Мэкнёльти.
   -- Почему же мне не надеть моего собственного ожерелья? спросила Лиззи с притворным гневом.
   Комнаты лэди Гленкоры были полны, когда Лиззи вошла, но с ней не было мужчины и все сторонились, так что она могла быстро подниматься на лестницу. Бриллианты были узнаны многими прежде, чем Лиззи дошла до гостиной; -- хотя эти бриллианты не были известны и никто не помнил этого ожерелья;-- но разговоров было так много, что блеск каменьев тотчас напомнил эти бриллианты мужчинам и женщинам.
   -- Вон у ней на шее двадцать тысяч фунтов стерлингов бедного Юстэса, сказал Лоренс Фицджибон своему приятелю Барингтону Ирлю.
   -- А вон лорд Фон явился смотреть за ними.
   Лорд Фон, по крайней мере, думал, что ему следует смотреть за его невестой. Лэди Гленкора шепнула ему на-ухо перед тем, как пошли обедать, что лэди Юстэс будет вечером, так чтоб он мог сам выбрать, остаться ему или уехать. Если б он мог ускользнуть так, чтоб об этом никто не узнал, он не пошел бы в верхния залы после обеда; но он знал, что за ним наблюдают, он знал, что о нем говорят, и не хотел подать повод сказать, что он убежал. Он пошел наверх, думая обо всем этом, и как только увидал лэди Юстэс, тотчас пробрался к ней сквозь толпу. Много глаз было устремлено на них, но никто вероятно не слыхал, как неважны были слова, сказанные ими друг другу. Она обошлась с ним безподобно. Она улыбнулась и подала ему руку -- только подала без малейшего пожатия -- и шепнула что-то, смотря ему в лицо, но ничего не обнаруживая своим взглядом. Потом он спросил ее, хочет ли она танцовать. Да; -- она протанцует кадриль; они и протанцовали кадриль. Так-как она не танцовала ни с кем другим, то было ясно, что она обращается с лордом Фоном как с женихом. Как только танец кончился, она взяла лорда Фона под руку и походила с ним по комнате несколько минут. Она очень хорошо понимала, какое значение имеют ее бриллианты, но на лице ее не обнаруживалось этого сознания. Он тоже понимал и обнаруживал. Он ожерелья не узнал, но знал очень хорошо, что это спорная вещь. Бриллианты были великолепны и ему казалось, что они затемняют все другие бриллианты в комнате. О лэди Юстэс было можно сказать, что она такая женщина, которой следует носить бриллианты. Она была создана блистать, сверкать наружными украшениями -- сиять богатыми нарядами. Можно было только сомневаться, не лучше ли бы шли к ее личности бриллианты поддельные. Но эти бриллианты были неподдельные; она сияла и сверкала, была чрезвычайно великолепна. Гости лэди Гленкоры не теснились взглянуть на ожерелье;-- в этом их обвинить нельзя. Гости лэди Гленкоры, не были способны на это. Но небольшое волнение было -- небольшое -- однако, и лорд Фон и лэди Юстэс это приметили. Глаза всех были устремлены на бриллианты и время-от-времени слышался шепот. Лиззи переносила это очень хорошо, но лорд Фон был растревожен.
   -- Мне нравится, что она их надела, сказала лэди Гленкора лэди Чильтерн.
   -- Да; -- если она намерена оставить их у себя. Впрочем, я ничего об этом не знаю. Вы видите, свадьба не разошлась.
   -- Полагаю. Что вы думаете сделала я? Он обедал здесь и я сказала ему, что она будет. Я нашла, что это следует сделать.
   -- А что он сказал?
   -- Я позаботилась, чтоб ему нечего было говорить, но, сказать по правде, не ожидала, чтоб он пошел с нами сюда.
   -- Стало быть, они не могут быть в ссоре, сказала лэди Чильтерн.
   -- В этом я не уверена, сказала лэди Гленкора.-- Они, кажется, не очень нежничают.
   Лэди Юстэс воспользовалась как можно более удобным случаем. Вскоре после кадрили она попросила лорда Фона отыскать ее экипаж. Разумеется, он отыскал и разумеется посадил ее в карету, спускаясь и поднимаясь на лестницу два раза для нее. Разумеется, все видели, что он делает. До последней минуты они не говорили между собой ни слова, которое не могло бы быть сказано самыми обыкновенными знакомыми; но когда она села в карету, она высунулась вперед и сказала:
   -- Вам лучше бы приехать ко мне поскорее.
   -- Я приеду, сказал лорд Фон.
   -- Да; только приезжайте скорее. Все это надоело мне -- может быть, более чем вы думаете.
   -- Я скоро приеду, сказал лорд Фон и вернулся к гостям лэди Гленкоры очень растревоженный.
   Лиззи приехала домой благополучно и заперла свои бриллианты в железный сундучок.
   

Глава XVIII.
А МНЕ; НЕЧЕГО ДАТЬ.

   Был конец июня, а Фрэнк Грейсток только еще один раз ездил в замок Фон с-тех пор, как он написал к Люси Морис предложение сделаться его женой. Это было три недели тому назад, и так как запрещение бывать в замке Фон было с него снято самою лэди Фон, девицы думали, что он был очень нерадивый жених; но Люси нисколько не досадовала. Люси знала, что все в порядке, потому что Фрэнк, прогуливаясь с ней в последний раз около кустарника, дал ей понять, что между ним и лэди Фон было маленькое несогласие из-за Лиззи Юстэс.
   -- Я единственный ее родственник в Лондоне, сказал Фрэнк.
   -- Лэди Линлитго ее родственница, заметила Люси.
   -- Они поссорились и старуха ядовито отзывается о ней. За нее некому заступиться кроме меня и я должен позаботиться, чтоб с ней не поступили дурно. Женщины так яростно ненавидят друг друга и лэди Фон ненавидит свою будущую невестку.
   Люси вовсе не досадовала на помощь, которую ее жених оказывал своей кузине. В чувстве ее не было ни малейшей ревности. Она думала, что Лиззи недостойна доброты Фрэнка, но теперь она не хотела этого сказать. Она не сказала ему, как Лиззи хотела ее подкупить; она и Фонам не сказала об этом ничего. Она понимала также, что так-как Фрэнк объявил о своем намерении поддерживать Лиззи, то конечно чем реже он будет видеться с лэди Фон, тем лучше. Однако лэди Фон не говорила Люси ничего худого о поведении ее жениха. В замке Фон все девицы и вся прислуга понимали, что Лиззи Юстэс следует считать неприятельницей. Все думали, что лорд Фон разошелся с нею или по крайней мере намерен разойтись, но употреблялись различные стратагемы и приготовлялись страшные орудия, если окажется нужно, для того, чтоб не допустить брака, который теперь считался бесславным. Мистрис Гитауэ усиленно трудилась и разузнала кое-что очень похожее на правду в сделке с Бенджамином. Может быть, мистрис Гитауэ узнала более, чем было справедливо о прежних грехах Лиззи; но тем, что она узнала, она воспользовалась очень искусно, сообщая факты матери, Кэмпердауну и брату. Брат почти поссорился с нею, но она все продолжала сообщать ему факты.
   В это время Фрэнк Грейсток, конечно, вел себя безрассудно, заступаясь за кузину. Читатель помнит, что одно время он сам думал жениться на ней -- потому что она была богата; но даже тогда он не имел о ней хорошего мнения, едва ли считал ее честной и радовался, когда узнал, что обстоятельства, а не его собственное мнение избавили его от этого несчастья. Он выразил радость, когда предложение лорда Фона было принято -- как будто он был счастлив мыслью, что его опасная кузина будет иметь такого надежного мужа; а когда он услыхал об ожерелье, он выразил мнение, что разумеется оно будет отдано. Во всем этом он не выказал к своей кузине большой преданности и очень нежной дружбы, ничего такого, что могло бы заставить чувствовать тех, кто его знал, что он облечется в броню за нее. Но последнее время -- уже после помолвки с Люси -- он выказал себя очень твердым ее другом и облекся в броню. Он не совестился говорить, что намерен держать ее сторону в деле с лордом Фоном, и несколько изумил Кэмпердауна, выразив сомнение в вопросе об ожерелье.
   -- Он должен однако знать, что она имеет на него столько же прав, сколько и я, сказал Кэмпердаун с негодованием своему сыну.
   Кэмпердауна очень тревожило ожерелье и он не знал, как действовать.
   Между тем Фрэнк послушался лучших убеждений своего сердца и сделал предложение Люси Морис. Он поехал в замок Фон, чтоб сдержать обещание, данное Лиззи Юстэс навестить ее там. Он гулял с Люси только потому что находился в замке Фон. Он написал к Люси только потому, что сказал ей о своей любви во время прогулки. Во всем этом дело устроилось так, как устраиваются подобные дела, и сказать по-правде, не о чем было и сожалеть. Он действительно любил эту девушку всем своим сердцем. Может быть, справедливо будет сказать, что он никогда не любил никакой другой женщины. Когда находился в хорошем расположении духа, он говаривал себе -- давным-давно часто себе говорил -- что если он не женится на Люси Морис, то не может жениться ни на ком. Когда его мать, зная, что бедная Люси не имеет ни копейки, просила его, как это делают матери, остерегаться, он честно заступился за свою любовь, объявив, что в его глазах ни одна женщина не может сравниться с Люси Морис. Читатель видел, как чуть-было с его языка не сорвались слова, которыми он хотел сделать предложение своей кузине лэди Юстэс, зная между-тем, что его сердце отдано Люси -- зная также, что сердце Люси отдано ему. Но он этого не сделал и доброе побуждение одержало верх.
   В образе и составе нашей организации, в нашей плоти и костях есть только один человек -- мужчина или женщина, с перевесом к добру или злу, поведение которых во всяких непредвиденных обстоятельствах может быть предсказано довольно верно всяким, кто знает этого мужчину или эту женщину. Такие люди просты, единообразны, и может быть, вообще последовательны. Они идут по прямой линии, сообразно с известными установленными инстинктами или правилами, и сегодня будут таковы, как вчера, а завтра таковы, как сегодня. Лэди Юстэс была такова; такова была и Люси Морис. С характерами противоположными как два полюса, каждая из них представляла одну сущность, и сомневаться или ошибаться в суждении о будущем поведении каждой из них можно было только по недостаточному знанию их натуры. Но есть человеческия существа, которые хотя единичны телом, двойственны по характеру, в груди которых не только зло вечно борется с добром, но для которых зло иногда бывает ужасно отвратительно, а иногда вовсе неотвратительно. Можно сказать, что когда сатана захватит таких людей, то освободившись от него, они отпрянут к добродетельным намерениям и к полнейшей любви ко всему хорошему или благородному. Такие мужчины -- или женщины -- едва ли способны унизить себя пошлыми пороками. Они не будут ни плутами, ни ворами, ни пьяницами -- может быть, не будут и лжецами, но честолюбие, разврат, потворство своим страстям, гордость и алчность могут овладеть ими и, сообразно расположению их духа, могут казаться им добродетелями, а не пороками. Таким человеком был Фрэнк Грейсток, который был способен гулять по берегам спокойного, наполненного форелью Боба в Бобсборо, хлестать по воде своею тростью, говоря себе, что свет, потерянный для любви, будет также потерян и для хорошей цели, и который мог также стоять засунув руки в карманы панталон и смотреть на мостовую в окрестностях Вестминстера и клясться, что он выиграет игру, чего бы это ни стоило его сердцу. Каков должен быть мужчина, который позволит какому-нибудь неопределенному чувству -- внутреннему недугу, который он называет страстью, и не может анализировать, какому-нибудь желанию, происходящему от инстинкта, а не от рассудка -- вредить всем планам его разума, всем усилиям, которые он употребил для достижения своей цели. Обстоятельства привели его на такую стезю жизни, для которой средств его было недостаточно, но которую он считал самой благородной и мужественной стезей. Если он останется верен себе -- и той истине, которая казалась ему в эту минуту, самой правдивой из всех истин -- он мог достигнуть самых крайних границ честолюбия. Он мог жить с самыми знатными, с самыми образованными и с первыми красавицами, он может своим умом руководить национальными советами и составить себе имя, о котором будут вспоминать в его отечестве и читать в исторических летописях в последующих веках. Но для этого он должен идти по этой стезе осторожно. Он, находящийся в стесненных обстоятельствах, уже наделавший долгов, не имеющий в виду никакого наследства, принужден жить, и жить будто бы в достатке, между теми, которые родились богатыми людьми. А он так искусно учился образу жизни богачей, что почти разучился, как жить в достатке между бедными.
   Но разве он шел осторожно по своей стезе, когда съездил в Ричмонд, а потом, сидя в своей темной конторе, написал письмо, составившее счастье Люси Морис? Надо признаться, что он действительно любил эту девушку -- что он был способен к сильному чувству. Она была не красавица -- даже едва ли хорошенькая, мала, наружности почти незначительной, не имела ни копейки и была гувернантка. Он часто спрашивал себя, чем она победила его. На ней всегда было светлое серое платье, серые ленточки -- она никогда нарядно не одевалась. Она была образована, образована очень хорошо, но больших талантов не имела. Она не пением пленила его сердце, не игрою на арфе восхитила его. Даже на слова она была скупа, по-видимому, любя более слушать чем говорить; она была смиренным созданьицем на вид -- о ней можно было сказать, что она считает себя на месте, оставаясь на заднем плане, а между-тем он разузнал ее и понял. Он распознал сокровище и очень желал обладать им. Он признался себе, что если б блеск и честолюбие можно было отложить, то это маленькое созданьице составило бы для него весь мир. Когда он сидел в суде или в парламенте, терпеливо ожидая своей очереди и небрежно прислушиваясь к напыщенным речам адвокатов или политиков, он думал о блеске глаз Люси, о ямочке на ее подбородке, о линиях ее губ, которые умели говорить так красноречиво, хотя краткими словами. Занимать высокое место между своими соотечественниками и вместе с тем жениться на Люси Морис -- вот что было его честолюбием. Теперь он выбрал себе путь и она дала слово быть его женой.
   Когда он думал об этом после того, как это сделалось, он не был совершенно счастлив и доволен. Он чувствовал, что он связал себя -- сделал себя неспособным к бегу, так сказать, привязав камень к своей ноге. Он сделал ей предложение и непременно должен жениться на ней тотчас, или по крайней мере, очень скоро, потому что у ней не было другого дома, кроме того, который он предлагал ей. Он знал так же хорошо, как и лэди Фон, что Люси не может поступить в другой дом гувернанткой; он знал также, что ей не следует оставаться в доме лэди Фон часом долее, того, нежели она нужна. Он тотчас должен переменить свой образ жизни, отказаться от своих роскошных комнат в Гросвеноре, нанять где-нибудь небольшой домик, вероятно по близости Швейцарского Котэджа, ездить в контору по железной дороге и, по всей вероятности, совсем отказаться от парламента. Он не знал наверно, предписывает ли ему совесть тотчас дать об этом знать бобсбороским избирателям.
   Размышляя таким образом, под влиянием промежуточных дурных побуждений, почти сердись на себя за то, что говорил так откровенно или, лучше сказать, написал, и может быть, думая о Лиззи и ее красоте более, чем бы следовало, он в три недели только один раз съездил в замок Фон. Потом вдруг, в один день, когда у него не было работы, он решился поехать туда. Дни были еще длинные и он не поцеремонился явиться к лэди Фон в девятом часу вечера. Все сидели за чаем и его приняли ласково. Люси, когда доложили о нем, тотчас встала и встретила его почти в дверях, сверкая радостной слезой в глазах, с таким выражением в лице и с такой любовью в обращении, что он на минуту почувствовал убеждение, что маленький домик возле Швейцарского Котэджа будет для него раем на земле. Заговорила ли она с ним, он не слыхал, но рука ее лежала в его руке, прохладная и мягкая, почти дрожа от его пожатия, но с чистосердечной и честной любовью, не вырываясь от него. Ее радостная встреча тотчас сказала ему, что у нее не было недовольных мыслей, зачем он так долго не приезжал. Видеть его было для нее великой радостью; но для нее был радостен каждый час ее жизни, так-как она знала, что он любит ее.
   Лэди Фон была любезна, девицы радушны и Фрэнку было очень приятно сидеть между всеми этими женщинами за чайным столом. Ни слова не было сказано о Лиззи Юстэс. Лэди Фон говорила о парламенте и выразила сожаление к бедному жениху, который был так связан обязанностями к своей родине, что мог видеться с своей невестой только раз в две недели.
   -- Но в следующем месяце настанет приятное время, сказала она:-- потому что теперь июль. И хотя девицы не могут предъявлять свои права, то за то их предъявят тетерева.
   -- Не парламент распоряжается мною деспотически, лэди Фон, ответил Фрэнк: -- а необходимость ежедневно зарабатывать пропитание в поте лица. Человек, который должен сидеть целый день в зале суда, должен по ночам -- и во всякое время, какое может уловить -- прочитывать вверенные ему дела.
   -- Но тетерева могут остановить всякую работу, сказала лэди Фон.-- Садовник сказал мне сейчас, что и он хочет отлучиться дня на два в августе. Я не сомневаюсь, что он отправляется на охоту. А вы поедете на охоту, мистер Грейсток?
   Фрэнк Грейсток сам еще не знал, поедет он или нет. Айрширская охота считалась не самою лучшею в Шотландии, но все-таки в Айршире была охота за тетеревами, и охота на горах в Портрэ считалась не самою худшею в той стороне. Замок Портрэ стоит над морем, но его окружают дикия окрестности, простирающияся далеко во внутренность земли, и Лиззи Юстэс с большою гордостью говорила о "своей охоте".
   В начале весны настоящего года она пригласила кузена Фрэнка охотиться в наступающем сезоне -- и он принял ее предложение.
   -- Я вероятно буду за границей, сказала она: -- но вы можете поместиться в старом замке.
   Она сделала это предложение Фрэнку как брату и он сказал, что приедет недели на две не в замок, а в маленький домик, отстоявший на несколько миль от моря, о котором Лиззи сказала ему, когда он отказался от замка.
   Когда это приглашение было сделано, Лиззи не была еще помолвлена с лордом Фоном. После того дня чрез два она напомнила Фрэнку об этом.
   -- А его сиятельство будет там? спросил он смеясь.
   -- Конечно нет, ответила Лиззи серьезно.
   Тут она объяснила, что ее намерение ехать за границу было отменено по обстоятельствам. Она имела намерение сама поехать в Портрэ.
   -- Я не могу пригласить вас поселиться в замке, сказала она смеясь: -- но даже Отелло не стал бы придираться, что двоюродный брат живет в маленьком коттэдже за столько миль.
   Фрэнку не шло намекать, по какие соображения могут прийти в голову современного Отелло, но после некоторой нерешимости он обещал поехать. Он дал слово одному из своих друзей поехать с ним на эту охоту и ему хотелось сдержать свое слово. Но все-таки он думал, что ему следует избегать Портрэ. Он имел намерение поддерживать свою кузину, пока может делать это честно, но не совсем еще решился держать ее сторону и в хорошем и дурном. Он не желает сделаться известным как ее защитник, а между тем чувствовал, что будет к этому принужден. Он предвидел опасность и поэтому не решался ехать в Шотландию.
   -- Право не знаю, поеду или нет, сказал Фрэнк -- и почти почувствовал, что он краснеет.
   -- Я надеюсь, что вы поедете, сказала Люси: -- когда работаешь целый день и почти всю ночь, следует непременно пользоваться свежим воздухом где только можно.
   -- Можно найти хороший воздух и без поездки в Шотландию, сказала лэди Фон, которая жила в прекрасном доме в Ричмонде, но имея так много дочерей, не имела средств на осенние поездки.
   Фоны жили в замке Фон круглый год и поэтому лэди Фон думала, что и в Англии можно найти воздух достаточно хороший и для здоровья, и для развлечений.
   -- Это не одно и то же, сказала Люси: -- по крайней мере для мужчины.
   После этого ей позволили ускользнуть в сад с ее женихом и она была счастлива полчаса блаженством без примеси. Находиться наедине с девушкой, с которой он не помолвлен, составляет наслаждение для мужчины; -- находиться наедине с мужчиной, с которым она помолвлена, составляет наслаждение женщины. Когда дело решено, мужчина всегда чувствует, точно у него подрезаны крылья, между тем как женщина сознает новую возможность распустить свои крылышки. Уверенность стесняет мужчину. Он сделал свое дело и одержал победу, но победив стал рабом. Она может говорить ему все и ей можно говорить все -- между тем как ее прежния откровенные беседы с особами ее пола были неинтересны и сравнительно ничтожны. Ему не в чем новом признаваться -- разве только говорить ей, чтоб мясо было хорошо изрублено и завтрак подан в свое время.
   Люси не только обещала себе великие радости, но и теперь сознавала их. Фрэнк казался ей желанным по сердцу. Обращение его было ласково и сообщительно, а она была для него из всех женщин самая милая, самая дорогая, самая совершенная и безпредельно преданная ему.
   -- Но, Фрэнк -- она уже привыкла называть его Фрэнком, когда они оставались вдвоем: -- что выйдет из всего этого для Лиззи Юстэс?
   -- Она выйдет замуж -- разумеется.
   -- Вы думаете? А я уверена, что лэди Фон этого не думает.
   -- То, что думает лэди Фон об этом, не значит ничего. Когда мужчина делает предложение женщине и она принимает это предложение, то разумеется, это кончается свадьбой. Вы как думаете?
   -- Надеюсь, что это так бывает -- иногда, сказала Люси, положив обе руки на руку Фрэнка и повиснув на ней со всей своей маленькой тяжестью.
   -- Вы точно надеетесь? сказал он.
   -- Надеюсь; вы это знаете. Надеюсь ли! Я умерла бы, если б не надеялась.
   -- Так почему же не надеяться ей?
   Он сделал этот вопрос быстрым, резким голосом, а потом повернулся к ней, ожидая ответа.
   -- Я не знаю, сказала она очень нежно и все цепляясь за него.-- Я иногда думаю, что в людях есть разница.
   -- Разница есть и мы никак не можем судить о людях по нашим собственным чувствам. Так как она приняла его предложение, то вы можете быть уверены, что она желает выйти за него. Она может дать ему больше выгод, чем он ей.
   -- А я не могу дать никаких выгод, сказала Люси.
   -- Если б я это думал, я даже теперь отказался бы от вас, ответил он.-- Именно потому, что вы так много можете дать выгод -- гораздо больше чем другие -- подумал я о вас, мечтал о том, чтобы вы были моей женой, почти с тех-самых-пор, как только вас узнал.
   -- У меня не осталось больше ничего, сказала она.-- Все, что у меня было, отдано. Люди называют это сердцем. А я думаю, что это и сердце, и ум, и воображение, и тело -- и почти душа. Но Фрэнк, хотя Лиззи Юстэс ваша кузина, я не желаю, чтобы меня сравнивали с ней. Она очень умна, она красавица -- обращение ее очаровательно, но....
   -- Что такое, Люси?
   -- Я не думаю, чтоб она любила так много, как любят некоторые. Наверно лорд Фон ей очень нравится, но я не думаю, чтобы она любила его так, как я люблю вас.
   -- Они помолвлены, сказал Фрэнк: -- и лучше ничего не могут сделать как обвенчаться. Во всяком случае я скажу вам вот что -- обращение его опять сделалось серьезным -- если лорд Фон поступит дурно с нею, я, как ее родственник, заступлюсь за нее.
   -- Неужели вы намерены... вызвать его на дуэль?
   -- Нет, моя дорогая. Мужчины теперь не выходят на дуэль;-- по-крайней мере не так часто и мы с Фоном не дуэлисты. Я могу дать ему понять что думаю я и что думают другие, не выходя с ним на дуэль. Он выбрал жалкий предлог.
   -- Но для чего ему выбирать предлог -- без причины?
   -- Затем, что он боится. Ему наговорили лжи и он думает, что из-за ожерелья попадет в беду, а он этого терпеть не может. Он, конечно, женится-таки на ней наконец и лэди Фон только напрасно трудится, стараясь этому помешать. Вы ничего не можете сделать.
   -- О! я-то не могу сделать ничего. Когда она была здесь, положение сделалось наконец очень неприятным. Она почти не говорила с нами и я уверена, что даже слуги догадались о ссоре.
   Она ни слова не сказала о предложении Лиззи подарить ей брошку и о тех рассказах, которые постепенно доходили до нее о долгах, бриллиантах и поступке молодой новобрачной с лэди Линлитго, как только она вышла за знатного сэр Флориана. Люси дурно думала о Лиззи и не могла не сожалеть, что ее благородный, великодушный Фрэнк тратит время и труды на родственницу недостойную его дружбы. Но в чувстве ее не было ни малейшей ревности и она не сказала против Лиззи ничего другого, кроме того, что есть разница между людьми.
   Потом стали говорить о собственных планах. Люси тотчас горячо объявила, что она не ожидает немедленного брака. Она не церемонясь сказала Фрэнку, что ей хорошо известно, какая трудная предстоит ему задача и что выгоды его требуют оставаться неженатым год или два. Он с изумлением увидал, как хорошо она понимает его положение и как сочувствует его выгодам.
   -- Только одно не могу я для вас сделать, сказала она.
   -- Что же именно?
   -- Я не могу отказаться от вас. Я почти думала, что мне следовало бы отказать вам, потому что я не могу сделать ничего -- ничего для вас. Но самоотвержение имеет свои границы. Я не могла этого сделать! не могла!
   Читатель знает, какой ответ был дан на этот вопрос, и ему не нужно говорить о долгом, крепком, похвальном поцелуе, каким молодой адвокат уверил Люси, что такое самоотвержение было бы для него гибельно. Они, однако, условились сказать лэди Фон, что намерены обвенчаться не прежде будущего года и формально просить ее позволить Люси остаться в замке Фон до-тех-пор.
   

Глава XIX.
БРАТ МОЙ.

   Лорд Фон обещал, когда сажал Лиззи в карету, что скоро приедет к ней -- но приехал не скоро. Прошло две недели, а он не показывался; относительно бриллиантов ничего более не было сделано, кроме того, что Кэмпердаун написал Фрэнку Грейстоку, что вопрос о собственности бриллиантов невозможно предоставить решению третейского суда -- третейский суд может отнять их от того имения, которое составляет собственность ребенка -- точно так как третейский суд не может решать относительно собственности самого имения.
   "Владение составляет девять-десятых по закону, сказал себе Фрэнк, откладывая в сторону письмо и думая в то же время, что владение бриллиантами Лиззи Юстэс включало все эти девять пунктов.
   Лиззи надевала свои бриллианты несколько раз. Можно сомневаться, увеличились ли ее репутация модной женщины от этого ожерелья и гласности его истории -- которая однако, как многие другие истории, рассказывалась неверно.
   Между тем лорд Фон не приезжал к ней. Она написала к нему:
   "Любезный Фредерик, не лучше ли вам приехать ко мне? Любящая вас -- Л. Я еду на север в конце месяца."
   Но Фрэнк Грейсток был у ней -- не раз. На другой день после того как письмо было написано, он приехал к ней. Это было в воскресенье, в последней половине июля, и Фрэнк нашел Лиззи одну. Мисс Мэкнёльти пошла в церковь, а Лиззи лежала небрежено на диване, держа, в руке по какие-то стихотворения. Она даже читала их и по-своему наслаждалась ими. В этих стихах рассказывалось о старинных рыцарях, которые отправились отыскивать знамение с небес; знамение это, если они его увидят, должно было означать, что они считаются святыми и достойными небесного блаженства. Можно бы подумать, что никакой сюжет не мог быть менее интересен для Лиззи Юстэс, но мелодия стихов нравилась ее слуху и она всегда была способна возбудить в себе ложный энтузиазм к предметам совершенно чуждым ее жизни. Она думала, что тоже могла бы странствовать для поисков этого священного знамения, переносить все, бросить все -- и получить награду. А отказаться от бриллиантов -- из простой добросовестности -- это было свыше ее сил.
   -- Желала бы я знать, действительно ли были такие люди, сказала она, позволив своему кузену взять книгу из ее рук.
   -- Будем надеяться, что их не было.
   -- О, Фрэнк!
   -- Это были сумасбродные фанатики. Если вы дочитаете до конца...
   -- Я прочитала все -- до последнего слова! с восторгом сказала Лиззи.
   -- Стало быть вы знаете, что Артур не поехал на поиски, потому что у него было дело, которое может быть принесло пользу окружавшим его людям.
   -- Мне правится Лансело больше Артура, сказала Лиззи.
   -- Он и королеве нравился больше, ответил Фрэнк.
   -- Ваши полезные, практические люди, заседающие в советах и комитетах, и размеряющие свои дары другим по унциям, никогда не имеют сердца; не правда ли, Фрэнк?
   -- Я не знаю какое значение имеет сердце. Мне иногда кажется, что это значит способность делать долги и увозить чужих жен.
   -- Вы это говорите нарочно, чтобы заставить меня поссориться с вами. Вы не увозили чужих жен и у вас есть сердце.
   -- Но я к несчастью делаю долги, а что касается чужих жен, то я не знаю наверно, не придется ли мне дойти и до этого когда-нибудь. Был у вас лорд Фон?
   Лиззи покачала головой.
   -- И не писал?
   Она опять покачала головой; при этом ее длинные локоны заволновались и чуть не коснулись Фрэнка, потому что он сидел возле нее на диване, а она приподнялась заглянуть ему в лицо и говорила с ним почти шепотом.
   -- Что-нибудь надо решить, Лиззи, прежде чем вы уедете из Лондона.
   -- Я писала к нему вчера -- несколько строк -- и просила его приехать. Я ожидала его сегодня, а вместо него приехали вы. Говорить ли мне, что я этим недовольна!
   -- В этом нет никакого сомнения.
   -- О, Фрэнк! как вы мужчины тщеславны! Вы хотите, чтоб я поклялась вам, что мне приятнее видеть вас, чем его. Вы недовольны тем, что я это думаю; вы хотите, чтоб я сказала вам это. Вы знаете это. Хотя он должен быть моим мужем -- я полагаю, что он будет моим мужем -- его душа не так симпатизирует со мною, как ваша.
   -- Если б не любили его, вы не приняли бы его предложения.
   -- Что мне было делать, Фрэнк? Что мне делать? Подумайте, что я одинока, что у меня нет друзей, что мне нужно иметь какого-нибудь покровителя! Вы не всегда можете быть со мною. Вы интересуетесь мизинцем жеманницы, которая живет у этой старухи, более чем мною и всеми моими горестями.
   Это было справедливо, но Фрэнк этого не сказал.
   -- Лорд Фон по крайней мере человек уважаемый. По крайней мере я так думала, когда приняла его предложение.
   -- Он довольно уважаем.
   -- Именно;-- не так ли?-- Не более. Вы меня не осуждаете за то, что я согласилась быть его женой? Если вы осуждаете, я откажусь, чего бы это мне ни стоило. Он обращается со мною так дурно, что мне нечего далеко ходить за предлогом.
   Тут она посмотрела в лицо Фрэнка со всей горячностью своего взгляда, ясно показывая, что она ожидает серьезного ответа.
   -- Почему вы не отвечаете мне, Фрэнк?
   -- Что я могу сказать? Он робкий, осторожный человек. Его напугали этим ожерельем и он поступает дурно. Но муж он будет хороший. Он не мот. Он знатен. Все его родные люди достойные уважения. Когда вы сделаетесь лэди Фон, всякий дом в Англии будет для вас открыт. Лорд Фон не богат, но вдвоем с ним вы будете богаты.
   -- Что все это без любви?
   -- В его любви к вам я не сомневаюсь. Когда вы сделаетесь его женою, он будет нежно вас любить.
   -- Ах, да!-- как любил бы лошадь или картину. Разве в этом состоит восторг любви? Разве это ваша идея о любви? Разве таким образом вы любите вашу жеманницу?
   -- Не бранитесь, Лиззи.
   -- Я буду говорить о ней что хочу. Мы с вами должны быть друзьями, почему же я не могу говорить? Нет;-- не хочу я иметь такой дружбы! Она жеманна. Если это вам нравится, что за беда, если я это говорю? Я не жеманна. Я это знаю. По крайней мере я не притворяюсь. Когда она сделается вашей женой, желала бы я знать, понравятся ли вам ее манеры.
   Он еще не говорил ей, что Люси будет его женой; он не сказал этого и теперь. Он думал было сказать ей, но не сказал. Он говорил себе, что это только затруднит его настоящее положение. Так-как свадьба отлагалась на год, может быть, лучше для Люси не объявлять этого открыто. Таким образом рассуждал он сам с собою, но тем не менее знал хорошо, что он не говорил только оттого, что это лишило бы некоторой приятности его дружбу с кузиной Лиззи.
   -- Если я женюсь, сказал он: -- надеюсь, мне будет нравиться обращение моей жены.
   -- Разумеется, вы не хотите сказать мне всего. Я не ожидаю от вас откровенности. Я не думаю, чтоб мужчина был способен к истинной откровенности с своим другом. Мужчины, даже когда любят друг друга, говорят о политике или о деньгах, но я сомневаюсь, действительно ли они высказывают свои мысли и желания друг другу.
   -- А разве женщины сообщительнее?
   -- Конечно. Неужели я не говорила бы вам всего, если б вам только интересно было слушать? Все мои мысли открыты для вас, если только вы желаете читать их. Я ничего не могу от вас скрывать. О, Фрэнк, если вы понимаете меня, вы могли бы меня спасти -- от всякого несчастья.
   Она сказала это так хорошо, что он не был бы мужчина, если б не поверил ей. Она сидела теперь почти прямо, хотя ноги ее еще лежали на диване, и наклонилась к нему, как бы умоляя его о помощи; глаза ее были наполнены слезами, а губы раскрыты, как будто еще горели от ее энергичных выражений; руки были сложены. Она была очень мила, непреодолимо привлекательна. Для такого человека, как Фрэнк Грейсток, противиться ей в настоящую минуту было невозможно. Есть мужчины, которые не могут не поддаться женщине, если она умна, хороша и бессовестна. С ними можно начать борьбу, против которой у них нет щита -- от которой они не могут удалиться в крепость -- в которой они не могут нанести удара. Когда такой слабый мужчина подвергнется такому нападению, он может иногда бежать, но даже жалкое спасение, представляемое бегством, часто бывает отнято у него.
   Как не походила она на Люси! Он верил ей -- отчасти, а между тем эта мысль пришла ему в голову. Когда Люси убеждала серьезно, в глазах ее тоже сверкала слеза, крошечная капелька, блестящий, прозрачный бриллиант, никогда не выкатывавшийся, и все ее лицо сияло красноречивым чувством -- но как не походили они друг на друга! Он знал, что это такая же разница, как между истиной и ложью -- а между тем он отчасти верил лжи.
   -- Если б я знал как избавить вас от одного тревожного часа, я сделал бы это, сказал он.
   -- Нет -- нет -- нет! прошептала она.
   -- Неужели вы не верите? Стало быть, вы меня не знаете?
   Ему нечего было больше говорить, а для ее видов нужно было помолчать минуту, пока она вытирала глаза, возвращала спокойствие и приготовлялась вести битву с улыбкой. Она хотела вести битву, употребляя все известные ей хитрости, напрягая все нервы для того, чтоб одержать победу, идя на встречу всем возможным опасностям, а между тем у ней не было определенной цели. Она сама не знала, чего она добивается. В этот период ее карьеры она не желала выйти за своего кузена -- решив, что она хочет быть лэди Фон. Она не желала и того, чтоб кузен сделался ее любовником -- в обыкновенном смысле любви. Гоняясь за светскими выгодами, она была слишком осторожна для того чтобы принести себя в жертву подобному желанию. Она хотела, чтобы Фрэнк помог ей в деле о бриллиантах, но такую помощь она могла иметь, как знала хорошо, на условиях гораздо более легких. Вероятно, в сердце ее было желание заставить Фрэнка изменить Люси Морис; но главная причина ее поведения состояла в желании придать всему другой вид, вечно играть роль, а не жить своей собственной жизнью составляло для нее все.
   -- Мы должны все-таки приступить к фактам, сказал он чрез несколько времени: -- я полагаю, для вас гораздо лучше выйти за лорда Фона.
   -- Если вы этого желаете.
   -- Нет, я не могу этого сказать. В этом деле вы должны руководиться собственным рассудком. Если вы этого желаете...
   Она покачала головой.
   -- Стало быть, вы сознаете, что это будет лучше?
   Опять она покачала головой.
   -- Лиззи, для вас и для себя я должен объявить, что если вы не составили себе мнения относительно этого брака, то и я не стану составлять никакого. Я не допущу вас говорить, что я уговорил вас выйти замуж или отговорил выходить. Я не хочу подвергаться такому обвинению.
   -- Но вы можете сказать мне, что я должна делать.
   -- Нет -- конечно, нет.
   -- Подумайте как я молода и как вы стары -- сравнительно. Вы восемью годами старее меня. Вспомните -- не смотря на то что я вынесла -- мне только дватцать-два года. В мои лета у других женщин есть друзья, которые могут им советовать. У меня нет никого -- только вы можете посоветовать мне.
   -- Вы приняли его предложение?
   -- Да.
   -- Я полагаю, что вы не совсем равнодушны к нему?
   Она помолчала и опять покачала головой.
   -- Право я не знаю. Если вы хотите сказать, что я люблю его, как могла бы любить того чье сердце симпатизировало бы моему, конечно я его не люблю.
   Она продолжала очень грустно качать головою.
   -- Я уважала его, когда он сделал мне предложение.
   -- Скажите прямо, что если вы уже решились, то следует дайти до конца.
   -- Вы думаете, что я должна?
   -- Вы думаете это сами.
   -- Пусть будет так, Фрэнк. Но, Фрэнк, я своей собственности не отдам. Вы не захотите, чтоб я сделала это. Это было бы малодушием, теперь:-- не правда ли? Я знаю наверно, что это моя собственность.
   -- Его доверие к вам не должно зависеть от этого.
   -- Разумеется; я именно это и говорю. Он не имеет права вмешиваться. Когда он сделал мне предложение, он ничего об этом не говорил. Но если он ко мне не едет, что а должна делать?
   -- Я думаю мне надо повидаться с ним, медленно сказал Фрэнк.
   -- Вы повидаетесь? Это будет так хорошо с вашей стороны. Я чувствую, что могу безопасно передать это дело в ваши руки. Вы знаете, что я уезжаю тридцатого. Я чувствую, что мне лучше уехать отсюда, мне опротивели шум, блеск и вся лондонская суета. Вы приедете двенадцатого?
   -- Так скоро я не приеду, сказал он после некоторого молчания.
   -- Но все-таки приедете?
   -- Да;-- около двадцатого.
   -- И, разумеется, я увижу вас?
   -- О, да.
   -- Стало быть у меня есть руководитель, на которого я могу положиться. У меня нет брата, Фрэнк; подумали ли вы когда-нибудь об этом?
   Она протяула ему руку, он крепко ее пожал, а потом притянул г себе Лиззи. В одно мгновение, она очутилась на полу, на коленях у ног Фрэнка, а он обнял ее. Она подняла к нему лицо и он прижался губами к ее лбу.
   -- Брат мой! сказала она, откидывая голову назад и смотря ему в лицо.
   -- Да -- ваш брат.
   Они сидели, или лучше сказать, играли роль в задней гостиной, и из лакейской вход вел в большую гостиную; вероятно, Лизи это знала, когда позволила себе принять позу, для изменения которой потребовалось бы минуты две. Когда ливрейный слуга отворил двери, Фрэнку показалось, что это сделалось неожиданно, но Лиззи успела вскочить прежде, чем ее застали в этой позе. Быстрота, с какою она вскочила, и ловкость, с какою она не только придала другое выражение своему лицу, но и успела поправить растрепавшиеся волосы и платье, чтоб принять посетителя, были изумительны. Вид ее не показывал сознания в том, что ее застали врасплох, что очень неприятно для того, кто имеет этот вид; между тем как Фрэнк, когда доложили о лорде Фоне, сознавал, что его обращение неловко и вообще вся наружность взволнована.
   Лиззи так мало была взволнована, как будто только в эту минуту горничная кончила ее туалет. Она очень мило встретила лорда Фона, держала его руку довольно долго, чтоб показать, что она имеет на это право более всякой другой женщины, а потом прошептала имя своего кузена. Оба гостя пожали друг другу -- и посмотрели друг на друга, как смотрят люди, которые знают, что они не друзья, и думают, что могут сделаться врагами. Лорд Фон, редко забывавший что-нибудь, конечно, не забыл сааба; а Фрэнк знал, что может быть ему скоро придется заговорить с его сиятельством вовсе не в дружелюбных выражениях. Они сказали, однако, несколько слов о парламенте, погоде и о необходимости уехать из Лондона.
   -- Фрэнк, сказала лэди Юстэс:-- приедет в августе стрелять моих тетеревей в Портрэ. Он и для вас оставит, милорд, если будет знать, что вы приедете.
   -- Я обещаю лорду Фону оставить лучших, сказал Фрэнк.
   -- Я боюсь, что в августе не могу быть в Портрэ, сказал лорд Фон: -- хотя очень желал бы. Один из нас должен остаться в министерстве.
   -- О, это противное министерство! воскликнула Лиззи.
   -- Я нахожу, что вы, служащие люди, еще хуже нас адвокатов, сказал Фрэнк.-- Ну, Лиззи, прощайте. Наверно я вас еще увижу до отъезда.
   -- Разумеется, сказала Лиззи.
   Помолвленные остались вместе. Они встретились раз на бале лэди Гленкоры, после ссоры в замке Фон, и там, по взаимному снисхождению, не говорили о своих неудовольствиях. Теперь он приехал говорить о деле, очень близко касавшемся обоих их. Пока Фрэнк Грейсток находился в комнате, лорду Фону сравнительно было легко себя держать, но он знал заранее, что ему будет вовсе не легко остаться с нею наедине. Лиззи начала.
   -- Милорд, сказала она: -- соображая все, что произошло между нами, я нахожу, что вы разыграли роль беглеца.
   -- Да; -- я согласен с этим... но...
   -- Милорд, я всегда прощаю, когда сознаются в вине.
   Она села на свое прежнее место на диване, а он поместился на том кресле, которое занимал Фрэнк Грейсток. Лорд Фон не имел намерения сознаваться в вине и просить црощения, но Лиззи была находчивее его и теперь он не мог придумать, что ему сказать.
   -- Я всегда скорее помню одно одолжение чем десять проступков друга.
   -- Лэди Юстэс, я добровольно не делал никаких проступков.
   -- Пусть так. Я не дам вам ни малейшего предлога говорить, что вы слышали от меня упрек. Вы приехали наконец, добро пожаловать. Не довольно ли этого для вас?
   Он хотел многое сказать ей о бриллиантах и, когда вошел в комнату, не нашелся ничего сказать ей о чем-либо другом. Тут пред ним явился новый предмет для размышления. Должен он был или нет считать себя помолвленным с лэди Юстэс, было для него очень сомнительно; но это он знал наверно, что если она дала ему слово быть его женой, то ей не следует принимать своего кузена Фрэнка Грейстока в замке Портрэ, если там не будет какой-нибудь старой дамы, не только почтенных лет, но и высокого звания, чтобы заботиться о приличиях. Для него показалось почти оскорбительно, что это посещение устроено без его позволения или ведома. Разумеется, если он не связан помолвкою -- а мать и сестра уговоривали его желать, чтобы он не был связан -- тогда это не его дело. Если, однако, бриллианты будут отданы, тогда помолвка останется во всей силе,-- и в таком случае не может быть и речи о том, чтобы его невеста принимала молодого человека -- хоть она вдова а молодой человек ее родственник. Разумеется, он должен был бы прежде заговорить о бриллиантах; по другой предмет вкрался в его мысли и он встал втупик.
   -- Разве мистер Грейсток поедет с вами в Шотландию? спросил он.
   -- О нет! Я поеду тридцатого числа и совсем не знаю, когда он намерен быть там.
   -- Он поедет после вас в Портрэ.
   -- Да,-- он поедет после меня, разумеется.
   Лорд Фон встал втупик больше прежнего.
   -- Фрэнк приедет после меня, другие охотники также приедут после меня.
   -- Он прямо приедет в замок Портрэ?
   -- Ни прямо, ни косвенно. Именно теперь, лорд Фон, я не расположена принимать гостей -- даже, человека, которого я так люблю, как кузена Фрэнка. Горы Портрэ довольно обширны, а позади них есть маленький охотничий домик.
   -- О! сказал лорд Фон, чувствуя, что ему лучше тотчас приступить к бриллиантам.
   -- Если вы, милорд, можете приехать к нам на день, кузен мой и его приятель наверно явятся в замок, так что вас не допустят остаться втроем со мною и мисс Мэкнёльти.
   -- Теперь это невозможно, сказала лорд Фон и замолчал.-- Лэди Юстэс, продолжал он: -- положение, в котором мы находимся с вами относительно друг друга, не совсем приятно.
   -- Вы не можете сказать, что этому причиною я, сказала она с улыбкой.-- Вы просили меня о том, что мужчины считают милостью, и я согласилась -- может быть, слишком скоро.
   -- Я знаю, что очень обязан вам, лэди Юстэс.
   Он опять замолчал.
   -- Лорд Фон!
   -- Я надеюсь, вы поверите, что ничего не может быть дальше от моих мыслей, как намерение беспокоить вас моими поступками.
   -- А вы меня терзаете, милорд.
   -- Вы терзаете меня. Я узнал, что у вас в руках бриллианты которые я не могу дозволить иметь моей жене.
   -- Я не ваша жена, лорд Фон.
   Говоря это, она приподнялась и села прямо.
   -- Это правда. Вы не жена моя, но вы обещали сделаться моей женой.
   -- Продолжайте, сэр.
   -- Я с гордостью думал, что достиг такого счастья. Потом началось это дело о бриллиантах.
   -- Какое вам дело до моих бриллиантов -- вы имеете на это право не более всякого другого человека.
   -- Мне сказали, что они не ваши.
   -- Кто вам сказал?
   -- Многие. Мистер Кэмпердаун.
   -- Если вы, милорд, намерены верить больше поверенному, чем мне, в таком деле, где кроме меня никто не может знать правды, то стало быть вы недостойны быть моим мужем. Бриллианты принадлежат мне, и если вы сделаетесь моим мужем, то они должны остаться моей собственностью по особенному условию. Они должны остаться моими и я сделаю с ними что хочу. Я хочу доставить себе удовольствие, когда женится мой сын, надеть их на шею его невесты.
   Она держала себя хорошо и сказала это с достоинством.
   -- Я хочу только сказать, начал лорд Фон: -- что я должен считать нашу помолвку уничтоженной, если вы не согласитесь отдать эти бриллианты мистеру Кэмпердауну.
   -- Я не отдам их мистеру Кэмпердауну.
   -- Стало быть... стало быть... стало быть...
   -- А я позволю себе сказать вам, лорд Фон, что вы ведете себя не как честный человек. Теперь я передам это дело моему кузену, мистеру Грейстоку.
   Она величественно вышла из комнаты, а лорд Фон должен быль убираться из дома как мог. Он постоял минут пять с шляпой в руке, а потом вышел и сам отворил для себя парадную дверь.
   

Глава XX.
БРИЛЛИАНТЫ НАДЕЛАЛИ ХЛОПОТ.

   Наступило тридцатое июля и Лиззи приготовилась к поездке в Шотландию. С ней ехала мисс Мэкнёльти, горничная и другие слуги, и она ехала, разумеется, как знатная дама. Она не видала лорда Фона после встречи, рассказанной в последней главе, но с кузеном Фрэнком виделась почти чрез день.
   После больших соображений он написал лорду Фону длинное письмо, в котором давал понять этому вельможе, что необходимо объяснить поступок, который Фрэнк называл "непонятным". Потом он распространялся довольно подробно о бриллиантах, доказывая, что лорд Фон не имел права вмешиваться в это дело. И хотя Фрэнк сначала желал, чтоб Лиззи отдала ожерелье, он приводил много доводов в ее пользу. Не только покойный муж подарил эти бриллианты его кузине, но даже не будь они подарены, они принадлежали бы ей по завещанию. Сэр Флориан отказал ей все находившееся в стенах замка Портрэ, а бриллианты находились в Портрэ в то время, как умер сэр Флориан. Так уверял Фрэнк -- несправедливо, но он думал, что говорит правду. Эту ложь сочинила Лиззи, как только поняла, что их будут иметь право требовать обратно на том основании, что они составляли часть собственности, не отказанной ей в завещании; основание это служило подтверждением главного требования основанного на том, что это ожерелье было фамильным наследством.
   Убеждение Лорда Фона, что Лиззи поступала и поступает, дурно, нисколько не поколебалось, и что следовательно, ему лучше разойтись с ней, но он знал, что должен очень осторожно выбрать повод для своего отказа. Он написал коротенькую записку Грейстоку, обещая дать объяснение, как только обстоятельства позволят ему принять какое-либо решение. Между тем наступило 30 июля и лэди Юстэс снарядилась в путь.
   Из Лондона в Карлейль шел поезд в одиннадцать часов. Уехать с этим поездом, чтоб ночевать в Карлейле и чрез Думфрис проехать в Портрэ на следующее утро, таков был ее план; но в ее план входило другое соображение, относительно которого она очень сомневалась. Оставить ей бриллианты или взять с собою? Железный сундучок, в котором бриллианты лежали, был очень мал и сильный мужчина мог поднять его без большого труда. Даже Лиззи часто переносила его из одной комнаты в другую. Но он был так тяжел, что не могли не обратить внимания, когда она возьмет его с собою. И слуга, и носильщик, и мисс Мэкнёльти догадаются. Горничная ее, разумеется, будет знать, тяжесть сундучка обратит ее внимание, между тем как если б бриллианты лежали в шкатулке с другими вещами, то это осталось бы без внимания. Лиззи даже увезла бы их в кармане, если б смела, хотя она не смела. Хотя она была умна и мужественна, она находилась в полном неведении относительно того, что Кэмпердаун мог сделать и чего не мог, для того, чтоб отнять у нее ожерелье. Она не смела взять бриллианты без железного сундучка и наконец решила, что возьмет сундучок. Вскоре после десяти часов ее карета -- старая карета, теперь в последний раз служившая ей службу -- стояла у дверей, а для слуг был нанят кэб. Вынесли поклажу с большими чемоданами и железный сундучок с ожерельем. Слуга, конечно более сгибаясь под тяжестью, чем было необходимо, поставил сундучок под ноги Лиззи, которая села прежде, а мисс Мэкнёльти за мею. Лиззи хотела точно также поставить сундучок под ноги в вагоне и взять с собою в карлейльскую гостинницу. Что если носильщик догадается? Ничего не было незаконного везти с собою тяжелый железный сундучок с бриллиантами и, по ее мнению, все-таки это будет не так опасно, как оставить их в Лондоне. Дом в Маунтской улице, нанятый ею на один сезон, не оставался за нею, а на кого могла она положиться в Лондоне? Она боялась, что даже банкиры изменят ей и отдадут ее сокровище Кэмпердауну. А Гартер и Бенджамин наверно будут подкуплены Кэмпердауном. Лиззи думала одно время просить своего кузена взять бриллианты на хранение, но никак не могла решиться выпустить их из своих рук. Десять тысяч фунтов! Если б она могла продать эти бриллианты, от каких хлопот избавилась бы она! Продать их было бы удобно еще по другой причине: лэди Юстэс уже имела долги. Но она не могла их продать, и когда села в карету, сундучок находился у ней в ногах.
   В эту самую минуту на мостовой, между экипажем и дверью дома, явился Кэмпердаун. А с ним другой человек -- очень подозрительной наружности -- которого Лиззи приняла за полицейского.
   -- Лэди Юстэс! сказал Кэмпердаун, снимая шляпу.
   Лиззи поклонилась чрез мисс Мэкнёльти и старалась скрыть красноречивый румянец, покрывший ее щеки.
   -- Вы, кажется, отправляетесь теперь в Шотландию? сказала Кэмпердаун.
   -- Оправляемся, мистер Кэмпердаун, и уже очень опоздали.
   -- Можете вы поговорить со мною минуты две в вашем доме?
   -- О, нет! говорю вам, мы опоздали. Какое время выбрали вы, мистер Кэмпердаун!
   -- Время неловкое, лэди Юстэс. Я только сегодня утром слышал, что вы уезжаете так скоро, а мне необходимо видеться с вами.
   -- Не лучше ли вам написать, мистер Кэмпердаун?
   -- Вы никогда не отвечаете на мои письма.
   -- Я... я... я право не могу принять вас теперь. Уильям, вели кучеру ехать. Мы не можем пропустить поезда. Мне право очень жаль, мистер Кэмпердаун, но мы не можем пропустить поезда.
   -- Лэди Юстэс, сказал Кэмпердаун, протянув руку к дверце и ставь таким образом, что кучер не смел погнать лошадей я:-- должен сделать вам вопрос.
   Он говорил тихим голосом, но мисс Мэкнёльти сидела с его стороны, следовательно она его слышала; услыхал и Уильям, слуга, который стоял возле дверец:-- я непременно должен знать где юстэсовские бриллианты.
   Лиззи чувствовала сундучок под своими ногами и незаметно раскинула шире подол своего платья.
   -- Теперь я ничего не могу вам сказать. Уильям, вели кучеру ехать.
   -- Если вы не ответите мне, я должен вам сказать, что буду принужден, исполняя мою обязанность, выпросить дозволение сделать обыск, для того чтобы бриллианты были отданы на сохранение кому следует. Они не принадлежат вам и их следует взять от вас.
   Лиззи с испугом посмотрела на подозрительного человека. Подозрительный человек был просто очень уважаемый клэрк в конторе Кэмпердауна, но Лиззи представилось, что обыск пожалуй начнется сейчас. Она не поняла угрозы и думала, что Кэмпердаун уже вооружился властью, о которой говорил. Она посмотрела с минуту на мисс Мэкнёльти, а потом на слугу. Неужели они изменят ей? Если они вздумают употребить силу, то конечно сундучок можно от нее отнять.
   -- Я знаю, что опоздаю к поезду, сказала она:-- я это знаю. Я должна настоять на том, чтоб вы позволили моему кучеру ехать.,
   На мостовой столпилось человек двенадцать, а сундучок был покрыт только подолом дорожного платья Лиззи.
   -- Бриллианты здесь в этом доме, лэди Юстэс?
   -- Зачем он не едет? закричала Лиззи.-- Вы не имеете права останавливать меня, сэр. Я не позволю вам останавливать меня.
   -- Или вы взяли их с собой?
   -- Я не стану отвечать на ваш вопрос. Вы не имеете права обращаться со мною таким образом.
   -- Когда так, я буду принужден, от имени фамилии Юстэс, выпросить позволение сделать обыск здесь и в Айршире; будут приняты также меры и против вашего сиятельства.
   Говоря таким образом, Кэмпердаун отошел и карета уехала.
   Времени было довольно, чтобы поспеть к поезду -- время даже оставалось лишнее. Вся эта история в улице Маунт взяла не более десяти минут. Но действие произведенное ею на Лиззи было очень сильное. Несколько времени она не могла говорить и наконец залилась истерическими слезами -- не притворными, а настоящими судорожными рыданиями. Все в улице Маунт, включая и ее слуг, слышали обвинения против нее. Все утро она жалела, зачем видела эти бриллианты, но теперь ей было почти невозможно расстаться с ними. А между тем они легли тяжестью на ее грудь, как будто она принуждена была держать на коленях железный сундучок и день и ночь. Рыдая, она чувствовала сундучок под ногами и знала, что не может освободиться от него. Она возненавидела сундучок, а между тем должна была держать его при себе. Она стыдилась этого сундучка, а между тем должна показывать, будто гордится им. Она ужасно боялась его, а между тем должна была держать его в своей спальне. Что скажет она теперь Мэкнёльти, которая сидела возле нее, холодно и презрительно предлагая ей нюхательный спирт, но не свое сочувствие.
   -- Милая моя, сказала она наконец:-- этот противный человек совершенно расстроил меня.
   -- Я не удивляюсь, что вы расстроены, сказала мисс Мэкнёльти.
   -- И какой он несправедливый... какой лгун... какой... какой... какой.. Эти бриллианты принадлежат точно также мне, как этот зонтик вам, мисс Мэкнёльти.
   -- Я не знаю, сказала мисс Мэкнёльти.
   -- Но я вам говорю, сказала Лиззи.
   -- Я хочу только сказать, что жаль, если есть сомнение.
   -- Сомнения нет, сказала Лиззи:-- как смеете вы говорить, что сомнение есть? Мой кузен, мистер Грейсток, говорит, что нет ни малейшего сомнения. Он адвокат и должен знать лучше чем такой поверенный, как Кэмпердаун.
   В это время они приехали на Юстонский сквер и с сундучком опять начались хлопоты. Лакей с усилием принес его в залу, а носильщик с усилием вынес его из залы в вагон. Лиззи не могла не глядеть на носильщика, когда он нес сундучок, и чувствовала, что человеку этому было сказано, что в нем лежит и что он делает усилие нарочно для того, чтоб раздосадовать ее. То же самое случилось и в Карлейле, где сундучок был отнесен лакеем в спальню Лиззи, где она была убеждена, что ее сокровище сделалось предметом толков во всей гостиннице. Утром на нее глядели, когда она шла по длинной платформе, а сундучок все несли с усилием впереди нее. Она почти жалела, зачем не несет его сама, думая, что ее усилия не привлекли бы на него столько внимания. Ее собственные слуги как-будто составили заговор против нее и мисс Мэкнёльти никогда не бывала так, неприятна. Бедная мисс Мэкнёльти, добросовестно старавшаяся исполнять свою обязанность и всегда давать надлежащую замену за хлеб-соль, получаемую ею, не могла преодолеть впечатления, произведенного на нее посещением Кэмпердауна, и не могла говорить о бриллиантах без холодности и суровости. Она тоже страдала от сундучка -- до такой степени, что даже замышляла бросить Лиззи, если для нее найдется какой-нибудь другой приют. Кто захочет жить с женщиной, которая повсюду таскала с собою бриллиантовое ожерелье, стоющее десять тысяч фунтов, в железном сундучке -- ожерелье, не принадлежавшее ей?
   Но наконец лэди Юстэс, мисс Мэкнёльти, слуги -- и железный сундучок -- благополучно добрались до замка Портрэ.
   

Глава XXI.
ДУША ИАНТЫ.

   Лэди Юстэс была сердита дорогою и почти заставила несчастную мисс Мэкнёльти думать, что лэди Линлитго или богадельня были бы лучше, чем эта юная беглянка; но по приезде в свой дом она одно время опять сделалась весела и любезна. Дорогою она сердилась необдуманно, но гнев ее был почти извинителен. Если б мисс Мэкнёльти могла понять, как тяготил ее покровительницу сундучок с бриллиантами, она простила бы все. До сих пор это дело сохранялось в некоторой тайне, но теперь этот противный поверенный разгласил это дело на улице в присутствии слуг, и лэди Юстэс чувствовала, что о нем рассуждали все носильщики на железной дороге от Лондона до Трупа -- станции в Шотландии -- где ее ожидал ее собственный экипаж, чтоб отвезти в собственный замок. Ночь в Карлейле была для нее ужасна и бриллианты ни на минуту не выходили у ней из головы. Может быть, хуже всего было то что ее собственные слуги слышали запальчивое требование Кэмпердауна. Есть люди в этом отношении очень счастливые, слуги которых знают все их дела, принимают участие в их заботах, сочувствуют требованиям, понимают их нужды и во всем с ними заодно. Но такие слуги коротко известны и составляют часть семьи, как сыновья и дочери. Бывают разрывы и ссоры, случаются причины для прекращения подобного положения дел. Но пока продолжается такое положение, слуги в таких домах, по большей части, готовы драться за своих хозяев. У дворецкого Бинса выступит пена у рта, если ему намекнут, что серебро в замке Сильверкёп не принадлежит старому сквайру, а мистрис Паунсбокс никакими доказательствами нельзя бы уверить, что бриллианты, которые носит ее барыня, не составляют ее собственности. Бикс станет драться за серебро, а Паунсбокс за бриллианты, так что дадут разорвать себя в куски. Сохранение этих сокровищ для тех, кто их содержит, поит и кормит, иногда бранит, но всегда помогает, будет для них делом чести. Нипо какие пытки не выманят от Бинса ключа от кладовой; нипо какие угрозы не заставят Паунсбокс рассказать секрет туалетного замка. Но у бедной Лиззи Юстэс не было ни Бинса, ни Паунсбокс. Это растения, вырастающие медленно. Все окружающее лэди Юстэс слишком походило на грибы, для того чтоб позволить ей обладать такими сокровищами... Лакей ее был шести фут роста, не дурен собой и звали его Томас. Лиззи ничего более о нем не знала и была слишком благоразумна для того, чтоб ожидать от него сочувствия или другой помощи, кроме того труда, за который она платила. Ее горничная была несколько к ней ближе, но не многим ближе. Девушку эту звали Пэшенс Кробстик и она умела хорошо убирать волоса. Лиззи знала о ней не больше этого.
   Лиззи все еще считала себя помолвленной с лордом Фоном -- но в этом отношении ей негде было искать сочувствия. Фрэнка Грейстока можно было убедить сочувствовать ей -- но не таким образом, как желала Лиззи. Потом сочувствие это было бы опасно, если Лиззи решилась не расходиться с лордом Фоном. Пока она с ним поссорилась -- но самая горечь этой ссоры и решительность, с какой ее жених объявил о своем намерении отказаться, заставляли ее более прежнего настаивать на том, чтоб он женился на ней. Во время поездки в Портрэ она опять решила, что лорд Фон должен быть ее мужем -- и если так, то нежное сочувствие -- сочувствие, которое было бы так приятно с кузеном Фрэнком -- становилось опасным. Лиззи готова была даже принять сочувствие мисс Мэкнёльти, если б эта смиренная особа оказывала ей такое сочувствие, какого она желала. Она уверяла себя, что способна была броситься на грудь мисс Мэкнёльти и смешать ее слезы с своими слезами, если б только мисс Мэкнёльти верила ей. Если б мисс Мэкнёльти с энтузиазмом разглагольствовала о бриллиантах, с энтузиазмом разглагольствовала о негодных поступках лорда Фона, с энтузиазмом расхваливала Лиззи, то Лиззи -- так она говорила себе -- осыпала бы всеми нежностями женской дружбы даже мисс Мэкнёльти. Но мисс Мэкнёльти была жестка как деревянная доска. Она делала что ей велят и этим зарабатывала себе хлеб. Но в ней не было ни нежности, ни деликатности, ни чувства, ни понятия. Таким образом лэди Юстэс судила о своей смиренной собеседнице, и в некотором отношении судила справедливо. Мисс Мэкнёльти не верила лэди Юстэс и не была наделена способностью выказывать притворно то доверие, которого она не имела.
   Бедная Лиззи! Свет осуждает строго фальшивых, дурных и себялюбивых людей, которые кажутся счастливыми по наружности, забывая, по какие наказания почти всегда следуют за подобными недостатками. Лиззи Юстэс была фальшивая, дурная, себялюбивая женщина -- и мы можем сказать, что она была также счастлива. Но, несмотря на все это, она не пользовалась спокойствием. Она никогда не бывала довольна. В жизни ее не было ни одного приятного обстоятельства, которое доставляло бы ей удовольствие, и хотя знала, что она фальшивая и дурная женщина, она вполне была убеждена, что все поступают с нею нехорошо. Лорд Фон очень дурно обращался с нею,-- но она льстила себе мыслью, что будет иметь возможность яснее показать лорду Фону свой характер прежде чем разойдется с ним окончательно.
   Замок Портрэ был настоящий замок -- не простой деревенский дом, так называемый, а каменное здание с зубцами, круглою башнею в одном углу, с воротами, походившими на спускную решетку, и узкими окнами в одной части этих ворот, с пушкой на низкой кровле и канавой, называемой рвом; с двух сторон простирался фантастический, несколько живописный сад. Сказать по правде, хотя часть замка была стара и выстроена в то время, когда нуждались в обороне и в сохранении добычи -- зубцы, круглая башня и грозные ворота были пристроены одним из последних сэр Флорианов. Но замок казался настоящим замком и был интересен. Как дом, он не был особенно удобен; форма замка домашней архитектуры требовательна по своему свойству и требует, чтобы пространство, которое в менее притязательных домах может быть отведено для удобств, было посвящено великолепию. Там была большая зала, прекрасная столовая с зеркальными окнами, выходившими в море; но другие гостиные были незначительны и спальни разбросаны как ни попало, и по большей части малы и темны. Лиззи однако выбрала себе большую комнату, тоже выходившую на открытое море.
   Замок стоял на крутизне с прекрасным видом на Клейд и на далекий остров Арран. Когда воздух чист -- а он там часто бывает чист -- Арранские горы были видны из окоп Лиззи, и она с гордостью говорила об этом виде. В других отношениях замок имел пустынный вид. Около него росли кой-по какие захирелые деревья, но лес не разрастался. Был большой огород -- или лучше сказать огород, который намеревались сделать большим; -- но когда началось царствование Лиззи, величина осталась в пренебрежении. Содержание больших огородов дорого и Лиззи раз в жизни выказала твердость, вместо пяти помощников садовника оставив одного мальчика. Главный садовник, разумеется, тотчас отказался, но не сокрушил ее сердца, а она наняла скромного человека за гинею в неделю вместо ученого артиста, который вовсе не был скромен и получал сто-двадцать фунтов в год, отопление, помещение и всякую садовую роскошь. Хотя Лиззи получала хороший доход, ей уже было известно, что она не может содержать дом в городе и в деревне, и оставаться богатой с четырьмя тысячами годового дохода. Был цветник и небольшой рассадник за так называемом рвом, но в другом отношении местность замка Портрэ не была привлекательна. Место было мрачное, открытое и зимою очень холодное, и кроме обширного, прекрасного и открытого моря под горой, на которой стоял замок, нельзя было похвалиться местоположением. За замком, далеко от моря, низкия горы, принадлежащие к поместью, расстилались на восемь или десять миль, а на дальнем краю этих гор, где стоял охотничий домик, всегда называемый Котэджем, ландшафт становился дик и величествен. В этом-то Котэдже Фрэнк Грейсток приютился с своим приятелем, когда приехал стрелять тетеревей.
   Лэди Юстэс следовало бы быть счастливой и спокойной. Разумеется найдутся люди, которые будут говорить, что молодая вдова не может быть счастлива и спокойна -- что она должна оплакивать своего умершего супруга и тосковать об этой потере. Но в нынешнем свете молодые вдовы несчастными не бывают и, может быть, год от года в обществе возрастает направление не требовать от них излишней горести. Вдовьи наклонности, начиная от сожигания на костре до отвратительных траурных костюмов, становятся менее распространенными и женщины привыкают узнавать, что по какие несчастья ни постигли бы их, а все-таки почему им не наслаждаться тем счастьем, к какому их делает способным их характер? Женщина может очень уважать своего мужа, оплакивать его искренно, непритворно, всем сердцем и между тем вполне наслаждаться теми благами, которые он оставил ей.
   Не горесть по сэр Флориане делала несчастною лэди Юстэс. У ней был ребенок. У ней было состояние. У ней были молодость и красота. У ней был замок Портрэ. У ней был новый жених -- а если она вздумает с ним разойтись, не любя его на столько, чтобы сделаться его женой, она несомненно может найти другого, который ей более понравится. До сих пор она имела в жизни полный успех, а между тем она была несчастна. Чего же ей недоставало?
   Она была очень умным ребенком -- умным, хитрым ребенком, а теперь она сделалась умной женщиной. Хитрость осталась при ней, но она так проницательно распознала свет, что начала примечать, что хитрость, как бы ни была хитра, в конце концов не достигает своей собственной цели. Она завидовала простодушию Люси Морис, находила удовольствие приискивать для нее бранные имена, называла ее скромницей, жеманницей, хитрым котенком и тому подобным. Но она видела, что Люси с своим простодушием была сильнее, чем она с своей хитростью. Она почти пленила Фрэнка Грейстока своими хитростями, а Люси без всяких хитростей пленила его совсем. Мужчину хитрости могут пленить только на время, а простодушие пленяет мужчину навсегда -- если он стоит того, чтоб его пленить. А Лиззи чувствовала также, что как ни велик был бы ее успех, она не могла быть счастлива, если не может пленить сердце мужчины. Она пленила сердце сэр Флориана, но только на один час -- на месяц или на два. А сэр Флориан никогда не пленял ее сердца. Не может ли она сделаться простодушной? Не может ли она разыграть простодушие так искусно, чтоб оно могло действовать так же сильно, как простодушие настоящее -- может быть даже сильнее? Бедная Лиззи Юстэс! Думая об всем этом, она видела многое. Удивительно как она могла видеть так много и говорить себе столько резкой правды. Но одну правду она видеть не могла и, следовательно, не могла сказать ее себе. У ней не было сердца. Оно окаменело в то время, как она учила себя хитрить с Бартером и Бенджамином, сэр Флорианом Юстэсом, лэди Линлитго и Кэмпердауном.
   Лэди Юстэс приехала теперь в свое поместье, оставив Лондон и его удовольствия -- к этому ее побудили различные причины. Во-первых, меблированный дом в улице Маунт; слуги и лошади нанимались помесячно. Лэди Юстэс хорошо вела свои счеты и знала, что сбережет двести фунтов, если не останется в Лондоне еще месяц или три недели, и была так внимательна к своим делам, что не могла не приметить, как ей такая экономия нужна.
   Потом ей казалось, что вести войну с лордом Фоном можно было лучше издали, чем вблизи. Лондон также сделался противен для нее. Многое там делало ее несчастной, а наслаждаться она могла немногим. Она боялась Кэмпердауна и вечно терпела пытку, чтоб из-за ожерелья с ней не случилось каких-нибудь ужасов -- чтоб какой-нибудь судья не прислал ей страшные бумаги, вызывавшие ее явиться в Ньюгэт, а может быть и к лорду канцлеру, или чтоб к ней не явился полисмэн сделать обыск и отнять у нее железный сундучок. В лондонской жизни было так мало того, что могло доставить ей удовольствие. Так приятно одержать победу в борьбе, но бороться не всегда приятно. Кроме тех немногих и редких минут, в которые Лиззи находилась наедине с своим кузеном Фрэнком -- а может быть тех других минут, которые она проводила с своими бриллиантами -- она немного наслаждалась в Лондоне. Она думала, что наступит время, когда будет иначе. Под таким влиянием она уверила себя, что вздыхает по деревенской жизни и уединению, по широкому пространству своих блестящих волн -- как она называла их -- и по скалам милого Портрэ. Она сказала мисс Мэкнёльти и Августе Фон, что жаждет айширского ветерка, что ей хочется вернуться к своим книгам и своим мыслям. Среди лондонского вихря невозможно было ни читать, ни думать. Она сама думала это. Она думала это до такой степени, что в первое утро по приезде вынула из кармана книжечку "Царица Маб" и отправилась гулять по скалам. Она пила чай в девять часов и не было еще десяти, когда прогуливалась по покатистой местности внизу замка, расхвалив мисс Мэкнёльти утренний воздух.
   Она спустилась вниз -- не очень далеко, но несколько подалее садовой калитки, к тому месту, где выступ скалы выдвигался из скудной растительности утеса. На пятьдесят шагов ниже начиналась настоящая скала, и хотя настоящие скалы были не очень скалисты, не круты и, даже не широки и отчасти покрыты пропитанным морской солью мохом, все-таки они давали ей право говорить о своем скалистом береге. Берег этот принадлежал ей -- пожизненно. Этот выступ подметила она из своих окон -- и думала о нем целую неделю как о месте приличном для уединения и стихотворений Шелли. Она и прежде стояла на нем и протягивала руки чуть видным Арранским горам. В тот раз, может быть, было прохладно, но теперь над головою сияло яркое солнце, и посидев тут с полминуты и вынув из кармана "Царицу Маб", она увидала, что тут сидеть нельзя. Нельзя, даже если она сделает себе из зонтика балдахин. Они встала, поискала тени -- какого-нибудь тенистого местечка, с которого могла бы глядеть на "свои милый обширный океан с его блистательной улыбкой". Таким образом говорила она об устье Клейда. Тени около нее вовсе не было. Захиревшие деревья лежали за полмилю с правой стороны -- да еще на горе. Она когда-то спускалась до самого берега и могла сделать это опять. Но она подозревала, что и там не будет достаточно тени, а подниматься наверх и прежде было неприятно, а теперь будет еще хуже..
   Думая обо всем этом и сильно страдая от солнечного жара, она постепенно вернулась в сад за рвом и села, держа Шелли в руке, в беседке. Скамейка была узкая, жесткая и сломанная, но все-таки она уселась. Ее милую "Царицу Маб" можно будет читать без грубой, неприличной, будничной обстановки гостиной, и теперь для нее сделалось очевидно, что если она не может вставать раньше утром или выходить читать после солнечного заката, то выступ скалы для нее негодится.
   Она начала читать, решив, что будет наслаждаться стихотворением, несмотря на узкую скалу. Она часто говорила о "Царице Маб" и, может быть, думала, что читала. Однако в сущности это была ее первая попытка.
   "Как удивительна Смерть! Смерть и ее брат Сон!"
   Тут она закрыла книгу и начала думать, что ей нравится эта мысль. Смерть -- и ее брат Сон! Она не знала, почему они должны быть удивительнее Действия, Жизни или Мысли; -- но она может запомнить эти слова и их хорошо цитировать.
   "Вдруг воспрянула душа Ианты; она стояла в прелестной нагой чистоте."
   Имя Ианта очень понравилось Лиззи. Антитеза, представленная ее воображению нагой чистотой, сильно поразила ее и она решилась выучить это место наизусть. Восемь или девять строк были напечатаны отдельно как стансы и труд будет невелик.
   "Одушевлена невыразимой красотой и грацией, и каждое земное пятно исчезло, душа снова приняла свое природное достоинство и стояла бессмертною среди погибели тела."
   Что было одушевлено красотой -- пятно или душа, она, не старалась узнать, и можно извинить ее, если она не поняла.
   -- Ах! воскликнула она:-- как это справедливо, как это чувствуется, как это понимается! "Вдруг воспрянула душа Ианты!"
   Она стала ходить по саду, повторяя эти слова и почти забыв о зное.
   -- "Каждое земное пятно исчезло." А!-- да. Они исчезнут и одушевятся красотою и грациею.
   Ею овладела смутная мысль, что когда настанет это счастливое время, то никто не станет требовать от нее ожерелья, и извозчик, от которого она нанимала лошадей, не станет с такой неприятной точностью присылать свой счет.
   "Прелестна в нагой чистоте!"
   Какой это мишурный свет, в котором необходимы платья, пища и дома! В каком совершенстве юноша-поэт понял это все!
   "Бессмертна среди погибели!"
   Ей нравилась погибель так же, как и бессмертие, пятна столько же, как чистота. Так как бессмертие должно наступить, а пятна одушевлены грациею, зачем же бояться погибели тела? Но тогда, если люди поступают дурно -- по крайней мере женщины -- их не приглашают никуда!
   "Вдруг воспрянула душа Ианты: она стояла во всей своей прелести."
   Таким образом стихотворение было выучено наизусть и Лиззи чувствовала, что она посвятила целый час поэзии самым восхитительным образом. По крайней мере, она могла цитировать кое-что, и хотя, сказать по правде, она не понимала настоящего значения этого изображения, она так изучила жесты, так модулировала голос, что ей казалось, она могла произвести эфект. Далее ей читать не хотелось; она вернулась домой с книгою. Хотя то место, где говорится о душе Ианты, находится в начале стихотворения, Лиззи теперь совершенно знала поэму, и когда впоследствии говорила о ней как о прелестной вещице, которую она усвоила себе продолжительным изучением, она сама не знала, что лжет. Когда она сделалась старше, однако, она поумнела и узнала, что если выучиваешь из поэмы только одно место, то его следует выбирать или в середине, или в конце. Свет так жестоко проницателен в нынешнее время, что даже мужчины и женщины, которые сами не прочитали "Царицу Маб", знают, из какой части поэмы вырвано место, и не поверят, что вы прочли хоть одну страницу дальше той, из которой взято это место.
   После завтрака Лиззи пригласила мисс Мэкнёльти сесть у открытого окна гостиной и посмотреть на "блестящие волны". Отдавая справедливость мисс Мэкнёльти, мы должны признаться, что хотя она сама не была ни умна, ни образована, читала очень мало и вещи бесцветные, думала только о том, как бы кое-как провести время и прожить -- однако она была довольно проницательна и видела хорошо. Лиззи Юстэс не могла обмануть ее. Какова бы ни была Лиззи, мисс Мэкнёльти готова была выносить ее и есть ее хлеб. Люди, которых она знала, были или ничтожны -- как ее отец, или жестоки -- как лэди Линлитго, или фальшивы -- как лэди Юстэс. Мисс Мэкнёльти знала, что ничтожество, жестокость и фальшивость она должна была переносить. И она могла переносить их, мало о них заботясь и даже в глубине сердца не очень осуждая их. Но в ней был тот странный недостаток, что она не могла называть эти качества другими именами, даже пред теми людьми, которым они принадлежали. Она не могла сделать вид, будто верит рапсодиям Лиззи. В этом ею руководила не столько добросовестность или высокое чувство правдивости, сколько недостаток мужества, потребного для лжи. У ней недоставало духа называть старую лэди Линлитго доброй и потому лэди Линлитго выгнала ее из дома. Когда лэди Юстэс обращалась к ее сочувствию, у ней недостало мужества на попытку разыграть роль, что было необходимо для выражения сочувствия. Она походила на собаку или на ребенка и никак не могла не быть правдивой. Лиззи жаждала притворного сочувствия -- ей ужасно хотелось похвастаться своим "Шелли" и она очень ласково утащила мисс Мэкнёльти в амбразуру окна.
   -- Как это мило -- не правда ли? сказала Лиззи, протягивая руку к "широкому пространству блестящих волн".
   -- Очень мило -- только слишком ярко блестит, сказала мисс Мекнёльти.
   -- Ах! я люблю теплоту настоящего лета; мае всегда кажется, что солнце необходимо для того, чтоб созрел плод сердца.
   А между тем ее так беспокоили комары и жар, когда она сидела на камне.
   -- Я все думаю о тех немногих великолепных днях, которые я провела с моим обожаемым Флорианом в Неаполе;-- днях слишком великолепных, потому что их было так немного.
   Мисс Мэкнёльти знала историю этих дней и их великолепия -- она знала также, как вдова переносила свою потерю.
   -- Должно быть, неаполитанский залив очень красив, сказала она.
   -- Не один залив, там есть места, которые приводят вас в восторг, только необходимо, чтоб с вами был тот, кто понимает вас. Душа Ианты! сказала она, применяя это выражение к покойному сэр Флориану.-- Вы читали "Царицу Маб"?
   -- Право не знаю; если и читала, то забыла.
   -- Ах! вам надо бы прочесть. Я ничего не знаю на английском языке такого, что так согласовалось бы с нашими лучшими чувствами и стремлениями. "Стоит прелестная в нагой чистоте", продолжала она, все относясь к душе бедного сэр Флориана: -- "одушевлена невыразимой красотой и грацией. Всякое земное пятно исчезло". Я еще и теперь его вижу во всей его мужественной красоте, когда мы бывало сидим вместе по целым часам и смотрим на воду. О, Джулия! земная действительность исчезла, но воспоминание о ней будет жить вечно!
   -- Конечно он был очень хорош собой, сказала мисс Мэкнёльти, видя себя принужденной сказать что-нибудь.
   -- Я вижу его теперь, продолжала она, все смотря на блестящую воду:-- она опять приняла свое врожденное достоинство и стояла. "Первобытная среди погибели". Не правда ли, какая это великолепная мысль и как великолепно выражена?
   Лиззи забыла одно слово и употребила не тот эпитет. "Первобытная" показалось ей очень поэтическим словом.
   -- Сказать по правде, ответила мисс Мэкнёльти: -- я не понимаю стихов, когда их говорят наизуст, если прежде не читала этого стихотворения. Кажется, я уйду, потому что свет слишком ярок для моих бедных старых глаз.
   Мисс Мэкнёльти заняла должность, для которой она не годилась.
   

Глава XXII.
ЛЭДИ ЮСТЭС ДОСТАЕТ ПОНИ ДЛЯ СВОЕГО КУЗЕНА.

   Лэди Юстэс никак не могла добиться сочувствия от мисс Мэкнёльти и не могла переносить терпеливо своего разочарования. Этого нельзя было даже и ожидать. Она дорого платила мисс Мэкнёльти. В минуту опрометчивой щедрости и в то время, когда она не знала цену деньгам, она обещала мисс Мэкнёльти семьдесят фунтов в первый год и семьдесят во второй, если она проживет у ней больше года. Второй год только теперь начался и лэди Юстэс начала думать, что семьдесять фунтов большие деньги, когда так мало получается взамен. Лэди Линлитго не платила своей компаньонке определенного жалованья. А потом еще надо было содержать ее, платить за поездки в первом классе в Шотландию и обратно, давать деньги на извозчика в Лондоне, когда отсутствие мисс Мэкнёльти было необходимо.
   Лиззи, сосчитав все это и думая, что за такие большие деньги ее приятельница должна бы уметь рассуждать о душе Ианты или о другом подобном предмете, рассердилась и говорила себе, что она даром платит ей. Она знала, как ей необходимо иметь компаньонку в настоящих обстоятельствах ее жизни, и следовательно, не могла тотчас отказать мисс Мэкнёльти, но иногда становилась очень капризна и говорила бедной Мэкнёльти, что она дура. Впрочем, это название не было так неприятно мисс Мэкнёльти, как требование сочувствия, которого она не умела дать.
   Первые десять дней августа прошли очень медленно для лэди Юстэс. "Царица Маб" была спрятана и о ней не упоминалось более. Но были и другие книги. Прибыл огромный ящик с романами, а мисс Мэкнёльти была большая охотница до романов. Если б лэди Юстэс стала говорить с ней о горестях бедной героини, жених которой был убит на ее глазах, а потом опять ожил и получил десять тысяч годового дохода -- целых три недели, пока другая героиня, которая сама была убита, выкинула бы прежние ужасы из ее пластического воображения -- мисс Мэкнёльти могла бы рассуждать об этой катастрофе с большим интересом. Лиззи, находя себя не настроенной, как она говорила себе, тоже принялась читать романы. Она имела намерение в это свободное время одолеть "Волшебную Царицу", но "Волшебная Царица" удалась еще хуже "Царицы Маб" -- и занятия в замке Портрэ ограничились чтением романов.
   Для бедной мисс Мэкнёльти было бы довольно, если б ее оставили в покое. Завтракать и обедать, каждый день гулять, читать вдоволь романы и оставаться в покое -- вот все, чего она просила от судьбы. Но для лэди Юстэс этого было мало и она была теперь очень недовольна своею праздностью. Она была уверена, что может читать Спенсера с утра до вечера и отрываться от этого чтения на час, другой для "Шелли", если б только кто-нибудь сочувствовал ее чтению. Но у ней не было никого и она была очень не в духе.
   Тут она получила письмо от своего кузена, которое на это утро несколько оживило замок.
   "Я виделся с лордом Фоном, писал Фрэнк: "и виделся также с Кэмпердауном. Так как трудно будет объяснить в письме что произошло в этих свиданиях, и так как в замке Портрэ я буду 20, я описывать не стану. Мы приедем с вечерним поездом и я явлюсь к вам утром, как только оденусь и позавтракаю. Полагаю, что найду какого-нибудь пони для этой поездки. "Мы" -- значит я и мой приятель мистер Гериот, который, как я думаю, вам понравится, если вы удостоите принять его, хотя он такой же адвокат как и я. Пока эта милость ваша не нужна, так как я разумеется приеду один в среду утром. Всегда вам преданный Ф. Г."
   Письмо было получено в воскресенье утром, а так как среда была очень близка, то Лиззи находилась в лучшем расположении духа, чем была с-тех-пор, как чтение поэтов ей неудалось.
   -- Какое счастье! сказала она: -- будет с кем говорить.
   Это было нелестно, но мисс Мэкнёльти не нуждалась в лести.
   -- Да, действительно, сказала она.-- Разумеется, вы будете рады видеть вашего кузена.
   -- Я буду рада видеть всякого в человеческом образе. Право, я почти желала предложить крегайскому пастору бежать со мною.
   -- У него семь человек детей, сказала мисс Мэкнёльти.
   -- Да, бедняжка, и жена, и нечем жить. А все-таки он явился бы ко мне. Кстати, я желала бы знать, есть ли здесь пони.
   -- Пони?
   Мисс Мэкнёльти, разумеется, предположила, что пони нужен для побега.
   -- Да, я полагаю, вы знаете, что значит пони? Разумеется, в доме этих господ должен бы находиться пони для охоты. Моя голова должна думать о многом и об этом я забыла, а вы никогда не вздумаете ни о чем.
   -- Я не знала, что мужчинам нужны пони для охоты.
   -- Желала бы знать, что вы знаете. Разумеется, пони должен быть.
   -- Я полагаю, что вам нужны два пони.
   -- Нет, мне не нужны. Неужели вы воображаете, что мужчины вечно будут разъезжать? Но мне нужен один. Что мне делать?
   Мисс Мэкнёльти предложила спросить Гаурана. Гауран был управитель, дворецкий и фактотум в замке; он покупал и продавал коров, смотрел, чтоб никто ничего не крал, знал все касающееся ферм и арендаторов, присматривал за водопроводами, когда наступал мороз. Это был честный, трудолюбивый, умный шотландец, выросший в любви к Юстэсам и всем сердцем ненавидевший свою теперешнюю госпожу. Он остался у ней на службе, думая, что обязан спасти Портрэ от ее грабежа. Лиззи вполне платила ему такою же ненавистью и решилась освободиться от услуг Анди Гаурана так скоро, как только возможно. Покойный сэр Флориан называл его Анди, и хотя все другие называли его: мистер Гауран, лэди Юстэс считала приличным, как его госпожа, обращаться с ним так, как с ним обращался его покойный господин. Она называла его Анди. Но она решилась освободиться от него как только посмеет. Были такие вещи, которые в поместье кто-нибудь должен был знать, и их никто не знал кроме Гаурана. Каждый слуга в замке мог обокрасть ее, если б за этим не смотрел Гауран. Гауран дал ей возможность освободиться от садовода Левиафана, который притеснял ее и который получал больше жалованья, чем сам Гауран. Она верила Гаурану и ненавидела его -- а Гауран ненавидел ее и не доверял ей.
   -- Кажется, в Портрэ ничего не может быть сделано без этого человека, сказала лэди Юстэс.
   -- Он знает, сколько вам надо заплатить за пони.
   -- Да -- и купит какую-нибудь клячу, на которой мой кузен не станет ездить, или если поедет, то сломит себе шею.
   -- Так я спрошу мистера Мэкалума, трунского почтмейстера, потому что я видела трех, четырех пони, запряженных в телеги у его дверей.
   -- Мэкнёльти, какая же вы идиотка! сказала лэди Юстэс, поднимая руки кверху.-- Можете ли вы думать, что я куплю для моего кузена Фрэнка пони, который возит телегу!
   -- Может быть, я идиотка, сказала мисс Мэкнёльти, опять принимаясь за свой роман.
   Лэди Юстэс, разумеется, была принуждена прибегнуть к Гаурану, к которому она обратилась в понедельник утром. Даже Лиззи Юстэс, для своего кузена Фрэнка, не посмела бы потревожить Гаурана рассуждениями о пони в воскресный день. Утром в понедельник она нашла Гаурана, надзиравшего за четырьмя мальчиками и тремя старухами, которые косили сено ее сиятельства на лугу, возвышавшимся над замком. Местность около замка была жалкая и открытая, и сенокос ее сиятельства всегда был поздний.
   -- Анди, сказала она:-- мне нужен пони для господина, который приедет в Котэдж. Пони должен быть там во вторник.
   -- Пони, милэди?
   -- Да -- пони. Я полагаю, что пони можно купить в Айршире, хотя кажется в целом свете нет места неудобнее для житья.
   -- Тем, которые это находят, милэди, не следует приезжать сюда.
   -- Оставим это. Потрудитесь купить пони и поставить его в конюшню во вторник вечером. Там, конечно, есть конюшни?
   -- О! да -- там поместится больше пони, чем их понадобится. Когда Котэдж строили, милэди, некчему было экономничать.
   Анри Гауран постоянно упрекал Лиззи ее бедностью и ничем больше не мог он разгневать ее.
   -- А мне некчему экономничать для моего кузена, сказала она свысока, но чувствуя, что компрометирует себя пред этим человеком.-- Потрудитесь достать пони ко вторнику.
   -- Но ведь понадобятся и сено, и овес, и подстилка; кто будет за ним ходить? Содержать пони гораздо дороже чем вы думаете, милэди. Ведь пони стоит шесть пенсов в неделю.
   Гауран, выражая эту расчетливую осторожность, сделал сильное ударение шести пенсах.
   -- Очень хорошо. Пусть так.
   -- А купить его, милэди, что будет стоить? В Айршире теперь пони дешево не купишь, как бывало прежде.
   -- Разумеется, я за него заплачу.
   -- Он будет стоить фунтов десять, милэди.
   -- Очень хорошо.
   -- А может статься и двенадцать.
   Гауран покачал головою своей госпоже самым зловещим образом. Неудивительно, что она ненавидела его.
   -- Разумеется, вы должны дать настоящую цену.
   -- Для пони нет настоящей цены -- все равно, что для бриллиантов и тому подобного.
   Если это было сказано из сарказма о бриллиантах лэди Юстэс, мистеру Гаурану следовало тотчас отказать от места. В таком случае английские присяжные не присудили бы даже выдать ему жалованье за текущий месяц.
   -- И после его опять надо продать?
   -- Это мы посмотрим.
   -- Чего будет стоить прокормить его зимой! Его надо будет продать. А если господа-то, может статься, только один разок съездят на нем по горам и обратно? А тетеревей каких они будут стрелять на пони? Тетеревей у нас нет.
   На горах было двое лесничих, получавших по пяти и по шести шилингов в неделю за то, чтоб смотреть за дичью вдобавок к другим их должностям, и одному отказали по советам Гаурана, так что этот удар был жесток и неблагодарен. Гауран, однако, придал ему еще более силы, опять покачав головой.
   -- Вы хотите сказать мне, что для моего кузена нельзя достать лошади?
   -- Милэди, я ничего подобного не говорил. В Айршире он может иметь всяких полезных животных -- за деньги, милэди, лошадь, пони, осла, что вам угодно, милэди, но ведь нужно сидло.
   -- Что?
   Последнее слово Гауран нарочно так произнес, чтоб барыня не поняла его.
   -- Сидло даром не найдешь даже в Айршире.
   -- Я не понимаю, что вы говорите, Анди.
   -- Сидло, милэди! крикнул он вовсе горло:-- и узду. Я полагаю, что кузен вашего сиятельства не ездит же в Лондоне без сидла.
   -- Разумеется, надо купить все необходимое, сказала лэди Юстэс, уходя в замок.
   Анди Гауран обидел ее и она поклялась, что отмстит ему. Даже когда ей сказали во вторник, что нанят хороший пони за восемнадцать пенсов в день, с седлом, уздечкой и даже грумом, сердце ее нисколько не смягчилось к Гаурану.
   

Глава XXIII.
ПЕРВОЕ ПОСЕЩЕНИЕ ФРЭНКА ГРЕЙСТОКА В ПОРТРЭ.

   Если б Фрэнк Грейсток знал все, что его кузина вытерпела для него, был ли бы он признателен? Когда женщины любят мужчин, они думают об их удобствах в малых вещах, а мужчины принимают это, как-будто так и следовало. Когда Фрэнк Грейсток и Гериот приехали в Котэдж к девяти часам утра, уехав из Лондона вечером с малым почтовым поездом, пони тотчас им бросился в глаза. Это было косматое, черное животное, с мальчиком почти таким же косматым, но оба были хороши в своем роде.
   -- О! это ты мальчик с пони? ответил Фрэнк, когда мальчик доложил ему о себе.
   Фрэнк тотчас приметил, что Лиззи обратила внимание на то место в письме, где он говорил, что нужны будут способы пробраться в Портрэ, и это обстоятельство показало ему, что Лиззи думает о нем и желает его видеть.
   Приятель его был двумя годами его моложе, до сих пор неимевший успеха в адвокатуре, но тем не менее талантливый, прилежный и образованный человек. Он был беден, в том значении, какое придает этому слову свет, потому что получал от отца такое содержание, какого ему едва было достаточно для того, чтоб он мог содержать себя как прилично джентльмэну. Он не был известен как охотник, потому что ему не часто удавалось заниматься охотою, но он очень любил горы и свежий воздух, а тех тетеревей, которые были -- или которых не было -- на горах лэди Юстэс, достало бы для него точно так как и для всякого другого. Прежде чем он согласился поехать с Фрэнком, он осведомился, есть ли там смотритель за дичью, и согласился на эту поездку не прежде, как удостоверился, что в поместье нет должностного лица, носившего такое название.
   -- Если там смотрит за дичью какой-нибудь оборванный парень, на котором вовсе нет и штанов, мне это все равно, сказал он в объяснение Фрэнку: -- но я не хочу иметь дело с строгим смотрителем в щегольских бархатных панталонах, который тотчас поймет мое невежество, да еще разгласит об этом.
   Грейсток обещал, что строгости никакой не будет, и Гериот поехал. Грейсток привез с собою два ружья, две удочки, камердинера и огромную корзину с провизией от Фортнума и Масона. Артур Гериот, которого ходатаи по делам еще не полюбили, привез очень толстые сапоги, штиблеты и "Собрание решений по своду законов" Стона и Тодди. Лучшая сторона юридической профессии заключается в том, что когда приметесь за настоящую работу, то вы можете перестать работать. Кандидат должен учиться всему, но адвокат. может составить себе состояние в юридической профессии и не знать почти ничего. Он может допрашивать свидетеля с толком, разобрать дело с точным знанием, красноречиво обращаться к присяжным -- и вместе с тем совсем не знать законов. Но его должны считать ученым педантом прежде чем ему представится возможность пустить в ход свой толк, свое точное знание или свое красноречие. Люди, имена которых постоянно красуются в газетах, никогда не заглядывают в Стона и Тодди -- вовсе этим не интересуются -- их помощники роются для них в Стоне и Тодди, когда дела требуют ссылок на законы. Но пока наступит это блаженное время, адвокат, желающий иметь успех, повсюду должен возить с собою Стона и Тодди. Грейсток теперь никогда не думал о законах, пока у него не было в руках какого-нибудь особенного процеса, но Гериот не мог позволить себе уехать на прогулку, не взяв с собою чемодана и двух томов Стона и Тодди.
   -- Вам не скучно будет остаться одному в первое утро? сказал Фрэнк, как только они опорожнили одну банку из провизии, привезенной от Фортнума и Масона.
   -- Вовсе нет. Стон и Тодди помогут мне провести время.
   -- На вашем месте я отправился бы на горы.
   -- Может быть, я пройдусь -- чтоб посмотреть как на мне сидят сапоги. А в какое время я могу обедать, если вы не воротитесь?
   -- Я непременно вернусь к обеду, сказал Фрэнк: -- если только меня довезет пони и я не заблужусь в горах.
   Он отправился, а Гериот тотчас стал заниматься Стоном и Тодди с трубкою во рту. Он ехал всю ночь и нужно ли говорить, что чрез пять минут крепко заснул?
   И Фрэнк ехал всю ночь, но пони и свежий воздух не дали ему заснуть. Мальчик вызывался отправиться с ним, но он не согласился -- и ему прибавилась еще забота отыскивать себе дорогу. Извилины долины были однако длинны и не круты, и Фрэнкь не мог заблудиться, если догадается проехать в пролом одной стены, которая находилась на половине дороги между Котэджем и замком. Он думал о том, что ему предстояло, и без труда нашел пролом. Потом ему пришлось спускаться с горы мили две, потом пред ним явились море и замок Портрэ, который на этом расстоянии показался ему лежащим на самом берегу моря.
   -- Честное слово, Лиззи не дурно устроилась, сказал он почти вслух, смотря на прекрасный вид, расстилавшийся внизу, и на горы, и припоминая, что по крайней мере пожизненно все это принадлежит лэди Юстэс, а после ее смерти будет принадлежать ее сыну.-- Чего еще больше желать всякому человеку?
   Он подъехал к большим воротам -- тропинка, которая вела с горы на дорогу за полмили от замка, была довольно заметна -- и передал пони в руки самого мистера Гаурана. Гауран увидал пони еще на горе и пожелал увидать какой такой кузен ее сиятельства. Надо сказать правду, мистер Гауран находил, что его покойный барин сделал большую ошибку, женившись таким образом. Он считал лэди Юстэс самой дурной женщиной и думал, что теперь и до своего брака она держала себя совсем не так, как следует. Он слышал, что отцем его барыни был адмирал Грейсток, но Анди Гауран был человек подозрительный и не верил даже адмиралу -- не слыхав, что у него была когда-нибудь жена.
   -- Я твердо убежден, что она просто нуль, а может быть еще и хуже, не раз говорил он своей жене, кивая головой с большим ударением на последнем слове.
   Поэтому ему очень хотелось видеть кузена ее сиятельства. Гауран думал, что он умеет распознать джентльмэна. Он думал также, что умеет распознать и лэди, но в барыне своей он лэди не видал. Кузен! как бы не так!
   -- Всякого можно назвать кузеном.
   Вот почему сам мистер Гауран находился у ворот и взял пони из рук Фрэнка.
   -- Лэди Юстэс дома? спросил Фрэнк.
   Гауран приметил, что Фрэнк джентльмэн, и обманулся в ожидании. Фрэнк явился не как человек .называющий себя чужим именем и выдающий себя за честного кузена, когда на самом деле он совсем не то... Мистер Гауран был суровый моралист и наружност Фрэнка обманула его ожидания.
   Лиззи сидела в маленькой гостиной, в которую вел длинный коридор со ступенями по средине в углу замка довольно далеко от парадной двери. Комната была веселенькая, с ситцевыми занавесками; на полках стояли красиво переплетенные книги, приготовленные для Лиззи тотчас после ее замужства. Комната выходила на море и Лиззи почти уверила себя, что тут она сиживала с своим обожаемым Флорианом и с восторгом любовалась вдвоем с ним "обширным пространством блестящих волн".
   Она лежала в низком кресле, когда вошел ее кузен и не приподнялась принять его. Разумеется она была одна; мисс Мэкнёльти получила совет прогуляться в саду за рвом.
   -- Ну что, Фрэнк? сказала она с самой нежной улыбкой, протягивая ему руку.
   Она чувствовала и понимала, какая тесная короткость заключается в том, что она не встала принять его; так как она не могла броситься, к нему на шею, то не могла ничего придумать лучше для того, чтобы яснее показать ему, как тесна кажется ей его дружба.
   -- Итак я наконец в замке Портрэ, сказал он, все держа Лиззи за руку.
   -- Да -- в самом скучном, в самом печальном, в самом противном месте во всем христианском мире, как мне кажется -- если Айршир может назваться христианским миром. Но оставим это пока. Может быть, так как вы находитесь теперь по другую сторону горы в Котэдже, нам в замке покажется не так скучно.
   -- Я думал, что вы будете здесь счастливы.
   -- Садитесь и мы дойдем до этого постепенно. Чего вы хотите -- чаю или позавтракать?
   -- Ни того, ни другого, благодарю.
   -- Разумеется, вы останетесь обедать?
   -- Нет. Со мною в Котэдже один человек, который в одиночестве перережет себе горло.
   -- Пусть его; -- но оставим это пока. Что касается счастья, то женщины, никогда не бывают счастливы без мужчин. Вам я лгать не должна. Я нахожу, что все эти хлопоты о равенстве мужчин и женщин напрасны, именно потому, что мужчины могут обходиться без женщин, а женщины не могут обходиться без мужчин. Моя жизнь для меня в тягость. Но оставим это. Разкажите мне о моем повелителе;-- моем повелителе и властелине.
   -- Лорде Фоне?
   -- О ком же другом? Какой другой у меня есть повелитель и властелин? Мой сердечный друг, лучшая надежда моего сердца, моя обетованная земля, мой прохладный ручеек свежей воды, моя скала, моя любовь, мой повелитель, мое все! Постоянно ли он думает о своей отсутствующей Лиззи? Продолжает ли он трудиться в Дауйингской улице? О, Боже! помните ли, Фрэнк, как он нам сказал, что... "один из нас должен остаться в Лондоне"?
   -- Я видел его.
   -- Вы мне писали об этом.
   -- Он очень упрям, упорен, но тем не менее честный и правдивый джентльмэн.
   -- Фрэнк, я и двух пенсов не дам за его честность и правдивость. Если он дурно обращается со мною....
   Тут она замолчала, приметив по тому, что он без улыбки принял ее шутку, что ей необходимо серьезно относиться к ее будущему браку.
   -- Я вижу, что лучше предоставить вам рассказывать мне, сказала она: -- а я буду сидеть тихо и слушать.
   -- Он намерен дурно обойтись с вами.
   -- А вы позволите ему?
   -- Лучше слушайте, как обещали, Лиззи. Он объявил, что тотчас разойдется с вами, если вы не отошлете бриллиантов к мистеру Кэмпердауну или к ювелиру.
   -- А по каким законам или правам осмеливается он принимать такое нелепое намерение? Разве он может доказать, что эти бриллианты не составляют моей собственности?
   -- Если вы спрашиваете моего мнения как юриста, я сомневаюсь, чтобы такое доказательство могло быть приведено. Но, как мужчина и как друг, я советую вам отдать.
   -- Никогда!
   -- Разумеется, вы лучше знаете; -- но это мой совет. Вам лучше однако выслушать всю мою историю.
   -- Конечно, сказала Лиззи.
   Все ее обращение теперь изменилось. Она переменила лежачую позу, в которой ее ноги, локоны, руки, все тело было так приспособлено, чтобы соединить прелесть ее красоты с прелестью предлагаемой короткости. Она была одета так, как оделась бы женщина, принимающая своего брата, но вместе с тем наряд ее был изыскан. На ней не было никаких вещиц, каких она не носила в будни, а между тем даже перстни на пальцах были выбраны для кузена Фрэнка. Поза ее была спокойна и непринужденна, такая поза, которую принимает женщина когда она одна, наслаждаясь всей роскошью одиночества;-- но Лиззи выбрала эту позу нарочно для кузена Фрэнка. Теперь она приняла серьезный вид, занимаясь предстоящим делом, и хотя можно сказать, что она никогда не могла забыть о своей наружности в присутствии мужчины, которому она желала нравиться, ее локоны, перстни и поза на минуту остались на заднем плане. Она села на обыкновенное кресло, положила руки на стол и смотрела на Фрэнка горячими, красноречивыми и пленительными глазами. Она послушается его доводов, потому что верит им, но теперь еще она не хотела слушаться его советов, пока они не будут подкреплены доводами.
   -- Мистер Кэмпердаун, продолжал Грейсток: -- согласился отдать это дело на суд какого-нибудь известного юриста, хотя он несогласен, чтоб собственность, принадлежащая Юстэсам, могла быть подчинена этому мнению.
   -- Так какая же в этом польза?
   -- По крайней мере, мы все будем знать мнение юриста, способного понять обстоятельства этого дела.
   -- Почему же ваше мнение не может иметь столько веса, как мнение какого-нибудь другого юриста?
   -- Я не могу подавать мнение -- иначе как ваш друг, но это мнение не значит ничего и может служить только к вашему руководству. Мистер Кэмпердаун...
   -- Мне нет никакого дела до мистера Кэмпердауна.
   -- Позвольте мне кончить.
   -- О, конечно! вы не должны сердиться на меня, Фрэнк. Для меня так важно это дело; не правда ли?
   -- Я сердиться не стану. Разве по моему лицу видно, что я сержусь? Мистер Кэмпердаун прав.
   -- Может быть -- по вашему. Но мне никакого нет дела до мистера Кэмпердауна.
   -- Ни он, ни Джон Юстэс не имеют права решить, чтоб собственность, принадлежащая третьему лицу, была предоставлена решению третейского суда. Третье лицо не может быть подвержено опасности потерять свое законное право посредством третейского суда и право его следует, по крайней мере, заявить.
   -- Кто это третье лицо, Фрэнк?
   -- Теперь ваш сын.
   -- Но разве он не получит этих бриллиантов во всяком случае?
   -- Кэмпердаун и Джон Юстэс говорят, что эти бриллианты принадлежат ему теперь. Конечно, этот вопрос следует решить.
   -- А по вашему кому они принадлежат?
   -- На этот вопрос я не приготовился ответить.
   -- Но как вы думаете?
   -- Я не хотел рассматривать ни одной бумаги и мое мнение не значит ничего. Из разговора с Кэмпердауном и Джоном Юстэсом я заключаю, что доказательства их неосновательны.
   -- И я также, сказала Лиззи.
   -- Они хотят спросить мнения мистера Дова.
   -- Кто этот мистер Дов?
   -- Мистер Дов адвокат и очень умный человек. Если его мнение окажется таким, как ожидает мистер Кэмпердаун, он тотчас подаст на вас прошение в суд о немедленном возвращении ожерелья.
   -- Я буду готова тягаться с ним, сказала Лиззи, и говоря это, отложила в сторону всю свою женскую мягкость.
   -- Если мнение мистера Дова будет в вашу пользу...
   -- Ну, сказала Лиззи:-- что же тогда?
   -- В таком случае мистер Кэмпердаун, действуя за Джона Юстэса и молодого Флориана...
   -- Как ужасно слышать, что мой заклятый враг действует от имени моего сына! сказала Лиззи, жалобно подняв кверху руки.-- Ну?
   -- В таком случае мистер Кэмпердаун даст вам знать, что бриллианты не ваши и чтоб вы отдали их кому хотите.
   -- Но они мои.
   -- Он говорит нет; но в таком случае он удовольствуется тем, что примет меры, чтоб не допустить вас продать их.
   -- Кто говорит, что я хочу их продать? с негодованием спросила Лиззи.
   -- Или подарить -- положим, хоть второму мужу.
   -- Как мало знают они меня!
   -- Теперь я все рассказал вам о мистере Кэмпердауне.
   -- Да.
   -- Теперь остается рассказать о лорде Фоне.
   -- Вот это главное. Я нисколько не интересуюсь мистером Кэмпердауном -- даже и мистером Довом -- какое нелепое имя! {Dove по-английски -- голубь. Прим. перво.} Лорд Фон для меня гораздо важнее -- хотя он дал мне очень мало поводов говорить таким образом.
   -- Во-первых, я должен объяснить вам, что лорд Фон очень несчастен.
   -- Он сам себя может благодарить за это.
   -- Его тащат в разные стороны, он почти помешался, но положительно объявил, что разойдется с вами, если вы тотчас не возвратите ожерелья.
   -- Он это сказал?
   -- Он поручил мне передать вам это, и я обязан, Лиззи, как ваш друг, сообщить вам мое убеждение, что он раскаеваться в своей помолвке.
   Она встала и начала ходить по комнате.
   -- Фон не отступится; он узнает, что не может распоряжаться мною таким образом. Он узнает, что у меня есть твердость -- если у вас ее нет.
   -- Что же по вашему должен я сделать?
   -- Схватить его за горло, сказала Лиззи.
   -- Схватив за горло, в нынешнее время редко достигнешь цели -- если тот, кого схватишь, не на замечании у полиции. Я нахожу, что лорд Фон поступает очень дурно, и сказал ему это. Нет никакого сомнения, что он подчиняется чужому влиянию -- матери или сестер -- которые не дружелюбны к вам.
   -- Лицемерные идиотки! сказала Лиззи.
   -- Сам он немножко боится меня;-- очень боится вас; -- боится того, что люди скажут о нем; и -- надо отдать ему справедливость -- боится также поступить несправедливо. Он робок, слаб, совестлив и несчастен. Если ваше сердце желает этого брака...
   -- Мое сердце! сказала Лиззи.
   -- Или ваш разум -- вы можете за него выйти, просто отослав бриллианты к ювелирам. Каковы бы ни были его желания, в этом он сдержит свое слово.
   -- Я не сделаю этого ни для него, ни для всего того, что принадлежит ему. Это впрочем немного; он просто нищий с знатным именем.
   -- Стало быть, ваша потеря будет не так велика.
   -- Какое право имеет он обращаться со мной таким образом? Слыхали вы о чем-нибудь подобном? Почему ему позволяют отступаться без наказания?
   -- Какого наказания желаете вы?
   -- Чтоб его прибили до полу-смерти;-- а если полу будет вычеркнуто, я жаловаться не стану.
   -- И это должен сделать я -- когда меня это погубит совершенно, а вам чрезвычайно повредит?
   -- Мне кажется, что я почти могла бы сделать это сама.
   Лиззи приподняла руку, как будто держала в ней оружие.
   -- Но, Фрэнк, надо же сделать что-нибудь. Вы не захотите, чтоб я это перенесла. Все знают об этой помолвке; какое-нибудь наказание быть должно.
   -- Вы не захотите же подать прошение в суд -- за нарушение данного слова?
   -- Я хочу сделать ему как можно больше вреда, не повредив самой себе, сказала Лиззи.
   -- Так вы не хотите отдать ожерелье? спросил Фрэнк.
   -- Конечно нет, сказала Лиззи.-- Отдать для него -- человека, которого я всегда презирала!
   -- Так пусть его откажется.
   -- Я не хочу позволить ему отказаться. Как -- чтоб на меня указывали пальцем как на женщину, от которой отказался лорд Фон? Никогда! Мое ожерелье должно значить для него не более этого перстня.
   Она сняла с пальца маленький золотой перстенек с камнем, за которой она была должна Гартеру и Бенджамину тридцать-пять фунтов, пока сэр Флориан на заплатил за нее.
   -- На какую причину может он сослаться для подобного поступка?
   -- Он признается, что причины никакой он не может сказать открыто.
   -- И я должна это переносить? И вы мне это говорите? О, Фрэнк!
   -- Поймем друг друга, Лиззи. Я драться с ним не стану, то есть на пистолетах; не буду пытаться и прибить его. Бесполезно будет рассуждать, справедливо или несправедливо общественное мнение в этом отношении, но общественное мнение теперь настолько против этого, что об этом не может быть и речи. Я сделаю вред вам и погублю себя. Если вы намерены поссориться со мною за это, то лучше скажите прямо.
   Может быть в эту минуту он даже желал, чтобы она с ним поссорилась, но она иначе была расположена.
   -- О Фрэнк! сказала она: -- не бросайте меня.
   -- Я вас не брошу.
   -- Вы чувствуете, что я обижена, Фрэнк?
   -- Вижу: я нахожу, что его поведение не извинительно.
   -- И он не будет наказан? спросила Лиззи с тем строгим негодованием на несправедливость, которую несправедливые люди всегда чувствуют, когда они обижены.
   -- Если вы будете держать себя хорошо, спокойно и с достоинством -- свет накажет его.
   -- Я этому не верю. Я не терпеливая Гризельда, которая счастлива, когда может осыпать благодеяниями тех, кто делает ей вред, а потом думать, что это горячие уголья. Люси Морис в таком роде.
   Фрэнку следовало бы рассердиться на эти нападки, но он этого не сделал.
   -- У меня нет таких кротких добродетелей. Я скажу ему в глаза, каков он. Я заставлю его вести такую жизнь, что ему сделается даже противно название ожерелья.
   -- Вы не можете потребовать, чтоб он женился на вас.
   -- Потребую. Как! не требовать от человека, чтоб он сдержал слово, когда я помолвлена с ним? Я не девчонка какая-нибудь.
   -- Стало быть, вы любите его?
   -- Люблю! Я его ненавижу. Я всегда его презирала, а теперь ненавижу.
   -- А между тем вы хотите выйти за него замуж?
   -- Ни за что на свете, Фрэнк. Нет! Я хотела выйти за него только потому, что вы советовали мне. Да, вы советовали, Фрэнк. Если б не вы, мне и в голову бы не пришло принять его предложение. Вы знаете, Фрэнк, как это было -- когда вы сказали мне о нем, а сами не захотели обратиться ко мне.
   Теперь она сидела возле Фрэнка и положила руку на его руку.
   -- Нет, Фрэнк, даже из угождения вам я не выйду за него теперь. Но я скажу вам, что сделаю. Он опять должен сделать мне предложение. На зло этим ричмондским идиоткам, он будет у моих ног -- отдам я ожерелье или нет; а потом -- потом я ему скажу, что думаю о нем. Чтоб я вышла за него! Я не хочу дотронуться до него даже щипцами.
   Говоря это, она крепко держала кузена за руку.
   

Глава XXIV.
ЧТО ФРЭНК ГРЕЙСТОК ДУМАЛ О СУПРУЖЕCTВЕ.

   Было немного более полудня, когда Фрэнк Грейсток доехал до замка Портрэ, и было около пяти, когда он уехал. Разумеется, он завтракал с обеими дамами, а так-как разговор до завтрака был интересен, то сели завтракать не прежде трех. Потом Лиззи повела его показывать сад и окрестности, и они вместе спустились к берегу.
   -- Оставьте меня здесь, сказала она, когда он непременно хотел уехать, ссылаясь на своего приятеля в Котэдже.
   Когда он заметил, что ей нужна помощь, чтоб обратно взобраться по скалам к замку, она покачала головой, как-будто ее сердце было слишком полно для таких ничтожных соображений.
   -- Мои мысли текут свободнее, когда в моих ушах раздается прилив волн, а не слова этой старухи. Я знаю каждую скалу и каждый камень.
   Это было не совсем справедливо, так-как Лиззи приходила сюда только один раз.
   -- Вы опять приедете?
   Он сказал, что разумеется приедет.
   -- Я не назначаю ни дня, ни часа. Мне некуда уезжать отсюда. Если меня не будет в замке, я буду на этом месте. Прощайте, Фрэнк.
   Он обнял ее и поцеловал -- разумеется как брат; а потом вскарабкался на скалы, сел на своего пони и уехал.
   -- Не знаю, что о нем и думать, сказал Гауран своей жене.-- Может быть, он и кузен ей.
   Из этого можно заключить, что Гауран смотрел на парочку, когда она спускалась к берегу.
   Фрэнку так много было о чем думать, когда он возвращался в Котэдж, что, подъехав к пролому, вместо того, чтоб повернуть вдоль стены в долину, он поехал направо по реке и заблудился. Он имел намерение вернуться в Котэдж к трем или четырем часам, а между тем так долго оставался в замке, что и не заблудившись не мог быть дома прежде семи. Теперь же в семь часов он был еще на горе и опять мог видеть Портрэ, как бы прикорнувший к морю, тонко опоясанный деревьями, и блестящую воду;-- но какая дорога вела в Котэдж, он ничего на знал. Он думал-было вернуться в Портрэ, пока не приметил, что расстояние гораздо дальше, чем было от того места, с которого он видел замок утром; тут он повернул пони и спустился с горы с другой стороны.
   Мысли его были наполнены Лиззи Юстэс и Люси Морис. Если б мы стали здесь уверять, что молодой человек может быть совершенно верен первой молодой женщине в то время, как он влюбляется в другую, читатели этой истории вероятно оскорбились бы. Но несомненно, многие мужчины считают себя верными, подвергаясь этому процесу, а много есть женщин, не ожидающих ничего другого от своих обожателей. Они остаются довольны, если он наконец вернется к ним. А если он не вернется -- так делается в свете и игру придется разыграть опять. Люси Морис вела слишком уединенную жизнь для того, чтоб научиться такой полезной снисходительности, но Фрэнк Грейсток был искусник. Он считал себя верным Люси Морис такой верностью, какая редко находится в нашем выродившемся веке, намереваясь принести в жертву этой верности блестящие надежды своей жизни -- и даже великодушно предпочел эту верность своему честолюлюбию. Может быть, к заслуге, которую он приписывал себе, примешивалось сожаление к блестящим благам, от которых он должен был отказаться; но чувство это только помогло ему защищать его настоящее поведение от всяких упреков совести. Он имел намерение жениться на Люси Морис -- не имевшей шиллинга за душой, не имевшей никакого положения в свете, девушке, зарабатывавшей себе пропитание должностью гувернантки, просто потому, что любил ее. Он сам удивлялся, как он, адвокат, светский человек, член парламента, знавший всю подноготную светских обычаев, мог еще остаться таким невинным, чтоб сделаться способным к такой жертве. Но жертва эта будет сделана несомненно -- когда-нибудь.
   Было бы нелепостью со стороны человека, сознававшего в себе такую заслугу, бояться обыкновенных случайностей жизни. Развратному, горькому пьянице следует сделаться членом Общества Трезвости, а не здоровому, трудолюбивому отцу семейства, который не выпьет капли вина до обеда. Ему нечего бояться бокала шампанского, когда он случайно попадет на пикник.
   Фрэнк Грейсток попал теперь на пикник, и хотя он имел намерение оставаться верен Люси Морис, он выпил бакал шампанского с Лиззи Юстэс под скалами. Он думал много о шампанском, когда заблудился.
   Какая удивительная женщина его кузина Лиззи -- и как она непохожа ни на какую другую женщину, известную ему! Как она была полна энергии, как мужественна, и потом какая красавица! Конечно, ее обращение с ним больше ничего как лесть. Он говорил себе, что это больше ничего, как лесть. Но ведь лесть так приятна! Может быть, он ей нравится более других. Он не чувствовал, как несправедливо относится он к сердцу женщины, которая в то самое время, как выражала пристрастие к нему, выражала также гнев на другого человека, который не соглашался жениться на ней. Потом, сердце женщины, у которой был уже муж, не похоже на сердце девушки.
   Так по крайней мере думал Фрэнк Грейсток. Потом он вспомнил то время, когда сам имел намерение сделать предложение Лиззи -- тот самый день -- и спрашивал себя, сожалеет ли он об этом. Было бы очень приятно приезжать в Портрэ как в свой собственный замок после занятий в суде и парламенте. Если б Лиззи сделалась его женой, ее состояние помогло бы ему взобраться на самые высокия ступени света. Теперь он был существо ничтожное -- потому что беден и в долгах. Это неоспоримо; но что все это значило в сравнении с любовью к Люси Морис? Мужчина обязан оставаться верен своему слову. Он останется верен. Только, разумеется, Люси должна ждать.
   Когда он в первый раз поцеловал кузину в Лондоне, она заметила, что он целует ее как брат, и уверяла, что поцелуй этот принимается сестрой. Он не остановился, потому что поцелуй был дозволен.
   Ничего подобного не было сказано сегодня под скалами;-- но разумеется, братския отношения, установленные и принятые, долго остаются во всей силе. Фрэнку нравилась кузина Лиззи. Ему было приятно чувствовать, что он может быть ее другом и имеет власть повелевать ею. Она же любила поступать по-своему и повелевать сама собой; но как только он намекнул на ссору, она стала умолять, чтоб он не бросил ее.
   Такая дружба имеет привлекательность для молодого человека, особенно если друг его женщина хорошенькая. Относительно красоты Лиззи ни один мужчина и ни одна женщина сомневаться не могли.
   Потом она умела так хорошо выставить все свои преимущества, что против нее устоять было трудно. Некоторые молодые женщины карабкаются по скалам неловко, тяжело, непривлекательно и хлопот с ними сколько! Но Лиззи одно время опиралась о него так легко, как волшебница, в другое время перепрыгивала с камня на камень, не требуя помощи, а потом вдруг становилась так бессильна, что он почти бывал принужден нести ее на руках. Вероятно, в эту минуту Гауран сравнил ее с царицей фей.
   Но, конечно, хлопоты будут. Фрэнк настолько был опытен в обычаях света, что не мог не знать, по какие хлопоты происходят иногда от молодых женщин, обращающихся с молодыми людьми как с братьями, когда эти молодые люди помолвлены с другими молодыми женщинами. Другие молодые женщины не одобряют братьев, которые становятся братьями не по праву рождения. Он знал также, что по всем обстоятельствам своего положения его кузина должна выйти замуж во второй раз. Так-как он не мог быть ее вторым мужем -- это дело было решено к хорошему или дурному -- не наделает ли он хлопот для нее и для самого себя? Тут в душе Фрэнка возникло чувство очень странное, но довольно обыкновенное, что осторожность с его стороны будет низостью, потому что этой осторожностью он обеспечит безопасность и для себя, и для нее. То, что он делал, было не только неосторожно, но и дурно. Он это знал. Но Лиззи была прехорошенькая, а когда дело идет о хорошенькой женщине, мужчина не обязан думать ни об осторожности, ни о справедливости. Таков был -- может быть, скорее его инстинкт чем теория. Для нее, если не для себя, он должен был воздержаться. Она его кузина и так поставлена в свете, что ей необходима помощь сильной руки.
   Конечно, он знал, что Лиззи бездушна, фальшива и жадна; но она жила таким образом, что даже еще теперь ее будущая жизнь могла быть успешна. Он называл себя не только ее кузеном, но и другом, и был обязан защищать ее от неприятностей, если защита была возможна. Но вместо этого он еще увеличивал все ее затруднения, потому что она притворялась, будто влюблена в него. Он знал, что это притворство. Однако потому, что она была хорошенькая, а он мужчина, он не мог спасти ее от себя самой.
   "Не годится быть умнее других мужчин, говорил он себе, окидывая глазами обнаженную гору.
   Между тем он решительно заблудился.
   В десятом часу доехал он до Котэджа.
   -- Разумеется, вы обедали, сказал Гериот.
   -- И не думал. Я уехал до пяти часов в уверенности, что буду здесь чрез полтора часа. Почти пять часов ездил я взад и вперед по этим противным горам. Вы обедали?
   -- У нас была баранина и цыплята; она сказала, что баранина будет вкуснее разогретая, я и выбрал цыпленка. Надеюсь, что тепленькая баранина покажется вам вкусна.
   -- Я так голоден, что буду есть все -- хотя я завтракал великолепно. Вы что делали целый день?
   -- Занимался Стоном и Тодди, сказал Гериот.
   -- Занимайтесь, занимайтесь. Ничто так не может проложить вам дорогу, как Стон и Тодди. Я жил ими два года.
   -- Стон и Тодди, и трубка -- вот что было моим утешением. Однако я прежде выспался несколько часов, потом отправился в горы.
   -- Брали ружье?
   -- Хотел было взять, но оно что-то было не в порядке, я и бросил. Какой-то человек пришел ко мне и сказал, что он смотритель за дичью.
   -- Он поправил бы вам ружье.
   -- Мне было стыдно просить его об этом. Я уверил его, что желаю отправиться один, посмотреть, какая здесь дичь, и наконец убедил его остаться здесь с старухой. Он придет в Котэдж завтра в девять часов. Надеюсь, что я сделал все как следует.
   Вечером, когда они курили и пили уиски с водой -- вероятно, предполагая, что так и следует в Айршире -- горячее питье, табак и дружба заставили их разговориться о женщинах. Фрэнк, с месяц или шесть недель тому назад, в минуту нежного доверия, сказал своему другу о помолвке с Люси Морис. О Лиззи Юстэс он говорил как о кузине, интересы которой были дороги для него. Ее помолвка с лордом Фоном была известна всему Лондону и, следовательно, Артуру Гериоту. Однако до него дошли слухи, что источник истинной любви течет не совсем гладко, и поэтому он не хотел упоминать об этом, пока Грейсток сам не заговорит.
   -- Как странно, когда две женщины живут одни-одинешеньки в таком большом доме, сказал Фрэнк.
   -- Это потому, что немногие женщины имеют средства жить в больших домах иначе как с отцом или мужем.
   -- Дело в том, сказал Фрэнк: -- что женщинам нехорошо жить в одиночестве. В таком доме, за которым не присматривает мужчина, отзывается несчастьем -- или по крайней мере унынием. У нас вообще мало старых дев смотрят за хозяйством, а вдовы почти всегда опять выходят замуж. Нет никакого сомнения, что это бессознательное чувство вызвало сожиганье индийских вдов на костре. Женщины неспособны к одиночеству. Женщина должна выходить замуж, и два и три раза, если нужно.
   -- Женщины не могут выйти замуж, если для них не найдутся мужья.
   Фрэнк Грейсток набил трубку и продолжал читать нравоучения.
   -- Мысль о том, что женщин больше чем мужчин, просто вздор. Разумеется, мы говорим о мужчинах и женщинах нашего звания и разница в численности такой небольшой части народонаселения не значит в итоге ничего. Статистика не говорит нам, есть ли такая несоразмерность в тех сословиях, где мужчины не умирают рано от чрезмерных трудов.
   -- Женщин родится больше чем мужчин.
   -- Этого я не знаю. Как один из законоведов, я готов уверять, что статистика всегда врет. Мы должны побуждать мужчин к браку. Но закон этого сделать не может.
   -- Нет, слава Богу!
   -- Этого нет и в обычае.
   -- Обычай указывает на противное, сказал Гериот.
   -- Это могут сделать только воспитание и совесть. Посмотрите на любого сорокалетнего мужчину -- нашего сословия -- вы думаете, что женатые счастливее холостых? Я хочу, чтобы вы ответили мне, так ради аргументов.
   -- Я думаю, что женатые счастливее. Но вы говорите как лисица, лишившаяся хвоста -- или, по крайней мере готовая лишиться.
   -- Оставим в покое мой хвост. Если нравственность и привязанности могут способствовать счастью, то должно быть так.
   -- Скудная пища и долги способствуют несчастью. Вот что я должен бы сказать вам, если б хотел опровергать ваше мнение.
   -- Мне никогда не случалось встречать правдивого человека, который не был бы согласен в том, что женатые счастливее. Относительно женщин, кажется, и спорить об этот невозможно. А между тем не все мужчины женятся.
   -- Они не могут.
   -- Вы хотите сказать, что кормиться нечем?
   -- Мужчина боится, что он не заработает достаточно для своей жены и семьи.
   -- Земледелец, получающий двенадцать шилингов в неделю, не боится этого, и когда он женится, средства явятся. Нет, не то. Мужчина не сознает и не знает истинного счастья, не хочет есть холодную баранину и только три раза в неделю переменять белье -- не потому, чтобы ему самому были противны баранина и грязное белье -- но потому что свет называет это пошлостью. Это-то чувство и вас удерживает от женитьбы, Гериот.
   -- Я нахожусь в таком положении, что должен считать молодую женщину моего сословия существом чуждым для меня. Я не могу выбрать ее моим другом, как мужчину, потому что тотчас влюблюсь в нее, а влюбиться я не смею, потому что не хочу заставить жену и детей умирать с голода. Я смотря на себя как на монаха самого сурового ордена. Я часто жалею, зачем меня не отдали в работники к шляпочнику.
   -- Почему же именно к шляпочнику?
   -- Мне говорили, что они ведут деятельную жизнь. Вы крепко спите и я тоже спал, когда вы проповедывали. Не лучше ли нам лечь спать? Мы завтракаем в девять часов, я полагаю?
   

Глава XXV.
МНЕНИЕ МИСТЕРА ДОВА.

   Мистер Томас Дов, известный между членами клуба, адвокатскими писарями и, может быть, даже между судьями, под прозвищем "Горлица" был очень сведующий в законах адвокат. Он был так сведущ в законах, что на всякий юридический вопрос, предложенный ему, мог ответить с помощью своих книг. А когда он выразил свое мнение, то весь Вестминстер, Канцелярский переулок, Линкольн-Инн и и Темпль вместе с Вестминстером не могли его переуверить. Никто не мог быть тверже Дова в убеждениях, и убеждения свои он всегда считал правыми, и хотя, когда ему случалось даже быть неправым, он оказывался одинаково упрям, однако надо признаться, что он редко оказывался неправ. Поэтому ходатаи по делам верили ему и он преуспевал.
   Это был худощавый мужчина, лет пятидесяти, очень склонный к презрению и гневу, не имевший терпения с дураками и считавший дураками почти всех; не боявшийся ничего на этом свете -- и в другом, как говорили его враги; очень самонадеянный, любивший законы, но еще более любивший повелевать; кроткий как овечка для тех, кто признавал его власть, но тиран для тех, кто ее оспаривал; добросовестный, рассудительный, насмешливый, остроумный и трудолюбивый. Он никогда не щадил себя. Если у него в руках было дело, не представлявшее для него почти никаких выгод, он не давал себе покоя целую неделю, если вопрос требовал такого труда.
   Теория жизни Дова состояла в том, чтоб никто не мог его победить. Может быть, боязнь подобного рода удерживала его от поступления в парламент и ограничивала его судами и обществом ходатаев по делам.
   Он был женат и имел детей; но те, которые знали его как предмет ужаса противников и как оракула законов, ничего не слыхали о его жене и детях. Он эти вещи держал про себя и не имел большой наклонности к короткому знакомству с теми, с кем ему приходилось работать. В Стритгэме, где он жил, мистрис Дов, вероятно, имела свой круг знакомых;-- но домашняя и судебная жизнь Дова были совершенно отдельны.
   В настоящую минуту Дов интересует нас только потому что Кэмпердаун решился положиться на его мнение в таком важном деле, как бриллианты Юстэсов. Дело было изложено и поднесено Дову тотчас после сцены на мостовой в улице Маунт, когда Кэмпердаун старался убедить Лиззи отдать ожерелье и вот какое мнение дал мистер Дов:
   "Много есть ошибочных мнений о наследственных вещах; многие думают, что всякое движимое имение может сделать наследственным тот, кому оно принадлежит. Это не так. Закон однако признает наследственность движимости,-- относительно которой права душеприкащиков или распорядителей отстраняются в пользу наследника, и подобная наследственная движимость переходит к наследнику по обычаю. Завещать при жизни движимое имущество бесполезно, потому что завещание приводится в действие после смерти. Притом наследственная движимость уже по обычаю должна принадлежать наследнику. Мы знаем от Литльтона, что закон предпочитает обычай завещанию.
   "Брук говорит, что лучшая вещь каждого сорта может считаться наследственною движимостью -- как например лучшая постель, лучший стол, лучшая кружка, лучшая сковорода.
   "Кок говорит, что для наследственной движимости существует обычай, а не закон.
   "Спельман говорит, определяя наследственную движимость, что это может быть "Omne utensil robustius", что исключает ожерелье.
   "В "Ternies de Ley" наследственная движимость определена как "Ascun parcel des ustensills".
   "Нам говорит "Кок о деле Литльтона" что коронные бриллианты наследственная движимость -- это определение лишает другие драгоценные вещи права считаться наследственными.
   "Некоторая движимость может несомненно считаться наследственною -- как например шпаги, почетные значки, ордена Подвязки и Св. Духа. Смотри дело графа Нортумберландского и дело о роге, Пюзи против Пюзи. Протоколы палаты лордов, официально передаваемые пэрам, могут считаться точно такими же. Смотри дело Уптона против лорда Ферерса.
   "Завещатель ясно может отказать кому-нибудь или ограничить владение движимым имением, сделав его неотчуждаемым и строго определив порядок наследия. Но в таких случаях это движимое имение перейдет в полную собственность первого законного наследника -- хотя даже ребенка; а если наследник умрет, не сделав завещания, то перейдет в руки душеприкащика. Следовательно, такие распоряжения могут иметь силу только для одного наследника пожизненно и до совершеннолетия другого. Движимое имение, укрепленное таким образом, не может считаться наследственным. Смотри дело Карра против лорда Эрроля, 14 Вези и дело Рауланда против Моргана.
   "Лорд Эльдон замечает, что суд предпочитает, чтобы движимое имение оставалось в фамилиях. Так было в деле Ормонда. Поэтому душеприкащики, даже отстранив всякое притязание на то, чтобы движимость считалась наследственною, не должны употреблять подобные вещи на уплату долгов иначе, как в самых крайних случаях.
   "Закон признает права вдовьей части, но признавая подобные права, показывает, что это право может быть ограничено.
   "Если муж подарит жене полотно и умрет, она должна его получить, если б даже не сделала из него того употребления, на которое это полотно назначалось.
   "Жемчуг и другие драгоценные вещи, хотя только носимые при торжественных случаях, могут переходить к вдове -- но с ограничением. В деле лэди Дуглас, которая была дочь ирландского графа и вдова королевского сержанта, присудили, что 370 ф. с. не большая сумма для ее звания, и ей дозволили взять цепочку, бриллиантовую с жемчугом, в эту цену.
   "В 1674 г. лорд Кинер Финч объявил, что он дозволил бы только вдове вельможи вдовью часть.
   "Но в 1721 лорд Мэкльсфилд отдал мистрис Типинг вдовью часть на 200 ф. с.-- закон или предшествующие решения побудили его к этому, неизвестно.
   "Лорд Толбот присудил отдать вдове золотые часы.
   "Лорд Гардуик зашел гораздо далее и решил, что мистрис Порти имеет право носить драгоценные вещи на 3000 ф. с.-- говоря, что цена не делает разницы, но ограничил ее право на владение этими вещами, постановив, что она должна носить их только в парадном костюме.
   "Из всего этого следует, как мне кажется, что Юстэсы не могут предъявлять прав на эти бриллианты, как на наследственную вещь. Сколько мне известно, о бриллиантах этих упоминается только в завещании прадеда настоящего баронета -- если только это те самые бриллианты, о которых он говорит. Следовательно, он не мог отказать их настоящему наследнику, так-как умер в 1820, а ностоящему наследнику нет и двух лет.
   "Имеет ли право вдова предъявлять на них притязание, как на вдовью часть, еще сомнительнее. Не думаю, чтоб это дело можно было решить, соображаясь с решением лорда Гардуика но если так, то ей, как мне кажется, следует воспретить продать их, потому что лорд Гардуик ограничивает употребление драгоценных вещей, не таких ценных как эти, нравом носить их только в парадном костюме. Если употребление ограничено, то следовательно и право отчуждения не может быть ей дано.
   "Предъявление прав лэди Юстэс на эти бриллианты, как подарок мужа, не значит ничего. Если они не отказаны ей в завещании -- а это кажется ясно -- она может удержать их только как вдовью часть, принадлежащую ее звании.
   "Я полагаю, есть возможность доказать, что бриллианты эти не находились в Шотландии, когда сэр Флориан сделал завещание или когда он умер. Первым обстоятельством можно воспользоваться, чтоб показать его намерение, когда завещание составлялось. Я понял, что он отказал в завещании своей вдове все движимые вещи в замке Портрэ."
   Когда Кэмпердаун три раза прочел это мнение, он почувствовал себя очень несчастным. Он был юристом больше сорока лет и всегда думал, что всякий джентльмэн может сделать наследственною всякую драгоценную вещь в своей семье. У него хранились документы на владение огромными имениями и у него всегда было много дела с собственностью всякого рода, а теперь ему говорили, что относительно собственности известного рода -- такой собственности, которая могла принадлежать таким людям, которые были его клиентами -- он вовсе ничего не знал. Он двадцать раз называл Джону Юстэсу это ожерелье наследственным, а теперь ему говорит Дов, что не только это ожерелье не было наследственным, но даже и быть не могло. Он имел большое доверие к адвокатам -- что весьма естественно для простого ходатая по делам -- но он теперь почти готов был сомневаться в Дове. И другие пункты его мнения также его тревожили. Не только наследники не могут предъявлять прав на это ожерелье, но эта жадная сирена, эта бездушная змея, эта гарпия -- Кэмпердаун в одиночестве так называл бедную Лиззи, может быть даже употреблял еще более сильные выражения -- эта мошенница может предъявить на ожерелье право, как на убор, принадлежащий ей пожизненно!
   Кое-какое утешение оставалось ему в мысли, что он может принудить ее предъявить свое право в суде и, что таким образом ее жадность будет выставлена публично. И ее можно не допустить продать бриллианты. Мистер Дов, кажется, выразил это очень ясно.
   Но потом возник другой вопрос: о наследственности этой вещи по завещанию мужа. Кэмпердаун был убежден, что сэр Флориан не имел намерения отказать ей в наследство это ожерелье. На этот счет он не имел ни малейшего сомнения. Не будет ли он в состоянии доказать, что бриллианты не были в Шотландии после женитьбы сэр Флориана? Он проследил их историю с того самого числа со всевозможным вниманием и думал, что она известна ему. Но было сомнительно, может ли он это доказать.
   Лэди Юстэс показала сначала -- прежде чем узнала важность другого показания -- что сэр Флориан подарил ей бриллианты в Лондоне, когда они проезжали чрез Лондон из Шотландии в Италию, а что она оттуда повезла их в Неаполь; где умер сэр Флориан. Если так, то они не могли быть в замке Порэрэ прежде чем она отвезла их туда уже вдовою, и следовательно, их надо считать частью той собственности, которую сэр Флориан обыкновенно держал в Лондоне. В этом Кэмпердаун нисколько не сомневался.
   Но теперь вдова уверяла, будто сэр Флориан подарил ей ожерелье в Шотландии, куда они уехали немедленно после свадьбы, и что она сама привезла его в Лондон. Они венчались 5 сентября, а по книгам ювелиров трудно было разобрать, 4 или 24 сентября ожерелье было отдано сэр Флориану. Не было никакого сомнения, сто сэр Флориан и его молодая супруга были в Лондоне 24 сентября. Кэмпердаун проклинал небрежность конторщиков Гарнета.
   "Эти люди так же мало имеют понятия об акуратности как... как..." как он имел о наследственности движимости, шепнула ему совесть, пополнив пробел.
   Все-таки, по его мнению, он мог доказать, что ожерелье было отдано Лиззи в Лондоне. Пожилой и очень скромный прикащик Гарнета, отдававший шкатулку с бриллиантами сэр Флориану, знал наверно, что сэр Флориан был тогда уже женат. Горничная, ездившая в Шотландию с лэди Юстэс и жившая теперь в Турине -- она вышла за курьера -- дала показание итальянскому адвокату, расспрашивавшему ее, что она не видала ожерелья до приезда в Лондон. Кроме того, вероятно ли, чтоб сэр Флориан вез в Шотландию такую вещь в кармане? Потом Кэмпердаун вспомнил показание, которое лэди Юстэс сама дала сначала своему кузену Фрэнку, которое Фрэнк повторил Джону Юстэсу, показание неопровертутое никем. Хорошо ей было говорить, что она забыла, но кто поверит, чтоб об этом можно было забыть?
   Все-таки это дело было очень неприятно. Если лэди Юстэс и ее друзья увидят мнение Дова, то оно скорее ободрит их, чем испугает. Особенно Кэмпердаун чувствовал, что между тем как он до сих пор думал, будто ни один порядочный ходатай не возмется за дело лэди Юстэс, он не мог теперь не признаться, что всякий юрист, увидевший мнение Дова, будет иметь право взяться за ее дело. А между тем он был убежден более прежнего, что эта женщина обворовала имение, которое он обязан оберегать, и что если он перестанеть настоятельно действовать по этому делу, то не пройдет и года, как ожерелье будет разломано и продано, и эта женщина одержит над ним верх.
   -- Увидит она, что мы еще с нею не покончили, сказал он сам себе, написав несколько строк Джону Юстэсу.
   Но Джона Юстэса в Лондоне не было, разумеется; -- а на следующий день сам Кэмпердаун отправился к жене и детям в котэдж, который у него был в Долише. Однако, ожерелье много помешало ему с удовольствием провести время отдыха.
   

Глава XXVI.
МИСТЕР ГАУРАН ОЧЕНЬ ЗАБАВЕН.

   Фрэнк Грейсток бывал в Портрэ слишком часто -- так часто, что пони оказался решительно необходим. Мисс Мэкнёльти молчала и была угрюма -- полагая, что лэди Юстэс еще помолвлена с лордом Фоном и чувствуя, что в таком случае не следовало бы так часто ходить к скалам. Гауран был очень внимателен и мог сказать даже, включая минуты, как долго кузен с кузиной сидели на морском берегу. Артур Гериот, нисколько не интересовавшийся лэди Юстэс, но знавший, что его друг обещал жениться на Люси Морис, собирался серьезно поговорить с ним об этом, но -- как всегда бывает с мужчинами -- не имел желания начать этот разговор.
   Один раз, только один раз оба друга обедали вместе в замке -- и для этого оказалось необходимо нанять гиг из Престуика. Гериоту не хотелось ехать; он ссылался на разные предлоги -- отсутствие приличного костюма, необходимость заняться Стоном и Тодди, свою застенчивость и нелепость заплатить пятнадцать шилингов за гиг. Но он поехал наконец, побуждаемый своим другом, и провел очень скучный вечер. Лиззи совсем не походила на себя -- была молчалива, серьезна и торжественно-вежлива, мисс Мэкнёльти не говорила почти ни слова, и даже Фрэнк был скучен. Артур Гериот не старался показаться разговорчивым и обед казался неудачным.
   -- Моя кузина, кажется, вам не очень понравилась, сказал Фрэнк, когда они ехали домой.
   -- Она очень хорошенькая.
   -- И мне кажется, вы не очень понравились ей.
   -- Вероятно.
   -- Скажите ради Бога, зачем вы не говорили с нею? Я нарочно стал любезничать с мисс Мэкнёльти, чтобы дать вам возможность поговорить с моей кузиной. Лиззи вообще разговаривает не хуже всякой молодой женщины, но вы не сказали ей ни слова, а она вам.
   -- Это потому, что вы занялись исключительно мисс Мэк... как бишь ее зовут?
   -- Это вздор, сказал Фрэнк:-- мы с Лиззи скорее как брат и сестра. У ней нет никого кроме меня и она обращается ко мне за советом и тому подобным. Я желал, чтоб она понравилась вам.
   -- Мне никогда никто не нравится и я не нравлюсь никому. Одна старая поговорка гласит: "Не узнавай человека в три дня, узнай в три года". Мне нужно знать человека три года, прежде чем решусь спросить его о здоровье. Возить меня на обед таким образом было решительно бесполезно.
   -- Но ведь вы обедаете же в гостях -- в Лондоне.
   -- Это другое дело. Там идет рутинный разговор и невольно вовлекаешься в него. На таком же обеде, как сегодня, надо быть коротким друзьям, иначе будет скука. Я ничего не говорю против лэди Юстэс. Красота ее неоспорима, а в ее уме я не сомневаюсь.
   -- Она иногда бывает слишком умна, сказал Фрэнк.
   -- Надеюсь, что она не становится слишком умна для вас Вам надо помнить, что у вас есть обязанности в другом месте;-- не правда ли, старый дружище?
   Это было первое слово, сказанное Гериотом об этом предмете, и на это слово Фрэнк Грейсток не отвечал. Но оно произвело действие так же, как и мрачные взгляды мисс Мэкнёльти и приметное присутствие Анди Гаурана в разных случаях.
   Они вдвоем настреляли столько тетеревей -- так божился смотритель -- сколько никто никогда не стрелял на этих горах. Гериот решительно сам убил двух к его великой радости, а Фрэнк, стрелок искусный, убивал по четыре и по пяти в день. Друзья делали прогулки и уже один воздух гор, сам по себе, был для них наслаждением. Хотя Грейсток часто отлучался в замок, время не тяготило Гериота и ему было жаль, когда его двухнедельный срок кончился.
   -- Я думаю остаться еще два дня, сказал Фрэнк, когда Гериот заговорил об их возвращении.-- Дело в том, что я опять должен видеться с Лиззи. К ней пристают с делами и я должен видеться с нею на счет письма, которое пришло сегодня утром. Некчему вам смотреть так угрюмо. Вовсе не оттого, о чем вы думаете.
   -- Я думал так много о том, что вы говорили мне о другой женщине, что желаю по крайней мере, чтоб она была избавлена от огорчений.
   -- Я надеюсь, что у нее не будет никогда огорчений -- из-за меня, сказал Фрэнк.-- А если у ней будут огорчения -- надеюсь, что я буду их разделять и уменьшать.
   В этот вечер Гериот уехал, а Фрэнк на другое утро отправился в замок Портрэ; но оставшись один после отъезда Гериота, он написал письмо Люси Морис. Он выразил надежду, что никогда не будет причиною огорчений для Люси Морис и знал, что его молчание огорчит ее. Не было на свете существа менее наклонного к подозрению, как Люси Морис. В этом Фрэнк был уверен. Но он сделал условие с лэди Фон, что Люси будет позволено получать от него письма, и весьма естественно, ей будет досадно, если он не станет писать к ней. Он написал:

"Замок Портрэ, 3 сентября 18--.

"Дорогая Люси,

   "Мы пробыли здесь две недели, стреляли тетеревей, бродили по горам и ночевали на холмах. Вы скажете, что нельзя было найти времени более удобного, чтоб писать письма, но это потому, что вы еще не узнали, что чем ленивее люди, тем более им хочется лениться. Мы слышали, что лорды-канцлеры пишут к матерям письма каждый божий день; но те, которые ничего не делают на свете, никак не могут решиться взять лист бумаги. Я обещал бы, когда сделаюсь лордом-канцлером, то буду писать к вам каждый день, если б не надеялся, что когда наступит это время, то я всегда буду с вами.
   "Сказать по правде, я должен постоянно навещать мою кузину, которая живет в большом замке на морском берегу за десять миль отсюда, за горами, и у которой куча забот;-- несмотря на ее состояние, мне кажется, что такую несчастную женщину трудно найти где-нибудь. Вы настолько знаете ее дела, что не нарушая доверия я должен это сказать. Желал бы я, чтоб у ней был отец или брат, хлопотать о ее делах, но у ней нет ни брата, ни отца, и я не могу бросить ее. Ваш лорд Фон дурно поступает с нею, и насколько мне кажется, также дурно поступают люди, управляющие юстэсовским имением. Лиззи, как вам известно, женщина не очень сговорчивая, и вообще я замешан в это дело более чем мне приятно. Делать часто десять миль взад и вперед по одной той же дороге на маленьком пони не весьма приятно, но я почти рад, что расстояние такое большое, иначе мне пришлось бы постоянно бывать там. Я знаю, что вы не любите Лиззи, но она достойна сожаления.
   "Я поеду в Лондон в пятницу, но останусь там только два дня -- то есть одну ночь. Я еду почти только для ее дел и боюсь, что должен опять быть здесь, или в замке, прежде чем примусь заниматься своей работой или своим счастьем. В воскресенье вечером я поеду в Бобсборо -- где конечно мне следовало быть ранее. Я боюсь, что не могу ехать в Ричмонд в субботу, а в воскресенье лэди Фон вряд ли с удовольствием меня примет. Я пробуду в Бобсборо около трех недель, и если вы дадите мне по какие-нибудь приказания, я исполню их.
   "Я могу, впрочем, сказать вам всю правду, хотя эту правду вы не должны сообщать никакому. Я теперь нахожусь в таком положении относительно лорда Фона -- будучи решительно принужден поссориться с ним за Лиззи -- что лэди Фон вряд ли будет приятно принять меня. Она очень добрая женщина, и так как она вам дорогой друг, далека от меня мысль поссориться с нею, но разумеется она берет сторону сына, а я не знаю, можно ли избежать всяких намеков на этот счет.
   "Однако это, моя дорогая, не должно набрасывать ни малейшей тени неудовольствия между нами; мы любим друг друга больше, чем всех Фонов и Лиззи. Напишите мне в мою контору несколько строк, что это и теперь и всегда будет так.
   "Господь да благословит мою возлюбленную!
   "Ваш навсегда

"Ф. Г."

   На следующий день Фрэнк поехал в замок. Он получил письмо от Джона Юстэса, который был принужден съездить в Лондон повидаться с Кэмпердауном. Поверенный думал отложить это дело, пока все вернутся в Лондон -- до ноября, а может быть и до Рождества. Но он был неспокоен; он знал, что с бриллиантами так много можно сделать в четыре месяца! Может быть, они даже и теперь в руках какого-нибудь Бенджамина или Бартера, и никакие поверенные ни полисмэны не отыщут их следов. Для этого Кэмпердаун приехал из Долиша и убедил Джона Юстэса приехать из Йоркшира. Это было очень неприятно и Юстэс просто проклинал ожерелье.
   -- Если б кто-нибудь его украл, чтоб мы никогда больше не слыхали о нем! сказал он.
   Но Кэмпердаун так часто говорил, что ценность ожерелья не шуточная, что Юстэс приехал в Лондон. Кэмпердаун подал ему мнение Дова, объяснив, что это мнение не следует показывать другой стороне. Юстэс думал, что это мнение должно быть известно всем.
   -- Мы за него заплатили, сказал Кэмпердаун:-- а они могут достать мнение от какого-нибудь другого адвоката, если хотят.
   Но что было делать? Юстэс объявил, что о том, где теперь находится ожерелье, он без малейшего сомнения узнает от Фрэнка Грейстока. Он написал к Грейстоку и Фрэнк, с письмом в кармане, отправился в замок в последний раз.
   Ему тоже опротивело ожерелье, но к несчастью ему еще не надоела та, у которой это ожерелье было в руках. Он более Джона Юстэса понимал важность ценности этой вещи, хотя не до такой степени, как Кэмпердаун.
   Слуга сказал ему, что лэди Юстэс гуляет где-то на утесах. Ему было неприятно, что он должен был отыскивать ее, но он был принужден отыскать ее.
   На половине дороги к морскому берегу, гораздо ниже выступа, на котором Лиззи пыталась сидеть с своим Шелли, но не так низко, чтоб обойтись без помощи, Фрэнк нашел ее сидящую в маленьком овраге.
   -- Я знала, что вы приедете, сказала она.
   Разумеется она знала, что он приедет. Она не встала, даже не подала ему руки, но возле нее было место, на котором предполагалось, что он должен сесть. Она держала в руке стихотворения Байрона -- Корсар, Лара, Гяур -- этот род поэзии был для нее понятнее "Царицы Маб".
   -- Вы уезжаете завтра?
   -- Да, я уезжаю завтра.
   -- А Любин уехал?
   Любин был Артур Гериот.
   -- Любин уехал. Хотя почему вы называете его Любином, я не могу угадать. Нормальный Любин по-моему дурак вечно влюбленный. Гериот не дурак и никогда не бывает влюблен.
   -- Пусть его остается Любиным, если я хочу его так называть. Зачем он вертит пальцами, а не говорит? Слышали вы что-нибудь о лорде Фоне?
   -- Я получил письмо от вашего деверя.
   -- Что же угодно говорить Джону Справедливому?
   -- Джон Справедливый -- это название лучше, чем то -- был призван в Лондон против желания Кэмпердауном.
   -- То есть Самуилом Несправедливым.
   Кэмпердауна звали Самуилом.
   -- Он желает знать, где в настоящую минуту находится это страшное ожерелье.
   Он замолчал, ко Лиззи не ответила ему.
   -- Я полагаю, вы не откажете сказать мне, где оно?
   -- Конечно, я даже отдала бы его вам на хранение, только не хочу беспокоить вас. Но им я не скажу. Это мои враги. Пусть они сами узнают.
   -- Вы неправы, Лиззи. Вам не следует секретничать в этом деле.
   -- Бриллианты здесь -- в замке, в том самом месте, где сэр Флориан держал их, когда подарил мне. Где же могут быть мои вещи, как не в моем собственном доме? А что сказал мистер Дов, которого хотели спросить об этом? Конечно, они имеют возможность подкупить адвоката, который скажет все, что они хотят.
   -- Лиззи, вы слишком жестоко думаете о людях.
   -- А разве люди не слишком жестоко думают обо мне? Разве все это не равняется обвинению меня в воровстве? Разве они не преследуют меня? Разве этот дерзкий адвокат не остановил меня на улице и не обвинил в воровстве при моих собственных слугах? Разве им не удалось до такой степени перетолковать мои поступки, что даже мой жених изменяет мне? А теперь вы идете против меня? Можете ли вы удивляться, что я жестока?
   -- Я не иду против вас.
   -- Да, идете. Вы берете во всем их сторону, а не мою. Скажу вам вот что, Фрэнк -- поехала бы я вон в той лодке, которая там стоит, и бросила бы ожерелье в море, если б не знала, что они ухитрятся вытащить его. Если б бриллианты могли гореть, я сожгла бы их. Но хуже всего то, что вы становитесь моим врагом!
   Тут она залилась горячими и почти истерическими слезами.
   -- Лучше бы вам отдать их на хранение такому человеку, которому доверяете вы оба, пока закон решит, кому они принадлежат.
   -- Я никому их не отдам. Что говорит мистер Дов?
   -- Я еще не видал того, что написал мистер Дов. Ясно, что ожерелье не наследственная вещь.
   -- Так почему же мистер Кэмпердаун смеет так часто говорить, что эта вещь наследственная?
   -- Он говорит, что думает, извинял его Фрэнк.
   -- А он еще юрист!
   -- Я тоже юрист и не знаю, что считается или не считается наследственной вещью. Но мистер Дов думает, что такую собственность нельзя было подарить просто на словах.
   Джон Юстэс в своем письме не делал намека на запутанный вопрос о вдовьей части.
   -- Однако, она была подарена таким образом, сказала Лиззи.-- Кто может это знать, кроме меня, когда никого другого при этом не было?
   -- Бриллианты теперь здесь?
   -- Их нет у меня в кармане. Я не таскаю их с собою. Они в замке.
   -- И вы возьмете их с собой в Лондон?
   -- Что это за допрос? Я еще не знаю, вернусь ли в Лондон. Для чего мне делают такие вопросы? Вам, Фрэнк, я скажу все -- я открою вам все свое сердце, если только вы захотите узнать его. Но зачем Джон Юстэс разузнает о тех уборах, которые составляют мою собственность? Если поеду в Лондон, я возьму их с собой и буду надевать, куда бы ни поехала. Я это сделаю на зло мистеру Кэмпердауну и лорду Фону. Мне кажется, Фрэнк, что ни с одной женщиной никогда не обращались так дурно, как со мною.
   Фрэнк сам думал, что с ней обращаются дурно. Она так заступалась за себя и казалась так мила в слезах и в негодовании, что он начал чувствовать нечто похожее на искреннее сочувствие к ее делу. Какое право имел он или Кэмпердаун, или кто бы то ни был, говорить, что эти бриллианты ей не принадлежат? И если ее право на них справедливо, зачем ее уговаривать отказаться от них? Он знал хорошо, что если она отдаст их с той мыслью, что они должны быть ей возвращены, если ее права на них будут найдены справедливыми, то во всяком случае она получит их не очень скоро. Когда бриллианты будут бережно сохраняться в несгораемом сундуке Гарнета, Кэмпердауну все равно, когда присяжные или судьи решат это дела. Тогда вся тяжесть доказательств будет сброшена на лэди Юстэс. Для того, чтоб возвратить свою собственность, она должна будет явиться перед светом истцом, алчным до богатых уборов. Для чего ему советовать ей отдать их?
   -- Я только думаю о том, сказал он:-- что может быть лучше для вашего собственного спокойствия.
   -- Спокойствия! воскликнула она: -- как я могу быть спокойна? Вспомните, в каком положении я нахожусь! Вспомните, как обращается со мной этот человек, когда все на свете знают о моей помолвке с ним! Когда я подумаю об этом, мое сердце наполняется такою горечью, что я готова бросить со скалы не только бриллианты, но и самое себя. Мне остается только одно -- восторжествовать над моими врагами. Мистер Кэмпердаун никогда не получит бриллиантов. Если б даже они могли доказать, что бриллианты не принадлежат мне, они их не найдут.
   -- Я не думаю, чтоб они могли это доказать.
   -- Я буду щеголять в них при всех, пока этого доказательства не будет, а потом -- они исчезнут. А лорду Фону я так отмщу, что он узнает, что с женщиной бороться хуже чем с мужчиной. О, Фрэнк! не думаю, чтоб я была жестока по природе, но эти вещи делают женщину жестокою.
   Говоря это, она взяла Фрэнка за руку и поглядела ему в глаза сквозь слезы.
   -- Я знаю, что вы не любите меня, а вы знаете, как я вас люблю.
   -- Не люблю вас, Лиззи?
   -- Нет;-- эта девочка в Ричмонде составляет для вас все. Она ручна и смирна -- кошечка, которая будет спать на ковре пред камином, а вы думаете, что она никогда не будет царапаться. Не предполагайте, чтобы я хотела бранить ее. Она была моим дорогим другом, прежде чем вы увидели ее. А у мужчин, я знаю, такие вкусы, каких мы женщины не понимаем. Вам нужен, как вы выражаетесь -- отдых.
   -- Мы сами не знаем, что нам нужно. Мы берем то, что судьба посылает нам.
   Слова Фрэнка были, может быть, более справедливы чем благоразумны. В настоящую минуту судьба явно посылала ему Лиззи Юстэс, и если он не призовет к себе на помощь твердость, совершенно независимую от судьбы -- или от того, что мы можем назвать случайностью -- он должен будет довольствоваться посланным подарком.
   Лиззи объявила, что она щипцами не дотронется до лорда Фона, и говоря таким образом решила, что не может и не хочет выйти за его сиятельство, даже если его сиятельство очутится у нее в руках. Это она решила с быстротою мысли, но решила. Она будет мучить несчастного лорда, но не сделается его женою.
   А решив это, не может ли она еще и теперь убедить кузена, чтоб он занял место, назначенное лорду Фону? После всего, что произошло между ними, для чего ей колебаться сказать о своей любви? С той же быстротою мысли объявила она себе, что любит Фрэнка и что, следовательно, это замужство будет для нее гораздо лучше, чем то, которое она устроила себе.
   Может быть, читатель не имеет высокого мнения о лэди Юстэс и думает, что между другими недостатками ее характера она особенно отличается бессердечием. Но она этого о себе не думала. Она готова была уверять -- и уверяла бы искренно -- что у нее самое горячее сердце. Она вероятно думала, что страдает от избытка сердца. Ее сердце было теперь переполнено человеком, который сидел возле нее. Потом так было приятно наказать девочку, которая пренебрегала ее подарком и осмелилась назвать ее низкой женщиной; к тому же этот человек был беден, а она богата. Наверно, если она сделает ему предложение, то этот великодушный поступок покажется благородным. Она все еще заливалась слезами и все рыдала истерически.
   -- О, Фрэнк! сказала она, и бросилась к нему на грудь.
   Фрэнк Грейсток чувствовал, что положение его крайне затруднительно; но увеличилось или уменьшилось это затруднение появлением головы Анди Гаурана над скалою, при входе в маленькую рытвину, в которой они сидели, трудно было решить. Но голова явилась. И голова эта не выглянула, а потом спряталась, как это сделала бы голова сделавшая то, чего ей следовало стыдиться. Голова с вытаращеными глазами осталась на своем месте и как-будто говорила: "Да;-- я поймал вас -- ведь поймал?"
   Голова действительно заговорила, хотя не этими словами.
   -- Кузены! произнесла голова и закивала.
   Между тем Лиззи Юстэс, которая сидела спиною к голове, приподняла свою голову и заглянула в глаза Грейстока, отыскивая в них любовь. Она тотчас догадалась, что случилось нечто неприятное, и вскочив на ноги, быстро обернулась -- Как вы смеете без спроса являться сюда? сказала она голове.
   -- Кузены! возразила голова и закивала.
   Конечно, Грейстоку было необходимо сделать что-нибудь, хотя бы только для того, чтобы доказать дерзкому управителю, что он не растерялся от неловкости своего положения. Надо признаться, что Фрэнк был очень раздражен и совершенно растерялся.
   -- Что нужно этому человеку? сказал он, сверкнув глазами на голову.
   -- Кузены! сказала голова и опять закивала.
   -- Если вы не уйдете, я вас отколочу, сказал Фрэнк.
   -- Кузены! повторил Анди Гауран, выходя из-за скалы и показываясь во весь рост.
   Анди было за пятьдесят и, следовательно, его колотить было непригодно. Притом он был плотен, низок, широкоплеч и жосток как кремень -- человек непригодный для битья, с какой стороны ни взглянуть на это.
   -- Кузены! сказал он опять.-- Я полагаю, что вы понежнее кузенов.
   -- Анди Гауран, я отказываю вам от места за вашу дерзость, сказала лэди Юстэс.
   -- Это все равно для Анди Гаурана, милэди! За лесом и всем надо смотреть для наследника. Если вашему сиятельству не угодны мои услуги, хозяином моим будет мистер Кэмпердаун; он не позволит лишить меня места. Кузены!
   -- Прочь отсюда! сказал Фрэнк Грейсток, подходя и кладя руку на грудь управителя.
   Гауран опять повторил укоризненное слово, а потом ушел.
   Фрэнк тотчас почувствовал, как скверно его положение. А для лэди Юстэс эта неприятность не значила ничего, если б только она могла достигнуть своей цели. Когда она сделается женою Фрэнка Грейстока, то ничего не будет предосудительного в том обстоятельстве, что ее застали сидящею с ним в рытвине на морском берегу. Но для Фрэнка затруднение выпутаться из безвыходного положения было очень велико, не относительно Гаурана, а кузины Лиззи. Конечно, он мог сказать ей, что помолвлен с Люси Морис;-- но почему же он не сказал ей этого прежде? Он не сказал ей этого и теперь. Когда он уговаривал ее уйти с утеса, она непременно хотела остаться.
   -- Я одна найду дорогу, сказала она, стараясь улыбнуться сквозь слезы.
   -- Этот человек рассердил меня своей дерзостью, больше ничего. Ступайте -- если хотите уйти.
   Разумеется, он ушел, но не мог уйти, не сказав нежного слова.
   -- Милая, милая Лиззи! сказал он, целуя ее.
   -- Фрэнк, вы будете мне верны?
   -- Я буду верен вам.
   -- Теперь ступайте, сказала она.
   Он поднялся на утес, взял своего пони и вернулся в Котэдж, порядком встревоженный.
   

Глава XXVII.
ЛЮСИ МОРИС ДУРНО ВЕДЕТ СЕБЯ.

   Люси Морис получила письмо и осталась довольна. Она желала получить какое-нибудь уверение в любви от своего жениха, но весьма немногого было достаточно для ее спокойствия.
   Для нее было почти невозможно любить и подозревать человека в одно и тоже время. Она не могла полюбить этого человека и признаться ему в любви, не имея о нем хорошего мнения; она не могла думать о нем и хорошо, и дурно в одно и тоже время. Она жаждала получить от него несколько слов, после того как рассталась с ним, и получила. Она знала, что он находится близ своей прекрасной кузины -- кузины, которую она презирала и которую с женским инстинктом почти считала соперницей. Но ей он высказался, и хотя он был далеко от нее и жил возле прекрасной кузины, Люси не допускала к себе ни одной тревожной мысли. Он принадлежал ей, и как далеко ни зашла бы лэди Юстэс, он все-таки будет ей принадлежать. Но ей хотелось слышать, что он думает о ней, и наконец письмо пришло. Она ответила на него в тот же вечер нежнейшим, милейшим письмецом, очень хорошеньким, исполненным любви и доверия. Она писала, что лэди Фон милейшая женщина -- но что значила для нее лэди Фон или все Фоны в сравнении с ее возлюбленным? Если он может приехать в Ричмонд без всяких затруднений для самого себя, пусть-его приедет, но если он чувствует, что при настоящих неприятных отношениях между ним и лордом Фоном, ему лучше держаться поодаль, она не станет уговаривать его. Видеть его будет для нее великим блаженством, но разве для нее не большее блаженство знать, что он любит ее? Это совершенно достаточно для того, чтоб сделать ее счастливою. Потом следовала небольшая молитва, чтоб Господь благословил его, и уверение, что она во всем его, его Люси. Когда она писала письмо, она во всех отношениях была счастливою девушкой.
   Но на следующий день ее счастье помрачилось -- нисколько однако не затронув ее полного доверия к жениху. Это была суббота и лорд Фон приехал в Ричмонд. Лорд Фон видел Грейстока в Лондоне в тот день и это свидание вовсе не было приятно для него. Товарищ министра ост-индских дел был мрачен как ноябрский день, когда приехал к матери, и как только вошел он в дом, на всех и каждого полился непрерывный, холодный, мелкий дождь его неудовольствия.
   Ричмондския дамы в присутствии Люси никогда не скрытничали, а после неудачного визита Лиззи в замок Фон, они не колеблясь, открыто выражали мнение неприязненное для невесты. Сама Люси могла мало сказать в защиту своей прежней приятельницы, которая лишилась всяких прав на ее дружбу после того как старалась ее подкупить -- поэтому все решили считать Лиззи негодной овцой, -- но до сих пор лорд Фон скрывал свои чувства при Люси. Теперь к несчастью он разговорился и особенно колко отзывался о Фрэнке.
   -- Мистер Грейсток держал себя очень дерзко, сказал он, когда все сидели вместе в библиотеке после обеда.
   Лэди Фон сделала ему знак и покачала головой. Люси почувствовала, как горячая кровь залила обе ее щеки, но в эту минуту она не сказала ни слова. Лидия Фон протянула руку под столом и взяла руку Люси.
   -- Мы все должны помнить, что он ее кузен, сказала Августа.
   -- Его родство с Лэди Юстэс не может оправдать его дерзости со мною, сказал Лорд Фон.-- Он осмелился сказать мне такие слова, за которые мне было бы необходимо вызвать его на дуэль, только...
   -- Фредерик, ты этого не сделаешь! вскричаала лэди Фон, вскакивая с своего места.
   -- О, Фредерик! пожалуйста, пожалуйста не делай этого! сказала Августа, бросившись к брату.
   -- Я уверена, что Фредерик не имеет этого намерения, сказала Амелия.
   -- Теперь никто никого не вызывает на дуэль, прибавил миролюбивый лорд.-- Но ничто на свете не заставит меня заговорить с человеком, который так не похож на джентльмэна.
   Лидия еще крепче сжала руку Люси, как бы не допуская ее встать.
   -- Он не прощает мне, продолжал лорд Фон: -- своей смешной несправедливости относительно сааба.
   -- Я уверена, что то дело не имеет никакого отношения к этому, сказала Люси.
   -- Мисс Морис, я осмелюсь остаться при своем мнении, сказал лорд Фон.
   -- А я при своем, храбро сказала Люси.-- Сааб Майгобский не имел никакого отношения к тому, что мистер Грейсток сказал или сделал относительно своей кузины. Я совершенно в этом убеждена.
   -- Люси, вы забываетесь, сказала лэди Фон.
   -- Милая Люси, вам не следует противоречить моему брату, сказала Августа.
   -- Послушайтесь моего совета, Люси, и оставьте это без внимания, сказала Амелия.
   -- Как я могу слышать подобные вещи и не обращать на них внимания? спросила Люси.-- Зачем лорд Фон говорит их при мне?
   Лорд Фон теперь удостоил рассердиться на гувернантку своих сестер.
   -- Я полагаю, что могу выразить свое мнение, мисс Морис, в доме моей матери.
   -- А я буду выражать мое, сказала Люси.-- Мистер Грейсток джентльмэн. Вы говорите неправду, что он не джентльмэн.
   Услышав эти ужасные слова, лорд Фон встал и медленно вышел из комнаты. Августа пошла за ним, протянув обе руки. Лэди Фон закрыла лицо обеими руками и даже Амелия смутилась.
   -- О, Люси! зачем вы не промолчали? сказала, Лидия.
   -- Я молчать не стану, сказала Люси, залившись слезами.-- Он джентльмэн.
   В замке Фон поднялась большая тревога. Чрез несколько минуть Лэди Фон пошла за своим сыном, не сказав ни слова Люси, а Амелия пошла за нею. Бедная Люси осталась с младшими девочками и, конечно, была очень несчастлива. Но она еще была в негодовании и не хотела уступить. Когда Джорджина, четвертая дочь, заметила ей, что по всем правилам благовоспитанности Люси следовало бы не говорить ее брату, что он сказал неправду, Люси опять вспылила.
   -- Он сказал неправду! вскричала она.
   -- Но, Люси, не водится обвинять друг друга в неправде. Образованная девушка не" может сказать такого слова джентльмэну.
   -- Он не должен был говорить; он знает, что мистер Грейсток дороже для меня всех на свете.
   -- Если б у меня был жених, сказала Нина: -- и кто-нибудь сказал бы против него слово, я непременно накинулась бы на того. Я не понимаю, почему Фредерик непременно должен поступать по-своему.
   -- Нина, ты дура, сказала Диана.
   -- Я нахожу, что Люси это очень тяжело переносить, сказала Лидия.
   -- И я переносить не хочу! воскликнула Люси.-- Думать, будто мистер Грейсток такой низкий человек, что сердится за какого-нибудь дикаря индийца, потому что берет сторону своей кузины! Разумеется, мне лучше уехать. Вы все думаете, что мистер Грейсток теперь враг ваш, но для меня он никогда не может быть врагом.
   -- Мы думаем, что лэди Юстэс враг, сказала Цецилия:-- и враг очень скверный.
   -- Я ни слова не говорила о лэди Юстэс, сказала Люси:-- но мистер Грейсток джентльмэн.
   Чрез час после этого лэди Фон послала за Люси и обе долго сидели вместе вдвоем, заперевшись. Лорд Фон был очень сердит и до сих пор не соглашался оставить без внимания эту обиду.
   -- Я обязан сказать вам, объявила лэди Фон очень выразительно:-- что ничто не может оправдать вас в том, что вы обвинили лорда Фона в неправде. Разумеется, мне жаль, что о мистере Грейстоке упомянули в вашем присутствии, но так-как о нем было упомянуто, то вам следовало терпеливо перенести сказанное.
   -- Я не могла перенести этого терпеливо, лэди Фон.
   -- Это всегда говорят злые люди, когда убьют кого-нибудь, а потом их повесят за это.
   -- Я уеду, лэди Фон...
   -- Это неблагодарно, душа моя. Вы знаете, что я этого не желаю; но если вы ведете себя дурно, то разумеется я должна вам об этом сказать.
   -- Я лучше уеду. Все здесь думают дурно о мистере Грейстоке, но я дурно о нем не думаю и никогда не буду думать. Зачем лорд Фон говорит о нем такие жестокия вещи?
   Ей предложили сойти вниз рано утром и извиниться пред лордом Фоном за свою грубость, но она не хотела в этот вечер согласиться на это. Что ни говорила лэди Фон, Люси думала, что оскорбление было сделано ей, а не его сиятельству.
   Таким образом они расстались не друзьями. Лэди Фон не поцеловала ее, когда ушла, а Люси с упорной гордостью решительно не хотела признаться в своей вине. Она только говорила, что ей лучше уехать, а когда лэди Фон безпрестанно повторяла, что такой человек, как лорд Фон, не может перенести обвинения в неправде, Люси продолжала говорить, что в таком случае лорду Фону следовало остерегаться говорить неправду.
   Все это было ужасно и наделало большой тревоги и больших огорчений в замке Фон. Лидия пришла в комнату Люси вечером и обе девушки говорили об этом несколько часов.
   Утром Люси встала очень рано и увидала лорда Фона, прогуливающегося в саду. Ей сказали, что вероятно его можно будет найти в саду, если она хочет извиниться пред ним.
   Люси очень много думала об этом -- не только в отношении своего жениха, но и собственного своего поведения. Одна из старших дочерей лэди Фон сказала ей, что никакая образованная девушка не имеет права говорить джентльмэну, что он сказал неправду, и Люси не могла определить наверно, справедлив ли этот приговор. Притом она не могла не помнить, что этот джентльмэн был лорд Фон, а она гувернантка лэди Фон. Но мистер Грейсток был ее жених и главная ее обязанность относилась к нему. Потом, сознаваясь, что она виновна в том, что обвинила лорда Фона в неправде, она не могла не спросить себя, что не более ли виноват лорд Фон, сказав при ней, что мистер Грейсток не джентльмэн. Его вина вызвала ее вину. Люси сама не знала, должна ли она извиниться пред лордом Фоном, или нет, но была уверена, что лорд Фон обязан извиниться пред нею.
   Она прямо подошла к лорду Фону и встретилась с ним под деревьями. Он еще был мрачен и торжествен, и очевидно не прощал своей обиды, но поклонился ей и остановился, когда она подходила к нему.
   -- Милорд, сказала она: -- я очень жалею о том, что случилось вчера.
   -- И я также -- очень жалею, мисс Морис.
   -- Мне кажется, вам известно, что я помолвлена с мистером Грейстоком?
   -- Я не могу допустить, чтоб это имело какое-нибудь отношение...,
   -- Когда вы подумаете, что он должен быть для меня дороже всех на свете, вы сознаетесь, что я не могла слышать молча дурные отзывы о нем.
   Лицо его сделалось мрачнее прежнего и он не отвечал. Ему хотелось, чтоб девочка, любившая его врага, униженно просила у него прощения. Если она сделает это, он удостоит простить ее, но он был так ничтожен по природе, что не мог согласиться простить на других условиях.
   -- Разумеется, продолжала Люси: -- я обязана обращаться с вами с особенным уважением в доме лэди Фон.
   Она замолчала и почти с умоляющим видом взглянула на него.
   -- Но вы обращаетесь со мною с особенным неуважением, сказал лорд Фон.
   -- А вы как обращаетесь со мною, лорд Фон?
   -- Мисс Морис, мне должно быть дозволено, когда я рассуждаю с моею матерью, выражать мое мнение такими словами, по какие наиболее покажутся мне удобными. Поведение со мною мистера Грейстока было... было... совершенно не джентльмэновское.
   -- Мистер Грейсток джентльмэн.
   -- Поведение его было обидное и самое... самое не джентльмэновское. Мистер Грейсток обесславил себя.
   -- Это неправда, сказала Люси.
   Лорд Фон вздрогнул, а потом пошел к дому самыми быстрыми шагами.
   

Глава XXVIII.
МИСТЕР ДОВ В СВОЕЙ КОНТОРЕ.

   Сцена между лордом Фоном и Грейстоком происходила в конторе Кэмпердауна в присутствии Джона Юстэса. Поверенный вытерпел много неприятностей до приезда первых двух господ от постоянных повторений Юстэса, что он не хочет больше иметь никаких хлопот с бриллиантами.
   Напрасно Кэмпердаун указывал ему, что, как душеприкащик и опекун, он обязан защищать собственность своего племянника, Юстэс уверял, что хотя он сравнительно человек бедный, он скорее готов сам заплатить за ожерелье, чем подвергаться неприятности вести такую постоянную ссору.
   -- Любезный Джон, десять тысяч фунтов! говорил Кэмпердаун.-- Это состояние для младшего сына.
   -- Мальчику только два года и он успеет составить состояние для своих младших сыновей, если не промотает всего. А если промотает, то десять тысяч фунтов разницы не сделает.
   -- Но примите в соображение справедливость, Джон.
   -- Справедливость может быть куплена слишком дорого.
   -- Этакая гарпия! настаивал поверенный.
   Тут вошел лорд Фон, а за ним тотчас и Грейсток.
   -- Я немедленно скажу, начал Грейсток: -- что лэди Юстэс решилась поддерживать свои права на эту вещь и не хочет отдать бриллиантов до-тех-пор, пока суд не решит, что она ошибается. Позвольте, мистер Кэмпердаун. Я обязан пойти далее и выразить мое мнение, что она права.
   -- Я никак не могу понять, чтобы такое мнение могли выразить вы, сказал Кэмпердаун.
   -- Вы, кажется, переменили свое мнение? сказал Джон Юстэс.
   -- Нет, Юстэс. Мистер Кэмпердаун потрудится понять, что я выражаю здесь мое мнение как друг, а не как юрист. И вы должны понять, Юстэс, продолжал Грейсток: -- что я говорю теперь о правах моей кузины на эту вещь. Хотя ценность велика, я советовал ей отдать бриллианты на сохранение, пока это дело не будет решено. Это я ей советую и ни в чем своего мнения не переменял. Но она чувствует, что с ней поступили жестоко, и как женщина энергичная, не хочет отступить. Мистер Кэмпердаун просто остановил на улице ее экипаж.
   -- Она не отвечала ни на одно письмо, сказал поверенный.
   -- И я могу сказать прямо -- потому что обстоятельства известны всем, здесь присутствующим -- что лэди Юстэс приведена в сильное негодование обращением лорда Фона.
   -- Я только просил ее отдать бриллианты, пока вопрос будет решен, сказал лорд Фон.
   -- И подтвердили вашу просьбу угрозою, милорд. Моя кузина весьма естественно пришла в негодование, и позвольте вам сказать, милорд, что я вполне разделяю это чувство.
   -- Нет никакой надобности делать из этого ссору, сказал Юстэс.
   -- Ссора уже сделана, ответил Грейсток.-- Я должен сказать лорду Фону в присутствии вашем и мистера Кэмпердауна, что он не посмел бы обращаться с женщиной так дурно, если б не знал, что ее положение, как вдовы, избавляет его от законного наказания, а обычаи настоящего времени от наказания другого рода.
   -- Я обращался с ней со всевозможным уважением, сказал лорд Фон.
   -- Это пустые слова, сказал Фрэнк.-- Я утверждаю одно, а вы другое. Свет рассудит нас. Какое право имеете вы решать, принадлежит ли лэди Юстэс эта или другая вещь, или нет?
   -- Когда об этом говорили, я был принужден составить себе мнение, сказал лорд Фон, все обдумывая, какими словами отвечать на обиду, сделанную ему Грейстоком, не оскорбляя достоинства товарища министра.
   -- Ваше поведение, сэр,было совершенно не извинительно.
   Тут Фрэнк обратился к поверенному.
   -- Мне сказали, что вы желаете знать, где теперь находится бриллиантовое ожерелье. Оно находится в доме лэди Юстэс в Шотландии -- в замке Портрэ.
   Тут он пожал руку Джону Юстэсу, поклонился Кэмпердауну и успел выйти из комнаты, прежде чем лорд Фон собрался с мыслями, чтобы определенными словами выразить свой гнев.
   -- По доброй воле никогда не заговорю я больше с этим человеком, сказал лорд Фон.
   Но так как было невероятно, чтобы Грейсток пожелал разговаривать с лордом Фоном, то эта угроза не содержала в себе большой строгости.
   Кэмпердаун жалел и досадовал. Ему казалось, что гарпия, как он называл Лиззи, действительно одолеет его -- по крайней мере так надолго, что все торжество успеха будет на ее стороне. Он знал, что она уже в долгах, и предполагал, что она расточительнее, чем была на самом деле. Разумеется, бриллианты будут проданы за полцены и гарпия восторжествует. Какую пользу сделает ему или Юстэсам решение суда в его пользу, когда бриллианты будут разломаны и разбросаны на все четыре стороны?
   Десять тысяч фунтов! Кэмпердауну казалось ужасно, что в стране, хвастающейся своими законами и исполнением своих законов, такая лгунья, как эта вдова, будет иметь возможность захватить своими грязными, алчными пальцами такую вещь, и чтобы не было никаких способов наказать ее. Что лэди Юстэс украла бриллианты, как вор крадет карманные часы, это был факт, не имевший ни малейшей тени сомнения для Кэмпердауна.
   Кэмпердаун очень старался -- постоянно оскорбляя сэр Флориана -- спасти Портрэ от предстоявшего ему унижения, по старался напрасно. Портрэ принадлежал гарпии на всю жизнь, и сверх того он сам был принужден содействовать к уплате гарпии большой суммы юстэсовских денег тотчас после того, как она овдовела. Потом возникло дело о бриллиантах -- дело о десяти тысячах фунтах!-- как Кэмпердаун восклицал, поднимая глаза к потолку. А теперь пожалуй она его одолеет даже в этом, хотя не было ни малейшего сомнения относительно ее лжи и бесчестной кражи. Ему так не везло в этом деле! У Джона Юстэса не было ни энергии, ни надлежащих чувств относительно обязанности к его собственной фамилии. Лорд Фон был слаб и почти испортил это дело своим содействием. Грейсток, который был бы сильною опорой, пошел против него и теперь готов утверждать, что гарпия права. Кэмпердаун знал, что гарпия неправа, и не хотел бросать этого дела; но затруднения были большие, а неприятности, которым он подвергался, чрезмерные. Его жена и дочери были в Долише, а он еще в городе в сентябре, просто потому что гарпия владела бриллиантами.
   Кэмпердаун был шестидесятилетний, красивый, седой, здоровый, несколько румяный мужчина. На лице его и во всей наружности виднелись признаки успеха и та самонадеянность, которую успех производит всегда. Но знавшим его короче было известно, что он плохо переносил неприятности. Во всяких таких неприятностях, по какие возникли по поводу этого ожерелья, на лице его являлось выражение слабости, обнаруживавшее недостаток внутренней силы. Сколько видишь лиц, которые в обыкновенных обстоятельствах спокойны, самоуверены, самодовольны и даже слепы, а в затруднительных обстоятельствах становятся малодушными, слабыми и незначительными! Есть лица, которые в обыкновенном виде как-будто дышат благоденствием, но при потере двенадцати очков в висте принимают выражение присущее прибитой собаке. Физиономия Кэмпердауна, когда лорд Фон и Юстэс ушли, приняла это жалкое выражение. Он уже держал себя не как человек, собирающийся прибить собаку, а как собака, опасающаяся быть прибитою.
   Лучше Кэмпердауна не было в Лондоне ходатая по делам. Сказать просто, что он был честен и усерден, значило бы дать весьма поверхностное понятие о его достоинствах. Интересы его клиентов были для него так же дороги, как его собственные, а законные права тех имений, которые находились в его ведении, были для него так же дороги, как его собственные плоть и кровь.
   Но его нельзя было назвать ученым юристом. Может быть, в той отрасли юридической профессии, в которой он трудился, опытность значит более учености. Даже подлежит сомнению, не то ли же самое можно сказать о каждой отрасли, каждой профессии.
   Но Кэмпердауну, может быть, было бы не худо, если б он в молодости читал побольше о передаточной движимости. Теперь он был слишком стар для подобных занятий и мог только полагаться на чтение других. Конечно, чтением других людей он всегда мог воспользоваться, а клиенты его были люди богатые, которые охотно заплатят за мнение. Получать мнение от Дова или от какого-нибудь другого ученого джентльмэна, было ежедневной практикой его жизни, и когда он получал -- что случалось с ним часто -- успокоительные для него маленькие отрывочки юридических сведений и тонкия определения собственности, он радовался, что всегда может иметь под рукою какого-нибудь Дова, который говорит ему, насколько он имеет права защищать интересы его клиентов.
   Но теперь эти сведения не принесли ему успокоения. Дов употребил много трудов и достиг только того, что сделал вред его клиенту.
   "Ожерелье не может быть наследственным! говорил себе Кэмпердаун, перечитывая по пальцам примеров шесть, которые были ему известны или о которых он слышал, когда глава фамилии распорядился порядком наследования фамильных бриллиантов.
   Потом он опять прочел мнение Дова и снял какое-то юридическое сочинение с полки, с целью проверить верность сведений адвоката. Кружка или сковорода могут быть наследственной вещью, а ожерелье не может! Кэмпердаун никак не мог поверить, чтоб на это был закон. Потом вдовья часть! До сих пор, хотя ему часто приходилось устраивать дела вдов, он никогда еще не слыхал, чтоб вдова требовала себе часть из движимого имения кроме той, которая укреплена за нею по брачному контракту. Но те вдовы, с которыми ему приходилось иметь дело, были женщины благородные, довольствовавшияся тем состоянием, которое укрепило за ними щедрое благоразумие их друзей и мужей -- а не такие алчные, кровожадные гарпии, как лэди Юстэс. Кэмпердауна приводило в ужас, что один из его клиентов попал в такую яму. Mors omnibus est communis. {Смерть присуща всем.} Как можно мужу оставлять после своей смерти такую вдову!
   -- Джон! сказал он, отворяя дверь.
   Джон был его сын и товарищ, и Джон пришел к нему, позванный клэрком из другой комнаты.
   -- Запри дверь. Какая была здесь у меня сцена! Лорд Фон и мистер Грейсток чуть не подрались за эту противную женщину.
   -- Верхней палате плохо пришлось по обыкновению, сказал младший стряпчий.
   -- А Джон Юстэс вовсе не заботится об этом, как-будто ему и дела никакого нет; -- говорит, что заплатит за бриллианты из своего собственного кармана, и это говорит человек, интересы которого в этом имении на могут сравниться с ее интересами!
   -- Он этого не сделает, сказал Кэмпердаун младший, который не знал Юстэсов.
   -- Он непременно это сделает, сказал отец, который Юстэсов знал.-- Они все готовы отдать, когда заберут это в голову. Подумай, что эта женщина будет владеть именьем Портрэ, может быть, еще шестьдесят лет -- неограниченно -- только потому, что она строила глазки сэр Флориану!
   -- Это уж решено и покончено, батюшка.
   -- А вот Дов говорит, что только одно коронное ожерелье может считаться наследственным.
   -- Что ни говорил бы он, вам надо верить ему наслово.
   -- Наверно я этого не знаю. Это не может быть. Я скажу тебе, что сделаю. Я повидаюсь с ним. Я не сомневаюсь, что мы можем подать прошение в суд и доказать, что это бриллианты фамильные и должны переходить по завещанию. Но она их продаст прежде чем мы успеем поместить их в надежное место.
   -- Может быть, она уже сделала это.
   -- Грейсток говорит, что они в Портрэ, и я этому верю. Они были на ней в Лондоне в июле -- за два дня до того, как она уехала из Лондона. Если б какой-нибудь ювелир был в замке, я слышал бы об этом. Она еще их не продала, но продаст.
   -- Она может сделать это и с наследственной вещью.
   -- Нет, Джон, не думаю. Мы могли бы действовать скорее и напугать ее.
   -- На вашем месте, батюшка, я бросил бы это дело и предоставил Джону Юстэсу заплатить за них, если он хочет. Мы все знаем, что никто не подумает заставить его это сделать. Это не наше дело.
   -- Десять тысяч фунтов! сказал Кэмпердаун старший, для которого ценность кражи почти облагораживала несколько низкую обязанность уличать вора.
   Кэмпердаун встал и медленно прошел чрез новый сквер, Линкольн-Инн, под низкой аркой, чрез вход в старый суд, где бывало заседал лорд Эльдон, к Старому скверу, на котором Дов выстроил свое юридическое гнездышко в первом этаже, возле старых ворот.
   Дов большую часть жизни проводил в своем мрачном ученом жилище. Заседания в судах кончились и его товарищи уехали из Лондона, набираясь сил на Альпах или упиваясь здоровьем в свежих деревнях, морским ветерком в Кенте или Суссексе, а может быть стреляли оленей в Шотландии или ловили рыбу в Коннемаре.
   Но Дов был человек железный и в подобных развлечениях надобности не имел. Отлучиться от своих юридических книг и от черного, заваленного сором, запачканного чернилами старого стола, на котором он всегда писал свое мнение, значило для него сделаться несчастным. Единственное движение, необходимое дли него, состояло в том, чтоб надеть парик и идти в суд, находившийся возле его конторы -- но даже и это было почти противно для него. Он предпочитал сидеть на своем старом кресле, перелистывать старые книги, отыскивая решения старых дел, и составлять мнения, которые он готов был поддерживать против всех в Линкольн-Инне. Он давно коротко знал Кэмпердауна, и хотя звание этих людей в их профессии было различно, они могли рассуждать об юридических вопросах, не думая об этой разнице. Один знал много, другой мало; один не только был учен, но обладал также большими дарованиями, между тем как другой был просто обыкновенным умным человеком; но у них было много общего, что делало их друзьями; они оба были честны, не продавали своих услуг бесчестным клиентам и в равной степени питали глубоко закорененное презрение к той части человеческого рода, которая думала, что имением можно управлять без вмешательства юристов. Внешний мир для них состоял из хорошеньких, смеющихся, несведующих детей, а юристы были родители, опекуны, пасторы и учители, которые должны защищать детей от несчастных случаев, свойственных их ребячеству.
   -- Да, сэр, он здесь, сказал клэрк: -- он собирается ехать, но не уедет. Он отпускает меня на неделю, но мне не хочется оставить его. Мистрис Дов и дети в Рамсгэте, и он здесь ночует. Он так давно не выходил, что когда вчера вздумал сходить в Темпль, мы не могли найти его шляпу.
   Тут клэрк отворил двери и ввел Кэмпердауна в комнату.
   Дов был моложе Кэмпердауна пятью, шестью годами и волосы его еще были черны. Волосы Кэмпердауна были скорее белы, чем седы, а все-таки Кэмпердаун казался моложе. Дов был долговязый, худощавый человек, сгорбленный в плечах, с глубокими, впалыми глазами и щеками, желтым цветом лица, с длинными, худощавыми руками. Каждое движение его тела и каждый тон голоса показывал, что старость приближается к нему -- между-тем как шаги были еще легки и речь жива. На Кэмпердауне был синий сюртук, цветной галстук и светлый жилет. Весь костюм Дова был черный, кроме манишки, и имел ту особенную черноту, которой достигает человек, когда утром наденет фрак с черным жилетом.
   -- Я боюсь, что вы немногое извлекли из того, что я послал вам, на счет наследственных вещей, сказал Дов, угадав цель посещения Кэмпердауна.
   -- Гораздо более, чем мне было нужно, могу вас уверить, мистер Дов.
   -- Есть много ошибочных мнений на счет наследственных вещей.-- Очень много, должен я сказать. Господи помилуй! когда знаешь, как часто это слово встречается в фамильных документах, с изумлением услышишь, что ничего подобного нет.
   -- Кажется, я этого не говорил. Я даже старался указать, что закон признает наследственную движимость.
   -- Но не бриллианты, сказал поверенный.
   -- Я сомневаюсь, зашел ли я так далеко.
   -- Только коронные бриллианты.
   -- Не думаю, чтоб я исключил все другие бриллианты. Бриллиянт в орденской звезде может составлять часть наследственной движимости, но не думаю, чтоб бриллиант сам по себе мог считаться наследственным.
   -- Если он может считаться наследственным в орденской звезде, почему он не может быть наследственным в ожерелье? доказывал Кэмпердаун почти с торжеством.
   -- Потому что орденская звезда, если не подменена обманом, весьма естественно останется в своем первобытном виде. Оправа ожерелья, по всей вероятности, изменяется из поколения в поколение. Первая, так же как и картина или драгоценная мебель...
   -- Или кружка и сковорода, саркастически перебил Кэмпердаун.
   -- И кружки, и сковороды могут быть драгоценны, возразил Дов: -- такие вещи можно проследить и считать наследственными, не подвергая слишком большим затруднениям их хранителей. Закон вообще очень мудр и осторожен, мистер Кэмпердаун -- гораздо благоразумнее и осторожнее чем те, которые стараются исправить его.
   -- Я совершенно согласен с вами в этом, мистер Дов.
   -- Как вы думаете, окажет ли закон услугу, если станет поддерживать своей властью особое сохранение в особых руках вещей, употребляющихся только для тщеславия и украшения? Такая ли это собственность, чтоб владелец мог иметь более продолжительное и более самовластное право распоряжаться ею, чем дается ему даже относительно земли? Землю, по крайней мере, можно проследить. Это вещь недвижимая и известная. Жемчужную нить не только можно изменить, но она постоянно изменяется и ее не легко проследить.
   -- Собственность такой громадной ценности, по крайней мере, должна быть защищена законом, с негодованием сказал Кэмпердаун.
   -- Всякая собственность защищена, мистер Кэмпердаун, хотя мы знаем очень хорошо, что такая защита не может быть совершенной. Но система наследственной движимости, если только такая система существует, была придумана не для того, о чем мы с вами говорим, когда говорим о защите собственности.
   -- Я сказал бы, что эта система именно для этого и была придумана.
   -- Я не думаю. Она была придумана с более живописной идеей -- поддержать рыцарские воспоминания. Движимость сделалась наследственной не для того, чтобы обеспечить богатство будущим владельцам -- какова бы ни была ценность вещи, укрепленной таким образом -- но для того, чтоб внук, или правнук, или потомок могли наслаждаться удовольствием говорить: "Мой дед, или прадед, или предок сидел на этом стуле, смотрел так, как он теперь представлен на этой картине, или носил на груди то самое украшение, которое вы теперь видите лежащим под стеклом." Коронные бриллианты считаются наследственными в таком же отношении, как представляющие не собственность государя, а почетное достоинство короны. Закон, который вообще вмешивается в нашу собственность, жизнь, свободу, в этом отношении любезно склонился пред духом рыцарства и оказал помощь романизму;-- но конечно он сделал это не для того, чтобы дать возможность несогласным между собою наследникам богатого человека решить простой, грязный денежный вопрос, который при обычном благоразумии богатый человек должен бы сам решить при жизни.
   Дов говорил решительно и хорошо, и Кэмпердаун не решался прерывать его, пока он говорил. Дов сидел откинувшись на спинку своего кресла, но наклонив шею и голову вперед, медленно потирая свои длинные, худощавые руки и пристально устремив на лицо своего собеседника свои глубокие, блестящие глаза.
   Кэмпердаун не редко слышал и прежде, как он говорил таким образом, и привык к его способу распутывать тайны и доискиваться причин закона с энергией, почти придававпией поэзию предмету обсуждения. Когда Дов принимался за это, Кэмпердаун не совсем понимал слова, но слушал их с несомненным благоговением. Он отчасти понимал их, сознавая, что некоторая доля поэтического духа вливается и в его собственное сердце. Он думал впоследствии об этих речах и имел высокия, но несколько туманные понятия о красоте и величии закона. Речи Дова приносили пользу Кэмпердауну и предохраняли его от самой худшей из всех болезней -- низкого понятия о человечестве.
   -- Стало быть, вы думаете, что нам лучше не требовать их как наследственную вещь? спросил он.
   -- Думаю.
   -- А думаете, что она может требовать их -- как вдовью часть?
   -- Этот вопрос не был предложен мне -- хотя я позволил себе увлечься им. Если б не моя короткость с вами, я не отважился бы зайти так далеко.
   -- Мне не нужно говорить вам, как много мы вам обязаны. Но мы представим вам два, три других дела.
   -- Я думаю, что суд не отдаст этих бриллиантов ей как вдовью часть, на том основании, что ценность их слишком велика сравнительно с ее доходом и званием: но если отдаст, то оградит их от отчуждения.
   -- Она их продаст -- потихоньку.
   -- Тогда она сделается виновною в краже -- на это она едва ли решится, даже если ее не удержит честность, то оттого, что ценность их непременно поведет к открытию продажи. То же самое опасение не допустит их купить.
   -- Она говорит, что они были подарены ей совсем.
   -- Мне хотелось бы знать подробности.
   -- Да,-- разумеется.
   -- Но я думаю, что по справедливости утверждение получившего такой подарок, не подкрепляемое ни доказательствами, ни документами, не будет принято во внимание. Муж оставил завещание и правильный брачный контракт. Мне кажется, что принадлежности этих бриллиантов брачный контракт не касается.
   -- О, нет!-- там ни слова не сказано о них.
   -- Когда так, я думаю, что право на владение этими бриллиантами, как вдовьей частью, должно быть подчинено завещанию.
   Кэмпердаун пустился в рассуждения о затруднении на счет движимого имения в Шотландии и Англии, когда Дов остановил его, объявив, что он не может отважиться рассуждать о делах, обстоятельства которых ему неизвестны.
   -- Разумеется,-- разумеется, сказал Кэмпердаун.-- Мы приготовим изложение этих дел. Я стал бы извиняться, что пришел к вам за этим, да ведь я так много узнаю из нескольких слов.
   -- Я всегда рад видеть вас, мистер Кэмпердаун, сказал Дов, кланяясь.
   

Глава XXIX.
МНЕ ЛУЧШЕ УЕХАТЬ.

   Когда лорд Фон вздрогнул и пошел к дому утром в воскресенье перед завтраком, Люси Морис была очень огорчена. Она во второй раз обвинила лорда Фона в неправде. Она не совсем понимала обычаи света, но знала, что джентльмэн никогда не может быть обвинен в неправде. Может быть, джентльмэн, да и другие люди оказываются виновны в этом проступке чаще, чем во всяком другом; но по обычаям общества джентльмэн не может сделать этого проступка. Все это Люси несколько понимала. Она знала, что слово "ложь" просто ужасно.
   Она и девицы Фон очень часто сознавались, что Лиззи Юстэс лгунья,-- но сказать лэди Юстэс, что каждое ее слово ложь, было бы преступлением хуже чем самая ложь.
   Обвинить лорда Фона таким выражением, значило бы унизить себя навсегда. Но была ли разница между ложью и неправдой? Она чувствовала, что одна была умышленна, а другая нет; но она чувствовала также, что менее оскорбительное слово значило ложь, но что свет принужден был употреблять его оттого что не осмеливался говорить о лжи, и слово, имевшее такое значение в обыкновенном разговоре, она два раза применила к лорду Фону. А между тем как ей хорошо было известно, лорд Фон лжи не говорил! Он сам верил в каждое слово, сказанное им против Фрэнка Грейстока. Люси все еще думала, что он сам был виноват в неблагородной жестокости, говоря таким образом об ее же них в ее присутствии, но все-таки ей не следовало обвинять его во лжи.
   "Это все-таки неправда, сказала она, все еще стоя на дорожке и смотря на быстрое исчезновение лорда Фона и стараясь придумать, что ей теперь лучше делать.
   Разумеется, лорд Фон, как взрослый ребенок, тотчас отправился рассказать матери, что эта негодная гувернантка сказала ему.
   В передней Люси встретила свою приятельницу Лидию.
   -- О, Люси! что такое случилось с Фредериком? спросила она.
   -- Лорд Фон очень рассердился.
   -- На вас?
   -- Да,-- на меня. Он так рассердился, что, мне кажется, не сядет завтракать со мною. Поэтому я вниз не приду. Вы скажете вашей мама? Если она хочет прислать за мною, разумеется, я тотчас к ней пойду.
   -- Что вы сделали, Люси?
   -- Я опять сказала ему, что он сказал неправду.
   -- Зачем?
   -- Затем... О! как могу я сказать зачем? Зачем все делают не то, что следует? Это падение Адама, я полагаю.
   -- Вам не следует шутить над этим, Люси.
   -- Вы не можете себе представить, как я несчастна. Разумеется, лэди Фон велит мне уехать. Я нарочно пошла просить у него прощения в том, что сказала вчера, и именно опять сказала то же самое.
   -- Но зачем вы это сказали?
   -- И скажу опять, опять, опять, если он мне повторит, что мистер Грейсток не джентльмэн. Мне кажется, он не должен был это говорить. Разумеется, я очень виновата; я это знаю. Но мне кажется, что и он также виноват. Но я должна сознаться, а он нет. Я теперь пойду на верх и останусь в моей комнате, пока ваша мама пришлет за мною.
   -- Я велю Джэн принести вам завтракать.
   -- Я совсем не хочу завтракать, сказала Люси.
   Лорд Фон сказал матери, и лэди Фон пришла в чрезвычайное недоумение. Ее рассудок и чувства разделялись между преимуществом Люси, как девушки имеющей дозволенного жениха -- это преимущество конечно существовало, но было не очень велико -- и еще большим преимуществом, которым должен был пользоваться лорд Фон, как мужчина, пэр и товарищ министра -- и которое еще более принадлежало ему, как главе и единственному мужчине в фамилии Фон.
   Когда такой человек, побуждаемый сыновней обязанностью, удостоивает приезжать раз в неделю к матери, он имеет право говорить что хочет и никто не должен противоречить ему. Конечно, у Люси есть жених -- жених дозволенный, но может быть это обстоятельство может только уравновешивать ничтожность ее гувернантского звания. Лэди Фон разумеется принуждена взять сторону сына и побранить Люси.
   Люси следует побранить очень серьезно. Но было бы так приятно, если б Люси можно было уговорить выслушать ее брань и покончить с этим, а не ухудшать дела, напирая на свой отъезд!
   -- Неужели ты думаешь, что она пришла в сад с намерением сказать тебе грубость? спросила лэди Фон сына.
   -- Нет,-- я этого не думаю. Но характер у нее такой несговорчивый, и вы так избаловали ее здесь -- я говорю, разумеется, о девочках -- что она не умеет сдерживать себя.
   -- Она просто золото, Фредерик.
   Он пожал плечами и объявил, что больше ни слова об этом не скажет. Он, разумеется, может остаться в Лондоне, пока мистер Грейсток вздумает взять к себе свою жену.
   -- Ты терзаешь мне сердце этими словами! воскликнула несчастная мать.-- Разумеется, она оставит наш дом, если ты этого желаешь.
   -- Я не желаю ничего, сказал лорд Фон:-- но я не позволяю называть меня лжецом.
   Величественно удалился он по коридору и сел за завтрак, мрачный как громовая туча.
   Лэди Фон и Люси сидели друг против друга в церкви, но не говорили ни слова. Лэди Фон поехала в церковь в экипаже, а Люси пошла пешком, а так как Люси ушла в свою комнату тотчас по возвращении домой, то не было возможности сказать слово. После завтрака Амелия пришла к ней поговорить.
   -- Надо сделать что-нибудь, Люси, сказала Амелия.
   -- Я полагаю.
   -- Разумеется, мама должна видеть вас. Она не может дозволить этого. Мама очень огорчена и не съела за завтраком ни куска.
   Амелия просто хотела этим сказать, что ее мать не хотела взять во второй раз ветчины, как она это делала всегда.
   -- Разумеется, я пойду к ней, как только она пришлет за мною. О!-- я так огорчена!
   -- Я этому не удивляюсь, Люси. Мой брат также огорчен. Эти вещи огорчают всех. Свет называет это... дурным характером, Люси.
   -- Для чего сказал он мне, что мистер Грейсток не джентльмэн? Я ничего не говорила больше этого.
   -- Вы сказали больше, Люси.
   -- Когда он сказал, что мистер Грейсток не джентльмэн, я сказала, что это неправда. Зачем он это говорил? Он знает все очень хорошо. Все это знают. Разве вы находите, что он поступил благоразумно, браня его при мне, когда вы знаете, что он значит для меня? Я не могу этого переносить и не хочу. Я уеду завтра, если ваша мама этого желает.
   Но лэди Фон именно этого и не желала.
   -- Я думаю, Люси, что вам следовало бы изъявить глубокое огорчение о том, что случилось.
   -- Вашему брату?
   -- Да.
   -- Так он опять будет бранить мистера Грейстока и все пойдет хуже прежнего. Я попрошу у лорда Фона прощения, если он обещает не говорить, ни слова о мистере Грейстоке.
   -- Вы не можете ожидать, чтобы он согласился на это, Люси.
   -- Я сама так думаю. Я знаю, что я очень дурно себя держу, но меня надо оставить в покое. Я веду себя так дурно, что не могу остаться здесь. Вот в чем все дело.
   -- Я боюсь, что вы горды, Люси.
   -- Я сама так думаю. Если б не была так обязана всем вам и если б не любила всех вас так много, я гордилась бы своей гордостью -- для мистера Грейстока. Только меня убивает огорчение лэди Фон.
   Амелия оставила виновную, чувствуя, что никакой не сделала пользы, а лэди Фон не видала преступницы до вечера.
   Лорд Фон между тем бродил по берегу реки один-одинехонек, горюя о положении своих дел. Несчастен для него был тот день, в который он в первый раз увидал лэди Юстэс. С первой минуты своей помолвки с нею он сделался несчастным человеком. Ее обращение с ним, рассказы, слышанные им от мистрис Гитауэ и других, угрозы Кэмпердауна относительно бриллиантов, оскорбления Фрэнка Грейстока убеждали его, что он не может жениться на лэди Юстэс. А между тем у него не было приличного способа избавиться от своей помолвки. Он был человек совестливый и его мучила мысль поступить дурно с женщиной.
   Может быть, было бы трудно анализировать его мучения и решить, насколько мучения эти происходили от чувства, что он поступает дурно, и насколько от убеждения, что свет обвинит его в этом, но то и другое терзало его.
   Мучению его положили начало неотмщенные обиды Грейстока; -- а теперь ему казалось, что поведение этой девушки служит продолжением тому. Свет уже начинал обращаться с ним с тем недостатком уважения, которого он так опасался. Он знал, что он слишком слаб для борьбы против распространившегося мнения, что он поступает дурно.
   Есть люди, которые могут ходить по улице с спокойными лицами, заседать в парламенте, прилежно работать в своей конторе и преспокойно бывать в свете, если б даже все говорили о них дурно за-глаза. Такие люди могут перенести временную клевету и почти радоваться одиночеству, в которое она их поставит. Лорд Фон знал очень хорошо, что он не принадлежит к числу таких людей. Он приписал бы свою слабость, может быть, слишком тонкой чувствительности. Знавшие его сказали бы, что у него нет силы характера, а может быть мужества.
   Он помолвлен с этой вдовой и очень желает поступить как следует. Он сказал, что не женится на ней, если она не отдаст ожерелья, и очень желал сдержать слово. Он два раза был оскорблен и старался с достоинством перенесть эти оскорбления. Ничтожная обида бедной Люси терзала его наравне с другими более важными обидами. Для него была ужасна дерзость смиренного друга его матери. Он даже не был уверен, что его сестры не обращаются с ним с меньшим уважением. Он так желал поступить справедливо и исполнять свою обязанность в том звании, в котором Богу угодно было поставить его! Во многом он сомневался, но в двух вещах он был совершенно уверен -- в том, что Фрэнк Грейсток негодяй, а Люси Морис самая дерзкая девушка во всей Англии.
   -- Чего ты желаешь, Фредерик? сказала ему мать, когда он воротился.
   -- В каком отношении, матушка?
   -- В отношении Люси Морис. Я еще не видала ее. Я думала, что ее лучше оставить одну пока. Я полагаю, она придет обедать; она приходит всегда.
   -- Я не желаю мешать обеду этой девицы.
   -- Нет; -- но как же ты встретишься с нею? Если ты не станешь говорить с нею, это будет очень неприятно. Это будет неприятно для всех нас, но я главное думаю о тебе.
   -- Я не желаю, чтобы кто-нибудь был потревожен ради меня.
   Но если б молодая девушка сошла к обеду в немилости и если б никто с нею не говорил, это произвело бы успокоительное действие на лорда Фона, который почувствоваль бы, что всеобщее молчание и скука были жертвою, принесенною в его честь.
   -- Я могу, разумеется, настоять, чтобы она извинилась, но если она не захочет, что я буду делать тогда?
   -- Пожалуйста, чтобы не было извинений, матушка.
   -- Что же мне делать, Фредерик?
   -- По мнению Люс Морис извиниться значит повторять оскорбления с большей грубостью. Не мне предписывать, что вы должны сделать. Если справедливо, что она помолвлена с этим человеком...
   -- Конечно, справедливо.
   -- Тогда это ставит ее в положение совершенно независимое от вас, и я понимаю, что ее присутствие здесь при подобных обстоятельствах должно быть очень неприятно для нас всех. Нет никакого сомнения, что она чувствует эту независимость.
   -- Право, Фредерик, ты ее не знаешь.
   -- И не желаю узнать короче. Вы не можете предполагать, чтобы я желал короче познакомиться с девушкой, два раза назвавшей меня лжецом в вашем доме. Такое поведение очень странно, и так как наказания не может быть, то виновную следует избегать. Только таким образом подобные вины можно наказывать. Я буду доволен, если вы дадите ей понять, что она не должна говорить со мною.
   Бедная лэди Фон начала думать, что Люси справедливо говорила, что поправить все эти неприятности может только ее отъезд. Но куда отправится она? У ней дома своего не было, она могла только зарабатывать себе хлеб должностью гувернантки, а в ее настоящем положении не могло быть и речи о том, чтоб она искала другого места.
   Лэди Фон также чувствовала, что она дала слово Грейстоку, что до будущего года Люси останется в замке Фон. Конечно, Грейсток был теперь врагом ее семейства, по Люси не была врагом и не могло быть и речи о том, чтобы с нею обращаться враждебно. Ее можно побранить, на неё можно хмуриться, на время обречь на изгнание -- так чтобы все дружеския сношения с нею ограничивались занятиями в классной и конференциями в спальной. Но ссориться с нею -- сделать врага из девушки, которую все они любили, которая была "просто золото", как выражалась лэди Фон, которая сделалась так дорога старушке, что лишение ее их семейной привязанности походило бы на отсечение члена -- это было просто невозможно.
   -- Я полагаю, мне лучше повидаться с нею, сказала лэди Фон:-- у меня такая сильная головная боль.
   -- Вам не надо видеться с нею ради меня, сказал лорд Фон.
   Однако это было неизбежно и лэди Фон медленными шагами отправилась к Люси в классную.
   -- Люси, сказала она, садясь:-- чем все это кончится?
   Люси подошла к ней и стала на колена у ее ног.
   -- Если б вы знали, как я огорчена оттого, что рассердила вас!
   -- Я сама огорчена, душа моя, потому что запальчивость заставила вас сделать неприличный поступок.
   -- Я это знаю.
   -- Так зачем же вам не обуздать вашего характера?
   -- Если б кто-нибудь стал обвинять при вас лэди Фон, лорда Фона или Августу, разве вы не рассердились бы? Могли ли бы вы выдержать это?
   Лэди Фон была недальновидна; она была не умна и даже всегда неразумна, но чрезвычайно честна. Она знала, что накинулась бы на всякого, кто в ее присутствии сказал бы такие колкия вещи о ее детях, как лорд Фон сказал о Грейстоке при Люси; -- она знала также, что Люси имела право любить Грейстока так же нежно, как она любила своих сыновей и дочерей. Лорд Фон в замке Фон не мог поступить дурно. Этого мнения она была принуждена крепко держаться. А между-тем с Люси поступали очень жестоко. Лэди Фон приискивала убедительный довод.
   -- Душа моя, сказала она:-- ваша молодость должна составлять разницу.
   -- Разумеется.
   -- И хотя для меня и для девушек вы так дороги, как только может быть дорог друг, и можете говорить, что хотите... Действительно, мы здесь и молодые, и старые живем таким образом, что все можем говорить, что хотим. Но вам надо знать, что лорд Фон совсем другое дело.
   -- Должен ли он был говорить при мне, что мистер Грейсток не джентльмэн?
   -- Мы, разумеется, очень жалеем, что вышла ссора. Это все виновата эта отвратительная, фальшивая женщина.
   -- Это так, лэди Фон. Я думала об этом целый день и совершенно убеждена, что мне лучше не оставаться здесь, пока вы и ваши дочери дурно думаете о мистере Грейстоке. Не для одного лорда Фона, а для всего. Я все желаю сказать что-нибудь хорошее о мистере Грейстоке, а вы все дурно думаете о нем. Вы были для меня -- о, самым лучшим другом на свете! Почему вы обращались со мною так великодушно, я не понимаю.
   -- Потому что мы любили вас.
   -- Но когда девушка обещала выйти замуж за любимого человека, он должен быть ее лучшим другом. Не правда ли, лэди Фон?
   Старуха наклонилась и поцеловала девушку, у которой был любимый человек.
   -- Не неблагодарность к вам заставляет меня так думать о нем, не так ли?
   -- Конечно, душа моя.
   -- Так мне лучше уехать.
   -- Но куда же вы уедете, Люси?
   -- Я посоветуюсь с мистером Грейстоком.
   -- Что может он сделать, Люси? Это только наделает ему хлопот. Он не может найти для вас дома.
   -- Может быть, меня возьмет семейство декана, медленно сказала Люси.
   Она очевидно много думала обо всем этом.
   -- Лэди Фон, я не буду сходить вниз, пока здесь лорд Фон, а когда он приедет -- если только он приедет, пока я здесь -- он не будет иметь неудовольствия встречаться со мною. Он может быть в этом уверен. Можете сказать ему, что я не защищаюсь, только всегда буду думать, что ему не следоало говорить при мне, что мистер Грейсток не джентльмэн.
   Когда лэди Фон оставила Люси, дело было решено в том отношении, что Люси не просили сойти к обеду и не запретили ей искать другого дома.
   

Глава XXX.
НЕПРИЯТНОСТИ ГРЕЙСТОКА.

   Фрэнк Грейсток остался воскресенье в Лондоне, а в Бобсборо поехал в понедельник. Его отец, мать, сестра, все знали об его помолвке с Люси и слышали также, что лэди Юстэс сделается лэди Фон. Об ожерелье они слышали до сих-пор очень мало, а о ссоре между помолвленными не слыхали ничего. В доме декана сожалели об этих браках.
   Мистрис Грейсток, мать Фрэнка, была прекраснейшая женщина, как мы имеем привычку говорить о многих женщинах. Она была бескорыстна, сострадательна, нежна, то есть женщина в полном смысле слова. Но она думала, что ее сын Фрэнк с своими преимуществами -- красотою, умом, популярностью, местом в парламенте -- мог скорее жениться на богатой наследнице, чем на девочке без копейки за душой. Сама она, урожденная Джэксон, могла довольствоваться очень малым, но Грейстокам всем нужны были деньги. Для них в шилинге никогда не бывало более девяти пенсов, еще даже менее. Они принадлежали к такому роду, который не мог довольствоваться умеренным доходом. Даже милый декан, который действительно был совестлив относительно денег и почти не выезжал из Бобсборо, не мог обойтись без долгов, не смотря на все усилия его жены. Адмирал, старший брат декана, был известен своей несостоятельностью, а Фрэнк быть вылитый Грейсток. Он именно был такой человек, которому необходима богатая жена.
   А его хорошенькая кузина, вдова, которая была предана ему и вышла бы за него по одному его слову, имела несколько тысяч годового дохода! Разумеется, Лиззи была не такова, как бы ей следовало быть;-- но кто же всегда держит себя как следует? В одном отношении, по-крайней мере, ее поведение было всегда прилично. Не было никаких слухов о том, чтоб у нее были любовники или чтоб она была кокетка. Она была очень молода и Фрэнк мог сформировать ее как хотел.
   Разумеется, сожалели много. Бедная милая Люси Морис была просто золото. Мистрис Грейсток готова была согласиться с этим. Она была нехороша собой; -- так по крайней мере говорила мистрис Грейсток. Она никак не хотела согласиться, чтоб Люси была хороша собой. По ее понятиям Люси была существом довольно ничтожным Она просто была гувернантка. Мистрис Грейсток объявляла дочери, что никто на свете не имеет большего уважения к гувернанткам, как она. Но гувернантка все-таки остается гувернанткой;-- и для человека в положении Фрэнка такой брак будет просто самоубийством.
   -- Вам не надо говорить этого, мама; теперь это уже решено, сказала Элеонора.
   -- Но, душа моя, иногда решаются такие вещи, которых не следует решать; ты знаешь твоего брата.
   -- Фрэнк получает большой доход, мама.
   -- А знала ли ты какого-нибудь Грейстока, который не проживал бы более своего дохода?
   -- Я не проживаю, мама, а доход мой очень мал.
   -- Ты Джэксон Фрэнк -- Грейсток с ног до головы. Если он женится на Люси Морис, он должен отказаться от парламента. Вот и все.
   Сам декан держал себя сдержанно и не показывал наклонности мешать браку сына, но чувствовал то же, что и жена. Он ни за что на свете не намекнул бы сыну, что хорошо было бы жениться на деньгах, но думал, что его сыну было бы хорошо пойти туда, где деньги есть. Он знал, что Фрэнк тратил гинеи скорее, чем их получал. Всю жизнь декан видел, что выходит из такой расточительности. Фрэнк вступил в свет и имел удачу, но удача эта продолжаться не могла, если он не женится на богатой.
   Разумеется, очень сожалели, когда пришло известие о гибельной помолвке с Люси Морис.
   -- Они должны ждать десять лет по крайней мере, сказала мистрис Грейсток.
   -- Я думал одно время, что он женится на своей кузине, сказал декан.
   -- Разумеется; -- все так думали, ответила декантша.
   Фрэнк приехал. Он хотел остаться несколько недель -- может быть, месяц -- и для него делались большие приготовления; но тотчас по приезде он объявил о необходимости вернуться в Шотландию чрез десять дней.
   -- Вы, разумеется, слышали о Лиззи? сказал он.
   Они слышали, что Лиззи сделается лэди Фон, больше не слыхали ничего.
   -- Вы знаете об этом ожерелье? спросил Фрэнк.
   Кое-какие слухи об ожерелье проникли даже в спокойное Бобсборо. Там знали, что вдова и душеприкащики покойного сэр Флориана спорили о каких-то бриллиантах.
   -- Лорд Фон держит себя в этом деле самым гнусным образом, продолжал Фрэнк: -- и в конце концов свадьбы не будет.
   -- Свадьбы не будет! воскликнула мистрис Грейсток.
   -- Кто же прав в деле о бриллиантах? спросил декан.
   -- А!-- Потрудятся юристы прежде чем это решат. Бриллианты очень ценны; -- мне сказали, что они стоят около десяти тысяч фунтов; но большая часть этой суммы перейдет к моим приятелям адвокатам. Жаль, что мне самому не удастся поживиться.
   -- Почему же тебе не удастся? спросила мать с нежным сожалением -- думая об этом деле не так, как думал ее сын, но чувствуя, что когда он так близок к богатству, то не следовало позволять ему ускользнуть из его рук.
   -- Сколько я понимаю, продолжал Фрэнк: -- она имеет полное право на эти бриллианты. Я полагаю, что на нее будет подано прошение в суд, а это вовсе не по моей части. Она говорит, что муж подарил их ей -- прямо сам надел их ей на шею и сказал, что они принадлежат ей. А наследственной вещью, как оказывается, эти бриллианты быть не могут. Я этого не знал, но кажется, что нельзя сделать бриллианты наследственной вещью. Меня удивляет то, что Фон вооружился против ожерелья. Он просто сказал, ей, что не женится на ней, если она не отдаст этих бриллиантов.
   -- А она что говорит?
   -- Сердится и бесится -- как сделала бы всякая другая женщина на ее месте. Я не нахожу, чтоб она поступала дурно. Она хочет только довести его до повиновения, а потом отказать. Я нахожу, что это справедливо. Ничто на свете теперь не заставит ее выйти за него.
   -- Любила ли она его когда-нибудь?
   -- Не думаю. Она находила свое положение хлопотливым и думала, что ей лучше выйти замуж. Потом он лорд, а это всегда значит что-нибудь.
   -- Я жалею, что у тебя столько хлопот, сказала мистрис Грейсток.
   Но в сущности мать не сожалела. Она не говорила себе, что сын ее сделает хорошо, если изменит Люси Морис для того, чтоб жениться на своей богатой кузине, но чувствовала, что ему было бы выгодно распоряжаться большим доходом лэди Юстэс. "Не женись на деньгах, но ступай туда, где деньги есть." В обыкновенном разговоре мистрис Грейсток осуждала бы корыстолюбивый брак и строго отнеслась бы к мужчине, изменившему невесте. Но очень трудно применять общие правила к своим поступкам в своей собственной семье; -- притом Грейстоки были такие странные люди!
   Когда сын сказал ей, что очень скоро должен ехать в Шотландию, она примирилась с его отъездом. Если б он оставлял Бобсборо для того, чтоб уехать к Люси в Ричмонд, мать его очень огорчилась бы.
   Дни проходили и ничего не говорили о бедной Люси. Мистрис Грейсток решилась молчать. Люси поступила дурно, позволив полюбить себя человеку, которому следовало бы полюбить богатую невесту, и мистрис Грейсток решилась выказать свои чувства молчанием.
   Декан не имел никакого определенного намерения, но думал, что лучше не упоминать о женитьб сына. Сам Фрэнк был этим огорчен; с утра до вечера, изо дня в день, он не говорил об этом ни слова. Он знал, что так не должно быть, что такое молчание вероломство для Люси, но молчал. Что он хотел сказать, когда, оставляя Лиззи Юстэс на скалах Портрэ -- в последнюю минуту -- он уверил ее, что останется ей верен? А что хотела сказать Лиззи? Он был более уверен в значении слов Лиззи, чем своих.
   -- Как тяжело жить на свете! говорил он сам себе в то время, когда думал о своих затруднительных обстоятельствах.
   Но когда пробыл уже неделю в доме декана и когда его отъезд начинал уже озабочивать домашних, сестра наконец осмелилась заговорить о Люси.
   -- Я полагаю, что твоя свадьба еще не решена, Фрэнк.
   -- Еще не решена.
   -- И долго не будет решена?
   -- Не будет -- долго.
   Это он сказал тоном неприятным, даже сердитым. Он чувствовал, что сердиться за это было не хорошо, не только относительно сестры, но и Люси. Он как-будто показывал, что его женитьба неприятна для него.
   -- Дело в том, что ничего нельзя решить. Люси понимает это так же хорошо, как и я. Мое положение не позволяет мне жениться на девушке, неимеющей ничего. Может быть, даже очень жаль, что мужчина не умел приучить себя к мысли полюбить богатую девушку, но так как я не мог, то свадьбу надо отложить. Она должна остаться на своем месте по крайней мере год.
   -- Но ты намерен видеться с нею?
   -- Да; я право не знаю, как могу видеться с нею; я поссорился с лордом Фоном, а лорда Фона мать и сестры считают единственным Юпитером, пребывающим на земле.
   -- Я люблю их за это, сказала Элеонора.
   -- Только это мешает мне ехать в Ричмонд;-- а бедный Фон такой жалкий Юпитер!
   Вот все, что было сказано о Люси в Бобсборо, пока пришло письмо от Люси к жениху, сообщавшее об обстоятельствах ее ничтожного положения в Ричмонде. Она не рассказывала ему подробно всех обстоятельств. Она не повторила сильных выражений, употребленных лордом Фоном, и не объясняла, как рассердилась она сама.
   "Лорд Фон был здесь, писала она: "и столько было неприятностей! Он очень сердится на вас за лэди Юстэс, и разумеется лэди Фон берет его сторону. Мне не нужно говорить вам, чью сторону я беру. Вышла, как выражаются слуги, маленькая ссора. Не правда ли, как это ужасно? Лэди Фон была очень добра, но в результате выходит, что я не могу остаться здесь. Вы не должны предполагать, что меня выгоняют сейчас. Я останусь пока не придумаю чего-нибудь, и все ко мне добры. Но что мне делать? Я постараюсь найти другое место, если вы думаете, что так лучше, только мне кажется, я должна буду объяснить, сколько времени могу остаться. Лэди Фон знает, что я пишу к вам о том, что вы находите лучшим."
   Получив это письмо, Грейсток. пришел в сильное недоумение. Какая дурочка Люси, но какая милая дурочка! С какой стати обращать внимание на лорда Фона? Разумеется, лорд Фон отзывается о нем дурно и храбро станет кукарекать на своем собственном птичьем дворе; но было бы гораздо благоразумнее со стороны Люси перенести кукареканье и оставить без внимания слова такого слабого и ничтожного человека. Но зло было сделано и он должен устроить как-нибудь бедную Люси. Если бы он знал в чем дело, то есть, что Люси сама предложила уехать и что в настоящее время все дамы в замке Фон -- разумеется в отсутствие лорда Фона -- были принуждены простить Люси, если бы Люси захотела быть прощенной, и прятаться когда приедет лорд Фон -- если бы Фрэнк знал все это, он может быть посоветовал бы ей остаться в Ричмонде. Но он думал, что лэди Фон настаивала на отъезде Люси; и разумеется в таком случае Люси должна уеяать. Он показал письмо сестре и спросил ее совета.
   -- Какое несчастье! сказала Элеонора.
   -- Да; неправда ли?
   -- Желала бы я знать что она сказала лорду Фону.
   -- Она наверно выразилась очень ясно.
   -- Должно быть так, а то ей не велели бы уехать. Это так не похоже на то, что я всегда слышал о лэди Фон.
   -- Люси очень может быть упряма, если захочет, сказал ее жених.-- Что я могу сделать для нее? Не думаю, чтобы она могла получить другое приличное место.
   -- Если она должна быть твоей женой, я нахожу, что ей не следует поступать на другое место. Если это решено... сказала Элеонора и взглянула на брата.
   -- Ну, что ж тогда?
   -- Если ты непременно решился...
   -- Разумеется, решился.
   -- Так ей лучше приехать сюда. А поступить опять в гувернантки и говорить всем, что она чрез несколько месяцев будет твоей женой, об этом не может быть и речи. Не может быть речи также и о том, чтобы она поступила в дом, не сказав правды. Разумеется, она должна переехать сюда.
   Наконец решили, что Элеонора поговорит об этом с матерью.
   Когда все это было передано мистрис Грейсток, она смирилась больше прежнего. Люси должна переехать в дом декана, как невеста Фрэнка, и весь Бобсборо должен обращаться с нею как с его невестой. Это будет значить, что декан одобряет брак и что сама мистрис Грейсток одобряет его. Она знала хорошо, что не имеет власти отказывать в своем позволении. Фрэнк мог жениться на ком хотел. Когда Люси сделается его женою, разумеется, в доме декана должны принимать ее с распростертыми объятиями. Не было никакого сомнения в том, что Люси золото; беда в том, что настоящее золото, как оно ни гадко, только одно и было нужно Фрэнку. Матери казалось, что она приметила в своем сыне что-то указывавшее на возможность разорвать этот неблагоразумный брак, и если такая возможность существовала, то конечно Люси не следовало принимать в доме декана. Все-таки, если Фрэнк настоит на этом, она должна приехать.
   Но у мистрис Грейсток был план.
   -- О, мама! сказала Элеонора, когда этот план был предложен ей: -- неужели вы не находите, что это было бы жестоко?
   -- Жестоко, душа моя? Нет, конечно, не жестоко.
   -- Она так зла!
   -- Ты это думаешь потому, что лэди Юстэс это говорила. Я не знаю, чтобы она была зла. Я считала ее, напротив, очень доброй женщиной.
   -- Вы помните, мама, что адмирал говорил о ней?
   -- Адмирал, душа моя, пытался занимать у ней деньги -- он занимал у всех -- а когда она не дала ему, тогда он стал бранить ее. На бедного адмирала нельзя полагаться в таких вещах.
   -- Не думаю, чтобы Фрэнку это понравилось, сказала Элеонора.
   План был следующий. Лэди Линлитго, которая, чрез своего зятя, покойного адмирала Грейстока, была в родстве с семейством декана, объявила о своем желании взять новую компаньонку на полгода. С нею будут обращаться как с благородной девушкой, но жалованья она не получит. За нее будут платить дорожные издержки, от нее не будут требовать никаких обязанностей, она должна только слушать графиню и разговаривать с нею.
   -- Я нахожу, что ничего не может быть лучше для нее, сказала мистрис Грейсток.-- Это не то, что быть гувернанткой. Она не будет получать жалованья.
   -- Я не знаю лучше ли это, мама.
   -- Она будет, как бы в гостях у лэди Линлитго. Это-то и составляет разницу, душа моя.
   Элеонора была уверена, что ее брат не захочет об этом слышать -- но он выслушал и, после разных замечаний, одобрил. Люси не следует уговаривать, если это ей не нравится. С лэди Линлитго надо будет условиться, что Люси может оставить ее, когда хочет. Это должно быть приглашение, которое Люси может принять, если желает. Для Люси следует обеспечить положение почетной гостьи. Думали, что лучше не говорить лэди Линлитго о помолвке Люси, если она не спросит, -- или если Люси не захочет ей сказать. Надо принять всевозможные предосторожности, а потом Фрэнк должен одобрить.
   Он понимал, он так сказал, что Люси неудобно переехать сейчас в дом декана, потому что в таком случае она должна остаться там до самой свадьбы, как бы долго ни тянулось время.
   -- Может быть, пройдет года два, сказала мать.
   -- Вряд ли так долго, возразил сын.
   -- Я нахожу, что это было бы... не совсем приятно... для папа, сказала мать.
   Хорошо, что об этом рассуждали не при декане, потому что он сейчас опровергнул бы слова жены. Декан был так близорук и неблагоразумен, что пришел бы в восторг от мысли иметь Люси Морис гостьей в своем доме.
   Фрэнк согласился на довод матери -- и сам устыдился себя за это. Ни Элеонора, ни ее сестры не согласились, но по необходимости должны были уступить. Мистрис Грейсток тотчас написала к лэди Линлитго, а Фрэнк написал с той же почтой к Люси Морис.
   "Так как свадьба должна быть отложена на год, писал он: "мы все здесь думаем, что вам следует повременить приезжать к нам. Если вам не нравится план переехать к лэди Линлитго, скажите сейчас. Я не стану вас просить сделать что-нибудь неприятное".
   Ему очень трудно было написать это письмо. Он знал, что Люси следует тотчас пригласить в Бобсборо. Он знал также, на чем основывается несогласие его матери. Но могло пройти два года прежде, чем он будет иметь возможность жениться на Люси Морис -- а может быть и три. Прилично ли ей оставаться в доме декана на такое долгое и непреоделенное время? А если помолвка будет так продолжительна, хорошо ли всем разглашать об этом?-- а об этом узнают все, если Люси поселится в доме декана. Конечно, следует взять в соображение чувства его отца.
   Кроме того, он и Лиззи должны понять друг друга относительно взаимного обещания в верности, которым они разменялись.
   Между тем Фрэнк получил следующее письмо от Кэмпердауна:
   "62, Новый Сквер, Линкольн-Инн, 15 сентября 18--."

"Милостивый государь.

   "После того, что случилось в нашей конторе намедни, мы считаем за лучшее сообщить вам, что душеприкащик покойного сэр Флориана Юстэса поручил нам подать прошение в суд на вдову лэди Юстэс о возвращении ценных бриллиантов. Вы обяжете нас, сообщив об этом ее сиятельству, и может быть, сообщите нам имена поверенных ее сиятельства.
   "Имеем честь быть, милостивый государь,
   "Вашими покорнейшими слугами

"КЭМПЕРДАУН И СЫН.

   "Ф. Грейстоку, эсквайру Ч. П.
   
   Чрез несколько дней после получения этого письма Фрэнк отправился в Шотландию.
   

Глава XXXI.
ВТОРОЙ ПРИЕЗД ФРЭНКА ГРЕЙСТОКА В ПОРТРЭ.

   На этот раз Фрэнк Грейсток отправился в Портрэ с намерением остановиться в замке на то короткое время, которое он останется в Шотландии. Он ехал туда по делу кузины -- не для охоты за тетеревами или других удовольствий, и намеревался остаться очень короткое время -- может быть, только одну ночь. Его кузина, сверх того, говорила, что у ней будут гости, и в таком случае в его поступке никакого неприличия не будет.
   А будут у ней гости, или не будут, какую разницу это может сделать? Гауран уже видел то, что можно было видеть, и сделал все зло, какое можно было сделать. Он мог, если хотел, распустить слухи в окрестностях и может быть, даже сообщить о том, что он видел, юстэсовской партии -- Джону Юстэсу, Кэмпердауну и лорду Фону. Это зло, если только это зло, следует принимать с решительным равнодушием. Фрэнк прямо отправился в замок и был принят спокойно, но очень любезно кузиной Лиззи.
   В Портрэ не было гостей, но очень известная женщина, мистрис Карбункль, с племянницей мисс Ронок, недавно уехали, также же как и известный вельможа лорд Джордж де-Брюс Карутерс. Лорд Джордж и мистрис Карбункль часто виделись друг с другом, хотя, как всем было известно, между ними не было ничего, кроме самой простой дружбы.
   Был там также сэр-Грифин Тьюит, молодой баронет, влюбленный, как предполагали, в великолепную красавицу Лучинду Ронок. Об этих знатных друзьях -- с которыми Лиззи познакомилась в Лондоне -- мы ничего не будем говорить пока, так как их не было в замке, когда приехал Фрэнк. Когда он приехал, по умышленному ли плану, или по случайным обстоятельствам, у Лиззи в Портрэ никого не было -- кроме верной мисс Мэкнёльти.
   -- Я думал, что найду у вас всех гостей, сказал Фрэнк -- он говорил это в присутствии верной Мэкнёльти.
   -- У нас были гости, но только на два дня. Они опять приедут в ноябре. Вы охотитесь -- не так ли, Фрэнк?
   -- У меня нет времени для охоты. Вы зачем спрашиваете?
   -- Я буду ездить на охоту. Это далеко отсюда, миль десять или двенадцать, но здесь почти все охотятся. Мистрис Карбункль опять приедет, а лучше ее никто в Англии не охотится;-- и лорд Джордж опять будет.
   -- Кто этот лорд Джордж?
   -- Вы помните лорда Джорджа Карутерса, которого мы все знали в Лондоне.
   -- Как! высокий мужчина с впалыми глазами и огромными усами, жизнь которого составляет тайну для всех? Он будет у вас?
   -- Он мне правится именно потому, что не похож ни на кого. И сэр-Грифин Тьюит будет.
   -- Который похож на всех.
   -- Ну;-- да; бедный сэр-Грифин! Дело в том, что он страстно влюблен в племянницу мистрис Карбункль.
   -- Не делайтесь свахой, Лиззи, сказал Фрэнк.-- Мы все согласны в том, что сэр-Грифин дурак, но я нахожу, что у него достает ума с весьма малыми средствами выдавать себя за богача. Он в ссоре с матерью, с сестрами и с младшим братом.
   -- Будь он даже в ссоре с бабушкой, для меня это не значит ничего, Фрэнк. О Лучинде может заботиться ее тетка, а сэр-Грифин приедет с лордом Джорджем.
   -- Неужели вы снабдите всех их лошадьми, Лиззи?
   -- Ну не всех. Лорд Джордж и Сэр-Грифин держат своих лошадей в Труне, Кильмарноке, или не знаю, где-то там. Дамы приведут по две лошади, и у меня будут две.
   -- А экипажные лошади?
   -- Экипажные лошади разумеется здесь.
   -- Это все будет стоить вам очень дорого, Лиззи.
   -- Я тоже это говорю, сказала мисс Мэкнёльти.
   -- Живя здесь, я не истратила даже шилинга в два месяца, сказала Лиззи:-- все из экономии, а между тем думаю, будто нет вдовы такой богатой как я. Конечно, средства мои позволяют мне принимать немногих друзей один месяц в году. Если я увижу, что средства мои не позволяют мне этого, я отдам замок внаймы, а сама поеду за-границу. Moжно ли предполагать, чтобы женщина заперлась здесь на шесть или на восемь месяцев и все время не виделась ни с кем?
   В день приезда Фрэнка ни слова не было сказано ни об ожерелье, ни о лорде Фоне, ни о взаимном обязательстве, данном на скалах.
   Фрэнк перед обедом пошел посмотреть, как все идет и не обманывают ли вдову ее подчиненные. Притом ему любопытно было разузнать кое-что о таком деле, относительно которого его любопытство было скоро удовлетворено.
   Только что он дошел до зданий, находившихся за огородом по дороге в лес, как встретился с Анди Гаураном. Верный слуга фамилии Юстэс поднес руку к шляпе и замахал головой, а потом молча и с возобновленным прилежанием обратился к работе, которою он занимался. Калитка дворика, на котором находился коровий хлев, снялась с петли и Анди вбивал столб и укреплял забор. Фрэнк постоял с минуту, посмотрел на его работу, а потом спросил об его здоровье.
   -- Мне некогда заботиться о своем здоровье, мистер Грейсток.
   Фрэнк сказал, что он жалеет о расстройстве здоровья мистера Гаурана, и прошел мимо. Ему неприлично было упоминать о той маленькой сцене, в которой Гауран вел себя так дурно и кивал головой. Если лэди Юстэс простила дурное поведение Гаурана, то чем менее говорить об этом, тем лучше.
   Потом Фрэнк пошел по лесу и убедился, что заботливое усердие Гаурана не уменьшилось оттого, что он не одобрял поведения своей госпожи. Заборы были поправлены в отсутствие Фрэнка, дорога или тропинка, где возили лес, который лэди Юстэс имела право вырубить зимою, была вымощена камнями.
   Фрэнк ни на минуту не оставался наедине с кузиной в этот вечер, но об ожерелье рассуждали подробно в присутствии мисс Мэкнёльти.
   -- Разумеется, оно мое, настаивала лэди Юстэс:-- и я могу делать с ним, что хочу. Если они будут действовать со мною таким образом, то я пожалуй продам его за что-нибудь -- только для того, чтоб доказать, что я могу это сделать. Я почти решилась продать, а потом пошлю им деньги и велю отложить их для моего маленького Флори. Не правда ли, что это будет им поделом, Фрэнк?
   -- Я бы этого не сделал, Лиззи.
   -- Почему же? Вы всегда говорите мне, чего я не должна делать, а никогда не скажете, что должна.
   -- Это потому что я благоразумен и осторожен. Если вы будете стараться продать бриллианты, вас могут остановить, а потом не поверят вашему великодушному намерению.
   -- Вас не могут остановить, когда вы вздумаете продать это кольцо?
   Кольцо подарила ему Люси после помолвки; это был ее единственный подарок, купленный на заработанные ею деньги, и она сама надела его на палец Фрэнку. Случайно или умышленно Фрэнк не носил его, когда прежде был в Портрэ, и Лиззи тотчас заметила, что этой вещи она прежде не видала. Она знала хорошо, что Фрэнк не купит такого кольца. Кто подарил ему это кольцо? Фрэнк почти покраснел, посмотрев на эту вещицу, и Лиззи была уверена, что она подарена ему этим хитрым, пронырливым существом, Люси.
   -- Дайте мне взглянуть на это кольцо, сказала она.-- Никто не вздумает остановить вас, если вы захотите продать его мне.
   -- Маленькие вещицы всегда менее хлопотливы, чем большие, сказал он,
   -- Что оно стоит? спросила Лиззи.
   -- Оно не продается, Лиззи. Ваши бриллианты тоже продаваться не должны. Вы должны предоставить им начать судебное преследование, если они хотят, и довольствоваться тем, чтоб защищать вашу собственность. После этого вы можете поступить как хотите, но сохраните бриллианты в целости, пока дело не решено. Будь на вашем месте, я отдал бы их банкирам.
   -- Да; -- а потом, когда я потребую их назад, мне ответят, что их нельзя отдать мне по запрещению мистера Кэмпердауна или лорда-канцлера. Какая польза держать вещь под замком? Вы носите ваше кольцо -- почему же мне не носить мое ожерелье?
   -- Я ничего не имею сказать против этого.
   -- Впрочем, я не дорожу подобными вещами; не так ли, Джулия?
   -- Мне кажется, что эти вещи все дамы любят, сказала глупейшая и упрямейшая из всех смиренных приятельниц, мисс Мэкнёльти.
   -- Я вовсе их не люблю и вы это знаете. Я их ненавижу. Они составили несчастье моей жизни. О, как они мучат меня! Даже, когда я сплю, они снятся мне, и я все думаю, что их украдут. Они не дали мне ни одной минуты счастья. Когда надеваю их, я всегда боюсь, что Кэмпердаун и сын схватят их сзади. Я слишком хорошо думаю о себе, чтоб предположить, будто по милости ожерелья обо мне станут думать лучше. Единственную пользу сделали мне эти бриллианты в том отношении, что спасли меня от человека, который никогда меня не любил. Но они мои -- и поэтому я хочу оставить их у себя. Хотя я женщина, я понимаю мои права и буду защищать их. Если вы говорите, что я не должна продавать их, Фрэнк, я сохраню их, но стану носить их так же, как вы носите на вашем пальце этот залог любви. Никто не увидит их без меня. Я стану надевать их запросто на чай ко всякой старухе. Мистер Джон Юстэс обвиняет меня в том, что я украла их.
   -- Кажется, Джон Юстэс не говорил о них ни слова, сказал Фрэнк.
   -- Ну, так мистер Кэмпердаун -- словом, люди, называющие себя опекунами и покровителями моего сына, как-будто я не самая, лучшая его опекунша и покровительница. Я покажу им, по крайней мере, что своей добычи не стыжусь. Я не вижу, зачем мне запирать их в какой-нибудь грязный старый банк. Почему вы не пошлете в банк ваше кольцо?
   Фрэнк не мог не чувствовать, что она говорила все это очень хорошо. Во-первых, она очень мило обнаруживала свое полунасмешливое негодование. Хотя она употребляла несколько сильные выражения, она делала это с таким видом, который изглаживал впечатление пошлости и запальчивости. И хотя негодование было отчасти насмешливо, оно было также отчасти действительно, а мужество и энергия Лиззи были привлекательны.
   Грейсток наконец приучил себя к мысли, что Кэмпердаун не имел права предъявлять свое требование, и что вследствие этого несправедливого требования с Лиззи Юстэс поступают дурно.
   -- Видели вы это яблоко раздора, спросила Лиззи:-- эту прекрасную Елену, за которую дерутся греки и римляне?
   -- Я никогда не видал ожерелья, если вы говорите о нем.
   -- Я принесу его. Вам надо его видеть; вам приходится говорить о нем так часто.
   -- Не могу ли принести его я? спросила мисс Мэкнёльти.
   -- Боже великий! как можно предполагать, чтоб я держала это ожерелье менее чем под семью ключами и что у него может быть замок, который кто-нибудь может отворить кроме меня?
   -- Где же эти семь ключей? спросил Фрэнк.
   -- Близ моего сердца, сказала Лиззи, приложив руку к левому боку: -- когда я сплю, ключи висят на моей шее в сумочке, а сумочка постоянно сжата в моей руке. А под изголовьем у меня лежит нож, приготовленный для мистера Кэмпердауна, если он явится за бриллиантами.
   Она выбежала из комнаты и чрез две минуты явилась с ожерельем на шее. Этой поспешностью она хотела показать, что рассказ о замках и ключах ожерелья шутка и что с убором, как он ни ценен, она обращается так же равнодушно, как с самой простой женской безделушкой. В эти две минуты она успела однако отпереть тяжелый железный сундук, который всегда стоял под ее кроватью.
   -- Вот! сказала она, швырнув ожерелье чрез стол Фрэкку, так что он едва успел подхватить его.-- Говорят, что они стоят десять тысяч. Может быть, вы мне не поверите, когда я скажу, что мне было бы очень приятно швырнуть их в синия волны, если б я не думала, что Кэмпердаун и сын вытащут их.
   Фрэнк разложил ожерелье на столе и нагнулся рассмотреть его, между тем как мисс Мэкнёльти подошла поглядеть чрез его плечо.
   -- И это стоит десять тысяч? сказал он.
   -- Так говорят.
   -- И ваш муж подарил их вам, как другой дарит вещь стоющую десять шилингов!
   -- Точно так, как Люси Морис подарила вам это кольцо.
   Фрэнк улыбнулся, но оставил без внимания это замечание.
   -- Я такой бедный человек, сказал он: -- что эта нитка, которую вы швыряете как игрушку, составила бы мое состояние.
   -- Возьмите и составьте себе состояние, сказала Лиззи.
   -- Для меня кажется ужасно держать в руках вещь такой громадной ценности, сказала мисс Мэкнёльти, приподняв ожерелье со стола: -- на это можно бы купить поместье; не правда ли?
   -- На это многие женщины могли бы купить мужа, сказала Лиззи: -- но на меня они не производят такого действия; не правда ли, Фрэнк?
   -- Вы употребляли их до сих пор не с этой целью.
   -- Хотите взять их, Фрэнк? сказала Лиззи: -- возьмите со всеми их затруднениями и заботами. Возьмите их со всей тяжестью судебного преследования господ Кэмпердаунов. Это будет для меня так приятно, как приятны цветы в мае.
   -- Затруднения слишком тяжелы, сказал Фрэнк.
   -- Вы предпочитаете колечко.
   -- Гораздо больше.
   -- Я не сомневаюсь, что вы правы, сказала Лиззи: -- кто боится подняться, тот не упадет. Но полюбуйтесь на них, они останутся здесь на целый вечер.
   Говоря таким образом, она надела ожерелье на шею мисс Мэкнёльти.
   -- Как вы чувствуете себя, Джулия, с поместьем на шее? Пятьсот десятин по двадцати фунтов десятина. Назовем это годовым доходом в пятьсот фунтов. Вот оно что!
   По лицу мисс Мекнёльти можно было подумать, будто это ей не нравится, но она осталась несколько времени с этой драгоценной ношей, пока Фрэнк объяснял кузине, что вряд ли земля может ей дать пять процентов.
   Потом бриллианты были сняты и положены на стол, и лэди Юстэс взяла их с собою, когда пошла спать.
   -- Я похожа на какого-нибудь негодного человека в "Тысяче одна ночь", сказала она:-- у которого есть сокровище, вечно вводящее его в хлопоты; но он не может отвязаться от него, потому что ему подарил его какой-нибудь дух. Наконец в одно утро сокровище превратится в булыжник, а он должен пойти в водовозы, а там сделается счастлив и женится на дочери короля. Какой королевский сын найдется для меня, когда эти бриллианты превратятся в булыжник? Спокойной ночи, Фрэнк!
   Она ушла с бриллиантами и с свечой.
   На следующий день Фрэнк предложил вести деловой разговор.
   -- Это значит, что я должна сидеть молча и смирно, пока вы будете читать мне нравоучения, сказала Лиззи.
   Но она покорилась и они вместе пошли в маленькую гостиную, выходившую на море -- ту комнату, где Лиззи держала Шелли и Байрона, занималась музыкой и акварельной живописью, а иногда мечтала о Корсаре.
   -- Скажите же мне, мой важный Ментор, как должен поступить бедный, несведущий Телемак женского рода, чтоб свет не затоптал его слишком жестоко.
   Фрэнк сначала рассказал ей, что произошло между ним и лордом Фоном, и посоветовал написать этому несчастному вельможе, возвратить подарки, какие она получила от него, и выразить с кротким, но понятным сарказмом сожаление, зачем они сошлись.
   -- Я приготовляю для его сиятельства кое-что похуже этого, сказала Лиззи.
   -- Вы говорите о личном свидании?
   -- Конечно.
   -- Мне кажется, вы ошибаетесь, Лиззи.
   -- Разумеется, вам это кажется. Мужчины сделались теперь так нежны, что не смеют даже думать о наказании тех, кто поступает дурно, и надеются, что женщины будут еще нежнее и еще снисходительнее их. Со мною поступили дурно.
   -- Это правда.
   -- И я хочу отмстить. Послушайте, Фрэнк; если вы смотрите на эти вещи не так, как я, перестанем говорить об этом. Из всех существ на свете вы для меня теперь важнее всех. Может быть, и прежде никто не был мне так дорог, как вы. Но даже для вас я не могу изменить мою натуру. Даже для вас я не захотела бы изменить ее, если б и могла... Этот человек оскорбил меня, и все об этом знают. Я хочу ему отмстить, и все об этом узнают. Я поступила дурно -- я это чувствую.
   -- В каком отношении дурно?
   -- Я сказала человеку, которого не любила, что выйду за него. Богу известно, как я была наказана.
   -- Может быть, Лиззи, это лучше.
   -- Гораздо лучше. Я скажу вам теперь, что никак не могла бы принудить себя пойти в церковь венчаться с этим человеком. Я могла бы венчаться с человеком, которого не люблю, но не с тем, которого я презираю.
   -- Стало быть, вы спаслись от большого несчастья.
   -- Да, -- но тем не менее он оскорбил меня; он отказывается от меня не оттого, что презирает меня -- даже и не оттого, что думает, будто я взяла вещь мне непринадлежащую.
   -- Так от чего же?
   -- Он боится, что свет скажет, будто я это сделала. Бедное ничтожное существо! Но он будет наказан.
   -- Я не знаю, как вы можете наказать его.
   -- Предоставьте это мне. Мне предстоит другое дело потруднее.
   Она помолчала, взглянула на Фрэнка, а потом потупила глаза в землю. Он не сказал ничего и она продолжала:
   -- Я должна извиниться пред вами в том, что приняла его предложение.
   -- Я никогда вас не осуждал.
   -- Не на словах. Как вы могли это сделать? Но если вы не осуждали меня в сердце, я презираю вас. Я знаю, что вы презирали меня. Я видела это по вашим глазам, когда вы советовали мне или принять предложение этого жалкого человека, или бросить его. Выскажитесь откровенно как мужчина. Не так ли?
   -- Я никогда не думал, что вы любите его.
   -- Люблю его! За что может женщина его любить? Разве он не жалкая палка -- кусок сухого дерева, годный для столба, если женщине нужен столб? Мне тогда так нужен был столб!
   -- Я не вижу почему.
   -- Вы не видите?
   -- Право нет. Очень естественно, что вы имели желание опять выйти замуж.
   -- Очень естественно, что я должна была иметь желание опять выйти замуж! Только-то? Иногда трудно понять, туп мужчина или лицемерит так отлично, что кажется тупым. Я никак не могу представить себе, чтоб вы были тупы, Фрэнк.
   -- Стало быть, я должен быть отличный лицемер.
   -- Вы думали, что я приняла предложение лорда Фона потому что очень естественно опять желала выйти замуж! Фрэнк, вы не думали ничего подобного. Я приняла его предложение в гневе, с горя, с отчаяния, потому что ожидала вашего предложения -- а вы не предлагали мне.
   Она бросилась на кресло и смотрела на Фрэнка.
   -- Вы сказали мне, что обратитесь ко мне, а держались поодаль. Это вас, Фрэнк, я желала наказать тогда -- но в этом не было наказания для вас. Когда это будет, Фрэнк?
   -- Что такое? спросил он тихим голосом, почти остолбенев.
   Как ему прекратить этот разговор и что он должен ей сказать?
   -- Ваша свадьба с этой хитрой штучкой, которая подарила вам кольцо -- этим жеманным обраcцом женского приличия, у которого достало смысла убедить вас, что ее нравственности будет достаточно для вашего счастья.
   -- Я не хочу, чтоб Люси Морис бранили при мне, Лиззи.
   -- Разве это брань? Разве брань говорить, что она нравственна и прилична? Но, сэр, я буду ее бранить. Я знаю, какова она, а ваши глаза закрыты. Она благоразумна, нравственна, благопристойна и жеманна, но она лицемерка и в ее организме нет сердца. Не бранить ее, когда она отняла от меня все... все... все, что было у меня на свете! Ступайте к ней. Право лучше ступайте тотчас. Я не имела намерения говорить вам всего этого, но высказалась, и вы должны оставить меня. Я не умею лицемерить -- я очень желала бы уметь.
   Он встал, подошел к ней и хотел взять ее руку, но она вырвалась от него.
   -- Нет! сказала она: -- никогда, никогда этого не дозволю, если вы не скажете мне, что останетесь верны обещанию, которое вы дали мне на берегу. Правду или ложь говорили вы, сэр?
   -- Лиззи, не употребляйте со мною таких слов.
   -- Я не могу придумывать отборных слов, когда все вокруг меня вертится и мозг горит. Что мне до моих слов? Скажите мне одно слово, и пока жива, я буду произносить только такие слова, которые могут сделать вам удовольствие. Если вы не можете сказать это слово, для меня все равно, что вы или другие будете думать о моих словах. Вы знаете мою тайну, и мне все равно, кто бы ни узнал ее другой. Во всяком случае я могу умереть!
   Она замолчала, а потом величественно вышла из комнаты.
   В этот день Фрэнк долго гулял один по горам; он дошел почти до Котэджа и опять вернулся, и ему сказали, что лэди Юстэс нездорова и легла в постель.
   Лиззи не пришла также к обеду. Фрэнк обедал с мисс Мэкнёльти и провел наедине с нею весь вечер.
   Фрэнк решил во время прогулки, что он уедет из Портрэ на следующий день, но он не решился ни на что другое. В одном только он был убежден -- он помолвлен с Люси Морис и должен остаться верен ей. Его кузина была очаровательна -- и никогда не казалась она так прелестна, как в ту минуту, когда сознавалась ему в любви. Он удивлялся и восхищался ее мужеством, ее энергичным выражением, ее силою. Он не мог забыть, как полезен был бы ему ее доход. И вдобавок к этому присоединилось нехорошее чувство -- мысли совершенно противоречившие тем добрым мыслям, которые побудили его написать Люси Морис предложение сделаться его женой -- мысли, что такой женщине, как его кузина Лиззи, приличнее быть женой человека, брошенного как он в свет, чем такой милой, тихой, скромной девушке, как Люси Морис. Но он помолвлен с Люси Морис и, следовательно, ничего не поделаешь.
   На следующее утро он послал спросить кузину, увидится ли с нею перед отъездом. Ему все-таки было необходимо знать, каких поверенных выберет она, если Кэмпердаун выполнить свою угрозу и подаст на нее прошения в суд. В своей записке он предлагал ей передать это дело в руки Таунсенда, его друга.
   Он получил в ответ лоскуток бумажки, старый конверт, на котором были написаны имена Маубрэя и Мопуса широким, размашистым почерком и карандашом. Фрэнк сунул в карман эту бумажку, чувствуя, что не может спорить с Лиззи в эту минуту, и хотел ехать, когда пришли сказать, что лэди Юстэс все еще нездорова, но встала, и если это не обеспокоит его, то увидится с ним перед отъездом.
   Он пошел за посланным в ту же маленькую комнатку, выходившую на море, и нашел там Лиззи в белой блузе и с распущенными волосами. Глаза ее были красны от слез, а лицо бледное, осунувшееся и плачевное.
   -- Мне очень жаль, что вы больны, Лиззи, сказал он.
   -- Да, я больна;-- иногда бываю даже очень больна, но что за беда? Я послала за вами, Фрэнк, не за тем, чтоб говорить о таких пошлостях. Я должна просить вас об одной милости.
   -- Разумеется, я соглашусь на все.
   -- Простите мое вчерашнее поведение.
   -- О, Лиззи!
   -- Скажите, что вы прощаете меня. Скажите!
   -- Как я могу прощать то, в чем не было вины?
   -- Вина была: Скажите, что вы прощаете меня.
   Она топнула ногою, прося прощения.
   -- Я прощаю вас, сказал он.
   -- А теперь прощайте!
   Она бросилась к нему на грудь и поцеловала его.
   -- Теперь ступайте, сказала она: -- и не приезжайте более ко мне, если не хотите, чтоб я сошла с ума. Да благословит вас Всемогущий Господь и сделает вас счастливым!
   Произнеся эту молитву, она отворила дверь, и ему больше ничего не оставалось как уйти.
   

Глава XXXII.
МИСТЕР И МИСТРИС ГИТАУЭ В ШОТЛАНДИИ.

   Многие ездят в Шоландию осенью. Когда осенью вы можете располагать свободным временем, ничего не может быть аристократичнее, как ехать в Шотландию. Герцогов там больше чем в Пэль-Мэле, и вы встретите графа или по крайней мере лорда на каждой горе. Разумеется, если вы просто путешествуете из гостинницы в гостинницу и нет у вас собственного приюта или знатного знакомого, вы не очень наслаждаетесь удовольствиями; но ехать в Шотландию в августе и оставаться там, может быть, до конца сентября, самый верный шаг к осеннему аристократизму. Швейцария и Тироль, даже Италия, все пахнут Куком и в тех прелестных землях вы подвергаетесь, по крайней мере, подозрению.
   Никто так не ценил обязанности держаться лучшей стороны общества, как мистер и мистрис Гитауэ на Варвикском сквере. Мистер Гитауэ был председателем аппеляционной палаты по гражданским делам и очень хорошо понимал, что председатель председателю рознь. Он мог назвать вам трех, четырех человек, занимавших официальные места с таким точно жалованьем, как то, которое он получал;-- это жалованье, как он часто говорил, было совершенно ничтожно, по какие-то жалкия две тысячи фунтов в год, меньше даже чем приобретает какой-нибудь мелкий лавочник -- но это просто были главные клэрки и больше ничего. Никто ничего не знал о них. Имен у них не было. Вы не встречали их нигде. Министры никогда о них не слыхали и никто не советывался с ними в их собственных департаментах. Но есть и другие, и Гитауэ вполне сознавал, что он принадлежит к их числу, которые движутся совсем в другой сфере. Один министр часто спрашивал другого, советовались ли с Гитауэ об этой или другой мере; -- так по крайней мере Гитауэ имели привычку говорить. Имена мистера и мистрис Гитауэ постоянно стояли в газетах. Их приглашали на вечера к первым министрам. Их видели на модных собраниях. Они бывали в концертах в Букингамском дворце. Раз в гот они давали обед, о котором упоминалось в газете Утренняя Почта. В таких случаях по крайней мере один министр всегда украшал их стол.
   Словом, мистер Гитауэ, как председатель аппеляционной палаты по гражданским делам, был важное лицо, а мистрис Гитауэ, как его жена и сестра пэра, также была особа важная. Читатель вспомнит, что мистрис Гитауэ до замужства называлась Фон.
   То счастливое положение, которого достиг Гитауэ, имело одну неприятную сторону -- оно требовало известной затраты. Никто не должен воображать, что может сделаться важным лицом, не заплатив за эту честь, если только он не пастор. Когда вы едете в концерт в Букингамский дворец, вы ничего не платите за ваш билет, это правда, а министр, обедающий у вас, ест и пьет не больше вашего старого приятеля Джонса, стряпчего. Но каким-то вкрадчивым, непредвиденным образом, который понимается только после большой опытности, эта модная роскошь составляет большую тяжесть для скромного дохода.
   Мистрис Гитауэ знала это очень хорошо, имея большую опытность, и храбро вела борьбу. Доход мистера Гитауэ был очень скромен. Он имел несколько тысяч фунтов, когда женился, а его Клара принесла ему очень скромную сумму -- полторы тысячи. Кроме этого, жалкое жалованье -- даже менее дохода какого-нибудь лавочника -- составляло все их состояние. Дом на Варвикском сквере они благоразумно купили, когда женились -- в то время дома на Варвикском сквере были дешевле, чем теперь -- и вели свою борьбу с успехом.
   Но с двумя тысячами в год не далеко уедешь на Варвикском сквере, даже если наем квартиры вам не стоит ничего, если у вас семья и необходимо держать экипаж. Из этого выходило то, что когда мистер и мистрис Гитауэ ездили в Шотландию, а это они старались делать каждый год, для них было очень важно проводить свое аристократическое свободное время в гостях у какого-нибудь аристократического знакомого.
   Они так хорошо вели свою игру в этом отношении, что редко имели неудачу. В одном году они были гостями какого-то знатного маркиза, жительствовавшего далеко на севере, и год этот был самый великолепный. Говорить о Стакалане было так чудесно. Но в том году мистер Гитауэ был очень полезен в Лондоне.
   После того они гостили в восхитительных охотничьих домиках в Россе и Инвернесшире, посетили миллионера в его дворце среди Аргайльских гор, были угощаемы на западном острове, скучали у какой-то старой вдовы в Денди и переносили общество лотианского лэрда. Но почти всегда им удавалось, и Гитауэ были всегда известны как люди, ездившие в Шотландию. Он мог справиться с ружьем и был на столько искусен, что никогда не подстреливал смотрителя. Она могла читать вслух, порядочно играть на домашнем театре, умела разговаривать и молчать, и как бы ни были знатны хозяева, она никогда их не беспокоила тем, что имела вид не принадлежать к их кругу и поэтому требовать особенного внимания.
   На этот раз мистер и мистрис Гитауэ гостили у старой лэди Пьерпойнт в Думфрисе. В пользу лэди Пьерпойнт ничего не говорило, кроме того, что у ней был большой дом и хороший доход и что она любила приглашать к себе известных лиц. Лэди Пьерпойнт так была далека от гитауэского света, что мистрис Гитауэ сочла себя обязанной объяснить своим друзьям, что она принуждена ехать в замок Думдум по старой дружбе. Милая старушка лэди Пьерпойнт постоянно просит их об этом уже десять лет. Выгода для мистрис Гитауэ состояла в том, что Думфришир близ Айршира, что Думдум не очень далеко -- миль двадцать или тридцать -- от Портрэ и что она может узнать что-нибудь о том, как Лиззи Юстэс поживает в своем деревенском доме.
   Гитауэ уехали в конце августа, чтобы остаться целый месяц у лэди Пьерпойнт. Гитауэ часто объяснял это нарушение светских обычаев -- в том отношении, что он остался в Лондоне три недели после прекращения заседаний парламента -- особенными делами в апеляционной палате в том году. Двум, трем, очень коротким друзьям мистрис Гитауэ намекнула, что все надо сделать, чтобы остановить этот ужасный брак лорда Фона.
   -- Что ни случилось бы и во что бы то ни стало, а остановить надо, осмелилась она сказать лэди Гленкоре Паллизер -- которую однако вряд ли можно было назвать ее коротким другом.
   -- Я вовсе этого не вижу, сказала лэди Гленкора: -- я нахожу, что лэди Юстэс очень мила. И почему бы ей не выйти за лорда Фона, если она помолвлена с ним?
   -- Но вы слышали об ожерелье, лэди Гленкора?
   -- Да, слышала. Желала бы я, чтоб кто-нибудь попробовал отнять у меня мои бриллианты! Услыхали бы они, что я скажу!
   Мистрис Гитауэ очень восхищалась лэди Гленкорой, но тем не менее решилась настаивать на своем.,
   Если б лорд Фон был откровенен с своими родными в то время, многие неприятности можно было бы отстранить, потому что он почти решился, что каковы бы ни были последствия, он не женится на Лиззи Юстэс; но он боялся сказать об этом даже своей сестре. Он обещал жениться на этой женщине и должен поступать очень осторожно, а то укоризн света он не в силах будет переносить.
   -- Это совершенно зависит от ее поведения, Клара, сказал он, когда сестра пристала к нему.
   Она однако не прочь была узнать что-нибудь о поступках лэди Юстэс. Гитауэ несколько раз был у Кэмпердауна.
   -- Да, сказал Кэмпердаун в ответ на вопрос зятя лорда Фона: -- она растранжирила бы имение, если б у нас не было человека, который присматривает за ним. Там всю жизнь живет человек по имени Гауран и мы очень на него полагаемся.
   Неоспоримо, что во многих отношениях женщины ведут себя не так деликатно как мужчины. Гитауэ, вероятно, не унизился бы до шпионства, но мистрис Гитауэ была не так совестлива. Она просто поехала в Трун и имела свидание с Гаураном, бесцеремонно сославшись на имена Кэмпердауна и лорда Фона. А дней десять спустя Гауран поехал в Думфрис и в Думдум, и имел свидание с мистрис Гитауэ. Результатом всего этого и дальнейших справок было следующее письмо мистрис Гитауэ к ее сестре Амелии:

"Думдум, 9 сентября 18--.

"Любезная Амелия,

   "Вот мы здесь и останемся до конца месяца. Разумеется, поездка эта приличная, но ужасно скучная. Ричмонд в это время года сравнительно рай, а поездки в Шотландию каждую осень надоели мне до смерти. Только что же делать, когда живешь в Лондоне? Если б не Орландо и дети, я пошла бы наперекор приличиям, и пусть говорили бы что хотели. А что касается здоровья, то я нигде не бываю так здорова, как дома, и люблю, чтоб около меня было все мое. Орландо буквально нечего здесь делать. Здесь есть охота только за фазанами, и та начинается не прежде октября.
   "Но я очень рада для Фредерика, что приехала сюда, тем более, что узнала правду об этом мистере Грейстоке. Эта лэди Юстэс дурная женщина во всех отношениях. Она продолжает уверять, что помолвлена с Фредериком, и всем рассказывает, что свадьба не разошлась, а между-тем у ней живет ее кузен и она любезничает с ним самым неприличным образом. Люди, заступавшиеся за нее, говорили обыкновенно, что она никогда не кокетничала. Я право не знаю, что люди подразумевают под словом кокетство. Но можешь поверить моему слову, что она позволяет своему кузену целовать ее и целует его. Я не говорила бы этого, если б не могла доказать. Ужасно вспомнить, что она почти имеет право говорить, что Фредерик помолвлен с нею.
   "Конечно, он с нею помолвлен. Это большое несчастье, но слава Богу! это поправить можно. У него по какие-то сумасбродные понятия о чести, как-будто честь обязывает человека жениться на женщине, обманувшей его во всех отношениях! Она все не отдает бриллиантов -- а может быть она уже их продала, как я думаю; а мистер Кэмпердаун хочет подать на нее прошение в суд. А Фредерик все не хочет объявить о разрыве. Я чувствую однако обязанность сообщить ему, что я узнала. Я менее всех на свете способна действовать в подобном деле, если б не могла доказать своих слов. Но мне не хочется писать Фредерику. Может быть, мама увидится с ним и передаст ему мои слова. Разумеется, ты покажешь это письмо мама. Если нет, я должна это отложить до приезда в Лондон; но я думаю, что он это лучше примет от мама. Мама может быть уверена, что она дурная женщина.
   "А теперь скажите мне, что вы думаете о вашем мистере Грейстоке? Так же верно, как то, что я здесь, видели как он сидел, обняв свою кузину, сидел на открытом воздухе -- и целовал ее! Я никогда не верила, чтоб он женился на Люси Морис. Он менее всех на свете способен жениться на гувернантке. Он по уши в долгах и если женится, то должен жениться на богатой. Я право нахожу, что мама и все вы были слишком слабы к этой девушке. Я думаю, что она хорошая гувернантка -- то есть хороша для снисходительной мама -- и вовсе не думаю, чтоб она делала что-нибудь тайком. Но гувернантку, у которой есть жених, неприятно иметь в доме, а теперь еще неприятнее. На вашем месте я сказала бы ей. Мне кажется, это было бы очень сострадательно. Имеют ли они намерение вступить в брак, я не могу сказать -- то есть, мистер Грейсток и эта женщина; но они должны иметь это намерение, -- вот и все.
   "Дай мне знать тотчас, увидится ли мама с Фредериком и поговорит ли с ним откровенно. Она может сослаться на меня; только никто кроме мама не должен видеть этого письма.
   "Целую всех.

"Ваша любящая сестра
"КЛАРА ГИТАУЭ."

   Написав Амелии вместо матери, мистрис Гитауэ знала наверно, что сообщает свои мысли по крайней мере двум лицам в замке Фон и что, следовательно, будут рассуждения. Если б она написала матери, та вероятно промолчала бы и не сделала ничего.
   

XXXIII.
ЭТО НЕПРАВДА.

   Мистрис Грейсток написала лэди Фон свое предложение поместить Люси к лэди Линлитго, а Фрэнк с тою же почтой написал к Люси.
   Но прежде чем эти письма дошли до замка Фон, там получили ужасное письмо мистрис Гитауэ. Смятение, произведенное в замке Фон известием о вероломстве Грейстока, почти отняло важность от сведений, относящихся к лорду Фону.
   Возможно ли, чтоб этот человек, так открыто и так мужественно сосватавший Люси Морис, возымел теперь намерение жениться на своей богатой кузине? Лэди Фон этому не верила. Клара не сама видела эти ужасы, а другие могли солгать. Но Амелия качала головой. Амелия очевидно думала, что мужчина способен на все беззакония.
   -- Видите, мама, жертва была для него слишком велика!
   -- Но он решился на нее, говорила лэди Фон.
   -- Нет, мама, он сказал, что решится. Мужчины эти вещи делают. Это гадко, но мне кажется, что теперь каждый делает что хочет, а заботится только о том, чтоб его не посадили в тюрьму.
   Эти две благоразумные особы решили, что пока ничего не надо говорить ни Люси, ни кому бы то ни было. Они подождут, а пока попытаются -- насколько возможна такая попытка без слов -- дать понять Люси, что она может остаться в замке Фон, если хочет.
   Пока это происходило, лорд Фон опять приехал и на этот раз Люси просто не пришла к обеду и в семейный кружок вечером.
   -- Он приехал и вам придется опять сидеть в тюрьме, сказала Нина, целуя ее.
   Дело, на которое мистрис Гитауэ намекала в своем письме, подробно обсуждали мать и дочь. Правда, они были не так мужественны и энергичны, как замужняя дочь, но чаще видя лорда Фона, они лучше мистрис Гитауэ знали настоящее пожение дела. Они понимали, что он уже достаточно раздражен против лэди Юстэс, и думали, что нет надобности исполнять неприятную обязанность, налагаемую на лэди Фон. Лэди Фон не пользовалась преимуществом жить в свете как ее дочь, и может быть стеснялась брезгливой деликатностью.
   -- Я право не могу сказать ему о том, что она целовала этого человека. Могу ли л, душа моя?
   -- И я не могу, сказала Амелия:-- но Клара сказала бы.
   -- И говоря по правде, продолжала лэди Фон:-- для меня это было бы все равно, если б не бедная Люси. Что будет с нею, если этот человек изменит ей?
   -- Она не поверит ничему на свете, пока он сам не скажет ей, заметила Амелия, знавшая несколько характер Люси.-- Пока он не скажет ей или пока она не узнает, что он женился, она не поверит ничему.
   Потом чрез несколько дней пришли другие письма из Бобсборо -- одно от жены декана, другое от Фрэнка. Предложение, заключавшееся в этих письмах, необходимо было обсудить вместе с Люси, так как Люси это предложение тоже было сообщено.
   Люси тотчас пришла к лэди Фон с письмом своего жениха и с кроткой улыбкой на лице объявила, что это было бы очень хорошо.
   -- Я уверена, что уживусь с нею, и буду знать, что останусь у ней не долго, сказала Люси.
   -- Но мы вовсе не желаем, чтоб вы оставили нас, сказала лэди Фон.
   -- О! я должна вас оставить, сказала Люси резким и решительным тоном:-- я уехать должна. Я была обязана ждать известия от мистера Грейстока, потому что моя первая обяобязанность повиноваться ему. Но, разумеется, я не могу оставаться здесь после того, что случалось. Как Нина выражается, я просто должна сидеть в тюрьме, когда лорд Фон приезжает сюда.
   -- Нина дерзкая девчонка, сказала Амелия.
   -- Она премиленькое, дружелюбное созданьице, сказала Люси:-- и всегда говорит правду. Я сижу в тюрьме, и когда лорд Фон приезжает, я чувствую, что должна идти в тюрьму. Разумеется, мисс надо уехать. Что это за беда? Лэди Линлитго, конечно, не такова, как вы -- и она ласково положила свою маленькую ручку на толстую руку лэди Фон:-- и меня там не будут баловать так, как вы все балуете меня; но я просто буду ждать, пока явится он. Теперь все должно ограничиваться для меня ожиданием.
   Как будет, ужасно если "он" не явится! Амелия явно думала, что "он" не явится никогда, а лэди Фон привыкла думать, что дочь умнее ее. А если мистер Грейсток был таков, каким описывала его мистрис Гитауэ -- если не сбудется любящее ожидание Люси -- то ей вовсе не следовало оставлять замок Фон и переезжать к лэди Линлитго. В таком случае -- когда разразится удар -- с Люси надо будет обращаться не так, как с ней станет обращаться лэди Линлитго. Она поблекнет и преклонится к земле, как цветок, подточенный червем. Она будет похожа на засохшую ветвь, в которой не может уже быть сока. Видя, что Люси предстоит такое несчастье, лэди Фон не могла перенести мысли, что Люси должна выносить это несчастье в холодной тени равнодушие лэди Линлитго.
   -- Душа моя, сказала она: -- забудем прошлое. Пойдемте к лорду Фону. Никто не скажет ничего. Вас в-самом-деле очень раздражили и довольно было говорено об этом.
   Со стороны лэди Фон это было почти чудом -- лэди Фон, для которой ее сын всегда был выше всех! Но Люси рассказала обо всем своему жениху, и жених одобрил ее отъезд. Может быть, ею руководило чувство, несознаваемое ею, что пока она останется в замке Фон, она не увидит своего жениха. Она сказала ему, что для ее счастья ей достаточно одной уверенности в его любви. Но мы все знаем, как несправедливы подобные уверения. Разумеется, она желала видеть его.
   "Хоть бы он прошел по дороге, чтоб я могла на него взглянуть в калитку! говорила она себе.
   В душе ее не было определенной уверенности, что она будет видаться с ним у лэди Линлитго, но все-таки перемена в ее жизни подавала ей эту надежду. Она скажет всю правду лэди Линлитго, а почему бы лэди Линлитго не согласиться доставить ей такое рациональное удовольствие? Существовала причина, по которой Фрэнк не должен бывать в замке Фон, но дом в Брютонской улице не мог быть заперт для него.
   -- Я не съумею высказать вам, как я вас люблю, сказала она лэди Фон:-- но право я должна ехать. Я надеюсь, что наступит время, когда вы с мистером Грейстоком будете друзьями. Разумеется, это время наступит. Не так ли?
   -- Кто может предвидеть будущее? сказала благоразумная Амелия.
   -- Разумеется, если он сделается вашим мужем, мы будем его любить, сказала менее благоразумная лэди Фон.
   -- Он должен сделаться моим мужем, сказала Люси, вскочив.-- Что вы хотите сказать? Вы захотели что-нибудь сказать?
   Лэди Фон, которая вовсе не была благоразумна, стала уверять, что она ничего не хотела сказать.
   Что им делать? В этот день условились, что лэди Фон только на другой день ответит на письмо мистрис Грейсток -- так-как утро вечера мудренее. Это просто значило, что лэди Фон будет опять совещаться с своей второй дочерью в своей спальне в этот вечер.
   Общее беспокойство в замке Фон увеличилось от угрюмости Августы, старшей дочери, которая знала, что получены письма и происходили совещания, но на эти совещания допущена не была. С-тех-пор, как бедная Августа была назначена в особые друзья лэди Юстэс, в семье водворилось какое-то понятие, будто Августа, по своему положению, не может сочувствовать общему желанию освободиться от Лиззи, и притом великий вождь семьи, мистрис Гитауэ, никогда не доверяла бедной Августе.
   -- Она не съумеет промолчать, хотя ее озолотите, говаривала мистрис Гитауэ.
   Августа надулась, чувствуя себя оскорбленной.
   -- Решились вы на что-нибудь? спросила она Люси в этот вечер.
   -- Не совсем;-- однако, я уезжаю.
   -- Я не вижу, зачем вам уезжать. Фредерик не часто сюда ездит, а когда приедет, мало с кем говорит. Это все штуки Амелии.
   -- Никто меня не выгоняет; я сама чувствую, что должна уехать. Мистер Грейсток находит, что это будет лучше.
   -- Он верно поссорился со всеми нами.
   -- Нет, душа моя. Я не думаю, чтоб он хотел ссориться с кем-нибудь -- но важнее всего, чтоб он не поссорился со мною. Лорд Фон поссорился с ним, к несчастью.
   -- Куда же вы переедете?
   -- Еще ничего не решено, но мы думаем о лэди Линлитго -- если она возьмет меня.
   -- Лэди Линлитго! О, Боже!
   -- Разве это будет нехорошо?
   -- Говорят, что она престрашная старуха. Лэди Юстэс рассказывала о ней ужасы.
   -- А знаете, мне было бы приятно переехать к ней.
   Но на следующее утро с Люси случилось кое-что другое. Рассуждение в спальне лэди Фон зашло за полночь, и решили, что Люси будет сказано одно слово, если можно уговорить ее остаться в замке Фон. Лэди Фон должна была сказать это слово и на следующее утро заперлась с Люси.
   -- Душа моя, начала она: -- мы все желаем, чтоб вы оказали нам особенную милость.
   Говоря это, она держала Люси за руку и никто, смотревший на них, не подумал бы, что Люси гувернантка, а лэди Фон ее хозяйка.
   -- Милая лэди Фон, право мне лучше уехать.
   -- Останьтесь на один месяц.
   -- Я не могу этого сделать, потому что пропущу случай найти себе приют. Разумеется, мы не можем ждать месяц, чтоб дать знать мистрис Грейсток.
   -- Разумеется, мы должны ей написать.
   -- Потом, вы видите, мистер Грейсток этого желает.
   Лэди Фон знала, что Люси умеет выказать большую твердость, и не надеялась достигнуть цели простым убеждением. Они давно привыкли между собой считать ее упрямой и знали, что даже повинуясь, она повиновалась по-своему. Следовательно, лучше было сказать тотчас, что сказать надлежало.
   -- Милая Люси, приходило ли вам в голову когда-нибудь, что от чаши до губ далеко?
   -- Что вы хотите сказать, лэди Фон?
   -- Иногда помолвка так и остается помолвкой. Взгляните на лорда Фона и лэди Юстэс.
   -- Мы с мистером Грейстоком не таковы, гордо сказала Люси.
   -- Такие вещи ужасны, Люси, но они случаются.
   -- Вы точно хотите сказать мне что-нибудь, лэди Фон?
   -- Я так полагаюсь на ваш здравый смысл, что я вам скажу все. До меня дошли слухи, что мистер Грейсток... гораздо внимательнее к лэди Юстэс, чем следовало бы.
   -- Это его кузина.
   -- Но ведь женятся же на кузинах, Люси.
   -- Он всегда был для нее братом. Я нахожу, что это очень жестоко. Это говорят о нем оттого, что он жертвует своими деньгами и своим свободным временем для того, чтоб смотреть за ее делами. У него нет близких родных кроме него и он обязан это делать. Он мне все сказал. Я нахожу, лэди Фон... я нахожу, что я никогда ничего не слыхала постыднее!
   -- Но если это правда...
   -- Это неправда.
   -- Конечно, я могу говорить с вами как друг, Люси. Вам не следует так резко выражаться. Вы слушаете вы меня, Люси?
   -- Разумеется, -- только я не поверю ни одному слову.
   -- Очень хорошо! Теперь позвольте мне продолжать. Если это будет...
   -- О... лэди Фон!
   -- Не дурачьтесь, Люси. Я скажу все, что хочу сказать. Если... если... Позвольте, на чем я остановилась. Вот что я хотела сказать. Лучше вам остаться здесь, пока это дело не примет более определенного оборота. Если даже это только слух -- я сама думаю, что это слух, не более -- вам лучше выслушать его у нас -- где вас окружают друзья, чем у такой посторонней женщины, как лэди Линлитго. Если все пойдет нехорошо, вам негде будет утешиться. Когда здесь у вас что-нибудь не ладилось, вы всегда могли обратиться ко мне, как к матери. Не правда ли?
   -- Это правда. И вперед всегда буду обращаться к вам. Лэди Фон, я люблю вас и ваших милых дочерей больше всех на свете -- кроме мистера Грейстока. Если случится что-нибудь подобное, мне кажется, я приползу сюда и попрошу позволения умереть в вашем доме. Но этого не случится. А теперь мне лучше уехать.
   Наконец нашли, что Люси должна поступить по-своему, и были написаны письма к мистрис Грейсток и Фрэнку, чтоб тотчас начать переговоры с мистрис Линлитго.
   Люси в письме к жениху была более обыкновенного весела и шутлива. Она много смешного наговорила о лэди Линлитго и ни одним словом не изъявила ни малейшего опасения относительно лэди Юстэс. Она говорила о бедной Лиззи и объявила свое убеждение, что свадьбе ее не бывать.
   "Вы не должны сердиться на меня, когда я скажу, что сердце мое не разрывается от горести за них; я никогда не думала, что они влюблены друг в друга. А лорд Фон, разумеется, мой ВРАГ!"
   Она написала это слово большими буквами.
   "А Лиззи -- ваша кузина и все такое. Она прехорошенькая и все такое. Она богата как Крез и все такое. Но я не думаю, чтоб сердце ее разорвалось от горя. Сердце мое разорвалось бы... только... только... только... Вы поймете остальное. Если это случится, я желала бы знать, позволит ли "герцогиня" бедной девушке принимать друга в Брютонской улице?"
   Фрэнк раз назвал лэди Линлитго герцогиней, по сходству с какой-то известной картиной в какой-то известной книге, а Люси никогда не забывала того, что говорил Фрэнк.
   Это случилось. Мистрис Грейсток тотчас переписалась с лэди Линлитго, которая проводила в Рамсгэте осень, и лэди Линлитго просила привезти к ней Люси в Лондон 2 октября. Осенние поездки лэди Линлитго всегда кончались в последний день сентября. Октября 2 лэди Фон сама отвезла Люси в Брютонскую улицу и лэди Линлитго явилась.
   -- Мисс Морис считает своею обязанностью, сказала лэди Фон: -- сообщить вам, что она помолвлена.
   -- С кем? спросила графиня.
   Люси вспыхнула как огонь, хотя твердо решилась не краснеть, когда это известие будет сообщаться.
   -- Я не знаю, желает ли она назвать этого господина теперь, но я могу вас уверить, что ее жених таков, каким ему следует быть.
   -- Я терпеть не могу секретов, сказала графиня.
   -- Если лэди Линлитго... начала Люси.
   -- О! это для меня не значит ничего, продолжала старуха.-- Должно быть, свадьбы вашей не будет раньше полугода.
   Люси наклонением головы подтвердила это.
   -- Он не должен бывать здесь, мисс Морис.
   На это Люси не сказала ничего. Может быть, ей удастся растрогать графиню, а если нет, она должна шесть месяцев быть лишена дневного света.
   Таким образом дело было решено. Люси уедет обратно в Ричмонд и должна приехать в понедельник.
   -- Мне не нравится разлука с вами, Люси, сказала ей лэди Фон на возвратном пути домой.
   -- Так будет лучше, лэди Фон.
   -- Я терпеть не могу отъездов; но вы не так огорчены, как я.
   -- Вы не сказали бы этого, если б знали, что я чувствую.
   -- Вам нет никакой причины уезжать. Фредерик начинает равнодушно относиться ко всему. Что Нина будет теперь делать? После вас я не могу взять другой гувернантки. Я ненавижу такие расставанья, да еще из-за таких пустяков. Фредерик должен забыть все.
   -- Это произошло не от него, лэди Фон.
   -- От чего же?
   -- Из-за мистера Грейстока. Когда девушка помолвлена, она должна думать о своем женихе больше чем о всех других.
   -- Почему вы не могли думать о нем в замке Фон?
   -- Потому что... потому что обстоятельства сложились неудачно. Он еще не друг ваш. Неужели вы не понимаете, лэди Фон, что как ни дороги все вы мне, я должна любить его друзей и брать его сторону?
   -- Стало быть, вы хотите ненавидеть всех нас!
   Люси, услышав это, могла только заплакать; лэди Фон также залилась слезами.
   В воскресенье перед отъездом Люси лорд Фон опять приехал в Ричмонд.
   -- Разумеется, вы придете... как будто не случилось ничего, сказала Лидия.
   -- Мы посмотрим, ответила Люси.
   -- Мама рассердится, если вы не придете, сказала Лидия.
   Но у Люси был план и появление ее за обеденным столом в воскресенье зависело от того, как этот план будет приведен в исполнение. После обедни лорд Фон всегда шатался по саду, прежде чем входил в дом, и в это утро Люси также осталась в саду. Она скоро нашла случай прямо подойти к нему по тропинке.
   -- Лорд Фон, сказала она: -- я пришла просить у вас прощения.
   Он обернулся, услышав позади себя шаги, но все еще был удивлен и не приготовился к ответу.
   -- Это решительно ничего не значит, сказал он.
   -- Для меня это значит много, потому что я поступила дурно.
   -- То, что я сказал о мистере Грейстоке, было сказано не для вас.
   -- Даже если б так, я не должна была обращать на это внимания. Я не имею намерения вспоминать об этом теперь. Я прошу у вас прощения, потому что сказала то чего, не должна была говорить.
   -- Видите, мисс Морис, как глава этого семейства...
   -- Если б я сказала это Джуниперу, я попросила бы у него прощения.
   Джунипер был садовник, и лорду Фону не понравилось сравнение. Лоб его омрачился и он начал бояться, что Люси опять оскорбит его.
   -- Мне не следовало никого обвинять в неправде -- таким образом; я очень жалею о том, что сделала, и прошу у вас прощения.
   Она повернулась, как бы возвращаясь домой. Но он остановил ее.
   -- Если вам удобнее остаться у моей матери, я никогда не скажу против этого ни слова, мисс Морис.
   -- Положительно решено, что я уеду завтра, лорд Фон. В противном случае я никак не побеспокоила бы вас.
   Она направилась к дому, но он позвал ее назад.
   -- Мы все-таки пожмем друг другу руку, сказал он:-- и не расстанемся врагами.
   Итак они пожали друг другу руку. Люси сошла вниз и сидела за столом вместе с ним.
   

Глава XXXIV.
ЛЭДИ ЛИНЛИТГО ДОМА.

   В своем письме к жениху Люси ясно спрашивала его, может ли она сообщить лэди Линлитго имя ее будущего мужа, но не получала еще ответа, когда отправилась в Брукскую улицу. Расставание с Ричмондом было очень тягостно и лэди Фон объявила, что решительно не в состоянии ехать вторично в Лондон с неблагодарною беглянкою. Хотя семейство Фонов любило Люси не менее прежнего, однако во всех преобладало чувство, что она поступает нехорошо -- дает волю своему упорству. Зачем ей было ехать? Даже лорд Фон выразил желание, чтобы она осталась. Кроме того, рассудительные члены семейства утратили почти всякую веру в возможность брака с Грейстоком. От мистрис Гитауэ пришло еще письмо, в котором она говорила, что в окрестностях Портрэ уже достоверно известно намерение лэди Юстэс выйти за своего кузена. Мистрис Гитауэ ставила это Лиззи в страшное преступление, хотя она в то же время приписывала ей проступок, совсем противоположный -- желание выйти за лорда Фона. И конечно одно преступление усугубляло другое. При всем своем красноречии, мистрис Гитауэ не находила слов, соответственных черноте характера бедной Лиззи. Что касалось Грейстока, то он просто был бездушный, светский человек, который желал устроиться тепло. Мистрис Гитауэ ни минуты не верила, чтобы он когда-нибудь думал жениться на Люси Морис. Мужчины всегда имеют три, четыре подобные пассии, для забавы в часы досуга -- так по крайней мере рассуждала мистрис Гитауэ. "Лучше бы тотчас открыть девушке глаза."
   Таково было ее мнение по поводу бедной Люси.
   -- Я не могу сделать более того, что уже сделала, сказала лэди Фон Августе.
   -- Она никогда не утешится, мама, никогда! ответила Августа.
   Ничего более говорено не было и Люси уехала в экипаже Фонов. Ее провожали Лидия и Нина, и хотя дорогою поплакали, но не мало было и смеха. Характер "герцогини" служил предметом долгих и подробных рассуждений, и много было дано обещаний писать длинные письма. В сущности Люси не была грустна. Она теперь переселялась ближе к Фрэнку, и ей почти было обещано, что она будет жить в доме декана после того, как пробудет полгода у лэди Линлитго. В доме декана она, конечно, увидится с Фрэнком; к тому же она понимала, что продолжительное пребывание в доме декана самый верный путь к собственному домашнему очагу, о котором она мечтала постоянно.
   -- Батюшки мои!-- она прислала вас сюда в своем экипаже? Отчего вы не приехали по железной дороге?
   -- Лэди Фон нашла, что мне лучше ехать в ее карете. Она так добра.
   -- Все это я называю вздором, было бы вам известно. Надеюсь, вы не боитесь ездить в кэбе?
   -- Нисколько, лэди Линлитго.
   -- Здесь вам нельзя разъезжать в карете. Я никогда не держу лошадей ранее Рождества. Вам известно, надеюсь, что я бедна как Иов.
   -- Я этого не знала.
   -- Однако это так. У меня вы ничего иметь не можете кроме здоровой пищи. Да я и в том не уверена, что она всегда здорова. Мясники мошенники, а булочники хуже их. Что вы делали у лэди Фон?
   -- Я давала уроки двум младшим дочерям.
   -- Здесь вам некому давать уроков, если вы только не вздумаете давать их мне. Получали вы там жалованье?
   -- О, да!
   -- Фунтов пятьдесят в год, я полагаю.
   -- Восемьдесят.
   -- Неужели восемьдесят фунтов?-- и экипаж для разъездов?
   -- Я имела еще гораздо более того, лэди Линлитго.
   -- Что вы этим хотите сказать?
   -- Я пользовалась искренней любовью. Все смотрели на меня как на дорогого друга. Не думаю, чтобы с гувернанткою где-либо так обращались, как со мною. Я чувствовала себя как дома. Чем больше я смеялась, тем приятнее это было.
   -- Здесь вы не найдете повода к смеху; по крайней мере я не нахожу. Если вы непременно хотите смеяться, то смейтесь наверху, или внизу в маленькой гостиной.
   -- Я могу обойтись без смеха на время.
   -- Это счастливо, мисс Морис. Если все были так добры к вам, что побудило вас оставить дом лэди Фон? Вам верно отказали?
   -- Видите ли -- теперь я не могу вам еще пояснить всего. Много разных обстоятельств соединилось вместе. Нет,-- они не отказывали мне. Я оставила дом лэди Фон, потому что так следовало.
   -- Вероятно, что-нибудь относящееся к вашему обожателю?
   На это Люси сочла лучшим не отвечать, и разговор на время прекратился.
   Люси приехала около половины четвертого и лэди Линлитго сидела тогда в гостиной. После первых вопросов и ответов Люси было разрешено пойти на верх в свою комнату; когда же она возвратилась в гостиную, то нашла графиню все еще сидящую на своем кресле очень прямо. Она теперь была занята счетами и в первую минуту не заметила возвращения Люси. В чем будут состоять ее обязанности компанионки, какое занятие в доме будет поручено ей, какими часами в дне она может располагать, и что ей делать в те часы, которые оставит за собой графиня -- обо всем этом ей до настоящей минуты не сказано было ни слова. Ей просто сообщили, что она будет компанионкою лэди Линлитго -- без жалованья, конечно -- и за свои услуги получит приют, насущный хлеб и покровительство. Она взяла со стола книгу и просидела минут десять, силясь читать. Это была знаменитая поэма Туппера. Лэди Линлитго все подводила итоги и ничего не говорила. Она не произнесла ни слова после возвращения в гостиную своей новой компаньонки, и так как поэма не имела обаятельного действия на Люси при ее несколько взолнованном состоянии духа -- как и было естественно -- то она решилась спросить:
   -- Не могу ли я услужить вам чем-нибудь, лэди Линлитго?
   -- Умеете вы считать?
   -- О, конечно! Я могла бы назвать себя книгою готовых счислений.
   -- Съумеете вы сделать так, чтоб на одной стороне страницы дважды два было пять, а на другой только три?
   -- Я боюсь, что не в состоянии сделать этого и доказать потом.
   -- Так вы ничего для меня не стоите.
   Объявив это, лэди Линлитго продолжала сводить счеты, а Люси вернулась к знаменитой поэме.
   -- Нет, милая моя, сказала графиня, когда покончила.-- Вам здесь не будет никакого дела. Надеюсь, вы не приехали сюда с такою ошибочной мыслью. От вас не потребуется ничего. Я сама мешаю у себя в камине и сама разрезываю баранину. У меня нет даже дрянной собаченки, которую надо мыть. Вышиванье гарусом я не ценю ни во что. Моя горничная штопает мне чулки, и так-как у нее есть работа, то я и плачу ей жалованье. Вас я пригласила жить со мною потому только, что не люблю быть одна. Утренний чай я пью в девять часов, и если вы не сойдете вниз к тому времени, я буду не в духе.
   -- Я всегда встаю гораздо ранее.
   -- Завтрак подается в два -- хлеб с маслом и сыром, и больше ничего; иногда, пожалуй, еще кусок холодного мяса. Обедаю я в семь -- и очень плохо, потому что в Лондоне нет хорошего мяса. В Файфшире мясо гораздо лучше здешнего, только я совсем перестала туда ездить. В половине одиннадцатого я ложусь. Жаль, что вы так молоды; я не знаю, как вы устроитесь на счет выездов. Впрочем, может быть, это для вас неважно; ведь вы не хороши собой.
   -- Далеко не хороша, ответила Люси.
   -- Может быть, вы считаете себя хорошенькою. Все изменилось с той поры, как я была молода. Теперь девушки уродуют себя и, говорят, мужчины точно также -- они расхаживают с неопрятными зданиями из взбитых волос на голове, от которых и собаку стошнит. Прежде девушки были опрятны, приятны, милы -- так бы и расцеловал их. Не понимаю, как может мужчина находить удовольствие целовать лицо, вокруг которого мотается грязный лошадиный хвост. Я и не полагаю, чтоб это доставляло мужчинам удовольствие, но они покоряются этому поневоле.
   -- На мне нет и самого крошечного хвостика, заметила Люси.
   -- Так они вас верно охотно целуют.
   -- Нет, не целуют! воскликнула Люси, не зная, что отвечать.
   -- Я почти совсем еще не видала вас, но вы мне не кажетесь красавицей.
   -- В этом вы совершенно правы, лэди Линлитго.
   -- Я ненавижу красавиц. Моя племянница, Лиззи Юстэс, красавица, а по моему мнению, из всех бездушных существ на свете она самое бездушное.
   -- Я коротко знаю лэди Юстэс.
   -- Разумеется. Она урожденная Грейсток, а вы знаете Грейстоков. Она ездила в Ричмонд к старой лэди Фон. Вот, я думаю, старухе-то было с нею хлопот -- не так ли?
   -- Посещение кончилось не совсем благополучно.
   -- По моему мнению, Фонам с Лиззи не справиться. Я не могла совладать с нею. Хуже ее не бывало никого на свете. Она лжива, бесчестна, бездушна, жестока, безбожница, неблагодарна, низка, невежественна, жадна и подла!
   -- Боже милостивый, лэди Линлитго!
   -- Она еще хуже того. Но она хороша собой. Я никогда не видывала женщины красивее. В три часа я обыкновенно выезжаю в кэбе, но вам нет надобности ехать со мною. Не знаю, право, что вы станете делать в это время. Мэкнёльти гуляла вокруг Гросвенорского сквера, воображая, что ее принимали за знатную барыню. Вы же одни там гулять не можете, как вам известно, хотя мне собственно все равно.
   -- Я никого ни капельки не боюсь, сказала Люси.
   -- Теперь вы все знаете. Дела у вас не будет ровно никакого. Внизу вы найдете романы мисс Эджворт, а в моей спальне "Гордость и Предрассудок". Я не абонирована у Мёдай, потому что когда требовала "Адама Бида", мне всегда присылали "Атамана Разбойников". Не можете ли вы доставать книги от ваших друзей в Ричмонде? Мистрис Грейсток наверно говорила вам, что у меня прескверный нрав.
   -- Я очень давно не видала мистрис Грейсток.
   -- Так лэди Фон сказала -- или кто другой. Когда дует восточный ветер, или северо-восточный, или даже северный, то я не в духе, потому что у меня поясницу ломит. Хорошо толковать о приятном нраве. Нельзя быть в веселом расположения духа с ломом в пояснице. У меня порой бывает и подагра в колене. Тогда я сердита и вы на моем месте тоже сердились бы. К тому же я от всех них едва получаю с небольшим половину следующих мне вдовьих денег. Это делает меня очень сердитою. Зубы мои плохи и я люблю, чтоб говядина у меня была мягкая. Однако она всегда жестка и это сердит меня. Когда поступают мне наперекор, как всегда делала Лиззи Юстэс, я бываю очень и очень сердита.
   -- Надеюсь, что вы пощадите меня, сказала Люси.
   -- Я не кусаюсь, если вы подразумеваете это, возразила графиня.
   -- По-моему лучше кусаться, чем лаять, ответила Люси.
   -- Гм! промычала старуха и снова принялась за счеты.
   У Люси было немного собственных книг и она намеревалась просить Фрэнка прислать ей еще. Книги дешевы и она не стесняясь попросит его доставить ей журналов, сборников и пожалуй несколько томов книг взаймы. Между тем она читала Туппера поэму "Гордость и Предрассудок" и один из романов мисс Эджворт -- вероятно, в третий раз. Первую неделю своего пребывания в Брукской улице она провела бы довольно спокойно, если б не то обстоятельство, что она не получила от Фрэнка ни строчки. Она уже усвоила себе убеждение, что Фрэнк не охотник писать. Она и вообще склонна была думать, что мало деловых людей любят писать письма, а из числа их наименее любят это адвокаты. Естественно человеку, который большую часть дневного своего труда исполняет с пером в руках, питать к письму отвращение в минуту досуга. Для нее же писать письма было одним из восхитительнейших занятий в ее жизни, а писать письма к жениху просто предвкушение рая; но мужчины, конечно, совсем не то, что женщины, как ей было известно. Она знала и то -- что ее прямою обязанностью в настоящее время было воздерживаться от всякой ревности и прихотливых требований, чтоб он оказывал ей внимание в мелочах. Он любил ее и сказал ей это, и обещал, что она будет его женой, а этого должно быть для нее достаточно. Она с нетерпением ожидала от него письма, желая скорее узнать, может ли упомянуть его имя лэди Линлитго;-- но она не позволяла себя и тени укора за то, что письмо долго не приходило.
   Графиня неоднократно выказывала любопытство относительно жениха, и наконец по прошествии десяти дней, когда она уже отчасти освоилась с своею новою компаньонкою, она прямо приступила к расспросам.
   -- Терпеть не могу тайн, сказала она.-- Кто этот молодой человек, за которого вы идете замуж?
   -- Он мой старый знакомый.
   -- Это не ответ.
   -- Я не хотела бы назвать его вам теперь, лэди Линлитго.
   -- Почему же нет, если партия приличная? Он джентльмэн?
   -- Да;-- он джентльмэн.
   -- А каких лет?
   -- Право, не знаю;-- лет тридцати-двух, быть может.
   -- Богат он?
   -- У него хорошая профессия.
   -- Мне не нравятся подобные тайны, мисс Морис. Если вы не хотите называть его, зачем было говорить мне, что вы помолвлены? Как прикажете вам верить?
   -- Я и не нуждаюсь в том, чтобы вы верили.
   -- Какой вздор!
   -- Я сообщила вам то, что касается меня в этом деле, полагая, что вам следует это знать, когда я переезжаю в ваш дом. Но я не вижу, почему вам надо знать, что касается его. А если вы не верите мне, так на лэди Фон, я думаю, положиться можно.
   -- Ни крошечки больше, чем на вас. Не всегда придерживаются правды, потому что носят титул или дожили до седых волос. В Лондоне он живет,-- или нет?
   -- По большей части в Лондоне. Он адвокат.
   -- О -- о! он адвокат? Эти люди или приобретают кучу денег, или ничего не имеют. К какому разряду принадлежит он?
   -- Он приобретает достаточно.
   -- То есть столько, что поместилось бы в глазу и не помешало бы видеть?
   Стоило взглянуть на старуху, когда она с этими словами быстро обернулась к Люси и поглядела на нее.
   -- Племянник моей сестры, сын декана, один из лучших молодых адвокатов, говорят.
   Люси покраснела до ушей, но старуха уже отвернулась и не заметила ее смущения.
   -- Но он в парламенте и мне говорили, что он тратит более денег, чем зарабатывает. Верно вы его знаете?
   -- Знаю;-- я видела его в Бобсборо.
   -- Я полагаю, что после всей этой возни с лордом Фоном он женится на своей кузине Лиззи Юстэс. Как юрист, если он так умен, как утверждают, он съумеет, я полагаю, завладеть ею. Я бы желала, чтоб он женился на ней.
   -- Когда вы о ней такого дурного мнения.
   -- Кого-нибудь она непременно подцепит; пусть же деньги ее достанутся лучше ему чем другому. Не было еще Грейстока, который не нуждался бы в деньгах. Так и будет;-- вот увидите.
   -- Никогда, решительно возразила Люси.
   -- А почему бы нет?
   -- Я думаю, что мистер Грейсток -- по крайней мере. судя по тому, что я слышала о нем -- никогда в жизни не будет способен жениться из-за денег.
   -- Как знать, на что человек может быть способен?
   -- Это было бы подлостью; -- особенно, если он не любит ее.
   -- Все вздор! сказала графиня.-- Они были очень близки к тому в прошлом году, когда явился лорд Фон. Столько-то мне было известно. Они тем и кончат наверно.
   -- Никогда не кончат, возразила Люси.
   Тут хитрый ум графини озарился внезапным светом. Она повернулась на своем кресле к Лисси и с минуту глядела на нее молча, а потом медленно произнесла:
   -- Не он ли ваш жених?-- ведь он?
   Люси не отвечала.
   -- Так вот оно что! вот что! говорила старуха.-- Вы сделали мне честь избрать приютом мой дом, пока племянник моей сестры найдет возможность жениться на вас!
   -- Что-ж в этом дурного? спросила Люси, отчасти резко.
   -- Бобсбороская барыня прислала вас сюда, чтобы удалить от сына. Я понимаю все. А эта старая ричмондская чучела передала вас мне, не желая, чтобы в ее глазах происходили подобные проделки.
   -- Никаких проделок не было, заметила Люси.
   -- И он вероятно будет приходить сюда, когда я буду в отсутствии?
   -- Он и не думает бывать здесь. Я не понимаю, что вы хотите сказать. Никто не воображал наносить вам оскорбление. Почему говорите вы такие жестокия вещи?
   -- Он не может жениться на вас, вы это знаете.
   -- Ничего я не знаю об этом. Может быть, нам долго придется ждать; лет пять. Это никого не касается, кроме меня.
   -- Я сама угадала,-- не так ли?
   -- Да,-- вы угадали.
   -- Я только думаю, как хитра бобсбороская барыня, что прислала вас в мой дом!
   Ни в этот, ни в следующие два дня лэди Линлитго не намекала Люси ни одним словом на ее помолвку.
   

Глава XXXV.
НЕСТОЮЩИЙ СОЧУВСТВИЯ.

   Когда Фрэнк Грейсток выехал из Бобсборо, он не сказал, когда вернется, и еще не совсем был уверен, поедет ли в Шотландию, или нет. Он дал слово быть в Норфольке для охоты и почти уже решился вернуться в Лондон и работать с Гериотом. Не смотря на вакации, занятий у него нашлось бы довольно -- разобрать несколько сложных процесов и прочесть много бумаг, если он только будет в состоянии взяться за дело. Но сцены в Шотландии такого были свойства, что он чувствовал себя неспособным к усидчивому труду. Как ему направить свой челн между скал, которые делали его настоящее путешествие очень опасным? Читателю, конечно, должно быть ясно, как ему следовало поступить. Усильно трудиться в своей профессии, пояснить кузине, что она совершенно обманулась в его чувствах, и остаться верным Люси Морис было так очевидно его долгом, что читателю покажется невероятно, как мог человек питать сомнение на этот счет. Не мрак затруднений, а целый поток света ложился на его пути -- подумает читатель -- поток таких ярких лучей, что не видеть пред собой дороги не было возможности. Человек, побуждаемый извращенными вкусами, злостью и лукавством, может конечно совершить убийство или подделать векселя, или, как бесчестный директор, довести компанию до банкротства. Точно также и мужчина может изменить своей невесте -- и пренебречь истинною любовью, гоняясь за мишурой и красотой, за лживыми словами и большим доходом. Но зачем и писать о таких подлых созданиях? Кому же охота валяться в грязных канавах или дышать зловонным воздухом, или питаться нечистотами? Если мы имеем дело с героями и героинями, то пусть они по крайней мере стоят выше такой низости, как обман в любви. Фрэнк Грейсток будет просто подлец, если позволит себе изменить Люси Морис хотя бы на один час из-за денег и красоты такой женщины, как Лиззи Юстэс.
   Всем известны старые стихи, где говорится: "Хорошо быть веселым и рассудительным, хорошо быть честным и верным, и хорошо покончить с старою любовью прежде чем заведешься новой." Это великая истина, и если б все, мужчины и женщины, могли следовать этому наставлению, в свете более не было бы горя. Но с этим советом не соображаются ни мужчины, ни женщины. Они так же неспособны воспользоваться им, как и владеть копьем, древко которого с бревно на ткацком станке, или сражаться шпагою Экскалибура. Чем более они упражняются своим собственным оружием, тем они ближе к тому, чтоб владеть оружием исполина,-- или даже священным оружием. Но при настоящем положении вещей члены изменяют им, мускулы их слабы и пища в излишестве затрудняет их дыхание. Они силятся быть веселыми без благоразумия и составили теории постоянства и честности, которыми хотят сковать других, находя, что свобода от подобных оков хороша для них самих. И в деле любви -- хотя чувство это очень сильно -- измена иногда кажется осторожностью и жажда новых наслаждений часто идет наперекор искренней преданности.
   Очень легко описать героя -- человека безупречного и совершенного как Артур,-- человека честного во всех его поступках, сильного против всех испытаний, правдивого во всех своих речах, равнодушного к собственному счастью, трудящегося для одного общего блага и, что всего важнее, верного в любви. По крайней мере, это не труднее, чем описывать человека, который то хорош, то дурен, мыслями парит высоко, а часто поступает низко. Однажды возникла школа живописи, которая не иначе изображала человеческое лицо, как совершенной красоты, и с той поры мы остаемся недовольны, если каждая женщина не изображена Венерой или по крайней мере Мадонной. Не думаю, чтоб мы этою лживою методою много выиграли относительно красоты или искусства. Конечно, нам напишут хорошенькую вещичку, на которую приятно посмотреть, -- но мы знаем, что эта красивая картина не имеет настоящего лица царицы нашего сердца, черты которой мы желали увековечить, передав их на полотне. Небесные ветры, притирания или полуночный газ,-- страсти, горе или, может быть, румяна и пудра несколько изменили ее. Но в глазах еще все тот же огонь, и рот не менее красноречив и, наконец, что-нибудь могло сохраниться от утраченной молодости и невинности, что живописец мог бы передать, оставив в стороне классическия черты Венер и Мадонн. Но живописец не посмеет этого сделать. Он так долго писал по той методе, что возненавидел бы и сам свое произведение, дай он место грубости кожи от румян или притираний, -- или даже действию небесных ветров. А как понравилось бы вам, милорд, когда вы не жалеете сотен фунтов на портрет вашей возлюбленной, если б вы прочли в отделе художественной критики, что это какая-то баба с медно-красным лицом, которая точно будто хватила лишнюю рюмку или пришла с сенокоса?
   Так и читающая публика приучилась предпочитать неземные характеры мужчин и женщин. Пусть тот, кто рисует пером и чернилами, передаст газовый свет и притиранья, страсти и горе, горящую желанием осторожность, румяна и пудру света в их настоящем виде, и ему скажут, что никто не заглянет в его произведения. Кому же нам сочувствовать? говорят читатели, не без основания воображающие, что герой должен быть героичен. О, любезный читатель, которого сочувствие по настоящему главная и даже единственная цель моего произведения, когда ты соберешь лучших своих друзей вокруг гостеприимного своего стола, сколько героев насчитается в их числе? Твой закадычный приятель, если он и рыцарь без страха, действительно ли рыцарь без упрека? Известный тебе Айвенго разве не пожал руку Ревекке? Лорд Ивэндэль разве не поставил своего титула на ставку, когда силился приобресть любовь Эднеи Беленден? Был ли Трезильян постоянно верен и терпелив, когда верность и терпение уже не могли принести ему пользы? А те милые девушки, которых вы знаете, разве никогда не колеблятся они между бедным человеком, которого, как думают, они любят, и богачом, состояние которого они ясно сознают, что желают?
   Пойдите на рынок продавать или покупать и назовите вещь, которую хотите продать или приобрести, тем именем, которым она действительно называется, и вы тотчас останетесь в потере. Посредственный овес назовется сором, подметаемым в анбаре, рабочая лошадь клячею в полном смысле слова, а хороший, здоровый портвейн простым соком от чернослива, который ничем не заявляет и притязания на достоинство, если нет на нем знака: No 1. Между тем мы в действительной жизни довольствуемся предметами очень посредственными, рады иметь рабочую лошадь и знаем, что если пьем портвейн, то должны пить такой, который и нехорош, и нездоров В тех описаниях жизни и характеров, которые мы называем романами, требуется соответственно высший дух. Окружающие нас друзья не всегда веселы и рассудительны, или, увы! не всегда бывают верны и честны. Они часто капризны и безрассудны, а порой вероломны и коварны. Когда они оказываются такими, мы негодуем, но потом мы прощаем им, отчасти сознавая собственные немощи. И мы знаем -- по крайней мере думаем -- что хотя они иногда бывают коварны и вероломны, в них все же есть и равносильная доля добра. Мы не можем позвать героев к себе на обед. Их нет. Да если б они и были, герои пришлись бы нам не по вкусу. Тем не менее и друзья наши не подлецы, которых каждое стремление клонится ко злу и каждая минута жизни есть борьба для подвига, достойного духа тьмы.
   Лица, которых вы не хотите видеть в романе, потому что они так дурны, те же самые друзья, которых вы горячо любите за то, что они такие хорошие. Улучшить себя и других не одним прыжком на верх совершенства -- так как устройство наших ног этого не дозволяет -- но медленно карабкаясь на высоту, я полагаю, цель всех наставников, предводителей, законодателей, духовных пастырей и повелителей. Пишущий рассказ, подобный этому, вероятно также имеет, при всем смирении, такого рода отдаленную цель в виду. Описание возвышенного, богоподобного благородства, -- описание короля Артура между людьми может, пожалуй, иметь благодетельное влияние. Но подобных картин еще недостаточно. Когда они представляют, каким человеку следовало бы быть, то они верны истине. Когда же они пишутся с тем, чтобы показать, каковы люди на самом деле, то они лживы. Описание действительной жизни, если б могло быть вполне верно, показало бы людям, каковы они и как могли бы подняться, если не разом до верха совершенства, то все же шаг за шагом, по ступеням лестницы.
   Наш герой Фрэнк Грейсток, плачевным образом оказавшийся не героем, был вовсе не в веселом расположении духа, когда приехал в Бобсборо. Кто знает, не потому ли он возвращался домой в объятия матери, что был уверен именно там встретить сочувствие, если б решился изменить Люси? Мать во всяком случае одобрит его образ действия, тогда как вероятно отец, и признавая вину, того будет мнения, что она заключалась в помолвке с Люси, а не в измене ей. Он написал Люси свое письмо в порыве восторженности; справедливо ли было, чтобы за то он поплатился несчастьем целой жизни?
   Нельзя достаточно поставить на вид, что Лиззи Юстэс не казалась Фрэнку такою, какою она выставлена в глазах читателя. По делу об ожерелье он уже приходил к тому убеждению, что с нею действительно поступали нехорошо; что же касается других черт в ее характере -- черт, которые он видел и которые были не такого свойства, чтобы привлекать -- надо вспомнить, что красавица в объятиях мужчины удивительно как очищается от всякой черноты. Даже лэди Линлитго, на которую красота Лиззи не могла иметь подобного влияния, все же согласилась, что она очень хороша. И красота этого лица должна была очаровывать того, кто раз помирится с мыслью о вероломстве, бесспорно изобличаемом глазами Лиззи. Вокруг ее лица не оказывалось никаких грязных лошадиных хвостов. На ней не было ни пышных воланов или подложных подушечек; она не румянилась и не носила фальшивых волос или спинного нароста, цель которого вероятно торжественно доказать, какую степень нелепого уродства женщины могут заставить мужчин выносить. Лиоси была гибка, жива, ослепительна -- именно в том периоде жизни, когда женщина всего пленительнее. Она едва только еще достигла полного развития женской красоты, -- того предела, после которого она уже увядает. Роскошная красота в ней еще не превратилась в скромную приятность, а воздушная легкость ее походки не сделалась ни на волос тяжеле от лет или от хорошей жизни. Все это было предложено Фрэнку -- и при том богатство, необходимое для его карьеры. Хотя Грейсток не сказал бы живой душе, что природа создала его с наклонностью мотать и пользоваться благами мира сего, он без сомнения думал это о себе. Он Грейсток, и каким лишениям придется ему подвергнуть Люси, если при таких наклонностях он женился бы на ней и стал нищим-аристократом!
   Когда женщина сама предлагает себя мужчине, это так не благовидно, что мы не задумываясь называем женщину эту гнусною. Мы Лиззи Юстэс оправдывать не станем. Она поступила гнусно. Но человек, которому предложение сделано, едва ли видит дело в таком же свете, как мы. Он склонен верить, что в исключительном случае, касающемся его самого, есть обстоятельства, которые если не совсем оправдывают, то все же отчасти извиняют женщину. Фрэнк поверил любви кузины к нему. Он поверил ей, когда она сказала, что приняла предложение лорда Фона с досады, что он не приехал к ней, когда обещал быть. Ему казалось естественно, что она настаивала на браке с лордом Фоном, когда Фрэнк не советовал ей отказаться. А потом ее ревность по поводу кольца Люси и то, как она отделала ее -- все было в его глазах доказательством любви. Если б она не любила его, зачем ей желать выйти за него замуж? Разве таково было его положение, чтоб она могла добиваться разделить его -- иначе как потому, что любила его более кого-либо? Он настолько был ослеплен, что не видел в своей кузине колдуньи, свистом призывавшей ветер и готовой воспользоваться первым дуновением, которое понесет ее на помеле куда бы то ни было в поднебесной. И наконец предложение, которое она, конечно, при обыкновенных обстоятельствах ему не сделала бы, разве не оправдывалось тем, что он был беден сравнительно с ее богатством, и укор в нахальстве, который иначе пал бы на нее, этим одним совершенно был устранен. Он не согласился на ее предложение. Он не отказался от своего слова Люси Морис. Он ушел от Лиззи, не сказав ей ничего поощрительного, все из-за свой помолвки. Однако он полагал, что Лиззи искренна. Теперь он верил, что она говорит правду, хотя прежде был глубоко убежден, что ложь и хитрость ее вторая натура.
   В Бобсборо он виделся с своими доверителями и сказал им обычную осеннюю речь. Жители Бобсборо остались довольны и снова подали за него голос. Так как на митинге собрались одни его приверженцы, то нечего удивляться, если он был выбран единодушно. Все присутствовали, когда он говорил речь, отец его, мать и сестры; вообще в семействе питали сильное убеждение, что Фрэнк предназначен поставить Грейстоков опять на ноги. Когда человек может говорить, что хочет, с убеждением, что каждое слово его будет повторено, и обращаться к слушателям в качестве лица, несомненно выше их стоящего, ему конечно открывается обширное поприще. Когда консерваторы станут, как и подобает, во главе правления, Фрэнк Грейсток несомненно будет генерал-прокурором. Даже некоторые усердные поклонники находили,-- что при его заслугах и способностях не было надобности соблюдать обычную постепенность в повышении на политическом поприще и ему следовало попасть прямо в генерал-прокуроры. Мужчины стали пророчить декану всякого рода благополучие и мистрис Грейсток считала уже почти верным заседание на шерстяном мешке или по крайней мере на месте королевского судьи с титулом пэра. Но тогда нельзя жениться на бедной гувернантке. Если он женится на своей кузине, можно сказать, что шерстяной мешок достанется ему.
   Тут пришло письмо Люси, милое, дорогое, шутливое письмо о "герцогине" и разбитых сердцах.
   "Сердце мое разорвалось бы, только... только... только..." Да, он знал очень хорошо, что Люси хотела сказать. Мое сердце никогда не разорвется, потому что вы не вероломный подлец. Будь вы вероломный подлец, а не перл, тогда сердце мое разорвалось бы. Вот что Люси хотела сказать; она не могла выразиться яснее и Фрэнк очень хорошо понял ее. Очень приятно расхаживать по своему городку, считаться единогласно достойным доверия и быть великим человеком; но если вы подлец и не привыкли быть подлецом, черная забота будет сидеть позади вас, когда вы скачете по улицам.
   Письмо Люси требовало ответа, но как он ей ответить? Он конечно не желал, чтоб она сказала лэди Линлитго о своей помолвке, но Люси явно желала позволения сказать, а на каком основании мог он предписать ей молчание? Он знал, или ему так казалось, что пока он не ответит на ее письмо, она не расскажет его тайны, и день от дня откладывал ответ. Мужчина обыкновенно не пишет любовного письма, когда не решается, сделаться ему подлецом или нет.
   Потом пришло письмо к "бобсборобской барыне" от лэди Линлитго, наполнившее всех изумлением.
   "Милостивая государыня -- так начиналось письмо -- так как ваш сын помолвлен с мисс Морис -- по крайней мере, она это говорит -- вам не следовало присылать ее ко мне, не сообщив мне обо всем. Она говорит, что вы знаете об ее помолвке, что я могу вам написать, если хочу. Разумеется, я могу это сделать и без ее позволения. Но мне кажется, что если вы знаете об этом браке и одобряете его, то ваш дом, а не мой, должен быть приличным местом для нее.
   "Мне говорят, что мистер Грейсток важный человек. Моя компаньонка не может быть важной женщиной. Не может быть, что вы желаете расстроить этот брак, а то вы сказали бы мне. Она останется у меня шесть месяцев, а потом должна уехать.
   "Искренно вам преданная

"СЮЗАННА ЛИНЛИТГО."

   Сочли решительно необходимым показать это письмо Фрэнку.
   -- Ты видишь, заметила ему мать: -- она тотчас сказала старухе.
   -- Я не вижу, почему ей не сказать.
   Однако Фрэнк был раздосадован. Спрашивая у него позволения, Люси по крайней мере должна была бы дождаться его ответа.
   -- Ну, я не знаю, сказал мистрис Грейсток.-- Вообще считается, что молодые девушки должны молчать о таких вещах, а она выболтала и тотчас расхвасталась.
   -- Я думал, что девушки всегда разглашают о своей помолвке, сказал Фрэнк:-- и не вижу, чем тут хвастаться.
   Потом он замолчал на минуту.
   -- Дело в том, что все мы очень дурно обращаемся с Люси, сказал он потом.
   -- Я этого не вижу, сказала его мать.
   -- Нам следовало пригласить ее сюда.
   -- На сколько времени, Фрэнк?
   -- На сколько ей понадобился бы приют.
   -- Если б ты пожелал, Фрэнк, разумеется она приехала бы сюда. Но ни я, ни твой отец не могли с удовольствием принять ее как твою будущую жену. Ты сам говоришь, что не можешь жениться на ней по крайней мере два года.
   -- Я сказал один год.
   -- Мне кажется, Фрэнк, ты сказал два. Мы все знаем, что такой брак будет для тебя гибелен. Как же мы можем с удовольствием принять ее? Можешь ты найти средства приготовить для нее дом чрез год?
   -- Почему же нет? Я завтра могу устроить дом.
   -- Такой дом, какой приличен твоему положению? И хорошо ли, Фрэнк, жениться на ней, а потом сказать, что у тебя долги?
   -- Мне кажется, ей все равно, если она будет есть черствый хлеб с водой.
   -- Ей не должно быть все равно, Фрэнк.
   -- Мне кажется, сказал декан сыну на следующий день:-- что в нашем сословии следует избегать неблагоразумных браков. Мой брак был бы очень счастлив, но я всегда был беден и чувствую это теперь, когда не в состоянии помочь тебе. А между тем у твоей матери было кой-какое состояние. Мне кажется, что никто не дорожит богатством менее меня. Я довольствуюсь почти ничем.
   Ничто, которым декан довольствовался, заключало в себе все удобства жизни, хороший стол, хорошее вино, новые книги, костюм всегда с иголочки; но так как бобсбороские лавочники посредством мистрис Грейсток всегда снабжали его этими вещами, точно будто сваливавшимися с облаков, декан действительно думал, что никогда ничего не желал.
   -- Я довольствуюсь почти ничем. Но я чувствую, что люди вашего сословия не могут вступать в такие браки, в какие вступают богатые или бедные других сословий. Ты, например, должен жить с богатыми, а сам небогат. Это можно сделать только посредством осторожности, а осторожность невозможна с женою и детьми.
   -- Но люди в моем положении женятся, сэр.
   -- После известного возраста -- или женятся на богатых. Видишь, Фрэнк, не многие поступают в парламент с такими умеренными средствами, как твои, а те, которые поступают, может быть, более понимают экономию.
   Декан ни слова не сказал о Люси Морис, а все выражался общими местами.
   Слушаясь совета, а может быть и приказания сына, мистрис Грейсток не ответила на письмо лэди Линлитго. Он ехал в Лондон и даст лично или письменно ответ, какой окажется нужен.
   -- Стало быть, ты увидишься с Люси Морис? спросила мать.
   -- Конечно, я увижусь с Люси. Что-нибудь надо решить.
   Тон, которым он сказал эти слова, несколько утешил его мать.
   

Глава XXXVI.
ГОСТИ ЛИЗЗИ.

   Верные своему слову, мистрис Карбункль, мисс Ронок, лорд Джордж, де-Брюс Карутерс и сэр-Грифин Тьюит приехали в замок Портрэ. Дня на два приехал еще гость, которому Лиззи была очень рада, но о добродушии которого Кэмпердаун на этот раз возымел очень дурное мнение. Это был Джон Юстэс.
   Его невестка написала к нему в убедительных выражениях, и не желая ссориться с вдовою брата, пока этого можно избегнуть -- так сказал он Кэмпердауну -- он принял предложение. Если должен быть процес о бриллиантах, то пусть его ведет Кэмпердаун.
   Лиззи до сих пор никогда не принимала своих знакомых так парадно. Некоторых она приглашала в Лондоне обедать, раз или два были у нее гости вечером. Но во всех ее лондонских поступках проглядывал трепет боязни -- объясняемый ее молодостью и вдовством, и в Портрэ -- в ее собственном доме -- ей приличнее всего выказать гостеприимство. Она и тут выждала время, но теперь имела намерение показать своим друзьям, что у нее есть свой собственный дом.
   Она написала даже к дяде мужа, епископу, приглашая его в Портрэ. Он приехать не мог, но прислал дружеский ответ и благодарил за память. Она назвала многих, будучи уверена, что они не приедут -- но двое-трое приняли ее приглашение. Джон Юстэс обещал приехать к ней на два дня. Когда Фрэнк уехал, оставив ее таким образом, как мы описали, она написала к нему, приглашая присоединиться к ее гостям. Вот ее записка:
   "Приезжайте ко мне на неделю, писала она: "пока у меня гости, чтоб я не казалась брошенной. Садитесь на конце моего стола и будьте для меня братом. Я ожидаю этого от вас."
   На это он ответил, что приедет в первых числах ноября.
   Приехал к ней пастор из Лондона, Джозеф Эмилиус, о котором говорили, что он родился жидом в Венгрии, и звали его Милиус. В настоящее время он считался одним из красноречивых лондонских проповедников, и некоторые уверяли, что он достиг такого красноречия, какого не запомнит никто. Относительно декламации находили, что со времен мистрис Сидонс никто не мог сравниться с ним. Но он был не в ладах с каким-то епископом и некоторые не знали, была ли на свете, или нет мистрис Эмилиус. Он вдруг явился в последний сезон, и по милости его, ездить к обедни сделалось приятным занятием для Лиззи Юстэс.
   В последний день октября приехали Эмилиус и Джон Юстэс, каждый сам по себе. Мистрис Карбункль и мисс Ронок приехали на почтовых из Айра -- точно также приехали лорд Джордж и сэр-Грифин чрез час после них. Фрэнка еще не ожидали. Он обещал назначить день и еще не назначил.
   -- Очень хорошо, очень хорошо, сказал Гауран, когда ему сообщили о предстоявших событиях и велели сделать необходимые приготовления:-- конечно, она может делать с своим добром что хочет. Чем больше льешь, тем меньше останется. Мистер Джон будет? Я рад видеть мистера Джона. Ну да, овса будет вдоволь. Еще надо корову? Понадобится еще две. О коровах я позабочусь.
   Анди Гауран, несмотря на междоусобную войну, происходившую между ним и его госпожой, позаботился о сене, о коровах, обо всем и нанял лишних слуг. Между ним и лэди Юстэс существовала неприязнь и он ее не скрывал -- но он получал от нее жалованье и делал свое дело.
   Мистрис Карбункль была женщина удивительная. Она была женою человека, с которым ее видали очень редко, которого никто не знал, который бывал где-то в Сити, но как-то никогда не успевал добыть денег, а между-тем она бывала везде. По крайней мере говорили, что она везде бывала, и действительно она ездила во многие места.
   Ни у Карбункля, ни у ней денег не было. Она была дочерью человека, который поехал в Нью-Йорк -- и обанкрутился там. О ее родных ничего более не было известно. У ней был дом в одной из очень маленьких улиц Мэйфэра, куда она часто приглашала знакомых на чай к пяти часам.
   Других приглашений она не делала никогда. Во время лондонского сезона она всегда держала экипаж, а зимой у ней всегда были охотничьи лошади. Кто платил за них, никогда не было известно, и никто не заботился узнать. Костюм ее всегда был безподобен -- относительно моды и того, как он к ней шел. Относительно же одобрения манеры одеваться мистрис Карбункль -- это был вопрос вкуса. Можно было сказать, что главным правилом ее туалета была смелость -- смелость не неблагопристойности, которая, что ни говорили бы сатирики, в Англии не имеет успеха, но смелость в цветах, рисунках, фасоне. Она разъезжала в парке в черной с желтым амазонке и являлась в опере в белом бархате без малейшего цветного пятнышка.
   Хотя ей наверно стукнуло тридцать, и по всей вероятности она приближалась к сорокалетцему возрасту, ее черные как гагат волосы были распущены по спине, а в июне она разъезжала по Лондону в соломенной круглой шляпе. Но все соглашались, что она была хорошо одета. Потом возникал вопрос, кто платил по ее счетам?
   Мистрис Карбункль была красивая женщина, с полным лицом, с смелыми глазами, с безподобными черными бровями, широким носом красивой формы, с толстыми губами и ровными зубами. Подбородок у нее был круглый и короткий, может быть с легкой наклонностью сделаться двойным. Но хотя лицо ее было полное и круглое, в нем были сила и повелительное выражение, хотя может быть трудно было сказать, в каких чертах оно преобладало. Но в сущности душа придает тон каждой черте, а сердце мистрис Карбункль стремилось повелевать.
   Но, может быть, удивительнее всего в ее лице был цвет. Те, которые не знали ее коротко, говорили, что разумеется она сама себя прикрасила. Но, хотя этот слишком яркий румянец почти всегда виднелся на ее лице, покрывая щеки, но не касаясь ее лба или шеи, он в известные минуты изменялся и даже пропадал. Когда она сердилась, он исчезал на минуту, а потом возвращался ярче прежнего. Притирания не было на щеках мистрис Карбункль, а между тем румянец был так блестящ и так прозрачен, что почти оправдывал убеждение, что не мог быть подлинным. Были люди, уверявшие, будто такого чудного румянца никогда не бывало на лице другой женщины нынешнего века, а другие, напротив, называли ее молочницей. Она была высока и походка ее была такова, как будто ей принадлежала половина мира.
   Ее племянница, мисс Ронок, была такого же роста и такой же красоты, с теми улучшениями и с теми недостатками, какие принадлежат юности. Ей казалось на вид двадцать-четыре года, а на самом деле было не более восемнадцати. Возле тетки она казалась на половину ниже ее, а между тем рост ее был не маленький. Она тоже была высока, как будто привыкла повелевать, и ходила словно юная Юнона. Волосы у ней были очень темные -- почти черные -- и очень густые, глаза большие и блестящие, хотя слишком смелые для такой молоденькой девушки, нос и рот точно такие, как у тетки, но подбородок ее был несколько длиннее, так что отнимал от ее лица ту круглоту, которая может быть несколько лишала величия наружность мистрис Карбункль.
   Цвет лица мисс Ронок был поистине чудесен. Никто не думал, чтобы она притиралась, потому что румянец выступал, исчезал и изменялся с каждым словом, с каждой мыслью, но постоянно оставался на ее щеках таким же ярким, как у тетки, хотя несколько прозрачнее и с более деликатным оттенком, когда яркий цвет бледнел и переходил почти в мраморную белизну кожи. У мистрис Карбункль ни перехода, ни бледности не было. Красный и бледный цвет граничил один с другим на ее щеках без всяких переходов, как на флаге.
   Лучинда Ронок была неоспоримо очень красивая женщина. Вероятно, никому не пришло бы в голову сказать, что она мила. С нее был спят портрет прошлой зимой и возбудил большое внимание на выставке. Некоторые находили, что она походила на Бренвилье, другие на Клеопатру, третьи на царицу савскую. В глазах ее на портрете не виднелось, конечно, любви, но сравнивавшие ее с египетской царицей Клеопатрой думали, что Клеопатра употребляла свою любовь для честолюбивой цели. Сравнивавшие ее с Бренвилье так привыкли к нежности и лести женщин, что привыкли думать, будто женщина молчаливая, надменная и недоступная вечно замышляет убийство. Мнение учеников школы савской царицы, составлявших, может быть, более многочисленную партию, происходило от величественной осанки Лучинды, скорее чем от определенного понятия о той госпоже, которая посещала Соломона. Все, однако, были согласны в том, что Лучинда Ронок очень хороша собой и совсем не такая девушка, с которой мужчина пожелал бы побродить под отдаленными буковыми деревьями на пикнике.
   Она действительно была молчалива, серьезна, и если не надменна по характеру, то выказывала все признаки надменности. Она везде бывала с теткой и позволяла водить себя в танцах, подъезжать к себе, катаясь верхом, и заговаривать с собою в обществе, но сама не трудилась говорить -- а смеха, кокетства или ужимок от нее также мало можно было ожидать, как и от мраморной Минервы.
   В последнюю зиму она начала ездить на охоту с теткой и уже научилась хорошо охотиться. Если оказывалась необходимость в помощи у калитки или у забора, а слуга, провожавший обеих дам, не находился поблизости, Лучинда принимала эту помощь от первого ближайшего к ней мужчины, но почти всегда благодарила одним поклоном, и даже молодые лорды, мастерские наездники и красавцы-полковники, сквайры с тысячными доходами, с трудом успевали завлечь ее в разговор об охоте.
   Все это примечали, обо всем этом говорили, всем этим восхищались. Следовало предполагать, что Лучинде Ронок был нужен муж, а между тем ни одна девушка не старалась менее ее достать себе мужа. Девушка не должна постоянно стараться привлекать к себе мужчин, но ей следует придавать себе некоторую привлекательность. Такая красивая девушка, как Лучинда Ронок, умевшая летать на лошади как птица, державшая себя с достоинством герцогини и неоспоримо умная, должна была поставить себя в такое положение, чтобы принимать те блага, которые ей могут доставить ее прелести и достоинства; но Лучинда Ронок держалась поодаль и презирала всех. Вот каким образом говорили о Лучинде, а о ней говорили много после выставки.
   Затруднение состояло в том, чтобы узнать о ее происхождении. Общее мнение было, что она американка. Ее мать, так же как и мистрис Карбункль, действительно была в Нью-Йорке. Карбункль был уроженец Лондона, но предполагали, что Ронок был американец.
   Это было справедливо. Лучинда родилась в Нью-Йорке, воспитывалась там до шестнадцати лет, а потом отвезена в Париж на девять месяцев, а из Парижа привезена в Лондон теткой. Мистрис Карбункль всегда говорила, что Лучинда получила воспитание парижское. Сама Лучинда никогда не говорила о своем воспитании и прошлой жизни.
   -- Я вот скажу вам что, сказал один итонский школьник своей старшей сестре, когда рассуждали о характере и положении Лучинды:-- она героиня и застрелит человека ни за что, ни про что.
   В семействе этого школьника Лучинду всегда после этого называли героиней.
   Каким образом Джордж де-Брюс Карутерс привязался к этим дамам было тайной, но лорд Джордж всегда был таинствен. Это был молодой человек -- его считали молодым -- лет сорока-пяти и он все делал не так, как делают другие. Он много охотился, но не водил дружбы с охотниками, являлся то в этом графстве, то в другом, совершенно пренебрегая травой, заборами, дружбою или лисицами. Лейстер, Эссекс, Айршир или Барон равно приводили его в восторг, и во всех графствах он был как дома. Состояния у него никогда не было и он не заработывал шилинга. Говорили, что в молодости он учился у стряпчего в Абердине и назывался тогда просто Джордж Карутерс. Его троюродный брат, маркиз Килайкрэнкай, был убит на охоте; вторая отрасль благородной фамилии пала при Балаклаве, третья погибла в индийском восстании, а четвертая, царствовавшая несколько месяцев, скоропостижно умерла, оставив большую семью, состоявшую из дочерей. В три года исчезли четыре брата, не оставив мужского наследника, а старший брат Джорджа, служивший тогда в вест-индском полку, был призван на родину из Демерары, чтоб сделаться маркизом Килайкрэнкай. По обычной вежливости правительства, все братья были сделаны лордами, и за двенадцать лет до начала нашего рассказа Джорж Карутерс, давно бросивший контору в Абердине, сделался лордом Джорджем де-Брюс Карутерсом.
   Как он жил, никто не знал. Считали невозможным, чтоб брат много помогал ему, так как имение, укрепленное за наследовавшими Килакрэнкайский титул, было не велико. Он иногда бывал в Сити и предполагали, что ему знакома биржевая игра. Может быть, он держал пари на скачках. Вообще он жил с людьми со средствами -- или по крайней мере с одним человеком со средствами за один раз; но знавшие его хорошо уверяли, что он никогда не занимал шилинга у приятеля и никогда не должен был гинеи поставщику. У него всегда были лошади, но никогда не бывало дома. В Лондоне он помещался в одной комнате и обедал в клубе. Он был полковник волонтерского егерского полка -- самых буйных удальцов во всей Англии -- и слыл отъявленным радикалом. Его даже подозревали в республиканских чувствах, и несведущие лондонские юноши намекали, что он был центром великим британских фениев. Он был приглашен в депутаты от Тауер-Гамлетса, но сказал депутации, явившейся к нему, что он знает кое-что получше этого. Заплатят ли они его издержки и положат ли ему жалованье? Депутация сомневалась, может ли обещать это.
   -- А я не сомневаюсь, но знаю наверное, что этого не сделают, сказал лорд Джордж, и депутация вернулась восвояси.
   По наружности это был длинноногий, длиннотелый, длиннолицый мужчина, с густыми бакенбардами и густыми усами, но с выбритым подбородком. Глаза его глубоко сидели в голове, щеки были впалы и желты, а между тем он казался сильным и здоровым человеком. Руки у него были большие, костлявые, шея казалась длинной, потому что он так носил рубашку, что часть горла всегда была обнажена.
   Очевидно, он любил находиться в обществе красивых женщин, но никто не предполагал, чтоб он женился. Последние два-три года между ним и мистрис Карбункль завязалась дружба, а в последний сезон он сделался почти короток с нашей Лиззи. Лиззи думала, не может ли он сделаться корсаром, которого рано или поздно она должна встретить.
   Сэр-Грифин Тьюит, которым в настоящем периоде его карьеры руководил лорд Джордж, был не очень любезный баронет. Да и обстоятельства его были таковы, что не могли сделать человека любезным. Он номинально был не только наследником, но и владельцем большого состояния -- но не мог дотронуться до капитала и количество дохода определялось с дозволения законников. Грейсток сказал правду -- с ним все тягались -- так успешно его отец расстроил именье. Замок Тьюит пришел в упадок в четыре года, а теперь отдавался внаймы почти даром.
   Сэр-Грифин был белокурый худощавый молодой человек, с дурными глазами, с слабым ртом, с худощавыми руками, любивший крепкие напитки и ненавидевший смертельно всякого знакомого, который выигрывал от него пятифунтовый билет, и всякого лавочника, который требовал уплаты по счету.
   Но в нем было одно достоинство, выкупавшее все недостатки -- он находил Лучинду Ронок красавицей и желал жениться на ней.
   Вот каких друзей Лиззи Юстэс принимала в замке Портрэ в первый день своего роскошного гостеприимства -- вместе с Джоном Юстэсом и с Джозефом Эмилиусом, модным проповедником в Мэйфэре.
   

Глава XXXVII.
ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ЛИЗЗИ.

   Приезд Джона Юстэса был очень важен для Лиззи, хотя Джон Юстэс приехал только на два дня. Это избавляло ее от необходимости казаться брошенной перед ее друзьями -- брошенной теми, которым следовало быть близкими к ней, что было бы прискорбно для нее.
   Присутствие Джона у ней на два дня помогло ей оправиться. Она могла называть его Джоном, приводить к нему своего сына и напоминать с нежнейшей улыбкой -- почти со слезами, что он опекун мальчика.
   -- Малюточка! Так многое зависит от этой жизни -- не так ли, Джон? шепнула она на ухо ему.
   -- Счастливчик! сказал Джон, потрепав мальчика по голове: -- позвольте; разумеется, он поступит в Итон.
   -- Еще не скоро, сказала Лиззи с трепетом.
   -- Конечно, не теперь; -- лет двенадцати.
   За этим мальчика увели. Она сыграла своего козыря. Джон Юстэс был добряк, умел прощать многое и не ожидал совершенства в людях.
   Мистрис Карбункль ему не понравилось; к красоте Лучирды он остался равнодушен;-- татарина лорда Джорджа он боялся, а сэр-Грифина презирал. В душе он считал Эмилиуса самозванцем, способным пожалуй обворовать его, а мисс Мэкнёльти не казалась ему привлекательна. Но он улыбался и был весел, называл лэди Юстэс по имени и рад был оказаться ей полезным, показав ее друзьям, что Юстэсы не совсем ее бросили.
   --Я получила такое дружеское письмо от милого епископа, сказала Лиззи:-- но он приехать не может. Он не может отказаться от приглашения, сделанного прежде моего.
   -- Очень далеко, сказал Джон:-- а он уже не молод; -- притом за бобсборскими пасторами надо присматривать.
   -- Я не думаю, чтоб его удерживало что-нибудь подобное, сказала Лиззи, которая не думала, чтоб блаженное состояние епископа портилось занятиями.
   Джон был так мил, что она почти решилась поговорить с ним об ожерелье; но она была осторожна, обдумала и нашла, что лучше промолчать. Джон Юстэс, конечно, был очень добр, но может быть и скажет ей некрасивое словцо, если она поступит опрометчиво. Она воздержалась и после завтрака на второй день он уехал без всяких намеков на неприятные дела.
   -- Я считаю моего деверя совершенным джентльмэном, сказала Лиззи с энтузиазмом, когда о нем стали рассуждать за-глаза.
   -- Это несомненно, сказала мистрис Карбункль.-- Он мне кажется очень спокойного характера.
   -- Ему не очень нравилось это общество, сказал лорд Джордж.
   -- А я уверена, что ему нравилось, сказала Лиззи.
   -- Я говорю с политической стороны. Для него мы все бурные демагоги и цыгане. Юстэс старый тори, может быть единственный оставшийся тори. Но вы правы, лэди Юстэс, он джентльмэн.
   -- Он себе на уме не хуже других, сказал сэр-Грифин.
   -- А я что -- демагог или цыганка? спросила Лиззи корсара.-- Я не знаю.
   -- Отчасти и то и другое, лэди Юстэс.
   -- А мисс Ронок тоже демагог?
   -- Конечно, сказал лорд Джордж:-- я кажется, не клеплю на вас, мисс Ронок?
   -- Лучинда демократ, а не демагог, лорд Джордж, сказала мистрис Карбункль.
   -- Этих различий мы не понимаем по сю сторону Океана. Но демагоги, демократы, демонстрации и демосфеновское красноречие -- все равномерно противно для Джона Юстэса. Как молодой человек, это самый лучший тори, мне известный.
   -- Он верен своему знамени, сказал Эмилиус, старавшийся возбудить внимание мисс Ронок к драматическим произведениям Шекспира:-- а я люблю людей, верных своему знамени.
   Эмилиус говорил с легким иностранным произношением -- таким легким, что оно могло только служит к тому, чтобы привлечь на него внимание.
   Пока Юстэс еще был в Портрэ, пришло письмо от Фрэнка Грейстока, сообщавшее, что он приедет в Портрэ из Глазго в среду 5 ноября. Он должен ночевать в Глазго; дела, друзья или удовольствия требовали его внимания в этом обширном центре торговли. Его убедили охотиться и он согласился. С Кильмарнокской стороны графства в эту среду собиралась охота и он приведет с собою лошадь из Глазго. Даже в Глазго можно было нанять охотничью лошадь и отослать утром за сорок или пятьдесят миль, а вечером возвратить ее. Лиззи разузнала обо всем и написала ему. Если он зайдет в конюшню Мэк-Фарлэна в Бухананской улице, или даже напишет к Мэк-Фарлэну, он наверно найдет порядочную лошадь. Мэк-Фарлэн посылал лошадей в Айршир каждый божий день. Стоило только заплатить три гинеи за лошадь, а потом за отправку по железной дороге.
   Фрэнк, знавший об этом не меньше кузины и никогда не думавший много о гинеях и билетах на железную дорогу, обещал приехать на охоту в полной экипировке. Вещи его пойдут по железной дороге и Лиззи должна послать за ними в Трун. Он предполагал, что благодетельное провидение само возвратит лошадь Мэк-Фарлэну. Таково было содержание его письма.
   -- Если он не позаботится, собьется с толку, сказал сэр-Грифин.-- Он поедет по одной железной дороге, а его лошадь по другой.
   -- Мы съумеем лучше устроить для нашего кузена, сказала Лиззи, с упреком кивая головой.
   Но в Портрэ была охота прежде, чем приехал Фрэнк Грейсток. Охота эта была назначена для того, чтобы Лиззи познакомилась со всеми прелестями отъезжего поля. Надо отдать ей справедливость, что она годилась для этого занятия. Ездила она хорошо, хотя еще не езжала на охоту, и мужества была хладнокровного. Она была красива на лошади и имела то присутствие духа, которое никогда не должно оставлять женщину, когда она охотится.
   Для нее была куплена пара лошадей под надзором лорда Джорджа, совокупно с мистрис Карбункль -- лошади эти стояли в замке десять дней -- "проедая дыру в хозяйском кармане", как с печалью выражался Анди Гауран. Лиззи упражнялась в верховой езде даже в то время, когда Джон Юстэс был у ней, а не прошло еще и трех ночей, как ее учителя ночевали в замке, Лиззи уже раз шесть перескакивала взад и вперед через каменную стену.
   -- О да! сказала Лучинда в ответ на замечание сэр-Грифина:-- это довольно легко -- пока не наткнешься на что-нибудь трудное.
   -- Ничто трудное не останавливает вас, сказал сэр-Грифин.
   Этот комплимент Лучинда не удостоила ответа.
   В понедельник Лиззи отправилась на охоту в первый раз в жизни. Надо признаться, что когда она надевала амазонку, а потом завтракала со всеми своими гостями в охотничьем костюме, а там поехала с ними в своем собственном экипаже на место сборища, сердце ее несколько трепетало. Ее осторожность в трате денег получила удар. Мистрис Карбункль сказала ей, что пара лошадей, годных для нее, может стоить около 180 ф. Покупка была поручена лорду Джорджу и он потребовал от нее чек на 320 ф. Разумеется, она написала чек, не говоря ни слова, но ей начинало приходить в голову, что охота удовольствие дорогое. Гауран уведомил ее, что купил скирд сена от соседа за 75 ф. 15 ш. 9 п.
   -- Прости Господи, сказал Анди:-- а уж как я, бедняжка, потрудился для вашего сиятельства.
   75 ф. 15 ш. 9 п. была большая сумма и неужели она должна была купить целый скирд? В конюшне стояло восемь лошадей. К какому знакомому могла она обратиться, чтоб узнать сколько сена может съесть лошадь в один месяц? В этом она могла безусловно положиться на Анди Гаурана, но как она могла это знать? Потом, что если у какой-нибудь отчаянной загородки она слетит с лошади и разобьет себе нос или выбьет себе передний зуб! Стоит ли игра свеч? Мистрис Карбункль не очень ей нравилась. И хотя лорд Джордж очень нравился, возможно ли, чтоб он купил лошадей по 90 ф. каждую, а с нее взял по 160 ф.? Корсары делают такие вещи. Лошади были две милочки, с звездами на лбу, с глянцовитой шерстью и с восхитительной способностью мгновенно прыгать чрез все. Лорд Джордж не попользовался ни одним пенни и лошади были хорошие, стоившие этих денег;-- но как Лиззи могла это знать? Хотя она сомневалась и боялась, она могла улыбаться и глядеть на всех как ни в чем не бывало. Если все пойдет худо, она может достать деньги за бриллианты.
   В этот понедельник сборище было сравнительно близко -- только за двенадцать миль. В следующую среду сборище будет за шестнадцать миль, и они поедут по железной дороге -- а вечером за ними приедет экипаж.
   Три дамы и лорд Джордж сели в карету, а сэр-Грифин влез на козлы. Лошади дам были отправлены с двумя грумами, а лошади лорда Джорджа и сэр-Грифина должны были находиться на месте сборища. Лиззи несколько гордилась своими лошадьми и своим экипажем,-- но в то же время несколько боялась. До сих пор она очень мало знала жителей графства и не была уверена, как примут ее;-- потом что будет с нею, если лисица тотчас выбежит, а у ней не достанет снаровки или мужества поскакать за нею? За мисс Ронок должен был смотреть сэр-Грифин, а лорд Джордж за мистрис Карбункль; наконец Лиззи поразила такая ужасная мысль, что она не могла не высказать ее.
   -- Что мне делать? сказала она:-- если я останусь одна в поле, а все уедут?
   -- Мы не поступим с вами таким образом, сказала мистрис Карбункль.
   -- Вы можете остаться одни только в таком случае, когда опередите всех, сказал лорд Джордж.
   -- Наверно все пойдет хорошо, сказала Лиззи, собравшись с мужеством и говоря себе, что женщина может умереть только один раз.
   Все шло хорошо, как обыкновенно. Лошадей было множество -- у каждого охотника было по две лошади, и кроме того за каждыми тремя дамами смотрел грум. Лиззи пожелала взять для себя особого грума, но ей сказали, что недостанет лошади.
   -- Мне нужен грум только для того, чтоб держать мой флакон, непромокаемый плащ и завтрак, сказала мистрис Карбункль.-- Без этого и я взглянуть не захотела бы на грума.
   -- Удобно иногда, чтоб отворили калитку, медленно сказала Лучинда.
   -- Разве это может сделать для вас только грум? спросил сэр-Грифин.
   -- Джентльмэны не могут отворять калиток, сказала Лучинда.
   Сэр-Грифин в прошлом году так часто отворял калитки для мисс Ронок, что нашел ее слова жестокими.
   Лошадей было восемь, и восемь лошадей с тремя грумами составляли целую толпу. В толпе айрширских охотников -- где находились два лорда, двенадцать лэрдов, две дюжины фермеров, столько же деловых людей из Айра, Кильмарнака, Глазго -- скоро сделалась известным, что между ними находится лэдя Юстэс с своим обществом. О Лиззи многое уже слышали и наконец узнали, что она пожизненно владеет Портрэ. Пошли толки, шептанья и то волнение, которое появление новоприезжих производит на охоте. Лорд Джордж знал двух, трех человек, которые удивились, найдя его в Айршире, а мистрис Карбункль скоро была как своя с одним молодым вельможей, которого она встречала в долине с бароном. Сэр-Грифин не оставлял Лучинду и одно время бедная Лиззи чувствовала себя одинокою в толпе.
   Кто не знает этого ужасного чувства и необходимости страдальца показать, будто он не страдает -- что опять портится убеждением, что притворство напрасно? Это, может быть, нехорошо для мужчины, а для женщины, которая никогда не должна быть одинока в толпе, ужасно.
   Пять минут, в-продолжение которых всякий говорил с кем-нибудь -- пять минут, показавшихся ей часом, Лиззи не говорила ни с кем, и никто не говорил с нею. Разве для такого неприятного положения тратила она сотни за сотнями и делала долги? Она была уверена, что у нее будут долги, прежде чем она расстанется с мистрис Карбункль.
   Есть люди, их даже очень много, для которых гостеприимство само-по-себе приятно; но есть другие, которые всегда рассчитывают, стоит ли игра свеч. Лиззи наговорили, что она богата -- очень богата для женщины. Конечно, она имела право угощать друзей, и если мистрис Карбункль и мисс Ронок могли едать на охоту, конечно охота была доступна и для ее средств. А между-тем она тратила много денег. Она видела большую телегу с овсом, поднимавшуюся на гору к конюшням Портрэ, и знала, что ей придется много заплатить за овес. В погребах Портрэ нашелся запас вина -- которое по ее просьбе осмотрел кузен Фрэнк;-- но он сказал ей, что необходимо еще выписать из Лондона шампанского, ликеров и разных других лакомств, стоющих денег.
   -- Вам неприятно будет не иметь этих вещей, когда приедут эти люди?
   -- О, конечно! сказала она с энтузиазмом.
   Она хотела делать все, что делают богатые люди, но теперь, в неприятные минуты, она сочла все и никак не могла понять, какое вознаграждение получит за свои издержки. А что если в этот первый день она упадет, не имея помощи нежной руки, и выбьет себе передний зуб!
   Но кавалькада начала двигаться и лорд Джорж очутился возле нее.
   -- Вы не должны сердиться, если я не стану отставать от вас, сказал он.
   Она любезно улыбнулась ему, говоря, что это было бы невозможно.
   -- Потому что, знаете, хотя ничего нет легче как следовать за охотой и с женщинами не случается ничего, сначала собьешься.
   -- Я непременно собьюсь, сказала Лиззи.-- Я совсем не знаю, как мы начнем. Мы теперь гонимся за лисицей?
   В эту минуту они проезжали по полям чрез ряд калиток к первой норе.
   -- Нет еще. Собак еще не спустили. Видите этот лес? Я полагаю, станут поднимать оттуда.
   -- Что значит поднимать, лорд Джорж Мне все хочется узнать, а я такая невежда. Никто другой не скажет мне.
   Лорд Джорж дал ей урок и пояснил теорию и систему охоты за лисицей.
   -- Стало быть, мы здесь будем ждать, когда лисица выбежит? Но ведь место широкое, и если она убежит, а ее никто не увидит? Надеюсь, что она убежит; так было бы приятно ехать спокойно!
   -- Многие этого желают и многие думают, что было бы приятно ехать спокойно. Только вам не надо признаваться в этом.
   Он продолжал урок и объяснил значение следа, и как затруднительно удалиться от охоты, как преступно скрывать лисицу, как хорошо иметь тонкий слух в большом лесу -- как вдруг раздался трижды повторенный звук голоса старой охотничьей собаки и скорое, тихое, робкое, тревожное завыванье целой дюжины молодых собак, признававших прозорливость известного и высокоценимого старшины.
   -- Вот лисица! сказал лорд Джорж.
   -- Что мне делать теперь? сказала Лиззи с трепетом.
   -- Оставайтесь на месте и закурите сигару если любите курить.
   -- Пожалуйста не шутите со мною. Вы знаете, что я желаю держать себя как следует.
   -- Так стойте на своем месте, а не скачите во все стороны. Здесь не более ста-двадцати десятин, а лисица невсегда покажется сначала. Даже может быть, из такого леса она совсем не выбежит. Я сам люблю охотиться в лесу, потому что, как вы говорите, там легко следить за охотой; но если вы хотите поездить, вам надо... Боже, они убили ее!
   -- Убили лисицу?
   -- Да, она мертва. Слышали вы?
   -- Так в этом-то и состоит охота?
   -- Ну, -- да.
   -- Зачем лисица не убежала? Какое глупое животное! Ну, это не Бог знает что такое. Кто убил ее? Тот, кто трубит в рог?
   -- Собаки задушили.
   -- Задушили!
   Лорд Джордж с большим терпением объяснил Лиззи, которая разочаровалась и пришла в негодование, это несчастное обстоятельство.
   -- А теперь мы поедем домой? Все кончилось?
   -- Говорят, в здешней стороне бездна лисиц, сказал лорд Джордж.-- Может быть, мы задушим еще с полдюжины.
   -- Боже мой! задушим полдюжины лисиц! А они любят, когда их душат? Я думала, они всегда убегают.
   Лорд Джордж с постоянством и терпением ехал рядом с Лиззи от одной норы к другой. Вторую лисицу убили точно таким же образом как первую; третью не могли выгнать дальше сажени; четвертая ушла в нору чрез пять минут и была вытащена самым бесславным образом;-- в это время пошел мелкий дождь.
   -- Где человек с моим непромокаемым плащом? спросила мистрис Карбункль.
   Лорд Джордж послал этого человека посмотреть, нельзя ли где приютиться по соседству. Мистрис Карбункль рассердилась.
   -- Я сама виновата, сказала она: -- зачем не взяла своего собственного человека. Лучинда, ты промокнешь.
   -- Мне все равно, сказала Лучинда.
   Лучинде всегда было все равно.
   -- Если вы поедете со мною мы приютимся в риге.
   Между-тем семь человек работали лопатками и мотыками; хозяин охоты и пятеро наиболее усердных охотников прилежно занялись рудокопной работой в малом размере. Ловчий отдавал приказания. Какой-то энтузиаст, растянувшийся. на брюхе и целых пять минут валявшийся в грязи с длинной палкой в руке, вдруг глубокомысленно приложил ее к носу. Обыкновенный наблюдатель в увеличительное стекло мог бы увидеть волосок на конце палки.
   -- Она здесь, сказал энтузиаст, покрытый грязью, долго и усердно нюхая палку.
   Ловчий удостоил бросить на нее взгляд.
   -- Это кролик, сказал ловчий.
   Тотчас составилась конференция о волоске, приставшем к палке, и три опытные фермера решили, что это кролик. Грязный энтузиаст, принужденный замолчать, но не убежденный, удалился из толпы, оставив палку, и утешился водкою.
   -- Она здесь, милорд, сказал ловчий своему благородному хозяину:-- только мы еще не близко подошли к ней.
   Он говорил почти шепотом, чтобы несведущая толпа не слыхала мудрых слов, которых не поймет или, может быть, которым не поверит.
   -- Норы полны волосами кроликов. Здесь нет, должно быть, собаки-мышеловки. В здешней стороне не найдешь ничего нужного. Работайте направо -- вон туда.
   Стали работать направо, и почти чрез час лисицу вытащили за хвост и задния ноги, между-тем как опытная собака вытащившая бедное животное, крепко держала его за шею.
   -- Старая собака, милорд. Здесь много их; не мешает и поубавить.
   Собаки заели третью лисицу в этот день.
   Между-тем лэди Юстэс, мистрис Карбункль и лорд Джордж пробрались под навес коровьяго хлева. Лучинда медленно последовала за ними, а сэр-Грифин за нею. Мужчины закурили сигары, а дамы, позавтракав и напившись хереса, были холодны и сердиты.
   -- Если охота такова, сказала Лиззи:-- я право не высокого мнения о ней.
   -- Это шотландская охота, сказала мистрис Карбункль.
   -- Я видал такую охоту за лисицами и на Твиде, заметил лорд Джордж.
   -- После охоты барона все покажется вяло, сказала мистрис Карбункль, отличавшаяся в прошлом марте месяце с охотничьими собаками барона.
   -- А теперь мы поедем домой? спросила Лиззи, которой было бы приятно получить утвердительный ответ.
   -- Я полагаю, опять будут поднимать! воскликнула мистрис Карбункль, сердито нахмурившись:-- еще нет и двух часов.
   -- В Шотландии всегда охотятся до семи, сказал лорд Джордж.
   -- Это вздор, заметила мистрис Карбункль: -- смеркается в четыре.
   -- В Шотландии охотятся с факелами, сказал лорд Джордж.
   -- В Шотландии делают много весьма неприятных вещей, сказала мистрис Карбункль.-- Лучинда, видала ли ты когда-нибудь, чтобы трех лисиц убили в пять минут? Я не видала никогда.
   -- А мне случалось целый день не находить лисицы, сказала Лучинда, которая любила говорить правду.
   -- И мне также, сказал сэр-Грифин:-- очень часто. Разве вы не помните, когда мы ездили из Лондона в Брингерский лес и там притворились, будто нашли лисицу в половине пятого? Это я называю ловкою штукой.
   -- Они продолжают, лэди Юстэс, сказал лорд Джордж.-- Если вы не устали, мы можем посмотреть, как ее выгонят.
   Лиззи устала, но сказала, будто не устала, и поехала. Нашли пятую лисицу, но опять следов не было.
   -- Какой черт выследит лисицу, когда люди суются куда попало! сказал ловчий очень сердито, подскакивая к двум всадницам.-- Собаки позади вас, а вы и не посмотрите. Есть люди, которые никогда не смотрят!
   Два провинившиеся всадника были к несчастью сэр-Грифин и Лучинда.
   День выдался такой, когда все мужчины и женщины возвращаются домой сердитыми, и когда малодушные люди обещают себе никогда не ездить больше на охоту. Когда хозяин охоты решил после трех часов, что он не станет более охотиться, потому что не было больше никаких следов, нашему обществу пришлось возвращаться к своим экипажам за девять или за десять миль.
   Лиззи очень устала, и когда лорд Джордж снял ее с лошади, она готова была расплакаться от усталости. Мистрис Карбункль никогда не уставала, но она промокла -- насквозь, как она выражалась -- в те четыре минуты, когда грум отлучился с ее непромокаемым плащом, и не могла забыть, что с ней поступили так нехорошо. Лучинда решительно онемела, а посторонний наблюдатель вообразил бы, что оба джентльмэна поссорились между собою.
   -- Теперь вам следует сесть на козлы, ворчал сэр-Грифин.
   -- Когда вы доживете до моих лет, а я до ваших тогда я сяду, сказал лорд Джордж, усаживаясь в карету.-- Вы позволите мне курить? обратился он к Лиззи.
   Она просто наклонила голову.
   Таким образом ехали они домой -- лорд Джордж курил, а дамы молчали. Лиззи, одеваясь к обеду, почти готова была плакать от досады и разочарования.
   На верху у мистрис Карбункль с Лучиндой, когда они освободились от своей горничной, происходил небольшой разговор.
   -- Мне кажется, сказала мистрис Карбункль: -- что ты не решишься ни на что.
   -- Мне не на что решаться.
   -- А мне кажется, есть на что -- даже на многое. Намерена ты выйти за человека, который вертится около тебя?
   -- За него не стоит выходить.
   -- Карутерс говорит, что современем имение его поправится. Может быть, ты могла бы пристроиться лучше, только ты не дашь себе труда. Тебе известно, что мы не можем продолжать жить таким образом.
   -- Если б вы, так же как я, ненавидели такую жизнь, вы не захотели бы продолжать жить таким образом.
   -- Зачем ты с ним не говоришь? Я нахожу,.что он совсем не дурной человек.
   -- Мне не о чем с ним говорить.
   -- Он завтра сделает тебе предложение, если ты примешь.
   -- Не допускайте его до этого, тетушка Джэн. Я не могу согласиться. А любить его... О Боже!
   -- Ты знаешь, что нельзя продолжать таким образом.
   -- Мне только восемнадцать лет -- и это мои деньги, тетушка.
   -- А на долго ли их станет? Если ты не можешь принять его предложение, откажи ему, и пусть присватается к тебе другой.
   -- Мне кажется, сказала Лучинда: -- что один хуже другого. Я лучше выйду за башмачника и буду помогать ему шить башмаки.
   -- Это просто злость, сказала мистрис Карбункль.
   -- Они пошли обедать.
   

Глава XXXVIII.
СЕРАЯ ЛОШАДЬ НЭПАЯ.

   Во вторник друзья наши повеселели, а в среду утром опять отправились на охоту. Мистрис Карбункль, вероятно чувствовавшая, что она поступила дурно, рассердившись за грума и побранив Шотландию, почти извинилась и объяснила, что холодный дождь всегда делает ее сердитою,
   -- Любезная лэди Юстэс, надеюсь, что я была не очень свирепа.
   -- Любезная мистрис Карбункль, надеюсь, что я была не очень глупа, сказала Лиззи с улыбкой.
   -- Любезная лэди Юстэс. любезная мистрис Карбункль и любезная мисс Ронок, надеюсь, что я не выказал себя большим эгоистом, сказал лорд Джордж.
   -- А я это нахожу, сказал сэр-Грифин.
   -- Да, Гриф, и вы были эгоистом: -- а удалось-то мне.
   -- Я почти рад, что не участвовал в охоте, сказал Эмилиус своим музыкальным, иностранным тоном.-- Мы с мисс Мэкнёльти не ссорились, не так ли?
   -- Нет, сказала мисс Мэкнёльти, которой нравилось общество Эмилиуса.
   Но в это утро для Лиззи была привлекательность, которой недоставало в понедельник. Она должна была встретится с своим кузеном, Фрэнком Грейстоком.
   Путешествие было продолжительное и лошади отправились накануне. Общество поехало по железной дороге до Кильмарнока, а там должна была встретить их карета, нанятая в гостиннице. Лиззи, услышав отданное приказание, спросила себя, она ли должна заплатить за карету, или лорд Джордж и сэр-Грифин снимут это с ее плеч. Молодые женщины обыкновенно не платят ни за что, и было бы очень неприятно, если она, такая молодая женщина, должна платить за все. Но она улыбнулась и приняла предложение.
   -- О, да! разумеется надо карету у станции. Как приятно, что имеешь человека, который думает обо всем, как лорд Джордж!
   Карета встретила их и все обошлось прекрасно.
   Почти прежде всех они встретили Фрэнка Грейстока, в черном сюртуке, это правда, но на великолепной серой лошади и с таким видом, как будто он очень хорошо знал все. Его представили мистрис Карбункль, мисс Ронок и сэр-Грифину. С лордом Джорджем он был прежде слегка знаком.
   -- Вам не было затруднений насчет лошади? спросила Лиззи.
   -- Ни малейшего. Но я ужасно испугался сегодня утром. Я написал Мэк-Фарлэну из Лондона, а вчера и сегодня утром не имел решительно ни одной свободной минуты заехать к нему. Я остановился в Гленшильсе и едва поспел к поезду. Но я узнал, что по железной дороге отправлена лошадь; конюх от Мэк-Фарлэна только что ушел, когда я приехал.
   -- Разве он не послал мальчика с лошадью? спросил лорд Джордж.
   -- Кажется, мальчик послан и он ужасно рассердится. Я велел отправить лошадь в Кильмарнок.
   -- На эту охоту всегда лошадей отправляют в Кильмарнок, сказал один господин, познакомившийся с обществом Лиззи в понедельник: -- но Стюартов гораздо ближе.
   -- Так мне сказали в вагоне, продолжал Фрэнк: -- и я успел взять лошадь в Стюартоне. Кондуктор и носильщик были чрезвычайно вежливы, но у меня не было времени отыскать мальчика.
   -- Я всегда приказываю моему человеку оставаться при лошадях, сказал сэр-Грифин.
   -- Но видите, сэр-Грифин, у меня человека нет, я нанял только лошадь. Но я буду нанимать много лошадей от мистера Мэк-Фарлэна, если он всегда будет давать мне таких хороших лошадей.
   -- Как я рада, что вы здесь, сказала Лиззи.
   -- И я также. Я бываю на охоте два раза в три года, а никто не любит охоты более меня. Мне остается еще узнать, умеет ли эта лошадь прыгать.
   -- Лучше любой лошади, сэр, сказал один из тех ездоков, которых можно встретить на всех охотах, которые носят старые коричневые панталоны, старые черные сюртуки, старые охотничьи фуражки, которые ездят на разбитых лошадях и никогда не падают.
   -- Вы знаете эту лошадь? спросил Фрэнк.
   -- Знаю. Я не знал, что эта лошадь принадлежит мистеру Мэк-Фарлэну. Да она и не его, прибавил ездок, обернувшись к своему приятелю: -- это лошадь Нэпая из Ямайкской улицы.
   -- Не может быть, сказал приятель.
   -- После этого вам остается сказать мне, что я не знаю моей собственной лошади.
   -- Я думаю, что у вас никогда собственной не было, сказал приятель.
   Лиззи очень обрадовалась, увидев кузена возле себя. Он верно простил ей, что она сказала ему в его последний приезд, иначе его не было бы тут. Потом он приносил с собою какое-то чувство правдивости, которого не доставало ей -- она сама была так фальшива -- в ее знакомстве с окружающими ее людьми.
   На этот раз три, четыре человека, прежде только смотревшие на нее вытаращив глаза, заговорили с нею или поклонились ей, а ловчий снял фуражку и выразил надежду, что устроит для нее что-нибудь получше, чем в понедельник. Ловчий был тоже очень вежлив к мисс Ронок, выражая ту же надежду с фуражкой в руке, и любезно улыбаясь. Ловчий в начале всякого дня или в конце удачного дня совсем не похож на ловчего в конце неудачного дня! Ловчему часто приходится плохо от охоты, и иногда бывает удивительно, как он не последует совету, который Иов получил от своей жены. Но теперь все улыбалось и скоро сделалось известно, что его сиятельство поднимает лисицу из Крэгатанского Вереска. В той стране не было места для охоты лучше Крэгатанского Вереска.
   -- Я желаю сделать один вопрос, мистер Грейсток, сказал лорд Джордж при Лиззи.
   -- Сделайте два, сказал Фрэнк.
   -- Кто будет провожать лэди Юстэс сегодня -- вы или я?
   -- О, пусть кто-нибудь провожает меня сегодня, сказала Лиззи.
   -- По преданности, сказал Фрэнк: -- то есть, преданности к моей кузине, я перещеголяю всех. А в искусстве уступаю лорду Джорджу.
   -- Мои притязания точно такие же, сказал лорд Джордж:-- я преданностью пылаю, но искусство мое ничтожно.
   -- Я предпочитаю вас, лорд Джордж, сказала Лиззи, смеясь.
   -- Это решает вопрос, сказал лорд Джордж.
   -- Вполне, сказал Фрэнк, снимая шляпу.
   -- То есть как провожатого, сказала Лиззи.
   -- Я вполне ценю важность этого предпочтения, сказал лорд Джордж.
   Лиззи была в восторге и думала, что игра стоит свеч. Благородный хозяин охоты сказал ей, что из Крэгатана лисица непременно выбежит, и Лиззи нисколько не устала, и не пришлось стоять в большом лесу, и не было дождя, и во всех отношениях этот день не походил на понедельник.
   Сидя на глянцовитой живой лошади, рядом к кузеном и с лордом Джорджем де-Брюс Карутерсом, видя вежливость со стороны всех охотников того графства, где находилось ее поместье, и зная, что лисица найдена в Крэгатанском Вереске, чего еще могла пожелать женщина? Вот это значило жить. Однако страха осталось еще довольно, так что вся кровь приливала к сердцу.
   -- Мы сейчас поскачем, сказал лорд Джордж очень серьезно:-- держитесь близко от меня, но не очень близко. Когда увидят, что я показываю вам дорогу, никто не станет между нами. Если вы отстанете, я не попаду вперед. Придержите вашу лошадь, когда она подъедет к загородке, и если можете, не подъезжайте, пока я не перескачу. Там внизу горы есть калитка у угла и мост чрез воду. Не могло быть лучше. Ей-Богу! вот она здесь. Если ее не повалят через пять минут, у нас будет гонка.
   Лиззи понимала многое -- по крайней мере более чем понимают девять из десяти молодых женщин, никогда не бывавших на охоте. Она должна была ехать куда повезет ее лорд Джордж и не натыкаться на него. Это по крайней мере она понимала -- и это она решилась сделать.
   Опасение лишиться переднего зуба, терзавшее ее в понедельник, теперь совершенно исчезло. Ей хотелось ездить так же быстро, как ездила Лучинда Ронок. Это была ее преобладающая мысль.
   Лучинда с мистрис Карбункль, сэр-Грифин и грум этих дам находились по другую сторону леса. Фрэнк был с кузиной и лордом Джорджем, но спустился с горы нова собаки были в вереске. Человек, любящий охотиться, но охотящийся только раз в году, желает как можно более воспользоваться своим днем. Когда собаки подбежали и перешли через ручеек в конце вереска, Фрэнк может быть заехал слишком вперед. Но положение дела не позволяло ждать или церемониться на охоте.
   На противоложном берегу ручья шел низкий частокол, который не придавал охоты переезжать чрез воду. Объезд в тридцать или сорок шагов позволял легко подъехать к маленькому мосту, и туда-то стремилась толпа. Но двое-трое человек с хорошими глазами и с хорошим мужеством видели, как передовые собаки, переплыв ручей, повернули на гору от моста, и поняли, что самые важные две минуты могут быть потеряны в толпе. Фрэнк сделал то же, не видав собак, но с инстинктивным знанием, что эти люди умеют ездить на охоте.
   -- Если это не Нэпаева лошадь, я ее доеду, сказал один из передовых другому, когда все трое рядом поднимались на гору.
   Фрэнк знал только, что он был перенесен через воду и частокол безподобно, и воспылал признательностью к Мэк-Фарлэну. Поднялись на гору, и не обратив внимания на калитку, перескочили четырехфутовую стену и умчались.
   -- Каким это способом влез он на лошадь Нэпая? сказал ездок своему приятелю.
   -- Теперь мы поспели, сказал ловчий, подъезжая к Фрэнку.
   Он переехал по мосту, но прежде всех, и умел скакать скоро. Поехали; ездок впереди на своей чистокровной, но разбитой ногами лошади, ловчий вторым, Фрэнк третьим. Другой ездок не мог поспеть за ними.
   Когда лорд Джордж и Лиззи поднялись на гору, у калитки столпились лошади. В то время, когда они поднялись, Лучинда и мистрис Карбункль скакали чрез стену. Лорд Джордж оглянулся и этим сделал безмолвный вопрос. Лиззи ответила также безмолвно: "Скачите!" Она уже немножко запыхалась, но была готова перескакнуть, как перескочила Лучинда Ронок. Лорд Джордж перескочил, а она последовала за ним, почти не сдержав шага лошади.
   Наверно в целом свете никогда не случалось ничего подобного. Впереди расстилался луг и на минуту Лиззи очутилась возле лорда Джорджа.
   -- Придержите ее прежде чем она скакнет, сказал лорд Джордж.
   Она кивнула головой и с признательностью улыбнулась. Дыхания у нее доставало на езду, но не на разговор. Теперь они были очень близко от Лучинды, сэр-Грифина и мистрис Карбункль.
   -- Лошадь мистрис Карбункль не выдержит такой скорой езды, сказал лорд Джордж.
   О! если б Лиззи могла обогнать их и подъехать к тем мужчинам, которых она видела впереди! Она знала, что один из них ее кузен Фрэнк. Она не желала их обгонять, но ей хотелось, чтоб он видел ее.
   У следующей загородки лорд Джордж увидел перила, и считая их надежнее сплошного забора, направился к ним. Лошадь его и Лиззи перескочили хорошо, но Лиззи перескочила слишком близко к нему, потому что он остановился посмотреть на землю.
   -- Право, я больше не буду этого делать, сказала она, переведя дух, чтоб извиниться.
   -- Вы ездите великолепно, сказал лорд Джордж:-- и ваша лошадь стоит вдвое дороже заплаченной цены.
   Лиззи теперь была очень рада, что он не пожалел денег за ее лошадь. Посмотрев направо, она могла видеть, что мистрис Карбункль только что перескакнула чрез забор. Лучинда все еще была впереди, но сэр-Грифин отставал, как будто разделяя услуги между племянницей и теткой. Потом они проехали в калитку, и лорд Джордж остановил свою лошадь, чтоб отворить калитку для Лиззи. Она хотела поблагодарить его, но он перебил ее:
   -- Не разговаривайте, а поедемте дальше и старайтесь ехать легче.
   Она опять улыбнулась, и он сказал себе, что она удивительно хороша. Притом она ездила так хорошо! Притом у ней было четыре тысячи фунтов годового дохода!
   -- Теперь в этот пролом. Не торопитесь. Вы поезжайте вперед, а я за вами, чтоб отстранить этих двух человек. Держитесь левее, туда, где проезжали другие лошади.
   Они проехали и Лиззи была на небесах. Она не могла вполне понять своих чувств, потому что, если б дело шло об ее жизни, она не могла бы сказать ни слова. А между тем она была не только счастлива, но и спокойна. Скачок был восхитительный и лошадь галопировала с нею так, как будто радовалась не меньше ее.
   Лиззи казалась, что она приближается к Лучинде. В душе она считала Лучинду стрелой. Если б она могла обогнать Лучинду! О существовании охотничьих собак она совсем забыла. Она знала только, что двое-трое человек ехали впереди и что в числе их находился ее кузен Фрэнк, что Лучинда Ронок не отставала от них, а что она догоняет Лучинду Ронок. Она знала, что она догоняет ее, потому что могла теперь видеть, как хорошо и твердо Лучинда сидела на своей лошади. Сама она боялась свалиться;-- но ей нечего было бояться. Она была так мала, гибка и легки, что ее тело естественно приспособлялось к шагу ее лошади. Лучинда была иначе сложена и ей шло усвоить себе твердую посадку.
   -- Нам надо перескакнуть чрез стену, сказал лорд Джордж, который на минуту опять очутился возле Лиззи.
   Она охотно перескакнула бы чрез стену замка, включая ров, башни и все остальное, если б только лорд Джорж показывал ей дорогу.
   Ловчий и Фрэнк перескакнули чрез стену. Чистокровный конь ездока, вполне понимая свои способности, отказался -- не грубо, не остановился вдруг, не отпрыгнул, а сделал поворот налево, который лошадиный знаток тотчас понял. Время, которое лошадь потеряла на перескакиванья, он мог наверстать ездою, и лошадиный знаток проехал вдоль стены и перескакнул чрез обвалившийся край на конце ее, потеряв не более минуты.
   Лошадь Лучинды, следуя дурному примеру, уклонилась от скачка. Она повернула ее с свирепым блеском в глазах, который Лиззи могла видеть, находясь близко от нее, быстро ударила ее по лопатке хлыстом, и лошадь перелетела с нею на следующее поле.
   "О, если б я могла сделать также! подумала Лиззи.
   Но в эту самую минуту она сделала еще лучше. Не следуя за лордом Джоржем, но рядом с ним, лошадка переменила бег, прошла рысью ярда два, перепрыгнула чрез стену как ни в чем ни бывало, сбила камень со стены заднею ногой и опустилась на землю так тихо, что Лиззи не верила, как могла перескакнуть чрез громадное препятствие, стоившее Лучинде такого усилия. Лошадь Лучинды опустилась на все четыре ноги с ржанием и стоном, и Лиззи знала, что она загнала ее. В эту минуту Лучинда страшно сердилась на ездока, помешавшего ей.
   -- Она зацепилась, сказала Лиззи, думая, что ее лошадь обесславила себя.
   -- Она стоит золота, сказал лорд Джорж.-- Поедем дальше. Вот ручей с бродом. Морган же переезжает ручей.
   Морган был ловчий.
   -- Не позволяйте им опередить вас.
   О, нет! Лиззи не позволит никому опередить себя. Она употребляла все силы и успела несколько опередить Лучинду у ручья.
   -- Очень хорошо, не правда ли? сказала Лучинда.
   Лиззи мило улыбнулась. Она могла улыбаться, хотя говорить не могла.
   -- Только жаль, что мешают у барьера, сказала Лучинда. ездок почти вернулся на свое место и находился за Лучиндой, так что мог слышать ее слова -- и Лучинда это знала.
   На дальней стороне поля, за ручьем, было небольшое местечко, поросшее вереском, и на полминуты собаки остановились.
   -- Дайте им время, сэр, дайте время, сказал Морган Фрэнку без малейшего оттенка той свирепости, которая отличала его в понедельник.
   -- Дай ему обнюхать, Болтон; Бивер нашел. Очень приятно, милэди, не так ли? Ну, Карстэрс, если гнаться за лисицей, то гонитесь теперь.
   Ездока звали Карстэрсом и с ним Морган очень часто ссорился.
   -- Так-то душечки! и Морган в одно мгновение перескакнул чрез проломанную стену за передовыми собаками.
   -- Перескакнуть нам? сказала Лиззи, очень боявшаяся, что Лучинда опередит ее.
   Теперь на-лицо было три дюжины всадников, и насколько понимала Лиззи, можно было начать сызнова. На охоте проскакать составляеть удовольствие; -- и не только просто проскакать хорошо, но проскакать лучше других.
   -- Я нахожу это неудобной местностью, сказала мистрис Карбункль, подъезжая.-- Ее нельзя сравнить с имением барона.
   -- Каменные стены в четыре фута с половиною высоты и хорошо построенные неудобны, сказал благородный владелец охоты.
   Но собаки опять убежали, и Лиззи перескакнула прежде Лучинды, которая впрочем дала дорогу своей хозяйке с надменной вежливостью, не ускользнушей от Лиззи. Лиззи не могла остановиться, чтоб просить извинения, но хотела вспомнить об этом и любезно извиниться на возвратном пути домой. Они теперь ехали по открытой местности и даже быстрее прежнего.
   Впереди все ехали трое, Морган, Грейсток и Карстэрс. Карстэрс несколько впереди; а Морган разумеется божился после, что он все время не отставал от собак.
   -- След был хорош, сбиться было нельзя, сказал Морган.-- Я видал, как они скакали, скакали, скакали, нисколько не обращая внимания на собак. Всякий идиот может скакать на лошади.
   Это все только значило, что Джорж Морган не любил видеть никого впереди себя на охоте.
   Теперь необходимо было скакать в галоп и можно было сомневаться, не отличился ли тут и Моргав. Во втором разряде было около пяти или шести, и между ними лорд Джорж и Лиззи занимали хорошее место. Но Лучинда опять очутилась впереди.
   -- Мисс Ронок следует позаботиться, а то она загонит свою лошадь, сказал Джорж.
   Лиззи было все равно, что ни случилось бы с лошадью мисс Ронок, только бы она могла ехать медленнее и отстать. Но Лучинда все торопилась, а лошадь ее имела более длинный шаг чем лошадь Лиззи.
   Они переехали чрез дорогу, спустились с горы и опять очутились в огороженной местности. Низкия изгороди казались Лиззи ничтожными. Она могла видеть, как кузен перескакивал чрез них впереди нее, как будто они не значили ничего, и ее собственная лошадь делала то же самое. Вдруг они очутились рядом с ловчим.
   -- Там внизу большой ручей, милорд, сказал ловчий.
   Лиззи приятно было это слышать. До сих пор она так легко перепрыгивала чрез все большие препятствия.
   -- Как же мы справимся? спросил лорд Джорж.
   -- Проехать в брод можно, милорд, только это будет пониже на полмили. Посмотрим, как они проедут. Они повернули, милорд, и мы должны повернуть или возвратиться на дорогу.
   Морган поспешил вперед, показывая, что он намерен переехать чрез ручей, также как и Лучинда.
   -- А нам вернуться на дорогу спросил? лорд Джорж.
   -- Нет, нет! сказала Лиззи.
   Лорд Джорж посмотрел на нее и на лошадь, а потом поскакал за ловчим и Лучиндой. ездок на чистокровной лошади первый переехал ручей. Маленькая лошадка могла справиться во всякой воде, а ее всадник знал это место.
   -- Он переплывет как птица, сказал он Грейстоку, и Грейсток поехал за ним. Наемная лошадь Мэк-Фарлена тоже переплыла как птица.
   -- Я знаю эту лошадь, сэр, сказал Карстэрс.-- Мистер Нэпай заплатил за нее в Нортэмптоншире в прошлом феврале 250 ф.; он купил ее у мистера Персиваля. Вы знаете мистера Персиваля, сэр?
   Фрэнк не знал ни мистера Персиваля, ни мистэра Нэпая, и в эту минуту не заботился ни об одном из них. Для него в эту минуту мистер Мэк-Фарлен в Бухананской улице в Глазго был лучшим другом на свете.
   Морган хорошо зная лошадь, на которой он ехал, пустил ее в ручей, отчасти проехал, отчасти проплыл по грязи и воде и благополучно выкарабкался на другую сторону.
   -- Она не прыгнула бы со мною, как бы я ее ни понукал, говорил он впоследствии.
   Лучинда подскакала к ручью прямо как стрела, но лошадь ее остановилась как вкопанная, и если б Лучинда не сидела крепко, сбросила бы ее в ручей.
   Лорд Джорж пустил Лиззи прежде, зная, что если случится несчастье, он таким образом может лучше оказать помощь. Лиззи ручей показался самой черной, самой глубокой и самой широкой рекой на свете. На минуту сердце ее дрогнуло -- но только на одну минуту. Она зажмурила глаза и отдала повод. С минуту она думала, что упадет в воду. Ее лошадь почти прямо стояла на берегу, задними ногами на обвалившейся земле, а Лиззи уцепилась за ее шею. Но она была легка, а лошадь была на ногах крепка, и Лиззи поняла, что ей удалось переехать. В трудную минуту сердце ее замерло, так что она едва переводила дух. Когда она оглянулась, лорд Джорж был уже возле нее.
   -- Вы несколько затянули ее, сказал он:-- но все-таки она переехала великолепно. Боже милостивый! мисс Ронок в реке!
   Лиззи оглянулась и действительно Лучинда барахталась с с своею лошадью в воде. Они остановились на минуту. Три или четыре человека помогали Лучинде.
   -- Поедемте, сказал пор Джорж: -- много есть кому вытащить ее, а мы не можем добраться до нее, если и останемся.
   -- Я должна остановиться, сказала Лиззи
   -- Вы не можете вернуться ни за по какие деньги, сказал лорд Джорж.-- С ней не случилось ничего дурного.
   Подстрекаемая таким образом, Лиззи поехала за своим вожатым на гору и в одно мгновение догнала Моргана.
   Хуже всего то на охоте, что девять раз из десяти те, которые больше всего отличаются, ничем не перещеголяют тех, которые не отличаются. Если б положено было наказание для тех, кто объезжает опасное место, и давалась награда тем, которые едут прямо -- так что наблюдалась бы некоторая справедливость -- тогда, может быть, было бы лучше. Когда вы чуть не сломите себе шеи, чтобы поспеть к собакам, или замучите вашу лошадь, а потом увидите, что очутились возле самых отсталых всадников на дороге, потому что лисице вздумалось принять какой-нибудь неправильный поворот, чувства ваши будут не совсем приятны. А какой-нибудь человек, вовсе не ездивший вдруг спросит вас, где вы были, и его улыбка как-будто уличает вас во лжи, если вы пытаетесь объяснить обстоятельства. Пусть будет достаточно для вас чувствовать в эту минуту, что вам не стыдно самого себя. Уважение к самому себе поддержит человека даже в такой беде.
   Лисица, переплыв реку, не сбежала с берега, но так повернула от реки, что передовые наездники, следовавшие за собаками чрез воду, наткнулись на толпу всадников на дороге в пространстве короче мили. Тут была и мистрис Карбункль. Узнав о беде, случившейся с Лучиндой, она рассердилась на лорда Джорджа, а лорд Джордж ответил ей:
   -- Мы уже переехали реку прежде, чем это случилось, и никаким образом не могли бы добраться до нее. Перестаньте дурачиться.
   Последние слова были сказаны шепотом, но острый слух Лиззи уловил их.
   -- Я должна была поступить, как мне велели, извинялась Лиззи.
   -- Наверно все обошлось хорошо, милая лэди Юстэс. Сэр-Грифин с нею. Я так рада, что вы ездите так хорошо!
   Опять отправились и глупая лисица решительно вернулась назад чрез реку. Но с этой или с той стороны, а ее борьба за жизнь была теперь напрасна. Два года счастливой, свободной жизни среди крэгатанских степей были ей даны. Два раза благодетельная буря или не менее благодетельное яркое солнце дали ей возможность обмануть своих преследователей. Теперь настал достославный день, и лисица должна была покориться общей доле смертных. Бросилась она-было к своему собственному крову -- только для того, чтоб дать возможность немногим избранным видеть ее падение, а потом пала.
   Между этими немногими были Фрэнк, лорд Джордж и наша Лиззи. Морган был тут, разумеется, и один из его доезжачих. Из айрширских, может быть, было пятеро или шестеро, и между ними наш приятель Карстэрс. Лисицу загнали до служб одной фермы и убили в домашнем зверинце для кроликов.
   -- Как вы находите охоту? спросил Фрэнк свою кузину.
   -- Божественной!
   -- Кажется, моя кузина ездила хорошо? сказал Фрэнк лорду Джорджу.
   -- Как райская птица. Никто никогда не ездил лучше и не будет, как мне кажется. Вы сами прекрасно мчались.
   -- Это правда, сказал Фрэнк, гладя свою трепещущую лошадь.
   -- А вы мастерски успели воспользоваться ее средствами, сэр, сказал Карстэрс.-- Когда мы переехали ручей и немножко трудно было вбираться на гору, я знал, что вы увидите, как она умеет прыгать хорошо.
   -- Желал бы знать, можно ли ее купить? спросил Фрэнк с энтузиазмом.
   -- Я не знаю лошади, которую нельзя купить, сказал Карстэрс:-- если только вы не постоите за деньгами.
   Все теперь собрались на дороге к ферме и в то время, пока говорили, между лошадьми сделалась суматоха. Человек в маленьком кабриолете пробирался по дороге, слышались голоса, как-будто человек в кабриолете был сердит.
   Он действительно был очень сердит. Фрэнк, стоявший возле своей лошади, мог видеть, что человек этот в охотничьем костюме, в яркой красной куртке, в плоской шляпе и погоняет пони охотничьим хлыстом. Человек этот, подъезжая, говорил, но к тому, что он говорил, Фрэнк был совершенно равнодушен. Фрэнк оставался совершенно к этому равнодушен, пока его новый приятель, мистер Карстэрс, шепнул ему на-ухо:
   -- Это Нэпай.
   Тут в голове Фрэнка промелькнула мысль, что как бы не вышли неприятности.
   -- Вот она! сказал Нэпай, вдруг остановив своего пони и выпрыгнув из кабриолета.-- Вы, сэр, украли мою лошадь!
   Фрэнк не сказал ни слова, но остался на своем месте, положив руку на поводья жеребца.
   -- Вы украли мою лошадь; вы украли ее с железной дороги и ездили на ней целый день. Да, вы ездили. Видали что-нибудь подобное? Бедная скотина едва держится на ногах.
   -- Я взял ее от мистера Мэк-Фарлэна.
   -- К черту Мэк-Фарлэна! Вы не сделали ничего подобного. Вы украли ее с железной дороги в Стюартоне. Да, украли; а она была отправлена в Кильмарнок. Где полиция? Кто это потерпит? Посмотрите, милорд!
   Около бедного Фрэнка собралась толпа и подъехал владелец охоты. Нэпай был из Гуддерсфильда, приехал в Глазго прошлою зимой, но популярность его в отъезжем поле была еще не так велика, как могла бы быть.
   -- Должно быть! вышла ошибка, сказал владелец охоты.
   -- Ошибка, милорд! Взять чужую лошадь с железной дороги в Стюартоне, когда она отправлена в Кильмарнок, и загнать ее до полусмерти! Какая это ошибка? Это воровство -- вот это что. Есть здесь полиция, сэр? обратился он к одному фермеру.
   Фермер не удостоил его ответа.
   -- Может быть, вы скажете мне ваше имя, сэр, если у вас есть имя. Джентльмэн не возьмет лошади другого джентльмэна с железной дороги таким образом.
   -- О, Фрэнк! уедемте, сказала Лиззи, которая стояла возле.
   -- Мы разъясним все в две минуты, сказал Фрэнк.
   -- Нет, не разъясним, сказал Нэпай: -- не разъясним и в два часа. Я спрашивал, как ваше имя.
   -- Мое имя -- Грейсток.
   -- Грейстокингс {Серые чулки. Пр. Пер.}, сказал Нэпай сердитее прежнего.-- Я не верю в такое имя. Где вы живете?
   Кто-то шепнул ему несколько слов.
   -- Член парламента -- вот он кто! А мне все равно... Члену парламента не следует красть мою лошадь с железной дороги, когда она отправлена в Кильмарнок. Позвольте спросить, милорд, что вы сделали бы, если б с вами поступили таким образом?
   Он снова обратился к благородному владельцу охоты.
   -- Я выразил бы надежду, что моя лошадь везла джентльмэна так, как он желал, сказал владелец охоты.
   -- Она везла меня замечательно хорошо, сказал Фрэнк.
   И в толпе раздался громкий хохот.
   -- А я желал бы, чтоб она сломала тебе шею, мошенник!-- вот чего я желал бы, сказал Нэпай.-- Мой человек, моя лошадь и я сам -- все отправились из Глазго в Кильмарнок -- а когда я приехал туда, что мне сказал кондуктор?-- Он сказал мне, что какой-то мужчина в черном сюртук взял мою лошадь в Стюартоне, а я целых три часа разъезжаю по окрестностям в этом гиге!
   Когда Нэпай дошел до этого места в своем объяснении, он чуть не плакал.
   -- Я заставлю его поплатиться, заставлю! Снимите руку с повода моей лошади, сэр. Кому здесь было бы приятно заплатить двести-восемьдесят гиней за лошадь, а потом видеть, как приезжий из Лондона загоняет ее до полусмерти? Если вы член парламента, для чего вы не сидите в вашем парламенте? Я думаю, моя лошадь не стоит теперь и пятидесяти фунтов.
   Фрэнк все время старался объяснить, в чем дело, как он заказал лошадь у Мэк-Фарлэна и все остальное -- что читатель понимает; но совершенно напрасно. Рассерженный Нэпай не хотел ничего слышать. Но когда он заговорил о деньгах, Фрэнк подумал, что теперь представился случай помириться.
   -- Мистер Нэпай, сказал он: -- я куплю эту лошадь за ту цену, которую вы дали за нее.
   -- Я прежде пожелаю вам... доброго здоровья, сказал Нэпай.
   Лошадь отдали Нэпаю и Фрэнк предложил вернуться в Кильмарнок в гиге и заплатить за него. Но Нэпай не хотел позволить ему ступить ногой в гиг.
   -- Это мой гиг на весь день, сказал он:-- и вы не смеете подходить к нему. Ступайте-ка пешком отсюда в Кильмарнок, мистер Грейстокингс.
   Но Нэпай, делая эту угрозу, забыл, что у всех джентльмэнов есть подставные лошади. Фрэнк тотчас сел на лошадь, принадлежавшую лорду Джорджу, а слуга лорда Джорджа за углом фермы влез в гиг и был отвезен в Кильмарнок человеком, который провожал Нэпая в его утренней погоне на колесах за собаками.
   -- Честное слово, мне очень жаль, сказал Фрэнк, возвращаясь с своими друзьями в Кильмарнок: -- и когда наконец понял, что случилось, я готов был сделать все на свете. Но что я мог сказать? Невозможно было не смеяться, он так безрассуден.
   -- Я отхлестал бы его, сказал дюжий фермер, желая оказать вежливость Фрэнку Грейстоку.
   -- Неловко было сделать это после того, как мистер Грейсток хлестал его лошадь, сказал лорд Джордж.
   -- Мне не пришлось ни разу хлестнуть ее, сказал Фрэнк.
   -- А вы разве даром прокатились на его лошади? спросила заботливая Лиззи.
   -- Вы увидите, что он пришлет счет, сказал кто-то из присутствовавших.
   -- Он не пришлет, сказал лорд Джордж.-- Оскорбление для него дороже денег.
   Фрэнк не получил счета и прокатался даром. Когда он обратился к Мэк-Фарлэну, тот объявил, что он не получал письма о лошади. С этого дня серая лошадь Нэпая польпользовалась большой репутацией в Айршире; но там все говорят, что хозяин не умеет так хорошо ездить на ней, как Фрэнк Грейсток ездил на ней в тот день.
   

Глава XXXIX.
СЭР-ГРИФИН НЕБЛАГОРОДНО ПОЛЬЗУЕТСЯ СВОИМ ПРЕИМУЩЕСТВОМ.

   Мы должны вернуться к несчастной Лучинде, которую оставили барахтающуюся вместе с лошадью в грязной воде ручейка, чрез который сна пыталась перескочить. Двое мужчин тотчас бросились вслед за нею, и она была спасена и без больших затруднений вывезена на берег, с которого скакала. Она не ушиблась и не испугалась, но промокла насквозь и с минуту очень была огорчена, потому что не совсем оказалось легко высвободить ее лошадь. Впродолжение десяти минут, пока бедное животное билось, фыркая в грязи, Лучинда совершенно забыла о себе и как будто находила, что сэр-Грифину следовало бы идти в воду за ее лошадью. Но двое мужчин уже были в воде, а трое на берегу, и сэр-Грифин считал своею обязанностью оставаться при молодой девушке.
   -- Я нисколько не забочусь о себе, сказала Лучинда:-- но если б чем-нибудь можно помочь бедному Воину!
   Сэр-Грифин уверял, что "бедному Воину" оказывают всевозможное внимание; и вслед за тем он представлял ей, как опасно было оставаться в таком положении, промокшею насквозь, с ногами по колено покрытыми грязью, и коченея от холода с каждою минутою более. Она прикоснулась губами к водке, которую кто-то подал ей, и повторила снова, что ни о чем не заботится, кроме бедного Воина. Наконец бедный Воин был поставлен на ноги; вода капала с его черных боков, морда его была в грязи, на одной ноге оказывался легкий порез -- и, увы! седло на нем промокло насквозь. Тем не менее ничего другого не оставалось, как ехать в Кильмарнок. Все общество должно вернуться в Кильмарнок и, может быть, если поторопятся, ее платье успеет высохнуть до отправления поезда, с которым они должны ехать. Конечно, ее сопровождал сэр-Грифин и они вдвоем въехали в город. Мистрис Карбункль вскоре узнала о происшествии с Лучиндою, но племянницы не видала и не могла даже после того, как услыхала о несчастном случае, присоединиться к ней.
   Если что-нибудь может заставить девушку высказаться мужчине, то это такая ванна, какую взяла Лучинда. Подобные неожиданные события в образе несчастья, или противного тому, обыкновенно устраняют на время застенчивость. Девушка, которая будет с вами в вагоне в то время, как он опрокинется, станет разговаривать с вами точно Розалинда, хотя до катастрофы она была безмолвна как могила. Относительно Лучинды Ронок однако подобной перемены по-видимому не произошло. Когда сэр-Грифин помог ей сесть на лошадь, она проскакала бы всю дорогу до Кильмарнока не говоря ни слова, если б он допустил это. Он по крайней мере понимал, что такое общее несчастье должно вызвать откровенность, потому что и он потерял охоту; упустить же теперь удобный случай он не имел ни малейшего намерения.
   -- Я так рад, что был возле вас! сказал он.
   -- О да! благодарю; мне бы плохо пришлось, если б я была одна.
   -- Я хочу сказать, что радуюсь тому, что возле вас был я, заметил сэр-Грифин.-- Трудно уловить минуту, чтоб переговорить с вами.
   Они теперь ехали по дороге рысью и впереди у них оставались мили три.
   -- Право не знаю, ответила она.-- Я всегда в обществе.
   -- Именно... тут он замялся: -- мне хотелось бы застать вас, когда вы не бываете окружены другими. Впрочем, быть может, вы меня не любите.
   Он остановился в ожидании ответа и она почувствовала, что ей следует сказать что-нибудь.
   -- О, нет! люблю, возразила она:-- наравне со всеми.
   -- Только-то?
   -- Кажется.
   Он проехал около мили прежде чем заговорил с нею опять. Он твердо решился говорить. Он сам не знал, почему добивался ее руки. Он не решил, жаждет ли очарования или удобств домашнего очага. Он даже не думал еще, где будет жить, когда женится. Он не говорил себе, что Лучинда приятная собеседница, что ее нрав сходится с его нравом, что их вкусы согласуются или что она будет доброю матерью будущему сэр-Грифину Тьюит; он видел только, что она очень хорошенькая девушка, и потому думал, что ему будет приятно жениться на ней. Упади она ему в рот как спелая слива, или выкажи только готовность упасть, он вероятно зажал бы губы и отступил на попятный двор. Но препятствия бесспорно усиливали его желание.
   -- Я надеялся, сказал он:-- что после нашего продолжительного знакомства могло бы оказаться что-нибудь побольше.
   Она опять была вынуждена говорить, потому что он остановился.
   -- Я не знаю, почему бы это составляло разницу.
   -- Мисс Ронок, вы не можете не понимать того, что я хочу сказать.
   -- Право не понимаю, ответила она.
   -- Так я выскажусь яснее.
   -- Не теперь, сэр-Грифин; ведь я вся мокрая.
   -- Вы можете выслушать меня, если б и не хотели отвечать. Вы, я уверен, знаете, что я люблю вас более всех на свете. Согласитесь ли вы отдаться мне?
   Он проехал немного вперед, чтоб, оглянувшись, посмотреть ей в лицо.
   -- Позволите ли вы мне думать о вас, как о будущей моей жене?
   Мисс Ронок была способна перескочить на лошади чрез каменную стену или чрез речку, и повторить подобную попытку, если б она не удалась с первого раза. На это у нее достало бы мужества. Но для ответа сэр-Грифину у нее не хватило духу. Быть может, это происходило оттого, что она знала, чего хочет, относительно каменной стены или реки, тогда как сама не могла себе уяснить, чего хочет относительно сэр-Грифина.
   -- Я нахожу, что теперь не время делать подобный вопрос, сказала она.
   -- Почему нет?
   -- Потому что я промокла до нитки и зябну. Вы неблагородно пользуетесь своим преимуществом.
   -- Я не имел намерения пользоваться каким-либо преимуществом, возразил угрюмо сэр-Грифин: -- я полагал, как мы одни...
   -- О, сэр-Грифин, я так устала!
   Они въезжали в то время в Кильмарнок и было очевидно, что он не мог настаивать долее. Итак они шумно подскакали к гостиннице, где сэр-Грифин тотчас распорядился, чтоб затопили камин в одной из спален и чтоб хозяйка явилась к услугам Лучинды. Заказан был чай с поджаренным хлебом и минуты чрез две мисс Ронок избавилась от присутствия баронета.
   -- Этого рода вещи мужчина не умеет понимать, сказал Грифин про-себя.-- Конечно, она подразумевает это, но почему же, черт возьми, не может она этого сказать?
   Он не думал отказаться от своей цели и верил, что вероятно добьется этого от Лучинды, когда она будет лэди Тьюит.
   Они провели в гостиннице около часа до того времени, когда приехали мистрис Карбункль и лэди Юстэс, и в-течение этого часа сэр-Грифин не видал мисс Ронок. На это, конечно, много было причин. При помощи хозяйки мисс Ронок сушилась и чистилась и никак не могла бы в таком виде выслушать объяснение в любви своего жениха. Баронет раз шесть посылал к ней с запросом, расхаживая по двору гостинницы, но не получал ответа. Пока Лучинда пила чай и сушила свои вещи она, без сомнения думала о сэр-Грифине,-- но старалась думать как можно меньше. Конечно, он должен прийти и тогда она решится на что-нибудь. Ей непременно надо принять какое-нибудь решение. Ее состояние, притом, что оно было так ограниченно, скоро будет истрачено на похождения для поисков мужа. Она также имела свой взгляд на любовь и была на столько честна, чтоб любить искренно, но ей казалось, что все мужчины, которых она знала, были таковы, что могли вселять в нее одно отвращение. Ее возили с места на место, а между тем она еще не имела настоящего понятия об общественных связях. Она была бы готова выбрать башмачника -- как говорила в своих капризах тетке -- если б могла познакомиться с этим башмачником естественным, а не насильственным образом. В ней была какая-то свирепая антипатия к тому образу жизни, который сложился для нее обстоятельствами. Именно эта свирепость и побуждала ее скакать сломя голову и не допускала ее улыбаться людям, которых она не любила, и быть с ними любезною. А все же она знала, что принять какое-нибудь решение следовало. Ей нельзя было выжидать, как другим девушкам. Почему не выйти за сэр-Грифина, как и за всякого другого дурака? Едва ли она знала, как упрям, как безжалостен, как жесток бывает с женщиною дурак.
   Ее чулки были вымыты и высушены; ее сапожки и панталоны почти просохли, когда мистрис Карбункль, в сопровождении Лиззи, стремительно вошла в комнату.
   -- О, моя душечка! как ты себя чувствуешь? вскричала тетка, обнимая ее.
   -- Я только грязна теперь, ответила Лучинда.
   -- Главную грязь мы уже счистили, милэди, заметила трактирщица.
   -- О, мисс Ронок, сказала Лиззи:-- вы не думаете, надеюсь, что с моей стороны было нехорошо проехать дальше.
   -- Разумеется, все едут дальше, сказала Лучинда.
   -- Я так просила лорда Джорджа позволить мне возвратиться к вам! Вы знаете, что мы переехали прежде чем это случилось. Но он сказал, что это решительно невозможно. Мы подождали, пока вы выбрались из ручья.
   -- Это вовсе ничего не значит, лэди Юстэс.
   -- И мне было так жаль, когда я перескакнула чрез стену в лесу прежде вас. Но я так была взволнована, что сама не знала, что делаю.
   Лучинда, которая вполне привыкла к таким делам на поле, просто кивнула головой в ответ на это извинение.
   -- Го как великолепно вы скакали, не так ли?
   -- Довольно хорошо, сказала мистрис Карбункль.
   -- О, великолепно!-- потом ведь я переехала реку. Ах, если бы вы были там после! Между человеком в гиге и кузеном Фрэнком какое было приключение!
   Потом все поехали по железной дороге в Портрэ.
   

Глава XL.
BЫ НЕ СЕРДИТЕСЬ?

   На возвратном пути в Портрэ дамы так устали, что разговаривать не могли, а сэр-Грифин был сердит. Сэр-Грифин еще не слыхал о приключении с Грейстоком и не хотел знать. Но приехав в замок, взяв теплую ванну, напившись хереса, одевшись и сойдя к обеду, все были очень довольны.
   Для Лиззи это был самый торжественный день в ее жизни. Ее брак с сэр Флорианом был для нее торжеством, но это был только шаг к хорошему, которое должно было явиться впоследствии. Тогда в ее распоряжении находились только ее ум и красота, а перед нею расстилался мир, в котором, как ей казалось, было много удовольствий, если только она могла достигнуть их. До сих пор она почти не пользовались удовольствиями; но этот день был очень приятен. Лорд Джордж де-Брюс Карутерс был ее корсаром и она узнала наконец то чем ей приятно будет заниматься и в чем она скоро сделается искусною. Как чудесно было перескакнуть чрез этот черный зияющий ручей, а потом видеть как Лучинда упала! Лиззи помнила каждый прыжок и чувство восторга, с каким она выбралась на другую сторону. Она знала наизусть каждое ласковое слово, сказанное ей лордом Джорджем -- ей нравилась эта милая, приятная корсарская короткость возникшая между ними.
   Лиззи хотелось знать ревнует ли Фрэнк. Было бы не дурно, если б он немножко ревновал. Потом кто-то привез домой в кармане лисий хвост, который владелец охоты велел ловчему отдать ей? Все это было восхитительно -- и еще восхитительнее оттого, что мистрис Карбункль ехала не так, как ей хотелось, и потому, что Лучинда упала в реку.
   Обедали после восьми и дамы и мужчины вышли вместе из столовой. Кофе и ликеры принесли в гостиную все были так дружны, спокойны, счастливы -- кроме сэр-Грифина Тьюита, который был еще очень сердит.
   -- Сказал он что-нибудь? спросила мистрис Карбункль Лучинду.
   -- Да.
   -- Ну что же?
   -- Сделал предложение; но разумеется я не могла отвечать ему когда промокла насквозь.
   Нашлась только одна минута, но в эту минуту Лучинда ничего больше не хотела сказать.
   -- Теперь я не намерена трогаться с места, сказала Лиззи бросившись в угол дивана:-- пока кто-нибудь не отнесет меня в постель. Я никогда так не уставала.
   Она устала, но бывает усталость восхитительная, когда вся обстановка приятна и удобна.
   -- Я не называю это очень утомительным днем, сказала мистрис Карбункль.
   -- Вы убили только одну лисицу, сказал Эмилиус, выставляя восхитительное пасторское невежество:-- а в понедельник вы убили четырех. Почему вы так устали?
   -- Мы, должно быть проехали около двадцати миль, сказал Фрэнк, который также был несведущ.
   -- Около десяти может быть, сказал лорд Джордж.-- Все продолжалось час и сорок минут, а прежде чем мы вернулись чрез реку, сколько времени мы медленно охотились.
   -- Я уверена, что мы проехали тридцать, сказали Лиззи забывая усталость в пылу энергии.
   -- Десять миль всегда лучше двадцати, сказал лорд Джордж: -- а пять вообще лучше десяти.
   -- Сегодня мы проехали именно столько сколько нужно, чтобы было лучше, сказала Лиззи.-- Я слышала, как приятель Фрэнка, мистер Нэпай, сказал, что двадцать. Кстати, Фрэнк, не надо ли нам было пригласить мистера Нэпая обедать?
   -- Я это думал, сказал Фрэнк: -- но не мог сам осмелиться на это.
   -- Я право думаю, что с бедным мистером Нэпаем поступили очень дурно, сказала мистрис Карбункль.
   -- Разумеется, сказал лорд Джордж:-- с-тех-пор как выдумана охота, никому не приходилось хуже. Он имель право на двенадцать обедов и на бесконечное покровительство, но видите он всего этого лишился, назвав вашего кузена мистером Грейстокингс.
   -- Я почувствовал этот удар, сказал Фрэнк.
   -- Я всегда буду называть вас кузеном Грейстокингс, сказала Лиззи.
   -- Неприятно ему было, продолжал лорд Джордж:-- я понял все, когда он рассердился на то что отправили лошадь в Кильмарнок. Будь его лошадь отправлена по железной дороге, он и его люди могли защитить ее. Лошадь была отдана под защиту общества железной дороги, а это общество выдало ее первому человеку, который явился и спросил ее.
   -- Это было жестоко, сказал Фрэнк.
   -- Случись это со мною, я очень рассердилась бы, сказала мистрис Карбункль.
   -- Но если б Фрэнк не взял лошадь мистера Нэпая, у него совсем не было бы лошади, сказала Лиззи.
   Лорд Джордж все продолжал защищать Нэпая.
   -- Конечно, это надо принять в соображение, но все-таки я согласен с мистрис Карбункль. Случись это со мною, я... совершил бы убийство и самоубийство. Я не могу представить себе ничего ужаснее. Хорошо благородному владельцу охоты говорить о вежливости и надеяться, что лошадь везла хорошо. Есть обстоятельства, когда человек вежлив быть не может. Потом все смеялись над ним! Таков уж свет. Чем ниже вы падаете, тем больше вас лягают.
   -- Что я могу сделать для него? спросил Фрэнк.
   -- Запишите его в ваш клуб и закажите тридцать дюжин серых рубашек от Нэпая и К. не торгуясь.
   -- Он вместо рубашек пришлет вам серых чулков, сказала Лиззи.
   Но хотя Лиззи была на небесах, ей надо было вести себя осторожно. Корсар был прекрасным обраcцом корсарства -- такого хорошего корсара она почти не видывала и он был предан ей на целый день. Но известно, что корсары опасны, и неблагоразумно было бы жертвовать будущими надеждами для чувства, которое конечно было основано на поэзии, но вероятно, не могло иметь благоприятного результата. Насколько ей было известно, у корсара не было даже своего острова на Эгейском море. А если и был, нет ли у него там своей Медоры, а может быть и двух? В скачке по полю этот корсар был настоящим корсаром; но зная корсара очень мало она не могла для него бросить своего кузена.
   -- Вы не сердитесь на меня за то, что я позволила лорду Джорджу ехать со мною вместо вас?
   -- Мне на вас сердиться?
   -- Я знала, что я вам только помешала бы.
   -- Иначе и нельзя было. Он знает все, а я не знаю ничего. Я очень рад, что вам было приятно.
   -- Мне было приятно,-- и вам также. Я была так рада, что вам досталась лошадь этого бедного человека. Вы не сердились тогда?
   Они проходили переднюю и поднялись на нижнюю лестницу.
   -- Конечно, нет.
   -- И вы не рассердитесь за то, что случилось прежде?
   Она не глядела на него, делая ему этот вопрос, но стояла, потупив глаза на ковер.
   -- Право нет.
   -- Спокойной ночи, Фрэнк.
   -- Спокойной ночи, Лиззи.
   Она ушла, а он вернулся в нижнюю комнату, приготовленную для куренья, содовой воды и водки.
   -- Ну, Гриф, вы сегодня не в духе, сказал лорд Джордж своему приятелю, прежде чем к ним пришел Фрэнк.
   -- И вы сделались бы не в духе, когда вместо того, чтоб скакать, вам пришлось вытаскивать из воды молодую девушку. Я терпеть не могу молодых девушек, когда они мокры и пахнут грязью.
   -- Я полагала, вы намерены жениться на ней.
   -- Как вам понравились бы мои вопросы? Намерены вы жениться на вдове? А если намерены, что скажет мистрис Карбункль? А если не намерены, что вы будете, делать?
   -- Что касается женитьбы на вдове, мне хотелось бы прежде все хорошенько разузнать. А мистрис Карбункль нисколько препятствовать не будет. Я всегда так взнуздаю моих лошадей, что они противиться не могут. А что касается последнего вопроса, то я намерен остаться здесь две недели, и советую вам покончить с мисс Ронок. Вот кузен милэди; для человека, который ездит не часто, он ездил сегодня очень хорошо.
   -- Желал бы я знать возьмет ли он двадцатифунтовый билет если я пошлю ему, сказал Фрэнк, когда они расходились.-- Мне неприятно даром прокатиться на лошади такого человека.
   -- Он будет жаловаться на общество железной дороги, и тогда вы можете заплатить если хотите.
   Нэпай подал просьбу на общество железной дороги, требуя непомерной уплаты,-- но с каким результатом, мы не станем трудиться узнавать.
   

Глава XLI.
И МЕДВЕДИ СОВОКУПЛЯЮТСЯ.

   Фрэнк Грейсток остался на следующий понедельник в Портрэ, но его нельзя было уговорить охотиться в субботу -- день, в которой охотники, мужчины и женщины, отправились на охоту. Он сказал, что не может положиться на изменника Мэк-Фарлэна, и боялся, что его друг мистер Нэпай, не позволит ему опять ехать на серой лошади. Лиззи предложила ему одного из своих любимцев -- разумеется, он отказался от этого предложения, и лорд Джордж также предложил посадить его на лошадь. Но Фрэнк сослался на то, что он уже кончил охотиться в этот сезон и не хочет подвергать опасности приобретенные им лавры.
   -- Кроме того, сказал он:-- я не посмел бы встретиться с мистером Нэпаем на охоте.
   Таким образом остался он в замке и пошел прогулялся с Эмилиусом. Эмилиус делал много вопросов о Портрэ и выказал горячее сочувствие к вдовству Лиззи. Он называл ее "милым, веселым, простодушным молодым созданием".
   -- Она очень молода, ответил ее кузен.-- Да, продолжал он в ответ на дальнейшие разпросы:-- Портрэ очень красив Я не знаю, каков доход. Ну, да. Кажется, более тысячи. Восемь! Нет, я никогда не слыхал, чтоб доход был так велик.
   Если Эмилиус решил в уме, что доход должен быть тысяч пять, он выказал некоторую долю проницательности, так как ему было доставлено очень мало сведений.
   В замке шутили, что Эмилиус влюбился в мисс Мэкнёльти. Во время охоты они проводили вместе очень много времени; и мисс Мэкнёльти с необыкновенным энтузиазмом расхваливала его обращение и разговор. Ей также делались вопросы о Портрэ и доходе, и на все она отвечала как умела -- не имея намерения выдать тайну, потому что она не знала никакой тайны, но давала обычные сведения о самом обычном из всех предметов -- доходе наших знакомых.
   Потом поднялся вопрос, есть ли ваканция для мисс Мэкнёльти. Мистрис Карбункль слышала о убеждении мистрис Эмилиус. Лучинда была уверена, что таковой нет -- это убеждение произвело в ней обращение преподобного джентльмэна с нею самое былое время. Для Лиззи, которая теперь была очень снисходительно настроена, мысль, что у мисс Мэкнёльти есть обожатель, -- женатый или холостой, это все равно, была восхитительна.
   -- Я право не знаю, что вы хотите сказать, заметила мисс Мэкнёльти:-- не думаю, чтоб мистер Эмилиус замышлял что-нибудь подобное.
   Но мисс Мэкнёльти это нравилось.
   В субботу не случилось ничего особенного. Нэпай был на охоте на своей серой лошади и удостоил вступить в разговор с лордом Джорджем. Он был бы не прочь, если б мистер Грейсток ехал к нему извиниться однако мистер Грейсток не сделал этого. Лорд Джордж уверял, что он сделал тоже самое замечание; но, шепнул он на ухо Нэпаю, застенчивость мистера Грейстока всем была известна.
   -- Однако, он не застенчиво ездил на моей лошади, сказал Нэпай.
   Все это рассказывалось за обедом вечером, среди громкого хохота.
   На охоте ничего особенного не случилось и энтузиазм Лиззи, хотя еще очень высокий, упал на несколько градусов ниже жара крови. Лорд Джордж опять провожал ее; но надобности никакой в проводах не предстояло; некчему было запыхаться, некчему было бросать Лучинду, не было ни реки, ни большой стены -- словом, ничего. Долго оставались они в большом лесу, но Лиззи, рассказывая об этом дне своему кузену, созналась, что она сама не знает что они делали все время.
   -- Трубили в рога, скакали взад и вперед целый день, сказала она: -- а потом Морган опять надулся и разбранил всех. Было одно хорошее препятствие и Дэнди великолепно перескакнул. Два человека свалились с лошади и один из них очень ушибся. Было очень весело,-- но совсем не так, как в среду.
   Не все так, как в среду, было и для Лучинды Ронок, которая не упала в воду и приняла руку сэр-Грифина, когда он опять сделал ей предложение в Саркайском лесу. Многое говорила Лучинде в четверг и пятницу мистрис Карбункль -- что Лучинда не очень хорошо приняла. В эти дни Лучинда держала себя как можно дальше от сэр-Грифина и почти фыркала на баронета, когда он заговаривал с нею. Сэр-Грифин поклялся себе, что он не позволит обращаться с собою таким образом. Он непременно женится на ней! У некоторых мужчин к любви примешивается большая доля ненависти;-- которые любят женщину так, как способны любить лисицу, для убиения, которой они употребляет всю свою энергию и весь свой разум. Мистрис Карбункль, которая не совсем понимала, какая настойчивость руководит сэр-Грифином, очень боялась, чтобы Лучинда не лишилась добычи и сообразно этому вела речь.
   -- Потрудись пожалуйста сказать мне, что ты намерена с собою делать? спрашивала мистрис Карбункль.
   -- Ничего не намереваюсь.
   -- А куда ты пойдешь, когда истратишь все твои деньги?
   -- Туда, куда иду теперь, сказала Лучинда.
   Надо опасаться, что под этими словами, она подразумевала такое место, на которое в подобном случае не следовало делать намека.
   -- Тебе никто другой не нравится? добивалась мистрис Карбункль.
   -- Мне не нравится никто и ничто, сказала Лучинда.
   -- Да, нравится; ты любишь ездить верхом и наряжаться?
   -- Нет, не люблю. Мне нравится охота, потому, что может быть, когда-нибудь я сломаю себе шею. Некчему смотреть таким образом, тетушка Джэн. Я знаю, что все это значит. Если б я могла сломать себе шею, ничего не могло бы быть лучше для меня.
   -- Ты разобьешь мне сердце, Лучинда.
   -- Мое разбито давным-давно.
   -- Если ты примешь предложение сэр-Грифина и устроишь себя, ты увидишь, как все пойдет прекрасно. Это все происходит от ужасной неизвестности. Неужели ты думаешь, что я не страдаю? Карбункль вечно грозил, что воротится в Нью-Йорк, а что касается лорда Джорджа, то он обращается со мною таким образом, что я иногда боюсь показаться.
   -- Какая вам нужда до лорда Джорджа?
   -- Это все очень хорошо говорить, какая мне до него нужда. Мне до него никакой нет нужды, а все-таки не хочется ссориться с друзьями. Карбункль говорит, что лорд Джордж ему должен.
   -- Я этому не верю, сказала Лучинда.
   -- А лорд Джордж говорит, что Карбункль ему должен.
   -- Я этому верю, сказала Лучинда.
   -- Между всем этим я не знаю, в какую сторону повернуться. Теперь тебе представляется прекрасная дорога, а ты сама не знаешь, что делаешь.
   -- Я очень хорошо знаю, что делаю.
   -- Говорю тебе, что тебе никогда не представится такой другой случай. Красота не все еще значит. Ты ни с кем слова сказать не хочешь, а когда мужчина обращается к тебе, ты становишься свирепа и сердита как медведь.
   -- Продолжайте, тетушка Джэн.
   -- Ты так всех ненавидишь и терпеть не можешь, что можно подумать, будто по твоему мнению природа вовсе мужчин не создавала.
   -- Она создала некоторых очень дурными, сказала Лучинда: -- а других создала на половину. Как вы думаете, что сэр-Грифин умеет делать?
   -- Он джентльмэн.
   -- Стало быть, если б я была мужчина, я не пожелала бы быть джентльмэном -- вот и все. Я гораздо охотнее вышла бы за ловчего, у которого есть занятие, и который умеет делать что-нибудь.
   Опять она сказала:
   -- Не надоедайте мне, тетушка Джэн; это не принесет никакой пользы. Мне кажется, что мне решительно невозможно сделаться женою сэр-Грифина, и я уверена, что ваши разговоры этого не сделают.
   Тут тетка оставила ее и, встретившись с лордом Джорджем, по его приказанию пошла любезничать с Лиззи Юстэс.
   Это было в пятницу. В субботу сэр-Грифин, выжидая время, нарочно отстал на прогулке с Лучиндой от других всадников. Он не хотел переносить таких пустяков. Он имел право получить ответ и знал, что по своему званию и положению имеет право на ответ благоприятный. Девушка, которая, на сколько ему было известно, не имела ни копейки, о происхождении и родстве которой никто не знал ничего, в пользу которой не говорило ничего кроме ее красоты -- ничего кроме этого и умения держать себя в свете, как следует знатным дамам держать себя -- важничает с ним и ожидает, чтоб он сделал ей предложение десять раз! Ей-Богу! ему очень бы хотелось уехать и заставить ее понять, что она ошиблась. Он сделал бы это -- да, только он был такой человек, который любил приобресть что ему хотелось. Для него было нестерпимо получить отказ в чем бы то ни было.
   -- Мисс Ронок, сказал он и замолчал.
   -- Сэр-Грифин, сказала Лучинда, наклонив голову.
   -- Может быть, вы удостоите вспомнить, что я имел честь говорить вам, когда мы ехали в Кильмарнок в прошлую среду?
   -- Меня только что вытащили из реки, сэр-Грифин, и я не думаю, чтоб какая-нибудь молодая девушка должна помнить то, что ей говорили, когда она находилась в таком положении.
   -- Если я это теперь повторю, вы вспомните?
   -- Не могу обещать, сэр-Грифин.
   -- Вы дадите мне ответ?
   -- Смотря по обстоятельствам.
   -- Послушайте, -- я хочу получить ответ. Когда мужчина говорит женщине, что он восхищается ею, и просит ее быть его женой, он имеет право получить ответ. Как вы думаете, имеет право мужчина в подобных обстоятельствах получить ответ?
   Лучинда колебалась с минуту и сэр-Грифин начинал уже выказывать нетерпение, когда она изменила тон и ответила ему серьезно:
   -- В подобных обстоятельствах мужчина имеет право получить ответ.
   -- Так отвечайте мне. Я восхищаюсь вами более всех на свете и прошу сделаться моею женой. Я говорю совершенно серьезно.
   -- Я это знаю, сэр-Грифин. Я не стану обижать ни себя, ни вас предположением, что может быть иначе.
   -- Очень хорошо. Желаете вы принять мое предложение?
   Опять она замолчала.
   -- Разумеется вы имеете право получить ответ -- но очень трудно дать его. Мне кажется, вы не совсем сообразили, как сериозен этот ответ.
   -- Не сообразил? Разумеется, он сериозен!
   -- Не лучше ли будет вам опять подумать об этом?
   Теперь он стал колебаться. Может быть, это было бы лучше. Если она примет его предложение, то отступать нельзя. Но лорд Джордж знал, что он уже прежде делал предложение. Лорд Джордж узнал об этом от мистрис Карбункль и показал, что знает это. Потом он сам уже решился. Она была нужна ему и он имел твердое намерение обладать ею.
   -- Мне нечего более думать, Лучинда. Я ничего не делаю необдуманно, а когда обдумаю, то мне нечего передумывать. Вот моя рука -- хотите взять ее?
   -- Хочу, сказала Лучинда, вложив свою руку в его руку.
   Как только она дала ему слово, ему тотчас представилось, что он поступил опрометчиво и что она одержала над ним верх. Сколько есть вещей на на свете драгоценнее красивой девушки, а она даже никогда не говорила ему, что любит его!
   -- Я полагаю вы любите меня? спросил он.
   -- Шш!-- Вот они все.
   Рука была отнята, но все-таки мистрис Карбункль и лэа;и Юстэс видели.
   Мистрис Карбункль в чрезвычайном беспокойстве выжидала время и не отставала от племянницы. Может быть, она чувствовала, что лучше разлучить на время помолвленных, чтоб они не поссорились прежде, чем помолвка сделается известна друзьям, так чтоб не было никакой возможности для разрыва. Лучинда очень скромно ехала с толпой. Сэр-Грифин остался возле нее, но не говорил ни слова. Лиззи шепнула лорду Джорджу, что было сделано предложение. Мистрис Карбункль сидела в величественном достоинстве на лошади. Как будто в эту минуту ничто особенно не привлекало ее внимания. Прошел почти час прежде, чем она успела сделать важный вопрос!
   -- Ну -- что ты ему сказала?
   -- Именно то, что вы хотели.
   -- Ты приняла его предложение?
   -- По необходимости. Вы узнаете одно обстоятельство, тетушка Джон, и надеюсь, что это вас успокоит. Я ненавижу многих, но больше всех на свете ненавижу я сэр-Грифина Тьюита.
   -- Это вздор, Лучинда.
   -- Пусть вздор, если вы хотите, но правда. Я должна буду ему лгать -- но вам солгать нельзя, как бы вы этого ни желали. Я ненавижу его!
   Это было очень плачевно, но мистрис Карбункль понимала очень хорошо, что для людей, находящихся в затруднительных обстоятельствах, дела могут казаться плачевны. Некоторую долю плачевности следует выносить. Она знала также, что Лучинда была не такая девушка, которую можно было погонять, так чтоб она не становилась на-дыбы. Мистрис Карбункль взялась погонять Лучинду и сделала это довольно удачно. Дело такое важное теперь удалось. Племянница ее была помолвлена с знатным человеком, с человеком слывшим богачом, с человеком светским. Теперь, после помолвки, девушка не могла взять назад слова и мистрис Карбункль предстояло позаботиться, чтоб и сэр-Грифин не мог отказаться. Она тотчас должна принять для этого меры. Об этой помолвке нужно объявить всем, а самой ей поговорить с женихом нужно прежде всего. Сама она лично не очень любила сэр-Грифина, но для такой оказии она могла улыбаться медведю. Сэр-Грифин был медведь -- так же как и Лучинда. "Кролики и зайцы все сходятся парами; медведи также совокуплются.
   Мистрис Карбункль утешала себя этой песнью и старалась уверить себя, что все кончится хорошо. Разумеется, медведицы не так вежливы с медведями, как голубки с голубями. Конечно, это было несчастье, что племянница ее была не голубка, какова бы она ни была, все лучшее сделано для нее.
   -- Любезный сэр-Грифин, сказала она при первом удобном случае, не обращая внимания на толпу и даже желая, чтоб каждое слово было услышано: -- моя милая девочка обрадовала меня.
   -- Поторопилась же она! сказал сэр-Грифин.
   -- Разумеется, поторопилась. Она мне все равно что дочь. У меня нет своих детей, и она составляет для меня все. Могу я сказать вам, что вы счастливейший человек в Европе?
   -- Не всякая девушка могла понравиться мне, мистрис Карбункль.
   -- Я в этом уверена. Я приметила, как вы разборчивы. Я ни слова не скажу о красоте Лучинды. Мужчины могут судить об этом лучше женщин, но относительно высокого рыцарского духа, честных правил, благородства и того, что я называю истинным достоинством, я не думаю, чтоб вы могли найти кого-нибудь выше ее. Она жестка как сталь.
   -- И я начинаю думать, что она также надежна.
   -- Такая девушка как она сэр-Грифин, не легко отдает себя. Именно поэтому он должна вам нравиться еще более теперь, когда вы сделались ее обладателем. Она очень молода и знала мое желание, чтоб она не спешила выходить замуж. Но теперь я не могу сожалеть ни о чем.
   -- Я полагаю, сказал сэр-Грифин.
   Человек этот конечно был медведь, а медведи, вероятно, сами не знают, как они грубы. Сэр-Грифин, конечно, сам не знал, до чего доходит его грубость. До его грубости мало было дела мистрис Карбункль, если он признавал помолвку. Она не ожидала любовных восторгов ни от него, ни от нее. А разве она могла оставаться недовольной этой помолвкой? Поэтому она не позволяла ни малейшей тучке омрачить ее лоб, пока ехала возле лорда Джорджа.
   -- Сэр-Грифин сделал предложение и она приняла его, сказала она шепотом.
   Теперь она не желала, чтоб ее слышал кто-нибудь кроме того, с кем она говорила.
   -- Как ей не принять! сказал лорд Джордж.
   -- Этого я не знаю, Джордж. Иногда мне казалось, что она хочет, а иногда нет. Вы никогда не понимали Лучинды.
   -- Я надеюсь, что Гриф ее поймет -- вот и все. А теперь, когда все решено, пожалуйста не приставайте ко мне. Пусть горе падет на их собственные головы. Если дело дойдет до драки, я не сомневаюсь, что Лучинда приколотит его. Но пока дело будет ограничиваться словами и вспышками, она найдет Тьюита не таким смирненьким, как он кажется.
   -- Я думаю, что они прекрасно уживутся.
   -- Может быть. Никто не может знать, кто с кем уживется. Вы и Карбункль прекрасно уживаетесь. Когда свадьба?
   -- Еще ничего не решено.
   -- Не слишком приставайте с брачным контрактом, а может быть он найдет способ улизнуть. Когда девушка без копейки за душой потребует слишком много, свет одобряет человека, расходящегося с невестой. Пусть она сделает вид, будто равнодушна к этому -- этим можно его удержать.
   -- Какой у него доход, Джордж?
   -- Не имею понятия. Нет человека скрытнее насчет денег. Я думаю, что он когда-нибудь получит все тьюитское именье. Теперь он не может тратить более двух тысяч.
   -- Ведь он не имеет долгов?
   -- Он немножко должен мне -- тысячу-двести, кажется, и я намерен эти деньги получить. Я полагаю, что у него есть долги, но немного. Он держит нелепые пари.
   -- У Лучинды есть тысячи три.
   -- Это пустяки. Пусть ее придержит эти деньги. Лучше о деньгах не говорите ничего. У него поверенный хороший, и пусть он напишет брачный контракт. Послушайте, Джэн, сделайте это как можно скорее.
   -- Вы поможете мне?
   -- Если не станете приставать, помогу.
   На возвратном пути домой мистрис Карбункль могла сказала лэди Юстэс:
   -- Вы знаете, что случилось?
   -- О, да! ответила Лиззи, смеясь.
   -- Вам сказала Лучинда?
   -- Разве вы думаете, что у меня самой нет глаз? Разумеется, это должно было случиться. Я узнала это с той самой минуту как сэр-Грифин приехал в Портрэ. Я так рада, что Портрэ оказался полезен.
   -- О, как полезен, милая лэди Юстэс! Конечно, это должно было случиться везде, потому что на свете нет человека, так сильно влюбленного, как сэр-Грифин. Это Лучинда затруднялась.
   -- Я полагаю, он нравится ей.
   -- Да, разумеется, энергически сказала мистрис Карбункль.
   -- Хотя теперь девушки не очень интересуются мужчинами. Им надо выйти замуж и они выбирают женихов получше. Она очень хороша собой, а он, я думаю, богат.
   -- Он действительно будет богат. Говорят, что он такой прекрасный человек, когда его узнаешь.
   -- Мне кажется, что все молодые люди оказываются прекрасными -- когда вы их узнаете. Что говорит лорд Джордж?
   -- Он в восторге. Он очень привязан к Лучинде, знаете.
   Таким образом это дело устроилось. Не прошло и четверти часа по возвращении домой, как было сказано Фрэнку Грейстоку. Он стал расспрашивать мистрис Карбункль об охоте; она шепнула ему:
   -- Помолвлены.
   -- Сэр-Грифин? спросил Фрэнк.
   Мистрис Карбункль улыбнулась и кивала головой. Всем следовало об этом знать.
   

Глава XLII.
УТРОМ В ВОСКРЕСЕНЬЕ.

   -- Итак, мисс, вы приняли его предложение? сказала общая горничная Карбункль в этот вечер своей младшей госпоже.
   Мистрис Карбункль решила, что это дело следует разгласить.
   -- Помните, ответила Лучинда:-- что я не хочу ни слова слышать об этом.
   -- Я только хотела вас поздравить, мисс.
   Лучинда с гневом обернулась к девушке.
   -- Мне не нужно вашего поздравления. Довольно. Я могу раздеться сама. Прошу не приходить ко мне, если вы не умеете молчать, когда вам приказывают.
   -- Я умею молчать не хуже всех других, сказала субретка, качая головой.
   Это случилось после того, как все разошлись спать. За обедом сэр-Грифин, разумеется, вел Лучинду под-руку; но он делал это постоянно в Портрэ. Лучинда за столом почти не раскрывала рта и ушла спать с головной болью, когда мужчины, остававшиеся в этот день несколько минут долее дам, пришли в гостиную. Это сэр-Грифин принял за обиду, потому что по какому-то особо составленному им плану хотел проститься с своей невестой в этот вечер. Если она намерена обращаться с ним таким образом, то он просто бросит ее, и она должна это узнать.
   -- Ну, Гриф, все решено, сказал лорд Джордж в курительной комнате.
   Там был Фрэнк и сэр-Грифину не понравился этот вопрос.
   -- Что значит по вашему "решено"? Я не знаю, что такое решено.
   -- Я так думал. Вам, кажется, сказали? спросил лорд Джордж, повернувшись к Грейстоку.
   -- Мне намекнули, сказал Фрэнк.
   -- Черт... в жизнь свою не встречал подобных людей, сказал сэр-Грифин.-- Они, кажется, не имеют понятия, что человек может желать, чтоб его собственные дела оставались в секрете.
   -- Такие дела в секрете не остаются, сказал лорд Джордж.-- Женщины позаботятся об этом. Неужели вы полагаете, что они никому не скажут, какую добычу им удалось поймать?
   -- Если они меня принимают за добычу.
   -- Разумеется, вы добыча. Каждый мужчина добыча. Только некоторые мужчины добыча такая плохая, что за ними гоняться не стоит. Помиритесь с этой мыслью, Гриф, вы пойманы.
   -- Нет, я не пойман.
   -- И наслаждайтесь удовольствием, что она одна из красивейших девушек. Я же предпочел бы вдову. Прошу у вас извинения, мистер Грейсток.
   Фрэнк просто поклонился.
   -- Я просто говорю это оттого, что она гораздо легче ездит верхом. Вам будет стоить чего-нибудь находить лошадей для лэди Тьюит.
   -- Я не имею намерения посылать ее на охоту, сказал сэр-Грифин.
   Из этого видно, что баронет не отпирался от своей помолвки.
   На следующий день, в воскресенье, сэр-Грифин, удостоверившись, что мисс Ронок не имела намерения быть в церкви, также остался дома. Эмилиуса пригласили служить в ближайшей церкви и все общество отправилось слушать его проповедь. Лиззи особенно заботилась не забыть библии и молитвенника, а мисс Мэкнёльти пришпилила к шляпке яркия ленты, каких прежде никто на ней не видал.
   Лучинда, услыхав обо всем этом, сказала тетке, что не пойдет вниз пока все не вернутся; но мистрис Карбункль, опасаясь гнева сэр-Грифина и полагая, что как бы, рассердившись, он не ускользнул от них совсем, сказала несколько слов, которые даже Лучинде показались разумными.
   -- Если ты приняла его предложение, то не должна избегать его, душа моя. Тебе же худо будет после. Притом это показывает трусость; не так ли?
   Никакое другое слово не могло вернее достигнуть цели. По крайней мере она не выкажет себя трусихой.
   Как только стук экипажей затих на дороге, Лучинда, очень позаботившаяся о своем наряде -- она так заботилась, чтоб все следы заботливости не были видны -- медленными, величественными шагами сошла в гостиную, в которой обыкновенно сидели по утрам. Вероятно, сэр-Грифин курил где-нибудь в саду, но она не обязана отыскивать его. Она останется в гостиной, и если он хочет, то может к ней прийти. Он не будет иметь причины жаловаться, если найдет ее в той комнате, где все в доме сидели обыкновенно.
   Чрез полчаса он вышел на терасу и уткнулся носом в стекло. Лучинда поклонилась и улыбнулась ему -- возненавидев себя за эту улыбку. Кажется, первый раз сделала она усилие, чтоб встретить его с приятным лицом. Он не сказал ничего, но обошел вокруг дома, бросил окурок сигары и вошел в комнату. Что ни случилось бы, она не хотела выказать себя трусихой. Она должна была выйти за него. Так как она приняла его предложение накануне, не убежала в ночь и не отравилась, а пришла на свидание с ним, то по крайней мере она вынесет это мужественно. Что за беда, если даже он поцелует ее? Ей выпало на долю переносить несчастье, а так как она не хотела отравиться, то несчастье переносить надо.
   Она встала, когда он вошел, и протянула ему руку. Она обдумала, как должна поступать, и держала себя сдержанно и с достоинством. Он не обдумал и держал себя очень неловко.
   -- Итак вы в церковь не пошли, сэр-Грифин а -- следовало бы,сказала Лучинда, опять улыбнувшись.
   -- Я сделал то же, что и вы.
   -- У меня головная боль, а вы остались курить сигару.
   -- Я остался, чтоб видеть вас, душа моя.
   Жених может назвать невесту "душа моя" и сделать это очень мило. Он может произнести это слово так, что оно ей понравится и почувствовать в сердце признательность к нему за этот милый звук. Но сэр-Грифину не удалось мило произнести это слово.
   -- Мне так много нужно вам сказать.
   -- Я не стану льстить вам и говорить, будто осталась слушать вас.
   -- Но ведь вы остались для этого; -- вы остаетесь для этого теперь?
   Она покачала головой, но в этом виднелась какая-то шутливость.
   -- Но я ведь знаю, что вы остались для этого. И для чего вам не сказать теперь, когда мы должны сделаться мужем и женой? Я люблю когда девушка высказывается. Я полагаю, что если я желаю находиться с вами, то вы столько же желаете находиться со мной; не так ли?
   -- Я не вижу, чтобы одно следовало из другого.
   -- Ей-Богу... если так, я откажусь.
   -- Это как вам угодно, сэр-Грифин.
   -- Ну, скажите же, любите вы меня? Вы мне еще не говорили, что любите меня.
   К счастью может быть для нее, он думал, что самым лучшим уверением любви был поцелуй. Она не возмутилась, не вырвалась от него, но горячая кровь залила все ее лицо, губы похолодели и она почти задрожала в его объятиях. Сэр-Грифин не мог быть предметом обожания многих женщин, но мужские инстинкты так были в нем сильны, что он не мог не почувствовать, что она не страстно отвечала на его поцелуй. Он находил ее удивительной красавицей -- но ему показалось, что она никогда не была так мало хороша, как в то время, когда он крепко прижимал ее к сердцу.
   -- Что же, сказал он, все держа ее:-- вы поцелуете меня?
   -- Я поцеловала, сказала она.
   -- Нет,-- не так. О! если вы не хотите...
   Она вдруг решилась и поцеловала его. Она предпочла бы броситься в самую черную, самую мрачную, самую грязную реку.
   -- Теперь довольно, сказала она тихо освобождаясь из его объятий.-- Не все девушки похожи на меня, я это знаю, но вы должны взять меня такою, какая я есть, сэр-Грифин -- то есть если вы возьмете меня.
   -- Для чего вы не можете бросить "сэр"?
   -- О да!-- это я могу сделать.
   -- И вы любите меня?
   Она замолчала, усиливаясь сказать ложь.
   -- Послушайте -- я не женюсь на девушке, которая стыдится сказать, что любит меня. Я люблю существенное. Вы любите меня?
   -- Да, сказала она.
   Ложь была произнесена и он остался доволен. Но в душе он ей не верил. Хорошо ей было говорить, что она не похожа на других. Отчего она не похожа? Конечно, ей хочется сделаться лэди Тьюит -- но он не сделает ее лэди Тьюит, если она с ним будет важничать. Она должна броситься к нему на грудь и клясться, что любит его больше всего на свете,-- а иначе она не будет лэди Тьюит. Не похожа на других девушек! Она узнает, что и он не похож на других мужчин.
   Он пригласил ее прогуляться. На это она не возражала. Она сходит за своей шляпой и вернется в одну минуту.
   Но она находилась в отсутствии более десяти минут. Когда она осталась одна, она посмотрелась в зеркало, а потом залилась слезами. До сих пор никогда не была она так осквернена. Этот поцелуй показался ей отвратителен. Он заставил ее гнушаться самое себя. Если начало было так дурно, как осушит она до дна горькую чашу? Она знала, что другие девушки любили своих женихов -- так любили, что каждая минута разлуки, если не огорчала, то по крайней мере внушала ей сожаление, когда она стояла, готовая разорвать себя на части: так гнусно казалось ей ее положение; она думала, что такая любовь уже невозможна для нее. Ради того мужчины, который должен был сделаться ее мужем, она ненавидела всех мужчин. Разве все окружающие ее не были низки, подлы, отвратительны? Лучинда тотчас поняла зачем мистрис Карбункль так скоро разгласила это известие, поняла то, что руководило тревожною душою ее тетки. Этому пойманному человеку не следовало давать возможности ускользнуть. Но какое было бы блаженство, если б он ускользнул! Как бы ускользнуть ей? Однако она знала, что будет переносить все. Может быть, посредством изучения и упражнения, она сделается такою же, как многие другие -- хищной птицей и больше ничем. Может быть то чувство, которое сделало для нее противными эти минуты, можно будет вырвать из ее сердца. Она отерла слезы с свирепой энергией и сошла к жениху с вуалью, крепко пришпиленной к шляпе.
   -- Надеюсь, что не заставила вас ждать, сказала она.
   -- Женщины вечно заставляют ждать, ответил он смеясь.-- Это придает им важность.
   -- Со мною этого не бывает, могу вас уверить. Я скажу вам всю правду. Я была взволнована -- и плакала.
   -- О, да; понятно.
   Ему нравилось, что он довел до слез надменную Лучинду.
   -- Но вам не следовало стыдиться того, что я это увижу. Я не могу видеть ничего. Вы должны тотчас снять вуаль.
   -- Не теперь, Грифин.
   О, какое это имя! Оно как будто жгло ее язык без обычной приставки.
   -- Я никогда прежде не видал вас закутанной до такой степени. Вы не кутаетесь, когда едете на охоту. Я видел, что снег бил вам в лицо а вы так же мало обращали на это внимания, как и я.
   -- Вы не можете удивляться, что я теперь взволнована.
   -- Но вы счастливы,-- не правда ли?
   -- Да, сказала она.
   Ложь раз сказанную, следовало поддержать.
   -- Честное слово, я вас не понимаю, сказал сэр-Грифин.-- Послушайте, Лучинда, если вы хотите взять назад слово, вы можете.
   -- Если вы опять скажете мне это, я это сделаю.
   Это было сказано прежним свирепым голосом и тотчас возвратило к рабству сэр-Грифина. Получить теперь отказ было бы для него смертью. А если выйдет ссора, он был уверен, что всем покажется, будто ему было отказано.
   -- Это все так, сказал он:-- только когда человек думает, как бы сделать вас счастливою, ему неприятно видеть одни слезы.
   После этого они мало говорили до возвращения в замок.
   

Глава XLIII.
ЖИЗНЬ В ПОРТРЭ.

   Утром Фрэнк уехал. Всем в замке он нравился кроме сэр-Грифина, который, когда он уехал, заметил Лучинде, что он нестерпимый педант, один из тех гордецов, которые считают себя важными людьми, потому что заседают в парламенте. Лучинде Фрэнк понравился, и она очень смело высказала это.
   -- Я понимаю причину, возразил сэр-Грифин:-- вам всегда нравятся те люди, которых я не люблю.
   Когда Фрэнк прощался, Лиззи оставила на минуту свою руку в его руке, и взглянула ему в глаза.
   -- Когда Люси должна быть осчастливлена? спросила она.
   -- Я не знаю, будет ли Люси когда-нибудь, осчастливлена, возразил он:-- но я искренно желаю этого.
   Ни слова более не было сказано, и он вернулся в Лондон.
   Мистрис Карбункль и Лучинда оставались в замке Портрэ все Рождество, гораздо долее того срока, который сначала был назначен для их посещения. Лорд Джордж и сэр-Грифин уезжали и возвращались несколько раз. Много охотились и много было любовных сцен, которых здесь нет надобности описывать. Не раз в эти шесть, семь недель между сэр-Грифином и Лучиндою возникала ссора, ожесточенная, шумная и решительная, но лорд Джордж и мистрис Карбункль всегда успевали мирить их, и когда настало Рождество, помолвка еще имела прежнюю силу. Решительное заявление, чтобы она была расторгнута и уничтожена, всегда делалась со стороны Лучинды, а сэр-Грифин, когда видел, что Лучинда говорит серьезно, опять поддавался давнишним желаниям и решался достигнуть того, что хотел. Однажды он обошелся так грубо, чего одним униженным извинением и можно было достигнуть этого. Он униженно извинился и после того почувствовал, что у него подрезаны крылья и ему остается только повиноваться во всем. Лорд Джордж увез его с собой и привез опять назад, и ободрил его, -- и наконец, при помощи убеждений мистрис Карбункл, заставил согласиться назначить день свадьбы. Она должна была совершиться в течение первой недели апреля. Когда они все уедут из Портрэ, сэр-Грифин отправится в Лондон повидаться с своим нотариусом. Надо было составить брачный контракт и решить что-нибудь относительно будущего местопребывания.
   Посреди всего этого Лучинда оставалась безучастна к распоряжениям, но очень была мучительна для окружающих своим настоящим образом действий. Даже с лэди Юстэс она обращалась резко и невежливо. С теткой она по временам бывала свирепа. Лорду Джорджу она не раз говорила в лицо что он вовлекает ее в гибель.
   -- Кой черт! да что-ж вам надо? возражал ей лорд Джордж.
   -- Не выходить за этого человека.
   -- Но вы же сами приняли его предложение. Я не уговаривал вас соглашаться. Не в богадельню же вы желаете поступить, надеюсь.
   Потом она так отчаянно скакала верхом, что все лэрды в Айршире, приведенные в смятение, повысыпали из своих поместий, и преобладало общее опасение, что ей не миновать какого-нибудь ужасного несчастья. И Лиззи, побуждаемая ревностью, приучилась скакать так же отчаянно, и когда они помчатся взапуски на охоте всегда поднимется тревога. Почесывая в голове, Морган уверял, что он видал пьяных головорезов, но никогда не видывал таких бедовых дам. Лиззи, перескочив однажды стену, упала с лошади и довольно сильно ушиблась; и Лучинда ударилась о перекладину ворот. Однако Рождество прошло и замок Портрэ опустел, а катастрофы никакой не случилось.
   Между Лиззи и мистрис Карбункль возникла такая большая дружба, что они стали очень сообщительны. Были ли обе, или которая-нибудь из них, откровенны, конечно могло подвергнуться сомнению. Мистрис Карбункль была вполне откровенна, обсуждая с своею приятельницею опасную изменчивость в причудах Лучинды и страшное отвращение, которое она, по-видимому, питала к сэр-Грифину. Но эти причуды и отвращение были так очевидны, что скрывать их оказалось бы невозможно -- какая же польза в откровенных разговорах, если умалчивать о том, что поверенная увидела бы сама без всякого сообщения?
   -- Она вела бы себя точно так же с каждым, кто бы ни был ее женихом, сказала мистрис Карбункль.
   -- Надо полагать, ответила Лиззи, удивляясь такому странному явлению в женской натуре.
   Но согласившись на счет того, что это факт -- именно, что Лучинда возненавидела бы каждого мужчину, которого предложение бы приняла -- они обе были того мнения, что свадьбе лучше состояться.
   -- Надо же ей когда-нибудь выйти замуж, говорила мистрис Карбункль.
   -- Конечно, соглашалась Лиззи.
   -- С ее красивою наружностью нельзя предположить, чтоб она не вышла.
   -- Никак нельзя, подтверждала Лиззи.
   -- И я право не вижу, чтоб она могла сделать лучшую партию. Ведь у нее такая натура. Мне это надоело порядком, сознаюсь зам. В пансионе близ Парижа ее никак переломить не могли. Никто никогда не был в состоянии переломить ее. Вы можете судить об этом по тому, как она ездит верхом.
   -- Сэр-Грифин, я полагаю, должен сделать это, сказала Лиззи смеясь.
   -- Да -- это, или совсем другое, знаете?
   Но кто бы ни пересилил или был пересилен, относительно одного сомнения не было -- свадьбе следует состояться.
   -- Если не стоять на-своем с такою девушкою, как она, лэди Юстэс, ничего не сделаешь.
   Лиззи вполне соглашалась. Какое ей дело, кто пересилит или будет пересилен, если только она успеет провести свой челночек, не разбив его о скалы? Между тем скалы оказывались. Она не знала наверно, что делать с лордом Джорджем, который бесспорно был корсар -- и наговорил ей премилых вещей в корсарском духе. Однако из слухов, доходивших до нее, она заключила, что Фрэнк отказался или, по крайней мере, намеревается отказаться от девчонки, жившей у лэди Линлитго.
   Произошло нечто в роде ссоры -- так по-крайней мере она слышала от мисс Мекнёльти, с которою лэди Линлитго изредка переписывалась, несмотря на их прежния неудовольствия. От Фрэнка Лиззи часто получала письма, но он никогда не упоминал о Люси Морис. Если б Фрэнк разошелся с Люси, думала она, то он вернулся бы к ней. А в таком случае кузен Фрэнк гораздо был бы надежнее корсара в качестве несокрушимой скалы для опоры в свете.
   Лиззи и мистрис Карбункль пришли к самому удовлетворительному соглашению относительно денег. Мистрис Карбункль очень было удобно оставаться в Портрэ. Не оказывалось более надобности вывозить Лучинду, чтоб искать добычи. Единственный зверь, в котором нуждались, был загнан; не очень роскошный олень, но каков бы ни был он, а все его взяли, и мистрис Карбункль очень казалось приятно упрочить за собой и за племянницей дом достаточно приличный, чтоб удовлетворять общественное мнение -- вне Лондона -- и лучше того, в Шотландии, у особы, имевшей титул, пользующейся всеми принадлежностями богатства и к которой лорд Джордж и сэр-Грифин могли иметь доступ. Но лэди Юстэс ни в каком случае не должна была брать на себя все расходы. Мистрис Карбункль взялась снабжать конюшни и заплатила за стог сена и воз овса, которые заставили забиться сердце Лиззи, когда она увидала, что их везут на гору к ее анбарам. Очень удобно, когда подобные вещи определяются ясно. В начале января они все должны были возвратиться в Лондон. Тогда Лиззи на некоторое время -- до свадьбы, Лучинды -- будет гостьей мистрис Карбункль в ее небольшом доме в Мэйфэре;-- но Лиззи будет держать экипаж на свой счет. Тут возникла, быть может, между дамами некоторого рода попытка поторговаться, но мистрис Карбункль, как старшая, вероятно, одержала верх. Речь шла о прислуге в Лондоне. Лакей должен был принадлежать мистрис Карбункль, тогда как кучер необходимо должен быть из числа слуг Лиззи. Мистрис Карбункль согласилась наконец взять на себя обоих слуг,-- но, как благоразумная женщина, она выторговала кое-что.
   -- Вы можете прибавить что-нибудь к подарку, который сделаете Лучинде. Она выберет вещь фунтов в сорок.
   -- Положим, тридцать, сказала Лиззи, начинавшая знать деньгам цену.
   -- Разность пополам, сказала мистрис Карбункль, слегка приятно захохотав.
   И разность была разделена. Чтоб опрятный и даже щегольского вида грум, который ездил с ними на охоту, был снабжен на счет мистрис Карбункль, казалось понятно, и не менее ясно то, что Лиззи следовало снабдить его лошадью, на которой он ездил чрез каждые два дня. Когда подобные вопросы ясно определены, это много способствует к приятным отношениям между друзьями, живущими вместе.
   Мистер Эмилиус остался дольше, чем предполагали, и не уезжал пока не отправились лорд Джордж и сэр-Грифин. Заметили, что он никогда не говорил о своей жене, хотя мистрис Карбункль была почти уверена, что она слыхала о ее существовании. Он был очень любезен и, от природы или от воспитания, человек крайне вежливый, который дамам говорил комплименты. Правда иногда он изумлял своих слушателей речами, которые могли бы считаться почти грубыми, если б не говорило их духовное лицо. Лиззи вообразила, что он намерен жениться на мисс Мэкнёльти. И последнее его внимание, бесспорно, доставляло удовольствие. Вследствие этих соображений, продолжительное пребывание в замке мистера Эмилиуса не возбудило удивления; но когда в конце ноября лорд Джордж и сэр-Грифин уехали, и он был вынужден вернуться к своей пастве.
   Относительно важного вопроса о бриллиантах Лиззи откровенно высказалась мистрис Карбункль в самое первое время их дружбы -- тотчас по заключении их торга.
   -- Десять тысяч фунтов! воскликнула мистрис Карбункль, широко раскрыв глаза.
   Лиззи три раза кивнула головой в знак усиленного утверждения.
   -- Разве вы думаете, что знаете их настоящую ценность?
   Дамы в это время сидели запершись и обсуждали много разных вещей в интимной беседе.
   -- Мне их оценили ювелиры.
   -- Десять тысяч фунтов! И сэр Флориан подарил их вам?
   -- Он мне надел их на шею и сказал, что они мои -- навсегда.
   -- Щедрая душа!
   -- Ах, если б вы знали его! сказала Лиззи, едва коснувшись глаз носовым платком.
   -- Надо сознаться. А теперь их требуют от вас назад? Я нисколько не удивляюсь этому, моя милая. И я бы думала, что человек не мог сделать такого значительного подарка -- не так, по крайней мере, как дают вещь ценою фунтов в сорока или пятьдесят.
   Мистрис Карбункль не устояла против искушения выказать, что она не придавала большого значения "подарку" в тридцать-пять фунтов, на счет которого состоялся торг.
   -- Это и утверждают. И, кроме того, говорят еще много другого. Утверждают, будто это ожерелье -- наследственное имущество.
   -- Может быть, это и так.
   -- Но это не так. Мой кузен Фрэнк, который знает законы более кого-либо в Лондоне, говорит, что ожерелье нельзя сделать наследственным. Если б это была брошка или кольцо, то дело другое. Я не совсем это понимаю, однако это положительно.
   -- Какая жалость, что сэр Флориан не упомянул о нем в своем завещании! заметила мистрис Карбункль.
   -- Но он сделал это -- хотя не называл именно ожерелья.
   Тут лэди Юстэс изложила смысл завещания ее покойного мужа относительно движимости, находившейся в замке Портрэ в то время, когда он умер, и прибавила вымысел, который теперь уже повторяла обыкновенно, что ожерелье подарено ей было в Шотландии.
   -- Я не отдала бы его, сказала мистрист Карбункль.
   -- Я и не намерена, ответила Лиззи.
   -- Я бы продала бриллианты, сказала мистрис Карбункль.
   -- Зачем?
   -- Нельзя знать что может случиться. Женщина должна быть очень богата, чтоб позволить себе расхаживать с десятью тысячами фунтов на плечах. Ну как воры вломятся в дом и украдут их? А если б они были проданы, моя милая, и одни попали в Париж, другие в Петербург, а некоторые еще в Нью-Йорк, поверенным поневоле пришлось бы отказаться от своего требования.
   Прежде чем был кончен разговор, Лиззи проворно взбежала к себе наверх и вернулась с ожерельем, которое надела на мистрис Карбункль.
   -- Я не хотела бы держать такой ценной вещи у себя в доме, моя милая, продолжала мистрис Карбункль.-- Конечно, бриллианты очень красивы. Ничего не может быть красивее. И если б иметь приличное место, где хранить их, и тому подобное...
   -- У меня крепкий железный сундучок, сказала Лиззи.
   -- Но бриллиантам следует храниться в банке, или у ювелиров, или где-нибудь -- где они совершенно безопасны. Пожалуй украдут и весь сундучок вместе с ними. На вашем месте я продала бы их.
   При этом случае мистрис Карбункль было сообщено, что Лиззи привезла их с собою по железной дороге и намерена таким же способом отвезти их обратно в Лондон.
   -- Для воров ничего не может быт легче как украсть их на дороге, сказала мистрис Карбункль.
   Спустя немного дней Лиззи получила по почте по какие-то ужасно страшные бумаги, которые были первым последствием, в отношении к ней, просьбы поданной на нее в суд; -- враждебное действие, исполненное благодаря одной энергии Кэмпердауна, хотя Кэмпердаун выставлял себя простым орудием опекунов юстэсовского имения. Чрез неделю Лиззи должна была явиться в суд или подвергнуться какой-то предварительной формальности, в роде того, чтобы показать почему, она не хочет отдавать бриллиантов лорду-канцлеру или одному из его сатрапов, вице-канцлеру, или каким-нибудь другим страшным прислужникам. В письме своем Кэмпердаун пояснял, что в Шотландии прилагаемая бумага не могла быть действительна относительно ее лично, -- даже если б он отправил ее с нарочным; но что она, вероятно, отошлет ее к своему поверенному, который избавит ее от необходимости показываться публично в суде, явившись вместо нее. Из всего этого Лиззи не поняла ни слова. Письмо господ Кэмпердаунов и приложенная к нему бумага сильно пугали ее, хотя вопрос этот обсуждался так часто, что она привыкла утверждать, будто подобные пугала не могут иметь на нее действия. Она спрашивала Фрэнка, на случай, если б подобным снарядом пустили в нее, может ли она отослать бумаги к нему. Он ответил, что они немедленно должны быть вручены ее стряпчему; -- согласно чему она и отправила их к господам Маубрэю и Мопусу с коротенькой записочкой.
   "Лэди Юстэс свидетельствует почтение господам Маубрею и Мопусу и посылает полученные ею бумаги на счет бриллиантов. Бриллианты ее собственные, так как они подарены были покойным ее мужем. Прошу принять надлежащие меры, но мистера Кэмпердауна надо заставить заплатить за все издержки."
   Она, без сомнения, ласкала себя надеждой, что дальнейших действий по этому делу не будет; от одного имени вице-канцлера кровь у нее застывала в жилах на несколько часов. В эти часы она почти была готова бросить ожерелье в море, в уверенности, что если б бриллианты погибли безвозвратно, дело прекратится поневоле. Но мало-по-малу к ней вернулась бодрость и она вспомнила слова кузена, который ей говорил, что, на сколько он мог судить, ожерелье законно принадлежит ей. Конечно, ее кузен введен был в заблуждение тем, что она налгала ему, но за то ложь, которая имела действие на него, могла иметь такое же действие и на других. Кто мог доказать, что сэр Флориан не возил с собою в Шотландию и не дарил ей ожерелья в этом самом доме, который теперь принадлежал ей?
   Она сообщила мистрис Карбункль о снаряде, которым метнули в нее из лондонского суда, и мистрис Карбункль очевидно заключала, что бриллианты все равно как бы уже пропали для нее.
   -- Тогда вы не можете продать их, я думаю, сказала она.
   -- Конечно могу;-- я могла бы продать их завтра. Кто мне запретит? Предположим, что я отвезла бы их в Париж.
   -- Ювелиры подумают, что вы украли их.
   -- Я не крала их, возразила Лиззи: -- они вполне моя собственность. Фрэнк говорит, что никто не может отнять их у меня. Почему же нельзя мужу подарить своей жене бриллиантовое ожерелье так же точно, как и бриллиантовый перстень? Вот чего я постичь не в состоянии. Что может муж подарить жене такого, чтоб потом не приставали к ней подобным образом и не мучили бы ее до смерти? Что-ж касается наследственного имущества, то каждый кто смыслит сколько-нибудь, должен знать, что это не может быть наследственным имуществом. Кастрюля или сковорода могут быть наследственным имуществом -- бриллиантовое же ожерелье никогда. Это каждому известно, кто мало-мальски смыслить дело.
   -- Я уверена, что все объяснится, сказала мистрис Карбункль, не поверившая нисколько в закон, провозглашаемый Лиззи, о кастрюле и сковороде.
   В первых числах января лорд Джордж и сэр-Грифин вернулись в замок, имея в виду возвратится в Лондон в обществе трех дам. Этот план отчасти не состоялся вследствие того обстоятельства, что сэр-Грифину было угодно уехать из Портрэ двумя днями ранее остальных и путешествовать одному. Между Лучиндою и ее женихом возникла сильная ссора, и как поняла потом лэди Юстэс, сэр-Грифин также поговорил крупно с лордом Джорджем -- но в чем заключались эти крупные слова, она никогда не узнала наверно. Между мужчинами не было открытого разрыва, но сэр-Грифин высказал свое неудовольствие дамам, которые скорее могли терпеливо вынести его дурное расположение духа при настоящих обстоятельствах, чем сделал бы это лорд Джордж. Когда мужчина выкажет себя на столько способным поддаться женской власти, чтоб возыметь намерение жениться, дамы много вынесут от него с терпением. Мистрис Карбункль вынесла бы от сэр-Грифина все, -- именно теперь, а ради мистрис Карбункль даже Лиззи оказывала долготерпение. Нельзя впрочем утверждать, чтоб этот Петручио успел усмирить свою Своенравную. Лучинда была свирепее, чем когда-либо, и отбривала его, ворчала и чуть что не кусала. Сэр-Грифин также ворчал и говорил очень полновесные грубости. Но когда доходило до настоящей ссоры, он вдруг замолкал и своим безмолвием уступал ей.
   -- Я не вижу, почему следует исполнять волю Карутерса, сказал он Лучинде в одно утро, когда назначена была охота.
   -- Наплевать мне было, кто бы ни исполнял своей воли, возразила Лучинда: -- но я намерена делать то, что хочу -- вот и все.
   -- Я говорю не о вас. По-моему, это просто вмешательство с его стороны. И вы уступаете ему. Однако вы никогда не исполните того, что скажу я.
   -- Вы никогда не предлагаете того, что мне приятно исполнить, ответила Лучинда.
   -- Это очень жаль, сказал сэр-Грифин: -- мне придется предлагать много таких вещей, которые вам надо будет исполнять.
   -- Я еще этого не знаю, отозвалась Лучинда.
   Во время ссоры, мистрис Карбункль подошла с намерением уладить дело.
   -- По какие вы дети! вскричала она, смеясь.-- Точно будто каждому из вас не придется исполнить того, что предложит другой.
   -- Будьте так добры, мистрис Карбункль, начал сэр-Грифин:-- не учите меня, как я должен вести себя теперь или в будущем. Я сочту это за величайшую милость.
   -- Сэр-Грифин, не ссорьтесь пожалуйста с мистрис Карбункль, обратилась к нему Лиззи.
   -- Лэди Юстэс, если мистрис Карбункль вмешивается в мои дела, я буду ссориться с нею. Я терпел это слишком долго. Я не позволю мистрис Карбункль говорить мне и то, и другое, потому что она тетка будущей лэди Тьюит -- если дело еще дойдет до того. Я не намерен жениться на целом семействе; и чем менее я услышу подобных вещей, тем более правдоподобия, что я решусь нацарапать свое имя в надлежащее время.
   Тут Лучинда встала и заговорила:
   -- Сэр-Грифин Тьюит, нет ни малейшей надобности, чтобы вы наконец решились -- "нацарапать". Удивляюсь, как я до сих пор не была в состоянии уяснить вам, что ести вы найдете удобным отказаться от брака, это нисколько не будет против моего желания. Одно я вам должна сказать еще, сэр-Грифин -- повторение подобной грубости против моей тетки, решительно заставит меня расстаться с вами навсегда.
   -- Конечно, вы любите ее гораздо более, чем меня.
   -- Гораздо более, ответила Лучинда.
   -- Черт меня побери, если я вынесу это! вскричал сэр-Грифин, выходя из комнаты.
   Он тотчас оставил замок и ночевал в Килмарноке, в гостиннице. Однако следующий день провели на охоте, и хотя сэр-Грифин ничего не говорил ни одной из трех дам, они думали, возвращаясь в Портрэ, что ссоры не будет. Лорд Джордж объяснился с сэр-Грифином и взял на себя сказать, что ссоры нет. На третье утро пришла записка от сэр-Грифина к Лучинде -- именно в ту минуту, когда отправлялись в путь, чтобы вернутьсь в Лондон -- в которой сэр-Грифин выражал сожаление, если сказал мистрис Карбункль что-нибудь неприятное.
   

Глава XLIV.
ПОЛУНОЧНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ.

   Кое-что о бриллиантах сообщено было лорду Джорджу -- и это оказывалось необходимо, так как лорд Джордж намеревался сопровождать дам на их пути из Портрэ в Лондон. Конечно, он слышал об этих бриллиантах -- кто же не слыхал? Он слышал также об лорде Фоне и знал, почему он положительно отказался от Лиззи. Но что бриллианты находятся в замке, этого он не знал, пока мистрис Карбункль не сказала ему, и теперь только он понял, что ему выпала на долю обязанность охранять их во время обратного пути в Лондон.
   -- Они, кажется, очень большой цени? сказал он мистрис Карбункль, когда она заговорила с ним о бриллиантах.
   -- В десять тысяч фунтов, ответила мистрис Карбункль почти с ужасом.
   -- Я этому не верю, сказал лорд Джордж.
   -- Она говорит, что их оценили в эту сумму уже после того, как они у ней.
   Лорд Джордж признался себе, что такое ожерелье стоило бы иметь, -- так же как и замок Портрэ с доходом от земли, даже если б ими можно было пользоваться только при жизни жены.
   До сих пор в своей весьма неудачной карьере, он избавлялся от брачных уз и в числе разнообразного образа жизни не придумывал еще способа взять жену с состоянием и пристроиться на будущее время, если и в неволе, то с удобствами. Сказать, что он никогда не рассчитывал на подобный брак, было бы может быть несправедливо. Для таких людей, как лорд Джордж, этот слишком легкий результат карьеры не может быть совершенно выкинут из головы. Но он не делал еще попыток, да еще никакая женщина не пользовалась таким почетом в его мыслях, чтоб иметь отношение к тем неопределенным идеям, которые он мог составлять на этот счет.
   Но теперь ему пришло в голову, что в замке Портрэ он мог бы без скуки проводить два-три месяца в году. А если уж он должен жениться, то Лиззи Юстэс не хуже всякой другой женщины, с которой ему случилось бы сойтись.
   Он никому об этом не говорил и, следовательно, его нельзя обвинять в тщеславии. Он менее всех на свете был способен заговорить об этом с кем бы то ни было. А так как Лиззи награждала его своими улыбками, своей наклонностью к поэзии и отчасти своим доверием, нельзя было сказать, чтоб надежды его были неосновательны. Но она была "страшная лгунья". Лорду Джорджу удалось это подметить.
   -- Конечно, она лжет, сказала мистрис Карбункль: -- но кто же не лжет?
   Утром в день отъезда сундучок с бриллиантами был вынесен в переднюю в ту минуту, когда они уезжали. Высокий лондонский лакей принес его и поставил на дубовый стул в передней, как-будто сундучок был так тяжел, что он насилу мог его нести.
   Как Лиззи ненавидела этого человека, когда наблюдала за ним, и как сожалела, что не вздумала сама вынести сундучок! Она уже в это утро вынимала бриллианты и опять уложила их. Немного дней проходило, чтоб она не брала бриллиантов в руки и не любовалась на них. Мистрис Карбункль заметила, что сундучок с бриллиантами можно украсть -- и когда Лиззи думала об этом, сердце ее замирало.
   Вернувшись в Лондон, она решится предпринять что-нибудь, чтобы не таскать с собой вещи, причиняющей столько забот; слуга с большим трудом поставил сундучок на стул, а потом застонал вслух. Лиззи знала очень хорошо, что может поднять ящик без помощи и что, по крайней мере, стонать не было необходимости.
   -- А что если кто-нибудь украдет их на дороге? сказал ей лорд Джордж не очень любезным тоном.
   -- Не предсказывайте таких ужасов, сказала Лиззи, усиливаясь захохотать.
   -- Мне это очень не понравилось бы, сказал лорд Джордж.
   -- А мне кажется, что меня это нисколько не огорчило бы. Вы слышали, как меня преследуют. Я часто говорю, что мне хотелось бы швырнуть их в волны океана.
   -- А мне хотелось бы превратиться в сирену и поймать их, сказал лорд Джордж.
   -- Какая польза была бы вам оттого? Такие вещи только возбуждают суетность и раздражение. Терпеть не могу блестящих вещей.
   Она хлопнула по сундучку хлыстом, который держала в руках.
   Условились ночевать в Карлейле. Общество состояло из лорда Джорджа, трех дам, высокого лакея и двух горничных. Мисс Мэкнёльти с наследником и няньками осталась в Портрэ еще на некоторое время.
   Железный сундучок опять поставили в вагон, вместо скамейки под ноги Лиззи. Все могло бы обойтись хорошо, если б не было перемены поезда. В Труне носильщик вел себя хорошо и не очень напрягал силы, когда выносил сундучек из вагона на платформу. Но в Кильмарноке, где они встретили поезд из Глазго, высокий лакей опять повторил преагнюю сцену в глазах целой толпы.
   Лиззи показалась, что лорд Джордж почти поощрял это напряжение сил, как будто был в заговоре с лакеем. Но между Кильмарноком и Карлейлем не было больше перемен и общество устроилось очень удобно.
   О завтраке позаботились, -- потому что мистрис Карбункль очень дорожила такими вещами, и лорд Джордж также любил выпить бокал шампанского в середине дня. Лиззи выказывала совершенное равнодушие к таким вещам, но тем не менее она с удовольствием позавтракала и позволила лорду Джорджу уговорить ее выпить вторую и часть третьей рюмки вина. Даже Лучинда вышла из своей обычной апатии и позволила себе на время забыть сэр-Грифина.
   Во время этой поездки в Карлейль, Лиззи Юстэс почти решила, что лорд Джордж тот самый корсар, которого она ждала с тех самых пор, как осилила знаменитую поэму Байрона. Он говорил и поступал как повелитель, но в то же время умел сделать себя приятным для своих подчиненных -- особенно для одной подчиненной, которой он отдавал особенный почет в это время -- все это соответствовало понятиям Лиззи о том, каков должен быть мужчина. Потом он обладал тем полным равнодушием ко всем приличиям и законам, которое составляет великое преимущество корсаров. Он не уважал ничего -- а это много значит. Королева и парламент, епископ и даже полиция были для него паразитами и фальшивыми лицемерами. Так восхитительно было бы жить с человеком, который сам имел титул, относился о герцогах и маркизах с презрением, по причине их нелепого положения!
   Когда повеселели и сделались свободнее после завтрака, лорд Джордж выразил столько же презрения к честности, сколько к герцогам, и явно показал, что считает брачные узы и маркизов равномерно бесполезными.
   -- Как вы смеете говорить такие вещи при нас? воскликнула мистрис Карбункль.
   -- Я утверждаю, что если б мужчины и женщины были добросовестны, то ни в каких обетах не было бы надобности;-- стало быть и в брачных обетах. Неужели вы думаете, что такие обеты соблюдаются?
   -- Да, сказала мистрис Карбункль с энтузиазмом.
   -- А я не думаю, сказала Лучинда.
   -- И я также, прибавил корсар.-- Кто поверит, что женщина всегда будет любить своего мужа, оттого что поклялась в этом?
   -- Но женщины должны выходить замуж, сказала Лиззи.
   Корсар прямо объявил, что не видит подобной необходимости.
   И хотя трудно было бы назвать этого корсара красавцем, все-таки у него были прекрасные корсарские глаза, исполненные выражения и решимости, глаза, которые могли выражать любовь и кровожадность в одно и тоже время; а потом у него столько мужественных качеств -- сила, громадный рост, наружная смелость -- принадлежащие корсару. Иметь в свете помощь такого человека, который иногда будет обращаться с страшной строгостью, а в другое с нежнейшей любовью, не будет говорить две недели, а потом целую неделю будет постоянно целовать, иногда погружать в бездну отчаяния своей опрометчивостью, а потом поднимать на вершину человеческих радостей своим мужеством -- вот, но мнению Лиззи, какая жизнь шла бы к ее поэтическому темпераменту. Но что же будет с нею, если корсар сам станет помогать себе в свете, а ее с собою не возьмет -- и будет это делать всегда на ее счет? Может быть, он будет помогать в свете какой-нибудь другой женщине. На сколько Лиззи помнила, у Медоры не было ни вдовьей части, ни собственного состояния. Но все-таки женщина должна рискнуть кое-чем, если давать хоть сколько-нибудь волю поэтическому призванию.
   -- Вот опять эти скучные бриллианты, сказал лорд Джорж, когда поезд остановился у карлейльской платформы.-- Я полагаю, их надо поместить в вашей спальне, лэди Юстэс.
   -- Я желала.бы, чтоб вы позволили поместить сундучок в вашу спальню на одну ночь, сказала Лиззи.
   -- Нет, я на это несогласен, ответил лорд Джорж.
   Тут он объяснил, что такие вещи также легко можно украсть из его комнаты, как и из ее;-- но если их украдут у него, то это наделает ему неприятностей, которые нисколько не уменьшат ее потери. Она не поняла его, но видя, что он говорил совершенно серьезно, она велела отнести сундучок опять в свою спальню.
   Лорд Джорж посоветывал отдать его хозяину гостинницы, и минуты на две Лиззи сотласилась с этим, но потом передумала и решила, что сундучок надо отнести в ее комнату.
   -- Неизвестно что может сделать Кэмпердаун, шепнула она лорду Джоржу.
   Носильщик и высокий лакей, вдвоем, шатались под тяжестью своей ноши и железный сундучок опять был поставлен в спальне Лиззи в карлейльской гостиннице.
   Вечер в Карлейле был проведен очень приятно. Дамы условились не наряжаться, но разумеется принарядились с большим или меньшим старанием. Лиззи успела сделать себя очень авантажной, хотя юпка того платья, в котором она вышла, была та самая, в которой она была дорогою. Указав на это с большим торжеством, она обвинила мистрис Карбункль и Лучинду в вероломстве, в том отношении, что они не оставили на себе ни малейшей частички своего дорожного костюма. Но ссора была не горячая и вечер прошел приятно.
   Три гурии очень увивались около лорда Джоржа и Лиззи в глаза назвала его корсаром.
   -- А вы Медора, сказала мистрис Карбункль.
   -- О нет! Это конечно ваше место, сказала Лиззи.
   -- Какая жалость, что сэр-Грифина здесь нет, сказала мистрис Карбункль: -- мы могли бы назвать его Гяуром.
   Лучинда задрожала, не стараясь скрывать своей дрожи.
   -- Я думаю, Лучинда, что из сэр-Грифина вышел бы хороший Гяур.
   -- Пожалуйста перестаньте, тетушка. Позвольте забыть об этом хоть на минуту.
   -- Желал бы я знать, что сэр-Грифин сказал бы, если б это услыхал, сказал лорд Джордж.
   Поздно вечером лорд Джордж вышел погулять и, разумеется, в его отсутствие дамы стали разбирать его качества. Мистрис Карбункль уверяла, что он душа чести. Относительно же своих собственных чувств к нему она доказывала, что ни у одной женщины никогда не было друга преданнее его. О всяком другом чувстве не могло быть и речи -- потому что не была ли она замужняя женщина? Если б не это, мистрис Карбункль думала, что она отдала бы свое сердце лорду Джорду. Лучинда объявляла, что она всегда считала его чем-то в роде отца.
   -- Я полагаю, что он годами двумя старее сэр-Грифина, сказала Лиззи.
   -- Лэди Юстэс, зачем вы хотите сделать меня несчастною? сказала Лучинда.
   Тут мистрис Карбункль объяснила, что сэр-Грифину еще нет тридцати, а лорду Джорду за-сорок.
   -- Я могу только сказать, что на вид ему нельзя столько дать, с энтузиазмом доказывала лэди Юстэс.
   -- Такие мужчины всегда моложавы, сказала мистрис Карбункль.
   Когда лорд Джордж вернулся, его встретили каким-то намеком на ангельския крылья и совсем испортили бы его, если такие вещи могли портиться.
   Как только часы пробили десять, дамы пошли спать.
   Лиззи, разумеется, нашла горничную в своей комнате. Такая женщина как лэди Юстэс не могла ни лечь в постель, ни переодеться, без помощи горничной. Ей было бы неприятно заставить думать, будто она могла приколоть булавку без помощи. Однако ей часто случалось желать отвязаться от этой девушки.
   Так было и в это утро, и пред обедом, и опять теперь. Лиззи секретничала в своих поступках и у ней всегда был какой-нибудь закоулок в шкатулках, мешечках и принадлежностях костюма, до которого она не хотела допустить мисс Пэшенс Крабстик. Она очень была осторожна относительна своих писем и денег. А железный сундучок, в котором хранились бриллианты! Пэшенс Крабстик еще его не видала. Притом можно было сказать к чести или бесславию Лиззи -- как читатель захочет на это взглянуть -- что она очень могла одеться сама, причесать себе волосы, снять с себя платье, и что ни по характеру, ни во воспитанию она не была неспособна. Если б этого не требовали честь и слава, она предпочла бы не допускать Пэшенс Крабстик заглядывать в свои частные дела. Крабстик только знала и часто повторяла это, что ее барыня "прехитрая и прелукавая".
   В этот вечер ее очень скоро выпроводили в ее комнату. Лиззи однако, прежде чем отослала горничную, старательно взглянула на железный сундучок.
   На этот раз Крабстик не далеко пришлось отправляться на ночь. Возле большой спальни Лиззи была маленькая комнатка -- уборная с кроватью, в которой на эту ночь поместили Крабстик. Разумеется, она ушла от барыни в ту дверь, которая вела из одной комнаты в другую; но как только эта дверь затворилась, Крабстик пошла вниз дополнить удовольствия этого вечера.
   Лиззи, оставшись одна, заперла обе двери изнутри, а потом поспешно легла спать. Став на колена возле железного сундучка, она прочла короткую молитву. Потом она положила под изголовье часы с цепочкой, перстни, которые сняла с пальцев, пакет, который вынула из дорожной шкатулки, и легла в постель, намереваясь обдумать хорошенько вопрос о корсаре -- хорошо ли будет отдать себя и все свое состояние человеку, который, может быть, состояние-то ее возьмет, а ее-то бросит? Предмет этот был не очень приятен, и пока она раздумывала, она заснула.
   Около двух часов утра человек, весьма искусный в том ремесле, которым он тогда занимался, стал на колена возле двери лэди Юстэс и тонкою пилой, с помощью вероятно некоторых других хороших инструментов, просто вырезал ту часть двери спальной, на которой находилась задвижка. Он, должно быть, знал это место, потому что ни минуты не находился в нерешимости, когда начал работу. Кусок был вырезан без малейшего шума, а потом, когда дверь отворилась, был положен на пол спальни.
   Тогда человек этот совершенно неслышными шагами вошел в комнату, опять стал на колена -- на том самом месте, где бедная Лиззи читала молитву -- чтобы ему легче было приподнять железный сундучок без усилий, и вынес его из комнаты на руках, не потревожив спящей красавицы. Потом он спустился с лестницы, прошел в кофейную, находившуюся внизу лестницы, и подал сундучок в отворенное окно человеку, присевшему снаружи в темноте. Потом он вылез сам, закрыл окно, надел сапоги, приготовленные для него товарищем, а потом оба, помешкав несколько минут в тени темной стены, удалились с своей добычей в угол.
   Ночь была очень темная и дождливая. Темнее ночи быть не могло. До сих пор предприимчивые авантюристы имели успех, и мы оставим их в избранном ими убежище, занятыми более продолжительной операцией -- разламыванием железного сундучка. Они условились между собой, что сундучок надо разломать. Хотя тяжесть его не показалась непомерна тому, кто выносил его из комнаты Лиззи, как высокому лакею, все-таки сундучок мог служить помехою для господ, намеревавшихся ехать по железной дороге, с намерением не привлекать на себя внимания. Они запаслись хорошими инструментами, и мы оставим их за работой.
   На следующее утро, Лиззи проснулась ранее, чем ожидала и нашла в своей спальне не только Пэшенс Крабстик, но служанку гостинницы и жену содержателя гостинницы.
   Ей скоро все было рассказано. В комнату ее ворвались и сокровище ее исчезло.
   Общество намеревалось позавтракать, не торопясь, и ехать в Лондон с поездом, шедшим из Карлейля в середине дня; но всех скоро потревожили. Лэди Юстэс едва успела надеть туфли, накинуть блузу, сбросить растрепанный ночной чепец, как хозяин гостинницы, лорд Джордж, высокий лакей и дворники очутились в ее спальне. Для всех было ясно, что бриллианты украдены. Начальник карлейльской полиции поспел наравне с другими, и очень скоро явился важный барин -- глава констэблей графства.
   Лиззи, услыхав об этом известии, казалась поражена ужасом, а наружно не очень выказала свое горе.
   -- Это целый заговор, сказйл лорд Джордж.
   Капитан Фицморис, благородный начальник констэблей, покачал головою.
   -- Заговор порядочный, сказал начальник полиции, который не имел намерения сообщать своих мыслей кому бы то ни было и никого не исключал из своих подозрений.
   Хозяин гостинницы очень рассердился и сначала не воздерживался от гнева. Разве не было известно, что ценные вещи, привозимые в гостинницу, всегда отдаются на сохранение хозяину? Он как-будто думал, что Лиззи сама украла свой сундучок с бриллиантами.
   -- Любезный друг, сказал лорд Джордж:-- никто ни слова не говорит о вас и вашем доме.
   -- Нет, милорд, но...
   -- Лэди Юстэс не осуждает вас и вы никого не осуждайте, сказал лорд Джордж.-- Пусть полиция делает свое дело.
   Наконец мужчины ушли и Лиззи осталась с Пэшенс и мистрис Карбункль. Но даже и теперь она горю воли не давала, но сидела на постели, пораженная ужасом и немая.
   -- Может быть, мне лучше одеться, сказала она наконец.
   -- Я этого боялась, сказала мистрис Карбункль, дружески держа Лиззи за руку.
   -- Да; -- вы это говорили.
   -- Вещь такая ценная!
   -- Я всегда говорила милэди... начала Крабстик.
   -- Молчите! сердито закричала Лиззи.-- Я полагаю, полиция сделает что может, мистрис Карбункль.
   -- О! да; -- это сделает и лорд Джорж.
   -- Я немножко полежу, сказала Лиззи.-- Мне так дурно, что я право не знаю, что и делать. Если полежу, я может быть оправлюсь.
   С большим затруднением удалось ей выпроводить всех.
   Потом, прежде чем разделась, она опять заперла ту дверь, у которой осталась задвижка, а другую заперла на ключ. Сделав это, она вынула из-под изголовья сверток, который везла с собой в шкатулке и, развязав его приметила, что ее милое бриллиантовое ожерелье в сохранности и целости.
   Предприимчивые авантюристы украли железный сундучок, но больше не украли ничего. Читателю не следует предполагать, что если Лиззи сохранила бриллианты, то сундучок был унесен с ее согласия. Воровство это было настоящее, задумано с большим искусством, исполнено очень замысловато и с большими издержками -- это воровство некоторое время сбивало с толку английскую полицию и доставило большую знаменитость тем, кто его исполнил. Но только один сундучок достался ворам.
   Молчание Лиззи, когда она узнала о похищении сундучка -- молчание о том, что ожерелье в настоящую минуту находилось у ней самой -- сначала не было умышленным обманом. Ей было стыдно сказать, что она везла из Портрэ пустой сундучок, боясь, что его украдут, а бриллианты держала при себе. Потом ей пришло в голову с быстротою молнии, что хорошо было бы уверить Кэмпердауна, будто бриллианты украдены.
   Таким образом она промолчала. Поразмыслив с полчаса, она увидела, как велики будут теперь ее затруднения. Но так как она сначала не сказала правды, то не могла сказать ее и теперь.
   

Глава XLV.
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЛОНДОН.

   Когда мы оставили лэди Юстэс одну, в своей спальне, в карлейльской гостиннице, после открытия воровства, она имела много забот. Ожерелье, правда, было сохранно у нее под подушкой, но когда ее окружала толпа -- друзья ее и полицейские, и лица, принадлежащие к гостиннице, -- она не говорила им, где бриллианты, но дала им уйти с тем убеждением, что бриллианты исчезли вместе с сундучком. Она очень хорошо знала, что в эту самую минуту берутся меры для отыскания воров и для того, чтобы обстоятельства этой покражи сделались известны. Теперь, без сомнения уж лондонские полицейские извещены, что ночью входили в ее комнату и похитили сундучок с бриллиантами. Как же ей при настоящем положении дела сказать правду? Могло быть и то, что воры уже пойманы. Не откроется ли истина в таком случае, хотя бы она и умолчала о ней? Тут она было решилась совсем избавиться от бриллиантов, так чтобы никто о них ничего не знал. Она спрятала бы их, если б могла придумать такое место, где не отыщет их никакое человеческое искусство. Пусть воры говорили бы что хотели, ее слова в подобном случае имели бы больше веса, чем утверждение воров. Она объявила бы, что бриллианты были в сундучке, когда он пропал. Воры клялись бы, что сундучок был пуст. Она опровергла бы это, и воры -- известные как воры -- конечно были бы заподозрены даже собственными приятелями и товарищами в том, что сбыли бриллианты, прежде чем попались в руки правосудия. В этом заключалась бы тайна, это была бы искусная хитрость, что все не лишено было привлекательности для Лиззи Юстэс.
   Она всех поставила бы втупик. Кэмпердаун не мог бы мучить ее ничем более и в этом отношении оказался бы побежден. Она избавилась бы от страшно тягостного для нее чувства публичного поражения в деле об ожерелье. Лорд Фон, по всему вероятию, опять будет у ее ног. И в шуме и толках, которые подобное дело вызовет в Лондоне, не будет ничего такого, что могло бы заставить ее стыдиться. Мысль эта ей понравилась; ожерелье надоело ей до-нельзя.
   Но куда его девать? В эту минуту она держала его меж пальцев под подушкой. Если она намерена -- а ей казалось, что она намерена -- совсем избавиться от него, то море лучший тайник. В случае, если б она решилась уничтожить безвозвратно такое ценное имущество, вернее всего для нее было бы прибегнуть "к собственным широким волнам", как выражалась она, даже говоря мысленно сама с собой. В "дружеской глубине ее собственного, опоясанного скалами моря" она похоронит свою тяжелую заботу. Но теперь она удалялась от моря, и трудно было бы ей вернуться в Портрэ, не возбудив подозрения, которое могло ей быть гибельно.
   К тому же, не окажется ли возможности избавиться от бриллиантов, однако тем не менее оставить за собою право на них в будущем? Она знала, что входит в долги и современем может очень нуждаться в деньгах. Ее знакомство с ювелиром Бенджамином часто приходило ей на ум. Она не получит от него, быть может, десяти тысяч; -- но если он даст восемь или шесть, или даже пять, как приятно это будет! Если б она могла спрятать бриллианты на три или четыре года,-- если б ей удалось скрыть их так, чтоб ни одна человеческая душа не увидала, пока она не извлечет их опять на Божий свет -- она, конечно, после тако то продолжительного промежутка, могла бы употребить их в пользу! Где однако найти такое потаенное место? Она очень хорошо понимала, как велика была для нее опасность, пока ожерелье находилось при ней. Непредвиденная случайность могла повести к его открытию, а при малейшем подозрении, полиция нагрянет к ней, и силою отыщет его. Не может же быть, чтоб не нашлось подобного тайника,-- если только хорошенько подумать! Тут она стала вспоминать все слышанные ею рассказы о тайных преступлениях. Должен существовать какой-нибудь способ исполнить это, если только она приложит все усилия, чтоб сосредоточат на этом свои мысли. Яма, глубоко вырытая в земле; не могла ли бы она служить тайником? Но где же вырыть подобную яму? В каком месте могла бы она довериться земле? Нигде более как в Портрэ. А между тем она ехала теперь в Лондон, оставляя Портрэ за собою. Ей казалось несомненно, что она не может нигде вырыть в Лондоне ямы, которая осталась бы известна одной ей. И того она не могла надеяться, чтоб в час или два, которые ей оставалось провести в Карлейле, она нашла бы место для подобной ямы.
   Ей нужен был друг;-- кто-нибудь, на кого она могла бы положиться. Но подобного друга у ней не оказывалось. Вручить бриллианты лорду Джорджу она не решалась. Разве не завладеет сокровищем каждый корсар, который введен будет в такое искушение? А если б, что очень возможно, она еще ошиблась на его счет, и он вовсе не оказался корсаром, то он наверно выдал бы ее полиции. Она перебрала в уме всех своих лучших друзей -- Фрэнка Грейстока, мистрис Карбункль, Лучинду, мисс Мэкнёльти, даже Пэшенс Крабстик -- но из всех них никому бы не могла довериться. Что бы она ни сделала, это должно быть исполнено ею одною! Она начинала опасаться, что взяла на себя бремя забот, которое превышало ее силы. Одно только ей было ясно; она не могла рисковать теперь открыть кому-нибудь из них, что ожерелье находится у нее, и что украденный сундучок был пуст.
   Думая обо всем этом, она легла в постель,-- все крепко держа пакетец в руке -- и в этом же положении проснулась утром, часов около десяти, когда мистрис Карбункль постучала в дверь. Лиззи соскочила с постели и впустила свою приятельницу, вместе с которою вошла и Пэшёнс Крабстик.
   -- Вам пора вставать, моя милая, сказала мистрис Карбункль.-- Мы сейчас будем завтракать.
   Лиззи объявила, что так встревожена, что будет завтракать у себя наверху. Она просила, чтоб ее не ждали. Карбстик принесет ей чашку чая, -- и кусок чего-нибудь.
   -- Вы не можете удивляться тому, что я сама не своя, заключила Лиззи.
   Мистрис Карбункль удивлялась совершенно противному. И лорд Джордж, и она не мало были изумлены спокойствием Лиззи при такой потере. Лорд Джордж приписывал ей истинное мужество. Мистрис Карбункль заметила шепотом, что быть может, она считала покражу удобным способом избегнуть процеса.
   -- Вам, я полагаю, известно, Джордж, что у нее отняли бы эти бриллианты.
   Лорд Джордж засвистал и также шепотом выразил мысль, что его уважение к лэди Юстэс возросло бы в сильной степени, если б все это маленькое похождение было устроено ею самою с целью побороть Кэмпердауна.
   -- Если окажется, заключил лорд Джордж:-- что она наняла двух разбойников, точно какой-нибудь старый итальянский маркиз, я получу о ней превысокое мнение.
   Разговор этот происходил до входа к Лиззи мистрис Карбункль; но ни лорд Джордж, ни она не подозревала, чтоб ожерелье еще находилось в гостиннице.
   Сундучок был отыскан, и обломки от него принесены в столовую, пока общество сидело за завтраком. Лиззи в комнате не было, но известие тотчас ей передала Крабстик, подавая крылышко фазана и ломтями поджаренный хлеб. Железный сундучок был найден в углублении под сводом, который проходил под полотном железной дороги ярдах в ста пятидесяти от гостинницы. Сундучок был взломан, по словам полицейского сержанта, самыми превосходными стальными орудиями, которые приготовляются исключительно для этой цели. Полицейский сержант был вполне уверен, что дело исполнили искуснейшие столичные мошенники. Очевидно, ничего не было выпущено из вида; каждое движение путешественников, должно быть, известно было ворам, и вероятно кто-нибудь из них ехал на одном поезде с ними. Даже дверь спальни в гостиннице была смерена тем, кто вырезал задвижку. Полицейский сержант не мог достаточно надивиться на такое искуство -- но надзиратель, с которым лорд Джордж говорил несколько раз, был сдержан и молчалив. Надзиратель вовсе не был уверен, чтобы лорд Джордж сам не питал пристрастия к бриллиантам. Однако он не выронил, ни словечка о подозрении, которое возносилось бы на такую обаятельную высоту; а просто заявил, что желал бы оставить при себе кого-нибудь из них. Если б лэди Юстэс обошлась без высокого лакея, он мог бы оказать пользу в Карлейле. Итак было решено, что высокий лакей останется;-- и он остался, хотя против своего желания.
   Все не исключая самой лэди Юстэс и Пэшенс Крабстик, должны были дать свое показание карлейльскому судье, перед тем как общество отправилось в дальнейший путь. Лиззи исполнила эту формальность, заперев на это время ожерелье в свою шкатулку с письменным прибором, которая оставалась в гостиннице. Бриллианты ценились в десят тысяч фунтов. О них начинался процес. Она не сомневалась, ни минуты, что бриллианты эти были ее собственностью. Она так тщательно хранила эти бриллианты, именно вследствие процеса. Опасаясь, чтобы мистер Кэлнердауп не отнял их у нее, она заказала этот крепкий железный сундучок. В последний раз она видела бриллианты вечером, накануне своего отъезда из Портрэ. Тогда она сама заперла их в сундучок, и при этом показала ключ к нему. Замок был так мало поврежден, что ключ действовал. Таково было показание Лиззи. Крабстик подтвердила слова своей госпожи, не без запинок. Она, конечно, видела бриллианты, но не часто. Она видела их в Портрэ; но уже давно. Крабстик не могла сказать о них почти ничего, но ловкий надзиратель вовсе не был уверен, чтоб Крабстик не знала гораздо более, чем говорила. Мистрис Карбункль и лорд Джордж также видели бриллианты в Портрэ. Не могло быть сомнения, что бриллианты находились в железном сундучке;-- и бесспорно, прибавил лорд Джордж, это ожерелье сделалось так известно по поводу угрожавшего процеса, что лондонские воры очень хорошо могли знать о его существовании и его ценность. Высокого лакея не допрашивали; но он был задержан полициею по требованию судьи.
   Не смотря на предосторожности, взятые молчаливым надзирателем, многое сделалось известно из того, что было сделано. По всем направлениям разослали телеграммы и узнали, что с почтовым поездом прибыло двое неизвестных, из которых один вышел в Аннане, а другой в Думфрисе. Эти неизвестные взяли билеты на поезд, который отправлялся из Карлейля в пятом часу утра. Их-то и сочли ворами. Седьмой час был уже на исходе, когда заметили покражу, а в это время неизвестные не только могли доехать до вышеозначенных городов, но успели бы проехать и далее, назад к Лондону или по направлению к Шотландии. На первый случай след их, конечно, был потерян. Полицейский сержант не сомневался, что один из них пробирался в Лондон с ожерельем в кармане. Это было сообщено Лиззи лордом Джорджем, и хотя опасность ее положения поразила ее ужасом, она однако испытывала некоторое удовольствие при мысли, что одна она имела ключ к этой разгадке. А бедные воры! можно представить себе их отчаяние, когда они увидали, после всех трудов и опасностей этой ночи, что сундучок не заключал бриллиантов,-- что сокровище им не досталось, а им все-таки надо спасаться бегством, и хитростями избегнуть полицейского преследования! Думая об этом, Лиззи почти жалела воров. В какое смущение придут Кэмпердауны и Гарнеты, Мопусы и Бенджамины, когда известие это дойдет до Лондона! Лиззи эта мысль доставляла наслаждение. Пока она думала, составляя новые планы действия, ею овладело почти болезненное желание придать еще большую таинственность этому делу. Она вполне была уверена, что никто еще не знал тайны, и даже никто не мог подозревать. Представлялась большая опасность, но вместе и удовольствие не говоря о выгоде, если б она могла припрятать где-нибудь бриллианты в безопасное место, прежде чем возбудится подозрение против нее. Она понимала, что до полиции дойдет слух, будто сундучок был пуст, хотя бы воров и не поймали; но подобные слухи ничего бы не значили, если б она только могла припрятать бриллианты. Как она сначала думала, так и теперь единственным средством представлялось ей немедленное возвращение в Портрэ. Там она нашла бы место, где зарыть ожерелье. Но она должна была теперь дать умчать себя в Лондон. Когда она села в вагон железной дороги, маленький пакетец был заперт в ее шкатулке с письменным прибором, а ключ надет у нее на шее.
   Они заручились особенным отделением в вагоне для переезда из Карлейля в Лондон и, конечно, занимали все четыре места.
   -- Так же верно, как то, что я на этом месте, сказал лорд Джордж, когда поезд тронулся со станции: -- полицейский надзиратель думает, что я вор!
   Мистрис Карбункль засмеялась. Лиззи вскричала, что это нелепо. Лучинда объявила, что подобное подозрение чрезвычайно забавно.
   -- Это верно, продолжал лорд Джордж.-- Я видел по глазам этого господчика, что он думал, и нахожу, что он оказал мне честь. Полицейские так проницательны, что подозрение их вторая натура. Я помню, когда украли сосуды в барчестерском соборе несколько лет назад, одному из полицейских пришла блистательная мысль, что похищение было сделано самим епископом!
   -- Неужели? спросила Лиззи.
   -- Могу вас уверить. Я не сомневаюсь, что некоторые из них думают, что вы сами украли свои бриллианты с целью побороть мистера Кэмпердауна.
   -- Но что-ж бы мне с ними начать, если б я украла? спросила Лиззи.
   -- Продать их, разумеется. Всегда есть возможность сбыть подобную вещь.
   -- Кто-ж купит?
   -- Если вы были так искусны, лэди Юстэс, я найду вам покупщика. Пришлось бы проехать порядочное расстояние, чтоб отыскать его,-- это сопряжено было бы с расходами. Но исполнить это возможно. Вена, я полагаю, подходящее место.
   -- Очень хорошо, сказала Лиззи.-- Не удивляйтесь, если я попрошу вас съездить туда вместо меня.
   Тут они засмеялись; мысль показалась очень забавна. Все изъявили мнение, что Лиззи переносит свою потерю с большим хладнокровием.
   -- Я была бы совсем равнодушна к тому, что лишилась своих бриллиантов, заметила Лиззи: -- если б это не был подарок Флориана. Эти бриллианты мне наделали столько досады, что быть избавленной от них просто облегчение.
   Шкатулка с письменным прибором была поставлена в вагон и служила теперь скамейкой, вместо пропавшего сундучка.
   В дом мистрис Карбункль, в Гертфордской улице, приехали очень поздно, часу в одиннадцатом -- но Лиззи послала записку к своему кузену Фрэнку с посыльным, стоявшим на Юстонском сквере. То есть, вернее сказать, отправлены были две записки, -- одна в нижнюю палату, а другая в Гросвенорскую гостинницу.
   "Мое ожерелье украли. Приходите ко мне завтра рано утром в дом мистрис Карбункль, No -- , в Гертфордской улице".
   Он явился прежде чем Лиззи встала. В начале десятого часа Крабстик пришла доложить своей госпоже, что мистер Грейсток в гостиной. Лиззи опять заторопилась одеваться, чтоб выйти к кузену, однако не упускала из вида, чтоб наряд ее хотя, и мог изобличать поспешность, тем не менее был очарователен. Одеваясь, она прилагала все усилия, чтоб прийти к какому-нибудь решению. Не лучше ли было бы ей во всем сознаться Фрэнку и отдать себя безусловно в его распоряжение, полагаясь на его находчивость, чтоб вывести ее из затруднения? Она почти всю ночь напролет обсуждала свое положение и припомнила, что в Карлейле она под присягой сделала ложное показание. Она поклялась, что бриллианты были оставлены ею в сундучке. Если б их нашли у нее, она пожалуй попала бы в тюрьму за кражу этих бриллиантов. Она не могла рассчитывать на снисхождение Кэмпердауна, если б попалась ему в руки. Но Фрэнк, по всему вероятию, съумел бы спасти ее, если б она созналась ему во всем откровенно.
   -- Что случилось с бриллиантами? спросил он, как только увидал ее.
   Она бросилась ему почти в объятия, как бы не помня себя от волнения.
   -- Разве вы хотите сказать, что они действительно украдены?
   -- Украдены, Фрэнк.
   -- Дорогой?
   -- Да, дорогой, Фрэнк; -- в Карлейле, в гостиннице.
   -- Совсем с сундучком?
   Она рассказала ему не истинную историю, но ту, которой верил весь свет. Она нашла невозможным, сообщить ему правду.
   -- И сундучок взломили и бросили на улице?
   -- Под аркою, ответила Лиззи.
   -- А что думают полицейские?
   -- Не знаю, лорд Джордж утверждают, будто они подозревают его.
   -- Он знал о бриллиантах? спросил Фрэнк, как будто не находил, чтоб мысль была совсем нелепа.
   -- Разумеется, знал.
   -- А что-ж надо делать?
   -- Право не знаю. Я послала за вами, чтоб вы сказали мне это.
   Тут Фрэнк стал утверждать, что необходимо тотчас известить Кэмпердауна. Он сам поедет к Кэмпердауну и также повидается с начальником полиции. Он не сомневался, что все обстоятельства этого дела уже известны в лондонском полицейском управлении;-- но не худо будет повидаться с полицейским. Он знал начальника полиции и мог получить от него новые сведения. Лиззи согласилась немедленно и Фрэнк отправился прямо в контору Кэмпердауна.
   -- Если б я потеряла таким образом десять тысяч, рассуждала мистрис Карбункль: -- кажется, я была бы неутешна.
   Лиззи чувствовала, что сердце ее скорее переполнено радостью, чем надрывается от горя, так как бриллианты в десять тысяч фунтов не были утрачены ею на самом деле.
   

Глава XLVI.
ЛЮСИ МОРИС В БРУКСКОЙ УЛИЦЕ.

   Люси Морис в начале октября переехала к лэди Линлитго, и все еще была у нее, когда Лиззи Юстэс вернулась в Лондон в январе. В эти три месяца Люси конечно не была счастлива. Во-первых, она ни разу не видела своего жениха. Это не возбуждало в ней ни гнева, ни подозрения, так как старая графиня сказала ей, что запрещает посещения какого-либо жениха в ее доме, а тем более, никогда не позволит молодому человеку, с которым сама была в родстве, являться к ней в качестве жениха ее компаньонки.
   -- Судя по тому, что я слышу, говорила лэди Линлитго:-- мало вероятия, чтоб состоялся этот брак;-- во всяком случае он не может состояться здесь.
   Люси находила, что приличие требует заступиться за жениха, выразив свое убеждение, что брак состоится; она сделала это храбро, но не просила позволения принимать его, и храбро вынесла эти неприятности.
   Потом Фрэнк был неудовлетворительным кореспондентом. Он писал к Люси иногда -- а к старой графине он написал немедленно по возвращении из Бобсборо письмо, которое служило ответом на то письмо, которое она написала к мистрис Грейсток. Что было написано в этом письме Люси не знала, но ей было известно, что редкия письма Фрэнка были не подробны и не откровенны,-- и совсем не походили на те любовные письма, по какие помолвленные пишут друг другу, когда находят в этом бесконечное удовольствие. Она извиняла его -- говоря себе, что он завален работою и что при двойной профессии члена парламента и юриста, от него нельзя было ожидать писем;-- что мужчины не так любят писать письма, как женщины, и тому подобное; но все-таки в сердце ее закралась забота, увеличивавшаяся с недели на неделю, и лишавшая ее веселости. Быть любимой своим женихом и чувствовать, что она принадлежит ему; -- иметь своего собственного обожателя, которому бы она могла посвятить себя -- сознавать, что она принадлежит к числу счастливых женщин, находящих спутника жизни достойного обожания и любви -- это было такою великою радостью, что даже грусть ее настоящего положения не могла производить на нее уныние.
   Каждый день уверяла она себя, что не сомневается -- что нет ни малейшей причины к сомнению;-- что она сама упала бы низко, если б допустила малейшую тень подозрения. Но между тем его отсутствие и краткость писем, приходивших раз в две недели, сказывались на ней вопреки ее собственным убеждениям. На каждое письмо она отвечала немедленно, но писала, когда получала письма. Она не хотела упрекать его, отправляя к нему письма чаще, чем он писал сам. Когда он дал ей так много, а она могла дать ему взамен только свое доверие, неужели она откажет ему в этом? Она говорила, что любви не может быть без доверия, а любить его было гордостью ее сердца.
   Обстоятельства ее настоящей жизни были страшно утомительны для нее. Она не понимала, зачем лэди Линлитго нужно ее присутствие. От нее не требовали ничего. У ней не было никаких обязанностей и, как ей казалось, она не была полезна никому. Графиня даже не позволяла ей оказывать обыкновенные услуги. Лэди Линлитго, как она говорила, сама мешала в камине, сама разрезывала мясо, сама зажигала свечи, сама отворяла и запирала двери, сама писала письма -- и даже не любила, чтобы ей читали книги. Она просто хотела, чтоб с нею сидел кто-нибудь, с кем она могла бы говорить и делать маленькие саркастическия злые замечания.
   Гостей в доме в Брукской улице никогда не бывало, а графиня всегда выезжала одна. Даже когда нанимала кэб ехать в лавки или делать визиты, она редко приглашала Люси с собою, и все ее благоволение ограничивалось тем, что если Люси хотела погулять около сквера или дойти до парка, то горничной ее сиятельства позволялось провожать ее.
   Бедная Люси часто говорила себе, что такая жизнь была бы нестерпима -- если б у нее не оставалось великого удовольствия вспоминать о своем женихе. Притом условие было сделано только на шесть месяцев. Люси не знала, какова будет ее судьба в конце этих шести месяцев, но думала, что попадет в преддверие того милого элизиума, в котором должна будет проводить свою жизнь. Элизиум -- это дом Фрэнка, а преддверие -- это дом декана в Бобсборо.
   Два раза впродолжение трех месяцев лэди Фон с двумя дочерьми приезжала к Люси. В первый раз к несчастью Люси не было дома, она воспользовалась покровительством горничной ее сиятельства и пошла погулять. Лэди Линлитго также не было дома и лэди Фон не видала никого. Потом Люси и ее сиятельство были дома, и лэди Фон оказалась чрезвычайно любезна и дружелюбна.
   -- Вы наверно желаете сказать что-нибудь друг другу, сказала лэди Линлитго: -- я уйду.
   -- Пожалуйста не беспокойтесь, сказала лэди Фон.
   -- Вы будете меня бранить, если я не уйду, сказала лэди Линлитго.
   Но только она вышла, Люси бросилась на шею своего друга.
   -- Как приятно видеть вас опять!
   -- Да, душа моя, не правда ли? Я ведь, знаете, приезжала прежде.
   -- Вы были так добры ко мне! Видеть вас опять, это все равно, как увидать весну с фиалками и буквицами.
   Она прижалась к лэди Фон, держа за руку своего милого друга Лидию.
   -- Я ни слова не могу сказать против лэди Линлитго, но здесь так похоже на зиму после милого Ричмонда.
   -- Да, мы находим, что у нас в Ричмонде лучше, сказала лэди Фон.
   -- Там столько занятий, сказала Люси.-- Какое утешение иметь занятие!
   -- Зачем вы оставили нас? спросила Лидия.
   -- О! я была принуждена. Теперь, когда вы приехали ко мне, вы не должны бранить меня.
   Много пришлось говорить о замке Фон и детях, а еще больше о лэди Линлитго и Брукской улице. Потом наконец лэди Фон сделала важный вопрос.
   -- А теперь, душа моя, что вы мне скажете о мистере Грейстоке?
   -- О!-- я ничего не знаю -- нечего говорить, лэди Фон. Все-таки по прежнему я совершенно довольна.
   -- Вы видаете его иногда?
   -- Никогда. Я не видала его с-тех-пор, как он приезжал в Ричмонд. Лэди Линлитго не позволяет принимать обожателей.
   В глазах Люси мелькнула искра смеха, которая объяснила бы постороннему зрителю всю историю привязанности, существовавшей между нею и лэди Фон.
   -- Это очень злая черта, сказала Лидия.
   -- И он еще приходится родственником, заметила лэди Фон.
   -- Именно по этой причине она и не позволяет, объяснила Люси.-- Разумеется, лэди Линлитго думает, что сын ее сестры может найти жену лучше ее компаньонки. Понятно, что она должна думать таким образом. Я только боюсь, чтоб декан и мистрис Грейсток не думали таким образом.
   Нет никакого сомнения, что декан и мистрис Грейсток думали таким образом -- лэди Фон была в этом уверена.
   Лэди Фон была очень добрая женщина, бескорыстная, доброжелательная, умела ценить людей и всегда была рада сделать добро. Характер у ней был мягкий, ласковый и доброжелательный; но она знала очень хорошо, что будь у нее сын -- второй сын -- в таком положении, как Фрэнк Грейсток, она не желала бы, чтоб он женился на девушке без состояния, которая должна была зарабатывать себе хлеб должностью гувернантки. По ее мнению, жертва со стороны Грейстока была бы так велика, что она ей не верила. Как многие женщины, она считала мужчину гораздо важнее женщины и не могла думать, чтоб Фрэнк Грейсток посвятил свою жизнь такой девушке, как Люси Морис.
   Если б лэди Фон спросили, кто лучше, ее бывшая гувернантка или адвокат, объявивший себя обожателем этой гувернантки, она сказала бы, что никто не может быть лучше Люси. Она так хорошо знала достоинства Люси, что готова была на всевозможные дружеския жертвы для такого кроткого и превосходного создания.
   Для нее самой и для ее дочерей Люси была собеседницей и другом во всех отношениях удовлетворительным. Но вероятно ли, чтоб такой светский человек, как Фрэнк Грейсток, человек с блистательной будущностью, член парламента, который, как всем было известно, особенно нуждался в деньгах -- возможно ли, чтоб такой человек женился на Люси только потому, что она добра, исполнена достоинств и кроткого характера? Конечно он сказал, что женится -- и опасения лэди Фон обнаруживали со стороны ее сиятельства очень дурное мнение о людях вообще.
   Может показаться парадоксом, что это дурное мнение происходило от того высокого понятия, которое она составила себе о важности мужчин вообще; -- но это было так. У ней был один сын, из всех ее детей наименее достойный, но он был для нее гораздо важнее всех ее дочерей. Она почти не делала разницы между своими дочерьми и Люси; -- но когда сын ее вздумал поссориться с Люси, оказалось необходимо посылать Люси обедать наверх. Она не могла поверить, чтоб Грейсток имел такое высокое мнение о подобной девочке, что решился жениться на ней. Конечно, Грейсток поступит очень дурно, если не женится;-- но мужчины часто поступают очень дурно. В глубине сердца она почти думала, что их можно извинить в этом. По ее мнению, светский человек так много должен думать о чем, и сам так важен, что не может действовать во всем добросовестно и искренно.
   Люси намекнула, что декану и мистрис Грейсток может быть не нравится этот брак, и после этого намека лэди Фон сказала:
   -- Я полагаю, еще ничего, не решено, куда вы переедете по прошествии шести месяцев?
   -- Еще ничего, лэди Фон.
   -- Вас не приглашали в Бобсборо?
   Люси отдала бы все на свете, чтоб не покраснеть, когда ответила, и она покраснела.
   -- Еще ничего не решено, лэди Фон.
   -- Что-нибудь надо решить, Люси. Решить пора; -- не так ли, душа моя? Что вы будете делать, не имея приюта, если в конце шести месяцев лэди Линлитго скажет вам, что вы ей больше не нужны?
   Люси конечно не представляла себе возможности находиться в таком положении, чтоб лэди Линлитго могла быть властительницей ее судьбы. Мысль остаться с графиней была для нее почти так же неприятна, как и мысль остаться без приюта. Она еще краснела, чувствуя себя разгоряченной и сконфуженной. Но лэди Фон ждала ответа. Для Люси был возможен только один ответ:
   -- Я спрошу мистера Грейстока что мне делать.
   Лэди Фон покачала головой.
   -- Вы не доверяете мистеру Грейстоку, лэди Фон, а я ему верю.
   -- Душечка моя, сказала ее сиятельство, начав именно ту речь, для которой она приехала из Ричмонда:-- вопрос идет не о доверии, а о самой обыкновенной осторожности. Девушка не должна позволить себе зависеть от мужчины, прежде чем она выйдет за него. Иначе она может лишиться даже его уважения.
   -- Я говорила не о деньгах, сказала Люси, разгорячившись больше прежнего и с глазами полными слез.
   -- Она ни в каком отношении не должна зависеть от него, пока он не соединится с нею у алтаря. Вы можете поверить мне, Люси, когда я вам это говорю. Я говорю вам это только потому, что люблю вас.
   -- Я это знаю, лэди Фон.
   -- Когда срок вашего пребывания здесь кончился, уложите ваши вещи и вернитесь в Ричмонд. У вас вам нечего бояться. Фредерику очень понравилось ваше с ним расставанье и вся эта небольшая история забыта. В замке Фон вы будете в безопасности и даже счастливы, если мы только можем сделать вас счастливою. Это самое приличное местопребывание для вас.
   -- Разумеется, вы приедете, сказала Диана Фон.
   -- Негодница вы будете если не приедете, сказала Лидия.-- Мы не знаем что делать без вас. Не правда ли, мама?
   -- Люси сделает удовольствие всем нам, воротившись в свой прежний приют, сказала лэди Фон.
   Слезы струились по лицу Люси, так что она ни слова не могла сказать в ответ на эту доброту. Она даже не знала, что ей сказать. Если она примет предложение и сознается что ей ничего лучшего не остается, как приютиться под крылышко своего старого друга,-- не покажет ли она этим, что сомневается в своем женихе? А между тем она не могла переселиться в дом декана, если это неприятно ему и его жене; а так как она подозревала, что это не будет для них приятно, то прилично ли ей было затруднять жениха, заставляя его помещать ее у людей, которым она не нужна? Если б она была приятной гостьей в Бобсборо, наверно мистрис Грейсток сказала бы ей об этом.
   -- Нечего вам говорить, душа моя. Приезжайте и кончено.
   -- Но я вам больше не нужна, сказала Люси среди рыданий.
   -- Много вы знаете, возразила Лидия.-- Вы нам нужны больше всего.
   -- Желала бы я знать, могу я теперь войти? сказала лэди Линлитго, входя в комнату.
   Так как это была собственная гостиная графини и дело происходило зимой, а огонь в камине столовой по обыкновению потух, то в просьбе этой не было ничего безрассудного. Лэди Фон рассыпалась в изъявлениях признательности и тотчас начала объяснять слезы Люси, ссылаясь на их нежную дружбу, продолжительную разлуку и волнение бедной Люси. Потом она простилась и Люси, раcцелованная друзьями за дверьми гостиной, отправилась к себе и продолжала плакать в своей холодной комнате.
   -- Слышали вы новость? сказала лэди Линлитго своей компаньонке спустя месяц после этого.
   Лэди Линлитго выезжала и сделала этот вопрос тотчас по возвращении домой. Люси, разумеется, не слыхала никакой новости.
   -- Лиззи Юстэс вернулась в Лондон и у ней на дороге украли бриллианты.
   -- Бриллианты? с изумлением спросила Люси.
   -- Да,-- юстэсовские бриллианты. Они ведь так же мало принадлежат ей, как и вам. Как бы то ни было, их украли, и судя по тому, что я слышала, я нисколько не стану удивляться, если это устроила она сама.
   -- Устроила, чтоб их украли?
   -- Истинно, милая моя. Лиззи Юстэс способна на это. У ней достанет способности на все.
   -- Но, лэди Линлитго...
   -- Я понимаю все. Разумеется, это гадость, и если это узнают, то ее будут судить. Я ожидаю, что это случится когда-нибудь. Она связалась с какими-то подлыми людьми и разъезжает с ними. Там какой-то человек называет себя лордом Джорджем де-Брюс Карутерсом. Я его знаю и помню, когда он был мальчишкой на побегушках у какого-то нечестного юриста в Абердине.
   Графиня солгала; лорд Джордж никогда не был на побегушках, а абердинский стряпчий -- насколько это возможно для шотландского провинциального юриста -- вовсе не был нечестным.
   -- Мне говорили, будто полиция думает, что лорд Джордж их взял.
   -- Как это ужасно!
   -- Да; это ужасно. Как бы то ни было, в спальню Лиззи ночью вошли люди и унесли сундучок с бриллиантами. Может быть она спала в то время; -- но она из числа таких, которые почти всегда спят с открытыми глазами.
   -- Она не может быть такою дурною женщиной, лэди Линлитго.
   -- Может быть. Увидим. О бриллиантах только что начали процес, -- отнять их у нее. А тут их и украли. Это что-то подозрительно. Мне говорили что вся лондонская полиция поднята на ноги.
   В этот самый день сама Лиззи Юстэс явилась в Брукскую улицу. Она поссорилась с теткой и они обе ненавидели друг друга; но старуха приезжала к Лиззи советовать ей, как читатель может быть помнит, отдать бриллианты, и теперь Лиззи отплатила визит.
   -- Вот вы на месте бедной Мэкнёльти, сказала Лиззи своей старой приятельнице, когда графиня на минуту вышла из комнаты.
   -- Я у вашей тетушки компаньонкой на несколько месяцев. Правда, Лиззи, что у вас бриллианты украдены?
   Лиззи рассказала о воровстве, правдиво во всех отношениях, кроме того, что бриллиантов не было в сундучке. Графиня оклеветала бедную Лиззи, воровство было не поддельное. Вор отворил дверь ее комнаты и взял сундучок, а она спала все время. Потом сундучок нашли; он находится в руках полиции и служит уликою в покражи.
   -- Думают, сказала Лиззи: -- что это штуки мистера Кэмпердауна.
   При этом замечании вошла лэди Линлитго и Лиззи повторила всю историю воровства. Хотя тетка и племянница были открытыми и отъявленными врагами, обстоятельства были так странны и интересны, что между ними происходил почти дружеский разговор.
   -- Так как эти бриллианты дорогие, я сочла обязанностью, тетушка Сюзанна, сама приехать вам рассказать.
   -- Ты сделала очень хорошо, но я уже слышала об этом. Я говорила вчера мисс Морис о том, по какие странные вещи рассказывают об этом.
   -- Вы очень испугались? спросила Люси.
   -- Видите, дитя мое, я ничего не знала. Вор вырезал отлично кусочек двери, а я не слыхала ни малейшего звука пилы.
   -- А ты спишь так легко, сказала графиня.
   -- Говорят, что верно за обедом мне подлили в вино чего-нибудь, чтоб заставить меня заснуть.
   -- А! воскликнула графиня, ни на минуту ни оставлявшая своего ошибочного подозрения:-- весьма вероятно.
   -- Говорят, что эти люди могут это делать, не производя ни малейшего шума. Как бы то ни было, сундучок исчез.
   -- И бриллианты? спросила Люси.
   -- Разумеется. И какая пошла суматоха! Полицейские приходили ко мне почти каждый день.
   -- А что думает полиция? спросила лэди Линлитго.-- Мне говорили, что подозревают кого-то.
   -- Конечно, подозревают, сказала Лиззи.
   -- Ты верно ехала с друзьями?
   -- О да!-- с лордом Джорджем де-Брюс Карутерс и с мистрис Карбункль -- мой короткий друг -- и с Лучиндой Ронок, которая помолвлена с сэр-Грифином Тьюитом. Нас было большое общество.
   -- А Мэкнёльти?
   -- Ее с нами не было. Я оставила мисс Мэкнёльти в Портрэ, с моим ангельчиком. Нашли, что ему лучше остаться подольше в Шотландии.,
   -- Ах! да;-- может быть, лорд Джордж де-Брюс Карутерс не любит ребят. Этому я верю. Жаль, что Мэкнёльти не было с тобою.
   -- Почему вы жалеете об этом? сказала Лиззи, уже начинавшая чувствовать, что графиня намерена, по обыкновению, наговорить ей неприятностей.
   -- Она глупа, скучна, тупоголова, но ее словам верить можно.
   -- А вы разве не верите моим словам? спросила Лиззи.
   -- Конечно, это справедливо, что бриллианты исчезли.
   -- Да.
   -- Я не знаю, кто этот лорд Джордж де-Брюс Карутерс.
   -- Он брат маркиза, сказала Лиззи, думавшая, что это лучший ответ для матери шотландского графа.
   -- А я помню его просто Джорджем Карутерсом, бегавшим по абердинским улицам в дырявых сапогах без пяток; однако тогда он зарабатывал свой хлеб, а теперь никто не знает, откуда он берет деньги. Желала бы я знать, почему он называет себя де-Брюс.
   -- Потому что крестный отец и крестная мать назвали его так, когда он сделался христианином и наследником небесного царствия, сказала Лиззи дерзким тоном.
   -- Я этому не верю.
   -- Меня при этом не было, тетушка Сюзанпа, и потому я не могу в этом присягнуть. Так он записан в книге пэров, а я полагаю, там должны это знать.
   -- А что лорд Джордж де-Брюс Карутерс говорит о бриллиантах?
   Лэди Юстэс сама подозревала, что лорд Джордж участвовал в воровстве. Придумать и исполнить такой план для присвоения себе такой богатой добычи было бы штукой достойной настоящего корсара,-- корсара записанного в книге пэров братом маркиза;-- часы или брошка, конечно, не заслуживали бы его внимания, но бриллиантов, стоющих десять тысяч фунтов, нельзя достать каждый день. Корсар должен жить, и если не такой богатой добычей, то чем же? Если лорд Джордж придумал этот план, он конечно не мог знать о результате воровства, пока не встретится с смиренными исполнителями его плана и, как Лиззи думала, не мог знать правды до приезда в Лондон.
   Для нее было очевидно, что дорогой он правды не знал. Но они уже находилась в Лондоне три дня и в это время Лиззи видела его один раз. В этом свидании он был угрюм, почти сердит -- и почти не говорил о воровстве. Он сделал только одно замечание.
   -- Я сказал здешнему начальнику полиции, заметил он:-- что буду готов дать все показания, когда меня позовут. До-тех-пор я не сделаю ни одного шага. Мне уже предлагали такие вопросы, которых не следовало предлагать.
   Он сказал это таким тоном, который не допускал дальнейших рассуждений об этом предмете, но Лиззи, думая обо всем этом, вспомнила его шутливое замечание в вагоне о подозрении, которое может возникнуть относительно его самого. Если он был вор и потом узнал, что украден только сундучок, как удивительна будет эта тайна!
   -- Ему нечего говорить, ответила Лиззи на вопрос графини.
   -- А кто такая твоя мистрис Карбункль? спросила старуха.
   -- Мой искренний друг; я с нею теперь живу. Вы не много выезжаете, тетушка Линлитго, но наверно встречали мистрис Карбункль.
   -- Я старуха и ничего не знаю. Милая моя, я нисколько не удивляюсь, что ты лишилась бриллиантов. Жаль только, что они не твои.
   -- Они мои.
   -- Потеря падет на тебя, потому что Юстэсы наверно заставят тебя заплатить. Тебе придется расстаться с половиною твоего дохода. Вот до чего ты дойдешь. Можно ли возить с собою такие вещи!
   -- Они мои, и я имела право делать с ними что хотела. Никто не обвиняет вас в том, что вы украли их.
   -- Это совершенно справедливо. Меня никто не обвинит. Я полагаю, лорд Джордж уехал из Англии для поправления своего здоровья. Меня вовсе не удивит, если я услышу, что мистрис Карбункль поехала за ним -- нисколько.
   -- Вы все такая же, тетушка Сюзанна, сказала Лиззи, вставая и прощаясь.-- Прощайте, Люси;-- надеюсь, что вы здесь счастливы и довольны. Видите вы нашего приятеля?
   -- Если вы говорите о мистере Грейстоке, то его я не видала после отъезда из замка Фон, сказала Люси с достоинством.
   Когда Лиззи уехала, лэди Линлитго свободно высказала свои мысли о племяннице.
   -- Лиззи Юстэс придется плохо. Когда я услыхала, что она помолвлена за чопорного лорда Фона, я надеялась, что она спасется от бед. Разумеется, теперь этой свадьбе не бывать. Когда он услыхал об ожерелье, то не захотел совать голову в петлю. Теперь она попала в такой кружок, что ничто не может спасти ее. Она ударилась в охоту и рыскает как сумасшедшая.
   -- Многие дамы охотятся, сказала Люси.
   -- Подцепила этого лорда Джорджа и эту противную американку, о которой никто не знает ничего. Я не сомневаюсь, что они разделили бриллианты между собой. Я побьюс с вами о шести пенсах, что полиция все разузнает и что выйдет какой-нибудь ужасный скандал. Эти бриллианты столько же принадлежат ей, сколько и мне, и ее заставят заплатить за них.
   Ожерелье между тем было заперто в шкатулке Лиззи -- под патентованным ключом -- в доме мистрис Карбункль и очень смущало нашу несчастную приятельницу.
   

Глава XLVII.
МАЧИНГСКИЙ ПРИОРАТ.

   Январь еще не прошел, а в Лондоне все уже знали о громадном воровстве в Карлейле -- и многие слышали также, что случилось что-то особенное -- что-то поважнее воровства. Много ходило разных слухов. Повсюду было известно, что за эти бриллианты тягалась молодая вдова с опекунами юстэсовского имения. Составились сильные партии -- которых мы можем назвать лиззистами и противолиззистами. Лиззисты находили, что с бедной Лиззи Юстэс обращаются очень дурно; -- что бриллианты вероятно принадлежат ей и что по крайней мере лорд Фон явно должен был принадлежать ей. Достойно замечания, что все лиззисты были консерваторы. Вероятно, Фрэнк Грейсток поднял эту партию, и натурально, что политические опоненты думали, что благородный молодой товарищ министра либеральной стороны, лорд Фон, поступил нехорошо.
   Когда дело это приняло наконец важность, требовавшую передовых статей в газетах, те газеты, которые поддерживали консерваторов, очень напали на лорда Фона. Все силы правительства однако состояли из противолиззистов, и по мере того, как спор усиливался, каждому хорошему либералу сделалась известно, что лэди Юстэс была способна сделать или заставить сделать всякую гадость, жадность, смелость, хитрость без отлагательства, без затруднения, без малейшей совестливости.
   Лэди Гленкора Пализер одно время старалась защищать Лиззи в либеральных кружках -- из великодушие скорее, чем от веры в нее, а может быть побуждаемая чувством, что в обществе следует защищать всякую женщину, способную сделать необыкновенный поступок; но даже лэди Гленкора должна была отказаться от своего великодушие и признаться, что Лиззи Юстэс была действительно очень дурная женщина. Все это, без сомнения, произошло от истории с бриллиантами, а главное от воровства; но Лиззи пользовалась достаточной известностью до дела в Карлейле, чтобы заставить всех думать, что ее характер был понят давно.
   Общество, составившееся в Мачингском приорате, деревенском доме, который принадлежал Пализеру и который лэди Гленкора очень любила, было не велико, потому что дядя Пализера, герцог Омниум, гостивший у них, был уже очень стар и не любил больших собраний.
   Там были лорд и лэди Чильтерн -- тот лорд Чильтерн, который так долго и так хорошо был известен в охотничьих графствах Англии, и та лэди Чильтерн, которая была популярна в Лондоне как красавица Вайолет Эфингам; были там мистер и мистрис Грей, короткие друзья Пализеров. Грей теперь был депутатом от Сильвербриджа, где влияние герцога Омниума предполагалось еще велико, несмотря на все били о реформах, а мистрис Грей была дальняя родственница лэди Гленкоры.
   Была там и мадам Макс Гёслер -- общество которой еще очень любил старый герцог -- и мистер и мистрис Болтин, которых пригласили не потому, чтобы их очень любили, но для того, что услуги этого господина оказывались необходимы Пализеру для какой-то великой реформы в монетной системе.
   Пализер, бывший теперь канцлером казначейства, намеревался изменить ценность пенни. Если труд этот окажется не свыше его сил и он не умрет прежде чем исполнит возложенную на него обязанность, будущий пенни должен будет содержать в себе пять фартингов, а шилинг десять пенсов. Думали, что если этого можно будет достигнуть, арифметика целого мира до того упростится, что имя Пализера будет благословляться всеми школьниками, клэрками, лавочниками и капиталистами. Но затруднения были так велики, что волосы Пализера уже начинали седеть от трудов, а плечи горбились от тяжести, наложенной на них.
   Бонтин с двумя секретарями казначейства приехал в Мачинг помогать Пализеру и думали, что мистер и мистрис Бонтин чуть не сходили с ума от тяжести пенни в пять фартингов. Бонтин замечал многим из своих политических друзей, что два лишних фартинга, которых никак нельзя втиснуть в шилинг, положат его в холодную могилу прежде чем свет узнает, что он сделал -- и вознаградит за это частичкой, прибавленной к его имени, и пенсионом.
   Лорд Фон также был в Мачинге -- лэди Гленкоре некоторые передовые либералы предложили поддержать лорда Фона ее гостеприимством в его затруднительных обстоятельствах.
   Мысли Пализера были слишком заняты, так что он не мог интересоваться делом об ожерелье, но во всем остальном обществе не было ни одного человека, который не прислушивался бы с любопытством к известиям об этом деле. Относительно же старого герцога это оказалось решительно находкой; каждую почту, по мере того как известия доходили до Мачинга, они сообщались ему. Были такие люди, которые не хотели даже ждать почты, а получали известия о бриллиантах бедной Лиззи по телеграфу.
   Дело это было чрезвычайно важно для лорда Фона и лэди Гленкору, может быть, следует оправдать в том, что она потребовала предпочтения к своим делам пред телеграммами, постоянно пересылавшимися между Мачингом и казначейством об этих двух несчастных фартингах.
   -- Герцог, сказала она, входя довольно быстро в маленькую, теплую, роскошную комнатку, в которой дядя ее мужа проводил утро: -- герцог, говорят, что бриллиантов-то не было в сундучке, когда его вынесли из комнаты в Карлейле.
   Герцог лежал в спокойном кресле, склонив голову на грудь, а мадам Гёслер читала ему. Было три часа и старика снесли в эту комнату после завтрака. Мадам Гёслер читала последний знаменитый новый роман, а герцог дремал. В этом, вероятно, не были виноваты ни чтица, ни романист: герцог привык дремать в эти дни. Но известия лэди Гленкоры совершенно его разбудили. Она держала телеграмму в руке, так что герцог мог видеть, что ему принесены самые последние известия.
   -- Бриллиантов не было в сундучке, сказал он, подаваясь головою вперед и сидя с распростертыми пальцами обеих сложенных рук.
   -- Барингтон Ирль говорит, что майор Макинтош почти уверен, что бриллиантов там не было.
   Майор Макинтош был один из высших чиновников полиции, на которого все полагались безусловно и все верили, что он может найти виновников всякого злодеяния, если только потрудится. Его обязанности были так затруднительны, что он был принужден посвящать им шестнадцать часов в день; -- а свет обвинял его в лености. Он все мог разузнать, только не давал себе труда разузнавать все случавшееся. Две-три газеты уж очень на него напали за юстэсовские бриллианты. Говорили, что такую тайну он должен был давным-давно раскрыть. Что он еще не разузнал, это было совершенно верно.
   -- Бриллиантов не было в сундучке? сказал герцог.
   -- Она должна была это знать, сказала мадам Гёслер.
   -- Одно не следует из другого, мадам Макс, сказала лэди Гленкора.
   -- Но почему бриллианты не находились в сундучке? спросил герцог.
   Так как лэди Гленкора в первый раз выразила подозрение, что бриллианты не были украдены вместе с сундучком, а так-как это известие было получено по телеграфу, то она не могла дать ясного объяснения на вопрос герцога. Она подняла кверху руки и покачала головой.
   -- Что об этом думает Плантаджепет? спросил герцог.
   Племянника и наследника герцога звали Плантадженет Пализер. Очевидно, мысли герцога были очень расстроены.
   -- Он думает, что и сундучок, и бриллианты не стоили и пяти фартингов, сказала лэди Гленкора.
   -- Бриллиантов не было в сундучке! повторил герцог.-- Мадам Макс, вы верите, что бриллиантов в сундучке не было?
   Мадам Гёслер пожала плечами иничего не отвечала; но пожатия ее плеч было совершенно достаточно для герцога, который всегда думал, что мадам Гёслер все делает лучше всех.
   Лэди Гленкора осталась у дяди почти час и говорила только о Лиззи и ее ожерелье; но так-как была подана новая идея, а сведений никаких не имелось, кроме тех, которые сообщили в телеграме, то никакого разъяснения быть не могло.
   Но на следующее утро лэди Гленкора получила от Барингтона Ирля письмо, которое так много сообщало и делало столько намеков, что лучше представить его читателю.

Трэвелерс, 29 января 186--.

"Любезная лэди Гленкора,

   "Надеюсь, что вы вчера получили мою телеграмму. Я только что видел Макинтоша -- я должен сказать однако, что он сообщил мне так мало, как только мог. Слышится однако со всех сторон, что бриллиантов не было в сундучке, когда его украли из гостиннице в Карлейле. Насколько я мог узнать, полиция основывает свое подозрение на том обстоятельстве, что не может найти следов камней. Полицейские говорят, что если б такие бриллианты прошли чрез руки лондонских воров, то оставили бы за собою какой-нибудь след. Насколько я могу судить, Макинтош тоже думает, что бриллианты у лорда Джорджа, но что их подарила ему ее сиятельство и что это маленькое воровство в Карлейле было придумано для того, чтобы сбить с толку Джона Юстэса и поверенных. Если окажется, что сундучок был раскрыт прежде чем его унесли из Портрэ, что ее сиятельство сама вырезала задвижку у своей двери, или это сделал его сиятельство с помощью ее сиятельства, и что разломанный сундучок был вынесен из гостинницы самим его сиятельством лично, то это будет такой великолепный заговор, что всех участвовавших в нем следует включить в число святых или, по крайней мере, позволить им сохранить их покражу. Один из старых сыщиков сказал мне, что раскрыть сундук под аркою железной дороги, в открытом месте, вряд ли можно было так ловко, как это было сделано; -- что никакой вор не решился бы потерять время для этого, и что если б это сделали воры, то их отыскали бы. Против этого есть одно обстоятельство, -- как я слышал от разных лиц, занимавшихся этим следствием;-- некоторые лица в воровской общине в большой ссоре между собой -- высший или распорядительный департамент обвинял низший или исполнительный в грубом вероломстве по поводу того, что присвоил себе всю добычу, за которую ему была обещана условленная цена. Но, может быть, его и ее сиятельство распустила этот слух для того, чтобы сбить с толку, полицию. Словом, эта маленькая тайна восхитительна и вытеснила балотировку и пятифартинговый пенни мистера Пализера. Теперь ни о чем больше не заботятся как о бриллиантах Юстэсов. Мне говорили, что лорд Джордж предлагал вызвать на дуэль всякого, начиная с лорда Фона и кончая майором Макинтошем. Если он невинен, что разумеется возможно, ему должно быть досадно. Я сам удивляться не стану, если окажется, что ее сиятельство оставила их в Шотландии. Однако, тамошний замок был обыскан по приказанию полиции и с согласия ее сиятельства.
   "Не позволяйте мистеру Пализеру убивать себя. Я надеюсь, что план Бонтина удастся. Я никогда не знал человека, который мог бы больше Бонтина найти фартингов в шилинге. Напомните обо мне герцогу и пожалуйста помогите бедному Фону не упадать духом. Если он хочет видеться с лордом Джорджем, я очень буду рад сделаться его другом. Вспомните нашу последнюю дуэль. Чильтерн с вами и может научить Фона, как лучше пробраться в Фландрию -- и вернуться, если ему удастся остаться в живых.

Всегда ваш верный
"БАРИНГТОН ИРЛЬ."

   "Разумеется, я буду вам писать обо всем относящемся к ожерелью, пока вы сами не приедете в Лондон."
   Все это письмо лэди Гленкора прочла герцогу, лэди Чильтерн и мадам Гёслер -- а главное содержание письма повторила всему обществу. Все думали в Мачинге, что бриллианты были у лорда Джорджа -- без помощи или с помощью их прелестной обладательницы.
   Герцог был поражен ужасом, думая обо всех обстоятельствах.
   -- Брат маркиза! сказал он жене своего племянника:-- какое бесславие для пэров!
   -- Пэры давно привыкли к этому, герцог, сказала лэди Гленкора.
   -- Я прежде никогда не слыхал ничего подобного.
   -- Я не вижу, почему брат маркиза не может сделаться вором, как всякий другой. Говорят, что у него нет никакого состояния -- а мне кажется, именно это обстоятельство заставляет красть чужую собственность. Пэры занимаются торговлей, а пэрессы биржевою игрой. Пэры становятся банкротами, а сыновья пэров бегут за-границу -- точно так, как другие. Я не вижу, почему все предприятия не могут быть открыты им. Подумаешь, как эта мурлыкающая кошечка лэди Юстэс была... умна! Просто завидно.
   Все это происходило утром -- то есть около двух часов, но после обеда разговор о бриллиантах сделался общим. Может быть, несколько сдерживались относительно чувств лорда Фона -- но этого было недостаточно, чтоб изгнать такой интересный предмет из головы и из разговора гостей.
   -- Тьюит все-таки женится, сказала мистрис Бонтин.-- Я получила письмо от милой мистрис Рётер; она пишет, что это решено.
   -- Желала бы я знать, позволит ли себе мисс Ронок надеть бриллианты под венец, заметил один из домашних секретарей.
   -- Никто не осмелится надевать бриллиантов в будущем сезоне, сказала лэди Гленкора.-- А я с своей стороны не осмелюсь этого сделать. Мне постоянно будет казаться, что их рассматривают.
   -- Если только тайна не будет раскрыта, сказала мадам Гёслер.
   -- Надеюсь, что этого не сделают, сказала лэди Гленкора:-- игра так хорошо ведется, что не может кончиться так скоро. Если мы услышим, что лорд Джордж помолвлен с лэди Юстэс, кажется, ничто не может остановить этот брак.
   -- Почему ей не выйти замуж, если она хочет? спросил Пализер.
   -- Я ничего не имею против ее замужства. Я надеюсь от всего сердца, что она выйдет замуж. Я даже думаю, что она должна иметь мужа, если купила его такою дорогою ценой. Я полагаю, что лорд Фон не запретит оглашения в церкви.
   Эти слова были сказаны шепотом ее ближайшему соседу, лорду Чильтерну; но бедный лорд Фон видел как шептались и знал, что этот шепот относился к его положению.
   На следующее утро пришли новые известия. Полиция просила позволения у лэди Юстэс и лорда Джорджа обыскать комнаты, в которых они жили, и ни тот, ни другая позволения этого не дали. Так писал Барингтон Ирль лэди Гленкоре. Лорд Джордж сказал полицейскому очень грубо, что никто не осмелится дотронуться до вещи, принадлежащей ему, без формального приказа. Если какой-нибудь судья осмелится дать такой приказ, пусть дает.
   "Мне говорили, что лорд Джордж необыкновенно хорошо разыгрывает роль человека, приведенного в негодование, говорил Барингтон Ирль в своем письме. "А бедная Лиззи упала в обморок, когда к ней обратились с этим предложением. Просьбу возобновили, как только Лиззи опомнилась; она отказала -- по совету ее кузена мистера Грейстока, так сказала она."
   Барингтон Ирль прибавил, что полицию очень осуждали.
   Думали, что судья не получил достаточно улик для того, чтоб оправдать формальный обыск -- и что при подобных обстоятельствах на обыск покушаться не следовало. Таков был публичный приговор по уверениям Барингтона Ирля в последнем письме к лэди Гленкоре.
   Пализер думал, что попытка обыскать дом лэди Юстэс была несправедлива. Бонтин покачал головою и думал, что на месте министра внутренних дел он приказал бы сделать обыск. Лэди Чильтерн сказала, что если б полицейские пришли к ней, то она позволила бы обыскать все до капельки. Мистрис Грей напомнила, что несчастной женщине известно только то, что сундучок с бриллиантами был украден из ее спальни в гостиннице. Мадам Гёслер думала, что женщина, которая развозит так сундук с собою, заслуживает, чтоб его украли. Лорд Фон принужден был сознаться, что он вполне согласен с мадам Гёслер. К несчастью, он был знаком с лэди Юстэс и теперь принужден сказать, что ее поведение оправдывает подозрения полиции.
   -- Разумеется, мы все подозреваем ее, сказала лэди Гленкора: -- разумеется, мы подозреваем также лорда Джорджа, и мистрис Карбункль, и мисс Ронок. Но знаете, если б я лишилась моих бриллиантов, и меня подозревали бы точно также -- а может быть и Плантадженета. Так приятно думать, что женщина сама украла свои бриллианты и привела в тревогу всю полицию.
   Лорд Чильтерн объявил, что бриллианты до-смерти надоели ему; а мистер Грей, который был очень справедливый человек, заметил, что улики до сих пор были ничтожны.
   -- Разумеется ничтожны, сказала лэди Гленкора.-- Не будь они ничтожны, это походило бы на всякое другое воровство и нисколько не было бы интересно.
   В это же утро мистрис Бонтин получила другое письмо от своей приятельницы мистрис Рётер. Брак Тьюита разошелся. Сэр-Грифин вел себя очень запальчиво и грубо в доме мистрис Карбункль и мисс Ронок объявила, что ни за что на свете не будет говорить с ним никогда. Мистрис Рётер думала однако, что сэр-Грифин нарочно притворился запальчивым, желая разорвать брак после дела с бриллиантами.
   "Он очень короток с лордом Джорджем, писала мне трис Рётер: "и боится, чтобы его не запутали."
   -- По моему мнению, он совершенно прав, сказал лорд Фон.
   Все это рассказали герцогу Гленкора и мадам Гёслер в уединенной комнатке его светлости, потому что герцог был дряхл и не обедал в обществе, если день был не очень благоприятен для него. Но вечером он выползал в гостиную и всем в комнате говорил об юстэсовских бриллиантах. Все находили, что это воровство было находкой для развлечения герцога.
   -- Не хочет позволить обыскать свои вещи, сказал герцог:-- это чрезвычайно подозрительно. Может быть, лэди Чильтерн, мы завтра утром услышим еще что-нибудь.
   -- Бедный милый герцог! сказала лэди Чильтерн своему мужу.
   -- Старый враль и идиот, ответил он.
   

Глава XLVIII.
ПОЛОЖЕНИЕ ЛИЗЗИ.

   Когда такой человек, как Барингтон Ирль, берется доставлять сведения такому кореспонденту, как лэди Гленкора, и по поводу такого дела, каково дело о бриллиантах лэди Юстэс, тогда на нем лежит обязанность придерживаться не столько точности, сколько полноты сведений. Можно даже сказать, что совершенная точность служила бы скорее в ущерб такого дела, чем в пользу, потому что точность рассеяла бы чувство таинственности, столь благоприятной в подобных случаях. По правде сказать, лорду Джорджу де-Брюс Карутерсу не было сделано ни малейшего внушения относительно обыскамв сундуках и ящиках его сиятельства. Однако знаменитнейший сыщик мистер Бёнфит не один раз посещал лорда Джорджа, хотя лорд Джордж довольно ясно показывал, что это ему совсем не нравится.
   -- Если б вам угодно было объяснить мне, чего вы желаете, то много обязали бы меня тем, сказал ему лорд Джордж.
   -- Слушаю, милорд; мы желаем этих бриллиантов.
   -- Разве вы уверены, что они находятся у меня?
   -- Милорд, люди в моем положении никогда ни в чем не бывают уверены. Мы можем подозревать, но никак не можем быть уверенными.
   -- Так вы подозреваете, что я украл их?
   -- Нет, милорд, я этого не говорил; но согласитесь сами, что это очень странное дело, не правда ли?
   Непосредственная цель посещения мистера Бёнфита в это утро состояла в том, чтоб удостовериться от самого лорда Джорджа, правда ли, что его сиятельство изволил быть у господ Гартера и Бенджамина на другой же день по приезде в город. Никто из полицейских чиновников до сих пор не видал, чтоб Бартер или Бенджамин имели какое-нибудь соотношение к покраже. Но без преувеличенья можно сказать, что аргусовы глаза майора Макинтоша не выпускали из вида всего учреждения господ Гартера и Бенджамина, и вообще было вероятие, что если бриллианты в Лондоне, то непременно находятся под замком в каком-нибудь тайнике этого дома. Но майор Макинтош и его помощники считали еще более правоподобным, что бриллианты находятся уже в Гамбурге, и за это время, как объяснял майор мистеру Кэмпердауну, можно каждый бриллианте обделать в новую оправу или даже совсем перегранить. Но когда стало известно, что лорд Джордж побывал в доме господ Гартера и Бенджамина рано утром сейчас по возвращении в город, тогда сметливый мистер Бёнфит, но причине своего положения ни в чем не уверенный, а только все подозревавший, выразил свое мнение майору Макинтошу, что ожерелье наверно было передано в то же утро евреям.
   Лондонская полиция была вполне уверена, что не было дела "такого рискованного и нечистого", за которое не решились бы приняться господа Бартер и Бенджамин. Нельзя ли будет порасспросить лорда Джорджа, что он скажет на счет этого посещения? В случае, если б лорд Джордж отказался от него, это отречение послужило бы только доказательством верности мнения мистера Бёнфита. Вопрос был сделан, и лорд Джордж не отказался от визита.
   -- К несчастью, они имеют векселя на меня, сказал лорд Джордж: -- и я часто бываю у них.
   -- Нам известно, что они имеют векселя на имя вашего сиятельства, сказал мистер Бёнфит, и поблагодарил лорда Джорджа за его учтивость.
   Можно понять, что все это было крайне неприятно лорду Джорджу и приводило его в негодование до бешенства.
   Но сведения мистера Ирля, конечно, весьма неполные в отношении лорда Джорджа де-Брюса Карутерса, отличались тем большею точностью, когда дело касалось лэди Юстэс. Свидание, самое ужасное для бедной Лиззи, происходило между нею и мистером Бёнфитом в доме мистрис Карбункль во вторник 30 января. Много уже было свиданий у Лиззи с полицейскою силою относительно бриллиантов, но предлагаемые ей вопросы относились всегда к предположению, что она как-нибудь заложила свое ожерелье, но сама не помнит куда. Разве нет возможности, что она вообразила, будто заперла его под замок, а между тем в сущности забыла положить его в железный сундучок? Пока все эти вопросы относились к предположению, что ожерелье по ошибке могло остаться в Шотландии, что по весьма понятной забывчивости она могла не захватить его с собою, Лиззи как-будто нравилось даже все это дело. И это даже очень вероятно. Она вполне уверена, что бриллианты были ею заперты в железный сундучок, но сознавалась, что пожалуй и то могло случиться, что она забыла их в замке. Это случилось в первый раз, что полицейские чиновники заподозрили, что ожерелья не было в сундучке, когда его вынесли из карлейльской гостинницы, но и прежде того приходило им в голову, что лорд Джордж замешан в покраже, а пожалуй и сама лэди Юстэс не прочь от того. Из Лондона посланы были люди, что потребовало разумеется значительных издержек, и в замке Портрэ, с дозволения владелицы, произведен был строгий обыск, начиная от флюгера до фундамента -- к большому смущению мисс Мэкнельти и к вящшей радости Анди Гуарана. Не оказалось никаких следов бриллиантов, и после этого Лиззи, так сказать, побраталась с полициею. Но когда мистер Бёнфит посетил ее в пятый или шестой раз и намекнул ей, что ему предписано с помощью женщины, оставленной им в передней, обыскать все сундуки, комоды, шкапы, чуланы и тайники в доме, то дело приняло совсем другой оборот в ее глазах.
   -- Изволите ли видеть, сказал Бёнфит в оправдание своего своеобразного требования: -- между вещами вашего сиятельства ничто не может оставаться неведомым для нас.
   Лэди Юстэс в это время сидела в гостиной вместе с мистрис Карбункль, и мистрис Карбункль первая запротестовала против этого намерения. Если мистер Бёнфит воображает, что может делать обыск в ее вещах, то он сильно ошибается. И что это она вытерпела из-за этого ожерелья, так этого не знает ни один человек, ни одна женщина в мире; но всему же бывает конец. По ее мнению, полиции должно бы давным-давно розыскать каждый камешек этого ожерелья. Во всяком случае она живет в своем собственном доме, и давала ясно понять мистеру Бёнфиту, что его частые посещения неприятны ей. Но когда мистер Бёнфит, не показывая ни малейшего неудовольствия против наговоренных ему неприятностей, пояснил ей, что обыск ограничится комнатами, занимаемыми собственно лэди Юстэс, тогда мистрис Карбункль разом переменила свой взгляд на это дело и объявила, что в таком случае ему дозволяется исполнять свои обязанности.
   Надо сказать, что в эту минуту положение бедной Лиззи было по-истине очень жалко. Рассказывающему эти подробности было бы очень неприятно иметь тайны от своих читателей. Бриллианты в эту минуту были спрятаны в шкатулке Лиззи. Все время за эти последние три недели они лежали там, если не будет вернее сказать, что они лежали тяжелым камнем на ее сердце. Целые три недели ее ум постоянно был занят мыслью -- должна ли она вынуть оттуда бриллианты и что с ними делать? Как ни была удивительна сила ее самообладания, однако и для нее стала невыносима тяжесть такой муки. А тут, что ни день, становилось ей не легче, когда мало-по-малу она стала замечать, что подозрение падало и на нее. Не поверить ли ей своей тайны лорду Джорджу или мистрис Карбункль, или Фрэнку Грейстоку? Она чувствовала, что все могла бы вынести, если б только кто-нибудь согласился выносить с нею. Но когда приходила минута сделать эту доверенность, у ней не хватало мужества. С лордом Джорджем она часто виделась, но он не выказывал ей сочувствия и даже довольно грубо обходился с нею. Она знала, что и на него тоже падало подозрение, и почти готова была думать, что он сам замышлял сделать кражу. Если это так, если воровство было его делом, то мудрено ли, что он не показывает сочувствия к владелице, которая, по всей вероятности, все держала в своих руках желанную добычу, ускользнувшую из его рук? Несмотря на то, Лиззи казалось, что будь он к ней поласковее, как подобает страстному, нежному, настоящему корсару, хотя бы всего-то на какие-нибудь полчаса, она наверно все рассказала бы ему и передала ожерелье в его руки. Бывали и такие минуты, когда она совсем-было решалась поверить свою тайну мистрис Карбункль. Ведь она же ничего не украла -- так она сама себя утешала. Ведь она только желала оградить и сохранить свою собственность. Даже ложь, произнесенная ею и со дня на день подтверждаемая, была некоторым образом вынуждена обстоятельствами. Ей казалось, что мистрис Карбункль сочувствовала бы ей в том, что удержало ее от произнесения правды, когда в первый раз она сама в тиши своей спальни сознала дело о покраже. Мистрис Карбункль была такая дама, которая много говорила лжи в свою жизнь -- Лиззи это очень хорошо знала -- и конечно такую даму не напугаешь ложью, произнесенною при таких обстоятельствах. Но не в характере Лиззи было доверяться женщине. Мистрис Карбункль наверно рассказала бы обо всем лорду Джорджу,-- и тогда все дело испортится. Ей приходила также мысль поверить все своему кузену, но это всегда случалось в его отсутствие. В его же присутствии эта мысль становилась невыносимо-ужасною. Уж одно то, что она никак бы не осмелилась сознаться ему, что в Карлейле под присягой сделала ложное показание, способно было остановить ее. Итак, ей приходилось нести тяжелое бремя и с каждым часом тяжесть его увеличивалась, а спина бедного создания была не довольно широка, чтоб снести его. На яву она каждую минуту думала об ожерелье: когда засыпала, она видела его во сне. Она не могла удержаться, чтоб двадцать раз в день не отворить шкатулки и не посмотреть на ожерелье, хотя сознавала всю опасность подобной нервной озабоченности. Если б можно было совсем избавиться от этого ожерелья, так наверно она теперь сделала бы это. Она бросила бы его на дно океана, если б только могла одна очутиться на океане. Но она чувствовала, что куда бы теперь ни пошла, всюду за нею будут наблюдать. Объяви она завтра, что поедет в Ирландию, или пожалуй хоть в Америку, тронься она с места, и непременно какое-нибудь страшилище из полиции пустится по ее следам. Железный сундучок был ужасною помехой для нее, но железный сундучок был ничто в сравнении с ожерельем, запертым в ее шкатулке. Со дня в день она замышляла план, как бы захватить с собою эту вещь и выронить ее где-нибудь в потемках; но она была уверена, что и в это время кто-нибудь будет наблюдать за нею и увидит, что она выронила ее. Она неохотно доверялась своему старому другу Бенджамину, но в эти дни у нее была любимая мечта, как бы предложить ему бриллианты за самую ничтожную цену. Если б только он согласился помочь ей, то конечно можно бы вынуть ожерелье из сокровенного места и передать ему в руки. Мужчина всегда бы имел возможность помочь ей, если б только нашелся мужчина, которому она могла довериться. Для осуществления своей мечты она зашла так далеко, что сломала даже брошку -- свою любимую брошку -- чтоб иметь предлог заехать к ювелирам. Но даже и это она откладывала со дня на день. Судя по ходу дела, она полагала, что полиция не могла настаивать на счет открытия шкатулки, пока не будет улики против нее. Улики не было и ее шкатулка была до сих пор неприкосновенна. Но тот же ход дела вразумил ее, что теперь и на нее пало подозрение в какой-то интриге относительно бриллиантов -- хотя она не совсем ясно понимала, в чем именно ее подозревали. Насколько она могла угадывать мысли своих неприятелей, ей казалось, что они даже не предполагали, чтоб бриллианты были у нее в руках. По всему видимому, ее враги были уверены, что бриллианты переданы лорду Джорджу. Пока ее враги пустились по ложным следам, не лучше ли бы ей оставаться спокойною?
   Но вся сметливость, сосредоточенная сила и научная опытность лондонской полиции, вероятно, будут слишком могущественны и в конце концов одержат над нею верх. Она не надеялась сохранить свою тайну и бриллианты до-тех-пор, пока она сознает себя побежденною. Притом она испытывала с своей стороны смертельное желание выдать свою тайну -- желание доходившее почти до болезни. Из ее души очень скоро вырвалась бы тайна, имей она кого-нибудь, с кем могла бы поделиться своим знанием. А между тем, как она раздумывала о всем, ей самой приходилось сознаваться, что в целом мире у нее не было такого верного, такого преданного друга, который мог бы оправдать подобное доверие. Она заболела от тоски, но что и того хуже, мистрис Карбункль знала, что она больна. Между ними было признано, что такое дело, как дело об ожерелье, до того ужасно, что хоть какую женщину уложило бы в постель. Мистрис Карбункль на ту пору была так снисходительна, что допускала эту возможность. Но не могло ли и так случиться, что мистрис Карбункль заподозрит, что ей не вполне известна эта тайна? Мистрис Карбункль не раз уже имела случай подпустить два, три словечка, весьма неприятных для Лиззи.
   Таково было положение Лиззи, когда явился мистер Бёнфит с настойчивым требованием произвесть обыск во всех ящиках Лиззи и когда мистрис Карбункль, оградив свою собственность, выразила мнение, что мистеру Бёнфиту дозволяется исполнить свои обязанности.
   

Глава XLIX.
БЁНФИТ И ГЭДЖЕР.

   Лишь только эти слова сорвались с языка мистрис Карбункль -- эти злобные слова, выражавшие ее согласие на предложение мистера Бёнфита произвесть обыск для отыскания бриллиантов между имуществом лэди Юстэс, находившемся в ее доме -- мужество совершенно покинуло Лиззи. А она действительно была очень мужественна; конечно, сила терпения иногда совсем оставляла ее; конечно, сердце у нее часто замирало и она вся изнемогала, однако она неуклонно шла вперед, и терпела, и молчала. Терпеть и молчать в ее положении, это уже означало великое мужество. В своем злополучии она была совершенно одинока и не знала, как выбраться из этого бедственного положения. Бриллианты тяжелым бременем лежали на ее душе, а между тем она все стояла на своем неуклонно. Теперь же, когда до ее слуха достигли слова мистрис Карбункль, она вдруг почувствовала, что сила мужества ее покидает. Потом как-будто в горле что-то сдавило, так что она не могла заговорить и она почувствовала, как будто сердце разорвалось. Она протянула руки и не в силах была опять подобрать их. Она вполне сознавала, что своею слабостью сама себя обличает, и успела еще услышать, как этот человек объяснялся, что обыск будет простою формальностью, только для того, чтоб удовлетворить публику, что тут не произошло ошибки -- она это слышала, и за тем упала в обморок. До сих пор Барингтон Ирль давал точные сведения лэди Гленкоре. Лиззи прижала руки к сердцу, открыла рот, чтобы перевесть дыхание, и за тем упала в обморок на диван. Пожалуй и то, что ей ничего лучшего не оставалось делать. Если обморок был притворный, то принятая мера выказывала большое искусство. Но обморок был не притворный. Сперва мистрис Карбункль, а за нею мистер Бёнфит бросились к ней на помощь. С первого взгляда никому в голову не приходило, что обморок не настоящий.
   -- Вся эта история слишком тяжела для нее, сказала мистрис Карбункль сурово и в тоже время позвонила, призывая слуг на помощь.
   -- Без всякого сомнения, сударыня, без всякого сомнения. Нам часто случается видеть такого рода вещи. Немножко свежего воздуха, сударыня, да и еще попрошу водицы, настолько, сколько надо чтоб окрестить ребенка. Это всегда бывает лучшее средства.
   -- Если б только вы сделали одолжение и держались в стороне, сказала мистрис Карбункль, укладывала Лиззи на диван.
   -- С моим удовольствием, сударыня, отвечал Бёнфит, отстороняясь к стене, но не выказывая ни малейшего расположения покинуть комнату.
   -- Вам бы лучше уйти, продолжала мистрис Карбункль громко и очень сурово.
   -- Уж позвольте лучше остаться и посмотреть, как она очнется. Поверьте, сударыня, я не сделаю ей ни малейшего вреда. Ведь бывает иной раз, что они падают в обморок от одного взгляда на этаких людей как мы; но мы должны все выносить. Немножко побольше воздуха, сударыня, да еще плеснуть на нее водицы хоть несколько капель. Ведь капля для них чувствительнее, чем целым ведром окатить, и тогда они тотчас приходят в себя, как будто ни чем не бывало.
   Бёнфитов совет, основанный на многолетней опытности, оправдался на деле, и Лиззи мало по малу приходила в себя и открыла глаза. В туже минуту она поднесла руку к груди, чтоб ощупать, тут ли ее ключ. Она нашла его неприкосновенным. Но прежде чем ее пальцы ощупали ключ, в ее голове блеснула мысль, что это движение повредило ей. Для мистрис Карбункль оно было потеряно, но не для мистера Бёнфита. В первую минуту ему не пришло в голову, что бриллианты находятся в ее шкатулке, но он был почти уверен, что тут что-нибудь да есть -- вероятно, у нее спрятан какой-нибудь документ, который, если откроется, послужит указанием настоящих следов, где отыскивать бриллианты. А все же он не мог силою произвесть обыск.
   -- Вы скоро изволите оправиться, ваше сиятельство, сказал он с любезностью.
   Лиззи старалась улыбнуться, выражая согласие на его предположение.
   -- Как я уже докладывал старой лэди...
   -- Кому это, сэр, вы докладывали? запротестовала мистрис Карбункль с яростью, приподнимаясь: -- какой старой лэди?
   -- Как я осмеливался уже объяснять, подобные припадки часто случаются в наших делах. Воры, сударыня -- то есть настоящие воры -- ничуть не беспокоятся при вас и женщины в этом случае еще крепче чем мужчины; ну, а когда приходится нам иметь дело с знатными дамами, тогда они часто падают в обморок, как и теперь случилось. Бывало и так, что они при одном взгляде падали в обморок.
   -- Как вы думаете, сэр, не лучше ли вам теперь оставить нас? спросила мистрис Карбункль.
   -- Разумеется лучше, поддержала Лиззи: -- я теперь неспособна ни на по какие дела.
   -- Мы ни на минуточку не станем вас тревожить, ваше сиятельство, сказал Бёнфит:-- если бы только вам угодно было выдать нам ваши ключи. Ваша прислуга будет сопровождать нас и мы пальцем ни до чего не коснемся.
   Но Лиззи, несмотря на крайнюю слабость, всегда сопровождающую истинный обморок, ни за что не хотела выдавать ключи. В ее голове промелькнул уже предлог для этого. Но в первую минуту она не решалась.
   -- Я не смею этого требовать, лэди Юстэс, сказал мистер Бёнфит: -- но если вы позволите мне сделать замечание, то я думаю, что это послужит на пользу вашего сиятельства.
   -- Я не могу ни на что решится, не посоветовавшись с моим двоюродным братом мистером Грейстоком, сказала Лиззи, крепко ухватившись за эту мысль.
   Сыщик убеждал ее всевозможными резонами, чтоб она выдала ему ключи, уверяя, что это не сделает ей ни малейшего вреда и что ее отказ возбудит бесконечный ряд подозрений. Но Лиззи придумала себе оправдание и крепко уперлась на-своем. Она всегда советовалась с братом и всегда действовала только по его наставлению. Она ничего не будет делать, пока он сам не скажет ей. Если мистер Бёнфит повидается с мистером Грейстоком и если мистер Грейсток сам придет посоветовать ей покориться, то она покорится. Несмотря на болезненную слабость, упорство ее было непреклонно и мистер Бёнфит принужден был уйти из дома, даже не прикоснувшись пальцем к ключу, хотя и чувствовал, что лэди Юстэс непременно скрывает его при собственной особе.
   На возвратном пути в свою квартиру в полицейском управлении Бёнфит чувствовал себя удовлетворенным своим утренним трудом. Он не ожидал, чтоб нашлось что-нибудь у лэди Юстэс, а когда она упала в обморок, он потерял надежду, чтоб его допустили произвесть обыск. Но теперь он был уверен, что во всяком случае ее сиятельство скрывает какое-то преступное сознание. Бёнфит принадлежал к числу тех, которые с самого начала были уверены, что железный сундучок был пуст в то время, как его унесли из гостинницы. "Камни такие ценные непременно окажутся так или иначе", таков был твердый вывод Бёнфита. Быть может, и невероятно было, чтоб полиция уже нашла эти бриллианты, но когда они попадаются в руки обыкновенным ворам, то не могут переходить из рук в руки, не оставляя по себе следа. По его мнению, сундучок был открыт и дверь вырезана с согласия и с содействием лорда Джорджа де-Брюса Карутерса и с помощью какого-нибудь очень искусного вора. Ничего нельзя было добиться от высокого лакея и он был выпущен на свободу, хотя известно было, что он находится в сношениях с дурными товарищами. Высокий лакей стал теперь кричать, требуя вознаграждения за нанесенное ему оскорбление. Многие полагали, что высокий лакей замешан в этом деле, то есть многие из опытных деятелей полицейской силы. Бёнфит думал иначе: Бёнфит был уверен, что бриллианты находились теперь в руках или лорда Джорджа, или Гартера и Бенджамина, что они были переданы лорду Джорджу для того, чтобы снасти их от господ Кэмпердаунов и судебного преследования, и что лорд Джордж и лэди Юстэс бюли в любовных отношениях. Поведение этой лэди при последнем их свидании, ее обморок и что она прежде всего хватилась ключа -- все это утверждало Бёнфита в его мнении. Но к несчастью Бёнфита, он почти один держался этого мнения. В полиции было несколько человек -- сыщики, пользовавшиеся громкою славою -- которые признавали, что в этом деле непременно участвовали двое из опытнейших и хорошо известных воров. Что некто мистер Смайлер, к которому вся лондонская полиция питала чувство близкое к благоговению, и самый малорослый из взрослых воров, Билли Кан -- самый малорослый, но в тоже время самый ловкий -- оба были как-нибудь тут замешаны, в этом не сомневались некоторые люди, всегда готовые подозревать, пока подозрение не сделается достоверностью. Путешественник, оставивший шотландский поезд в Думфрисе, был очень маленького роста, и это был также известный факт, что мистер Смайлер выехал из Лондона с поездом от станции на Юстонском сквере накануне того дня, когда Лиззи с своим обществом приехала в Карлейль. Если это так, если мистер Смайлер и Билли Кан оба действовали в гостиннице, то едва ли можно допустить предположение, что воровство было замышлено лордом Джорджем; так рассуждали противники теории Бёнфита. Согласно с его теориею, единственная вещь, в которой нуждались злоумышленники, состояла в том, как бы передать бриллианты от лэди Юстэс лорду Джорджу таким способом, чтоб избежать подозрения на счет передачи. Это можно было сделать без особенных хлопот: оставить сундучок пустым и ключ в нем. Дверь в спальню была вырезана искусными людьми в своем ремесле и сундучок был взломан посредством инструментов, которыми могли запастись только искусные воры по ремеслу. Какая же вероятность в том, чтоб лорд Джордж решился компрометировать себя связью с такими господами и подвергать себя убыточной плате за их услуги, когда он мог, -- согласно теории Бёнфита, добыть бриллианты без всяких хлопот, опасностей и убытков? Молодой сыщик, чрезвычайно ловкий -- почти чересчур ловкий и конечно уж слишком проворный -- по имени Бэджер, провозгласил, что теория Бёнфита "построена на-фуфу". Согласно с толкованием Бэджера, Смайлер был в эту минусу человек с глубоко сокрушенным сердцем, поставленный между бешеным негодованием и убийственным разочарованием, потому что его провели самым коварным образом в этом деле. Мистер Бэджер был вполне убежден, как и Бёнфит, что бриллиантов не было в сундучке. Не один, а многие испытывали горькое, бешеное, сердце раздирающее разочарование по поводу этих бриллиантов. Что при этом произошло двойное воровство, Гэджер тоже был совершенно уверен -- или скорее, что в этом воровстве участвовали два разряда воров, при чем одни надули других. Верно и то, что в этом деле Смайлер и бедный крошка Билли Кан остались обманутыми. До сих пор мысли Гэджера следовали по пути уверенности. Но в таком случае как же их надули и кто их надул? И кто еще прибегал к их услугам? Подобная кража вряд ли была умышлена и исполнена иначе, как по поручению. Даже Смайлер не стал бы отягощать себя такими бриллиантами, если б не знал, куда с ними деваться и что за них получит. Что эти бриллианты предназначались окончательно попасть в руки Гартера и Бенджамина, в этом тоже Гэджер был почти уверен. Гэджер готов был также думать, что господа Гартер и Бенджамин, или скорее один Бенджамин -- потому что Гартер был уже слишком стар для дела, требовавшего такого сильного умственного напряжения -- что Бенджамин, не доверяя честности исполнителя своей воли, пустил в ход великолепную штуку коварства в отношении его. Гэджер не совсем еще докончил свою теорию, но он твердо стоял на одном пункте, что воры в Карлейле были настоящие воры, воображавшие, что они крадут бриллианты и понявшие свою ошибку только тогда, как сундучок были взломан под мостом.
   -- В таком случае у кого же они в руках? спросил Бёнфит с шепотом презренья у своего младшего собрата.
   -- Ну да, у кого они в руках? ведь это легко сказать! Ну положим, что у него.
   Под словом "у него" Гэджер подразумевал лорда Джорджа де-Брюса Карутерса.
   -- Ведь их и след простыл -- давным-давно; вы сами это знаете, Бёнфит.
   Это случилось до предполагаемого обыска в сундуках Лиззи, но Бёнфит оставался непоколебим в своих умозрениях. Посредством своей теории Бёнфит мог обозреть все вокруг себя; вся суть и все причины, как и действия участников в этом деле, объяснялись его теориею, тогда как теория Гэджери указывала только на то, чего не было сделано, не предлагая объяснения приведенного в исполнение умысла. Тут Бёнфит сделал шаг вперед в своей теории, не пренебрегая заимствовать нечто и от Бэджера. Может быть, что и лорд Джордж нанял этих людей и впоследствии нашел, что гораздо будет практичнее взять бриллианты без их содействия. В одном важном пункте сходились мнения всех участников по этому следствию -- что бриллиантов не было в сундучке, когда его утащили из спальни в карлейльской гостиннице. Главный же пункт разногласия заключался в том, что Бэджер был уверен, будто совершившееся воровство было неподдельное, а настоящее, тогда как Бёнфит держался того мнения, что сундочок был сперва открыт и потом вынесен из гостинницы, для того чтоб сбить с толку полицию.
   Дело становилось очень важно. Две, три из руководящих газет сначала бросали намеки, а затем открыто стали нападать на несостоятельность и медленность полиции. Таковые суждения, как всем известно, очень обыкновенны и из десяти случаев девять всегда несправедливы. Печатающие подобные порицания, по всей вероятности, мало знакомы с обстоятельствами дела и, указывая на недостатки то тут, то там, не упоминают даже о многочисленных успехах, которые так обыкновенны, что входят, так сказать, в привычку. Тоже самое происходит по поводу и всех общественных вопросов об армии, о флоте, о бедных, о почте. День за день и почти ежедневно слышатся порицания, несправедливость которых очень чувствительна; но главный результат всякой подобной несправедливости есть усиленная деятельность. Экипаж должен двигаться скорее, потому что в руке кучера бич, хотя лошади, которых подгоняют, никак не заслуживают удара. В этом деле юстэсовских бриллиантов полиция обнаружила удивительную деятельность, но ее деятельность не имела успеха -- значит, она виновата. Прошло уже три недели, как воровство совершилось; исчезло имущество, оцененное в десять тысяч фунтов, а между-тем полиция не составила даже точного мнения по этому предмету. Случись подобное дело в Нью-Йорке или Париже, давно каждый камень был бы выслежен. Таковы были утверждения в обществе и полицию подстрекали к усиленной деятельности. Бёнфит готов был отдать свою правую руку, Гэджер не пожалел бы жизни, чтоб только выведать эту тайну. Даже майор Макинтош обнаруживал признаки беспокойства.
   Иск, предъявленный Кэмпердауном, и предписание суда относительно возвращения бриллиантов, конечно, разнеслись повсюду и много придали интереса и многосложности этому делу. Всеми было признано, что решимость Кэмпердауна добыть бриллианты была очень энергична и что решимость лэди Юстэс сохранить бриллианты тоже была не менее энергична. Удивительные истории ходили в обществе о мужестве, энергии и отважности Лиззи. Вряд ли оставался хоть один из известных адвокатов, который не поднимал бы этого вопроса и не выражал бы своего мнения на счет прав Лиззи на ожерелье. Прокурор и генерал-прокурор были против нее, утверждая, что бриллианты не могли перейти к ней по духовному завещанию и не могли быть ей подарены. Но они были члены либерального правительства и потому конечно противолиззисты. Господа же равные им в звании, занимавшие также важные места, были совершенно другого мнения. Лэди Юстэс могла иметь право на бриллианты, как на исключительное имущество, собственно принадлежащее ее званию; -- в этом притязании подарок мужа без сомнения подкрепляет ее права. И этим господам -- которые были лиззисты и разумеется консерваторы в политике -- совсем не казалось ясным почему бы бриллианты не могли достаться ей по завещанию. Если будет доказано, что бриллианты в последнее время сохранялись в Шотландии, то по мнению бывшего генерал-прокурора они могли достаться ей по завещанию. Все эти прения теперь, когда бриллианты были украдены, происходили гласно и сильно увеличивали тревогу полиции. Лиззисты и противолиззисты расположены были думать, что Лиззи очень умна.
   Фрэнк Грейсток за это время принимал сторону Лиззи с полною уверенностью в ее правоте. Он не питал ни малейшего сомнения, чтоб она могла обманывать его в отношении бриллиантов. Что воровство было настоящим воровством и что Лиззи лишилась своего сокровища, для него это не подлежало никакому сомнению. Он мало-по-малу убедил себя, что Кэмпердаун был не прав в своем притязании, и вместе с тем твердо держался мнения, что лорд Фон обесславил себя поведением своим в отношении лэди Юстэс. Когда он услыхал, как и следовало услыхать, что какое-то подозрение падает на его кузину, и когда он узнал, как к несчастью пришлось неизбежно ему узнать, что лорд Фон поддерживает это подозрение, тогда он вышел из себя и наговорил много оскорбительного о лорде Фоне. Ему казалось крайнею жестокостью допускать, чтоб подозрение падало на его кузину потому только, что она была обокрадена. Он принадлежал к числу самых суровых обвинителей полиции и тем с большею жестокостью нападал на нее, что слышал об уверениях полицейских, что ожерелье не заподлинно украдено. Он сам много хлопотал по этому делу и даже расспрашивал Джона Юстэса о его намерениях.
   -- Любезный друг, отвечал Юстэс:-- если б эти бриллианты били и вам так же ненавистны, как мне, то наверное вы никогда бы не упоминали о них.
   Мистер Грейсток на это возразил, что такое выражение ненависти к этому предмету, быть может, очень идет Юстэсу, по что он считает себя обязанным защитить свою кузину.
   -- Вы не можете ее защищать против меня, сказал Юстэс:-- потому что я-то не нападаю на нее. Никогда я и одного слова не сказал против нее. Когда она пригласила меня, я тотчас же поехал в Портрэ. Что касается лично меня, так она совершенно вольна носить ожерелье, если опять добудет его. Я никак не хочу вмешиваться в это дело.
   После этого Фрэнк отправился к Кэмпердауну, но не мог добиться от него никакого удовлетворения. Кэмпердаун твердил только одно, что он обязан так поступать, чтоб исполнить свой долг. По поводу воровства он отказался выразить свое мнение. Это дело полиции. В случае если бриллианты будут отысканы, он конечно потребует их, как часть фамильного имущества. По его мнению, будут ли бриллианты отысканы, или нет, лэди Юстэс все же станет отвечать своим имуществом за их стоимость. Наперекор, во-первых убеждениям, а во-вторых требованиям фамилии ее покойного мужа, она настойчиво стояла на-своем и всюду таскала с собою громадной цены собственность, не ей принадлежавшую. Кэмпердаун полагал, что она непременно поплатится своим вдовьим достоянием за потерю бриллиантов. Фрэнк второпях объявил, что бриллианты по его мнению принадлежат его кузине, в ответ на что Кэмпердаун заметил, что решение этого вопроса зависит от вице-канцлера. Фрэнк Грейсток понял, что с Кэмпердауном ничего не поделаешь и чувствовал, что вся сила его мести должна пасть на лорда Фона.
   Бёнфит, по возвращении из дома мистрис Карбункль в полицейское управление, имел свидание с майором Макинтошем.
   -- Ну, Бёнфит, видели ли вы лэди?
   -- Точно так, сэр, я видел ее.
   -- И что же из этого вышло?
   -- Она упала в обморок -- как это всегда с ними бывает.
   -- Полагаю, обыск не был произведен?
   -- Никак нет, сэр -- обыска не было. Она не соглашалась на это, пока не получит позволения от своего двоюродного братца.
   -- Я и не думал, чтоб она согласилась.
   -- И я не думал. Но вот я вам что доложу, майор, она все знает.
   -- Вы думаете?
   -- Наверно знает, сэр. Кроме того, она непременно где-нибудь в доме держит под замком нечто, что вполне могло бы разъяснить всю эту важную тайну, если б только мы могли добиться от нее этого. Господин майор...
   -- Ну что же дальше, Бёнфит?
   -- Я никак не буду спорить, что она пожалуй сама держит эти бриллианты под замком или, может быть, носит их при себе.
   -- Я и сам не уверен, чтоб она не сделала этого.
   -- Воровство в Карлейле не было воровством, продолжал Бёнфит: -- по самым ловким мошенничеством, какое мне приходилось встречать. По моему мнению, это мошенническая сделка между ее сиятельством и его сиятельством, и кто-нибудь из них, или он, или она, хранит бриллианты при себе до-тех-пор, пока настанет удобная минута, когда можно продать их с полной безопасностью.
   

Глава L.
В ГЕРТФОРДСКОЙ УЛИЦЕ.

   За все это время Лучинда Ронок считалась невестою сэр-Грифина Тьюита и жених бывал в Гертфордской улице. Мистрис Карбункль хлопотала по прежнему, чтоб свадьба состоялась именно в назначенный день, и хотя ссоры постоянно повторялись, однако ничего особенного не происходило, что могло бы заставить ее отчаяваться. Сэр-Грифин произносил какую-нибудь оскорбительную речь; Лучинда говорила, что не желает более видеть его когда-либо, и тогда баронет, обыкновенно под руководством лорда Джорджа, оправдывался под каким-нибудь трусливым предлогом. Мистрис Карбункль -- по правде сказать, не красна была ее жизнь за это время -- держала себя при подобных случаях с удивительным терпением, а иногда с удивительным мужеством. Лиззи, которая при настоящих обстоятельствах не могла выносить мысли потерять помощь и последних друзей, была кротка, любезна и даже приветлива к медведю. Сам медведь, казалось, желал этой свадьбы, хотя часто делал такие оскорбления, при которых невероятною становилась возможность свадьбы. Но известно, что для сэр-Грифина добыча, ускользавшая из рук, всегда становилась желанною. Он рассказывал о своей страстной любви мистрис Карбункль и Лиззи -- а как только дела его улаживались с Лучиндой, он немедленно оскорблял их и показывал пренебрежение Лучинде. Однако самой Лучинде он редко осмеливался говорить такие слова, которыми он ежедневно угощал других дам. Какую идею он мог иметь о своей будущей семейной жизни, разве может понять читатель, и может довольно ясно выразить это писатель? Он знал, что Лучинда презирает и ненавидит его. В глубине сердца он боялся ее. Он не имел понятия о другом удовольствии от ее общества, кроме удовлетворенного чувства тщеславия, что вот он женится на красавице. Покажи она малейшую нежность к нему, малейшую боязнь, что она может лишиться его, малейшее чувство, что она в нем получает ценный приз, так он без малейшего угрызения совести бросил бы ее и насмеялся бы над нею. Но она пренебрегала им и отказывала ему, и он трусил и добивался.
   -- Да;-- вы ненавидите меня и охотно бы отвязались от меня; но вы дали мне слово быть моею женою и никак уже не можете увернуться от меня.
   Сэр-Грифин, собственно говоря, не произносил таких слов, но проводил их в действиях своих. Лучинда выносила его присутствие -- сидя подальше от него, молчаливая, высокомерная, но всегда прекрасная. Все говорили, что она с каждым днем хорошеет, и она действительно хорошела, не смотря на свою тоску. Бывают такие лица, которые выдерживают всякое душевное состояние, не увядая и не дурнея. Она не проливала слез, не худела и не бледнела. Приятной девственной нежности, робкой женственной слабости, смеющихся глаз или надувшихся губ от нее нечего было ожидать. Сэр-Грифин в первые дни знакомства с нею находил, что ее красота подходила к ее характеру -- а теперь она становилась еще прекраснее. Он вероятно воображал, что любит ее, и во всяком случае решился жениться на ней.
   Несколько уже раз он выражал свое негодование по поводу пропавших бриллиантов. Он говорил мистрис Карбункль, что ее жилица, лэди Юстэс, находится в подозрении у полиции и что хорошо было бы лэди Юстэс убираться вон или выпроводить бы ее из дома. Но мистрис Карбункль не имела желания выпроваживать лэди Юстэс из своего дома, да и лорд Джордж де-Брюс Карутерс совсем не желал того. По внушению мистрис Карбункль, лорд Джордж несколько раз подрезывал сэр-Грифина, и когда он опять принимался за свое, его подрезывали еще с большею грубостью. Сэр-Грифин пожаловал в Гертфортскую улицу в тот день когда там был Бёнфит, несколько часов после его ухода, когда Лиззи еще лежала на постеле наверху, совершенно подавленная сознанием страшной опасности, грозившей ей. Ему сказали о посещении Бёнфита, и он опять выразил мнение, что продолжительное пребывание лэди Юстэс под кровом этого дома есть истинное несчастье.
   -- Неужели вы хотели бы выгнать ее потому только, что у нее украли ожерелье? спросила мистрис Карбункль.
   -- В свете рассказывают про то престранные истории, сказал сэр-Грифин.
   -- Да, это верно, сэр-Грифин, продолжала мистрис Карбункль:-- в свете рассказываются такие нелепости, что я едва могу понять, как это позволяется рассказывать такие нелепости. Я слышала, что полиция подозревает лорда Джорджа в краже бриллиантов.
   -- Ну это нелепо.
   -- Разумеется, сэр-Грифин, нелепо. Так же нелепо и другое. Неужели же вы подозреваете, что лэди Юстэс сама украла у себя бриллианты?
   -- Я не вижу пользы держать ее у себя. При моем настоящем положении, я имею право воспротивиться этому.
   -- В каком это вы положении, сэр-Грифин? спросила Лучинда.
   -- Ну да, само собою разумеется. Если вы будете моею женою, то должен же я подумать немножко, с какими людьми вы живете.
   -- Вы были радехоньки жить у лэди Юстэс в Портрэ, заметила Лучинда.
   -- Я ездил туда только за тем, чтобы следовать за вами, сказал сэр-Грифин любезно.
   -- А я желала от всего сердца, чтобы вы убирались подальше, сказала Лучинда.
   В эту минуту показался лорд Джордж и мисс Ронок продолжала говорить в том же тоне с намерением показать лорду Джорджу, каково ведет себя медведь.
   -- Сэр-Грифин говорит, что тетушка должна выгнать лэди Юстэс вон из своего дома.
   -- Ну не совсем так, сказал сэр-Грифин, делая попытку засмеяться.
   -- Совершенно так, возразила Лучинда:-- не думаю, чтоб он подозревал бедную лэди Юстэс, но он думает, что друг моей тетушки должен быть выше подозрения, как жена Цезаря.
   -- Вот что, Тьюит, сказал лорд Джордж: -- если б вы больше заботились о своих собственных делах, так это было бы гораздо лучше для всех нас. Я удивляюсь, что мистрис Карбункль не вытолкала вас из своего дома за подобное предложение. Будь это мой дом, я так бы и сделал.
   -- Полагаю, что я могу сказать мистрис Карбункль, что мне нравится. Мисс Ронок будет не вашею женой.
   -- А по моему мнению мисс Ронок еще ничья жена, по крайней мере до настоящей минуты ничья, сказала Лучинда.
   После этих слов сэр-Грифин ушел, пробормотав что-то себе под нос, может быть последнее прощанье с нею.
   Вслед за этим вошла Лиззи медленными, беззвучными шагами, точно призрак с бледным лицом, распущенными волосами и таким утомленным, болезненным видом, который теперь сделался ей почти привычен. Она приветствовала лорда Джорджа слабою улыбкой и прижалась к уголку дивана. Она спросила, слышал ли он историю о предполагаемом обыске, и затем попросила своего друга мистрис Карбункль описать всю сцену.
   -- Если это не прекратится, то все эти тревоги замучат меня до смерти, сказала Лиззи.
   -- Они и со мною обошлись не лучше того, заметил лорд Джордж.
   -- Но подумайте только, лорд Джордж, какова ваша сила и какая моя слабость.
   -- По чести, я не совсем с этим согласен! воскликнул он:-- в этом деле ваша слабость гораздо крепче моей силы. Никогда в жизни я не выносил таких оскорблений! Тогда это была забавная штука, когда, уезжая но железной дороги из Карлейля, мы толковали о подозрениях какого-то господчика из провинциальной полиции, но теперь это уже не шутка. Ко мне тоже являлись люди и почти требовали, чтоб я допустил их произвесть обыск в своих вещах.
   -- А от меня они совсем-таки требовали этого, сказала Лиззи жалобно.
   -- Вы -- другое дело. Тут есть по крайней мере какое-нибудь основание. Эти проклятые бриллианты вам принадлежат, или по крайней мере они принадлежали вам. Вы, как известно, последняя особа, которая видела их. Даже если б они и теперь были у вас, так вы скрываете только то, что называете своею собственностью.
   Лиззи смотрела на него во все глаза и слушала во все уши.
   -- Но я то тут при чем?
   -- Да, тяжелая обида пала на вас, сказала мистрис Карбункль.
   -- Другое дело, если б я украл их.
   -- Понятно, как это нелепо, сказала Лучинда.
   -- Когда тот упрямый, провинциальный болван принял меня за ночного вора, это не много тревожило меня. Не думаю, чтобы я когда-нибудь беспокоился о том, что люди обо мне думают. Но по всему видно, что теперешние молодцы подсылаются сюда главою столичной полиции и всему миру известно, что они посланы. Оттого только, что я был настолько внимателен к вам женщинам, что позаботился о вас при переезде в Лондон, и оттого еще, что одна из вас по непростительной беспечности потеряла свои бриллианты, я -- я сделался предметом толков во всем Лондоне, как человек укравший их!
   Все это было высказано без особенной вежливости к присутствующим дамам. Лорд Джордж не придерживался уже условий, принятых в обществе, и рыцарской вежливости, которая в повседневной жизни сделалась крайнею необходимостью. Он уклонился от условных обычаев и перешел к грубой правдивой речи, подавленный бременем тяжелой обиды, которой он подвергался. И женщины поняли это и оценили по достоинству, и им нравилась эта грубость более чем что другое. А Лиззи казалось даже очень натуральным, что корсар, обставленный такими обстоятельствами, может быть так невежлив, как это ему угодно. Что касается мистрис Карбункль, так она давным-давно свыклась с нравом своего друга.
   -- В сущности они не должны так думать, сказала она.
   -- А есть люди, которые именно так думают. Мне говорили, что ваш закадычный друг лорд Фон, продолжал он, обращаясь к Лиззи:-- выразил решительное мнение, что ожерелье всегда находится у меня в кармане. Надеюсь, что мне удастся когда-нибудь свернуть ему шею.
   -- Я очень желаю, чтоб вы это сделали.
   -- Не упущу случая, только бы подвернулась удобная минута. До настоящих происшествий я сам сомневался, могло ли какое-нибудь дело так оскорбить меня и вывести из терпения. Не думаю, чтобы нашелся еще человек в мире, который меньше бы меня заботился об общественном мнении. Я равнодушен как носорог ко всем обыкновенным сплетням. Но клянусь Георгом, когда дело доходит до кражи бриллиантов, оцененных в десять тысяч фунтов, и деликатной внимательности всей столичной полиции, тогда поневоле начинаешь чувствовать, что есть у тебя место уязвимое. Встаю ли рано утром, я почти предчувствую, что не пройдет дня, как меня запрут куда-нибудь в тюрьму, и в глазах всякого встречного я могу видеть, что меня принимают за атамана ночных воров.
   -- И все это по моей милости, сказала Лиззи.
   -- Как бы я желала, чтоб эти бриллианты были брошены в море, заметила мистрис Карбункль.
   -- А что вы сами-то думаете о них? спросила Лучинда.
   -- Сам не знаю, что и думать. Я в страшном недоумении. Лэди Юстэс, знаете ли вы этого Бенджамина?
   Лиззи вздрогнула, но отвечала, что знает, -- что до своего замужства имела даже дела с ним и раз была должна ему двести или триста фунтов. При ясном упоминании об этом человеке она сочла за лучшее сделать это признание.
   -- Ну и он мне тоже рассказывал. Но и я вам скажу, что во всем Лондоне не найдется подобного мошенника, как этот Бенджамин.
   -- Я не знала этого, сказала Лиззи.
   -- Но я знал и с этим бездельником имел денежные дела за последние шесть или семь лет. Он ссужал меня под векселя наличными деньгами и теперь имеет векселя за подписью моего имени -- и сэр-Грифина тоже. Я готов думать, что бриллианты попали ему в лапы.
   -- Неужели вы так думаете? воскликнула мистрис Карбункль.
   -- Мистер Бенджамин! прошептала Лиззи.
   -- А он отплачивает мне таким же комплиментом.
   -- Как это отплачивает? спросила мистрис Карбункль.
   -- Он или думает, что бриллианты у меня в руках, или желает уверить меня, что он так думает. Он не осмеливается этого сказать мне, по имеет это поползновение. Такое мнение от такого человека и по такому предмету -- почти уже комплимент. Я и чувствую это. Но все же это тревожит меня. Вы помните его масляную, жидовскую улыбку, лэди Юстэс?
   Лиззи кивнула головой и пыталась улыбнуться.
   -- Когда я спросил у него вчера о бриллиантах, он лукаво глянул на меня искоса и, потирая себе руки, сказал:
   "-- А ведь прекрасная вышла штука; -- не правда ли, лорд Джордж?
   -- На это я отвечал ему, что напротив нахожу, что штука вышла прескверная и что надо надеяться на полицию, которая скоро розыщет вора и бриллианты.
   "-- Это устроено с таким искусством, что трудно исполниться вашей надежде;-- как вы думаете, лорд Джордж?
   Повторяя его слова, лорд Джордж передразнивал его, и дамы конечно засмеялись. Но у бедной Лиззи попытка на смех выходила очень неудачна.
   -- Тут я сказал ему прямо в лицо, что по моему мнению эти бриллианты находятся между их драгоценностями.
   "-- Нет, лорд Джордж, нет, нет!" повторял он и видимо наслаждался шуткою. Если они у него, то он не может полагать, что они у меня; но если у него их нет, он непременно воображает, что они у меня. Кроме того, я назову вам еще человека, который подозревает меня.
   -- Все они дураки, сказала Лиззи.
   -- Не знаю я про то ничего. Вот и сэр-Грифин, Лучинда, не совсем уверен в том, что не обретаются ли они в моем кармане.
   -- От него все станется, отвечала Лучинда.
   -- И как кажется, он готов всему поверить против меня. Скоро я и сам буду думать, что взял их, или во всяком случае должен бы это сделать. Желательно знать, что вы думаете об этом? Если и вы думаете, что я их взял, пожалуйста скажите мне это прямо без всякого зазрения совести. Я почти свыкся с этим обвинением и на будущее время не стану обижаться.
   Дамы опять рассмеялись.
   -- И вы же питаете по какие-нибудь подозрения.
   -- Мне кажется, что кто-нибудь из лондонских воров украл их, сказала мистрис Карбункль.
   -- Полиция уверяет, что сундучок украден пустой, сказал лорд Джордж.
   -- Как полиция может это знать? спросила Лучинда:-- ведь она не была с ворами, когда они ее взломали. Разумеется, теперь воры будут уверять, что ничего не украли.
   -- А вы как думаете, лэди Юстэс?
   -- Сама не знаю, что и думать. Может быть, мистер Кэмпердаун сделал это.
   -- Или лорд-канцлер, сказал он: -- одно стоит другого. Мне хотелось бы узнать ваши настоящие мысли. Вся эта история вполне бы довершилась, если б и вы три заподозрили меня. А между тем я никак не могу от этого избавиться; уехал бы я в Париж или хоть бы в Камчатку, но я хорошо знаю, что куда бы я ни отправился, по пятам моим потечет чуть не полдюжина сыщиков. Я должен здесь выносить весь этот позор, как будто у меня медный лоб. А главное, и что хуже всего, я сам чувствую, как тень виновности прокрадывается в самого меня. В душе моей возникает какая-то уверенность, что вот-вот меня арестуют и потащут в суд, и присяжные произнесут обвинительный приговор против меня. И во сне я вижу то же, и если -- что очень вероятно -- мне суждено с ума сойти, так наверное в помешательстве -- я сам себя буду обвинять. Тут морочит меня какая-то волшебная, сила которой я ни понять, ни отстранить от себя не могу. Я начинаю придумывать, что бы я сделал, если б в самом деле утащил эти бриллианты. Целые часы проходят у меня в расчетах, сколько бы я мог выручить за них и где бы нашлись охотники на них. Поверите ли, вчера разговаривая с Бенджамином, я даже не мог удержаться, чтоб не спросить его, сколько бы он дал за них.
   -- Что же он на то отвечал? спросила Лиззи, которая все время сидела впившись глазами в корсара и сама была словно обморочена какою-то волшебною силой.
   Лорд Джордж все время разговора то ходил, то садился на один или на другой стул, но в эту минуту прислонился к камину. Он почти исключительно обращался к Лиззи, которая глаз не могла от него оторвать.
   -- Он сделал масляную улыбку, сказал корсар:-- и заметил, что ему раз предложены были эти бриллианты вами.
   -- Ложь! сказала Лиззи.
   -- Очень может быть. И за тем он прибавил, что вероятно эти бриллианты рано ли, поздно ли попадут ему в руки.
   "-- А ведь славная будет штука, лорд Джордж, сказал он, потирая себе руки:-- как после всей этой суматохи бриллианты окажутся фальшивыми?
   -- Это дает мне мысль, что они действительно в его руках и что он вместо настоящих вставит фальшивые в ту же оправу и тогда выдаст их под какою-нибудь благовидною историей.
   "-- Ведь вы узнали бы, лорд Джордж, фальшивые они или нет, спросил он: -- не так ли?"
   Корсар, передавая слова Бенджамина, подделывался под его жидовскую манеру в таком совершенстве, что Лиззи невольно вздрагивала.
   -- Но вот пока я разговаривал с ним, пришел сыщик, но имени Гэджер.
   -- Может быть, тот самый, который и здесь был? спросила мистрис Карбункль.
   -- Не думаю. По-видимому, он очень в близких отношениях с Бенджамином и тотчас заговорил о бриллиантах. Бенджамин сказал, что они наверно отправились в Париж и что до него доходили уже эти слухи. Я и сам сошелся с Бэджером, который без стыда почти прямо в глаза показывал, что считает нас с Бенджамином сообщниками. Кэмпердаун предлагает четыреста фунтов в награду за отыскание бриллиантов, которые отсчитает сполна тому, кто вручит их ювелиру Барнету. Бэджер тут же объявил, что если они достались обыкновенному вору, то наверно он выдаст их за эту сумму.
   -- Я и сама думаю, что это верно, заметила мистрис Карбункль.
   -- Как же обыкновенный вор может выручить эти деньги, если сам себя не выдаст? Кто отважится пойти в магазин Барнета и с бриллиантами в руке требовать за них четыреста фунтов? Впрочем, они непременно проданы кому-нибудь и именно моему приятелю Бенджамину; вот в этом я вполне уверен.
   "-- Полагаю, что вы теперь никуда уж не уедете?" спросил у меня этот Бэджер.
   -- А вам на что? переспросил я. Он только засмеялся и покачал головою. Я не сомневаюсь, что здесь где-нибудь торчит полицейский в ожидании, когда я выйду из дома, или пожалуй он рассматривает меня в великолепную трубу из окна противоположного дома. Они наверно сняли с меня фотографии на улице; думаю, каждый волосок на моем лице описан и оглашен во всех объявлениях. Вчера я обедал в клубе и увидел там незнакомого слугу. Мне тотчас стало ясно, что это полицейский служитель, ради меня облекшийся в ливрею. Вчера я круто повернул в улицу и встретился носом к носу с человеком, выглядывавшим из-за угла. Я уверен, что он за мною присматривал и оглядывал мои карманы, не отдуваются ли они от футляра с ожерельем. Да и я сам не могу ни о чем другом думать, как только об ожерелье. Хотелось бы мне утащить его, чтоб иметь какое-нибудь вознаграждение за все эти невзгоды.
   -- И я бы того же желала, сказала Лиззи.
   -- Но что стал бы я с ним делать? Не могу себе представить. Все об этом я и думаю день ночь, придумывая планы, чтоб сбыть его с рук, как будто украл его. По моему мнению, мне от него до того сделалось бы тошно, что я кинул бы его с мосту в реку -- не опасайся я, что и тут полицейский глаз подсмотрит за мною. Настоящее мое положение не легко, но имей я ожерелье в руках, кажется, оно совсем сокрушило бы меня. И все это ухудшается оттого, что титул своит пред моим именем, оттого, что я лорд или по крайней мере называюсь лордом. Вообще людям очень нравится мысль, что лорд украл ожерелье.
   Слова эти производили на Лиззи волшебное влияние. Если этот сильный мужчина так растревожен одними подозрениями, то что же она должна испытывать? Бриллианты были у нее наверху в ее шкатулке и полиция тоже следит за нею,-- вероятно и теперь подсматривает за нею, не выпуская ее из вида. На сколько же ей труднее возиться с бриллиантами, чем было бы этому человеку? В это время мистрис Карбункль встала и ушла из гостиной; за нею последовала и Лучинда. Лиззи видела, как они уходили, и не смела за ними идти. Она чувствовала, что ноги не дотащили бы ее до дверей. Оставшись наедине с корсаром, она робко посмотрела в его глубоко впалые глаза, когда он подошел и наклонился к ней.
   -- Расскажите же мне все, что знаете об этом, сказал он тем глухим басом, который при начале их знакомства возбудил в ней участие и даже страх к нему.
   

Глава LI.
ДОВЕРЕННОСТЬ.

   Лиззи Юстэс сидела безгласна и не спускала глаз с корсара. Ей следовало бы отвечать резко, высказать негодование или обратить разговор в шутку. Но она совсем не могла отвечать. Ей хотелось рассказать ему все, что она знала на счет украденного ожерелья, и духу не доставало, язык не ворочался утверждать, что ничего не знает. Но в чем он мог бы подозревать ее? И что он думает? Не подсмотрела ли за нею мистрис Карбункль и не сказала ли чего-нибудь лорду Джорджу? В таком случае не лучше ли будет, чтоб он всю правду узнал от нее самой? Одна без всякой поддержки, она не могла вынести всей тяжести этого бремени. Если ей необходимо с кем-нибудь поделиться этою тайною, так не лучше ли ему довериться? Она понимала, что в таком случае она навеки будет в его руках и что он будет делать с нею, что хочет -- но разве нет особенной прелести покоряться таким образом? Правда, он только томпаковый лорд. Она была так умна, что не могла не понимать этого; но у нее хватало и на то ума, чтоб понимать, что ведь и она-то сама томпаковая лэди. Он как раз по ней, а она как-раз придется по нем -- если только он захочет взять ее. С первого дня своих мечтательных стремлений она вечно жаждала корсара. Ну вот он стоит пред нею -- только не на коленях у ее ног, а прямо над нею, как подобает истому корсару. Как бы ни было, но он укротил ее и она не смела отказываться от его вопросов.
   Он подождал минуту, не спуская с нее глаз и не возобновляя вопроса; эта минута показалась ей вечностью. С каждою секундою она чувствовала, как сила ее воли под этим взглядом становилась слабее и слабее. Мало-по-малу на его лице разливалась насмешливая улыбка, и она поняла, что он мог читать в ее сердце. Затем он назвал ее, как прежде никогда не называл ее..
   -- Ну, Лиззи, сказал он: -- вам бы лучше все рассказать мне. Вы знаете.
   -- Что знаю?
   Слова дошли до его слуха, хотя произнесены были едва внятным шепотом.
   -- Об этом проклятом ожерелье. Что же такое? Где они? Как вы это устроили?
   -- Я ничего не устраивала.
   -- Но вы знаете, где они.
   Он опять замолчал, но не спускал с нее глаз. Мало-по-малу на лице его, как показалось Лиззи, выразилась такая свирепость, что ей стало страшно. Если он восстанет против нее и соединится за одно с полицией, какая надежда на спасение останется ей?
   -- Вы знаете, где бриллианты, повторил он.
   Она только кивнула головою в подтверждение его слов.
   -- Где же они? Ну говорите же. Если не мне, так кому другому скажете. Ведь это невыносимо.
   -- А вы не выдадите меня?
   -- Ни за что, если вы будете откровенны со мною.
   -- Да, я буду откровенна. Все это был только случай. Когда я вынула их из сундучка, так это было сделано только для безопасности.
   -- Так они были вынуты из сундучка?
   Она кивнула головой.
   -- И они у вас теперь?
   Снова кивнула она.
   -- Где же они теперь? Говорите же; с таким предприимчивым духом, каким вы обладаете, у вас должна быть и сила для слова. У Бенджамина они что ли?
   -- О, нет!
   -- И он ничего об этом не знает?
   -- Ничего.
   -- Так я мысленно оклеветал этого сына Авраама?
   -- Никто ничего не знает, сказала Лиззи.
   -- Ни Джэн, ни Лучинда?
   -- Никто ничего.
   -- Как удивительно вы умели сохранить свою тайну! Где же они теперь?
   -- Наверху.
   -- В вашей спальне?
   -- В письменной шкатулке, что в маленькой гостиной.
   -- Господи помилуй! воскликнул лорд Джордж: -- вся лондонская полиция, начиная от главного начальника до последнего сыщика, гоняется за ожерельем. Каждому известному вору в городе завидуют другие воры, воображая, что ему удалось захватить поживу. Меня подозревают, Бенджамина подозревают, сэр-Грифина заподозрели, половина ювелиров в Лондоне и Париже находится под подозрением, что у них скрываются бриллианты; у всех мужчин и женщин только и толков, что о бриллиантах, и ссоры за них выходят до того крупные, что друзья готовы горло друг другу перерезать, между тем как все это время они преспокойно лежат в вашей шкатулке! Но скажите на милость, каким же образом вы могли взломать сундучок и вынести его из вашей комнаты в Карлейле?
   Тут Лиззи, дрожа от страха, часто опуская глаза на пол, шепотом рассказала всю историю.
   -- Если б у меня была одна минута для размышления, я рассказала бы всю правду еще в Карлейле. Зачем мне было красть то, что составляет мою собственность? Но все сбежались ко мне в спальню так неожиданно, что мне трудно было сказать, что они у меня под подушкою.
   -- Я думаю.
   -- А потом я не могла уже никому рассказать. Мне все хотелось вам признаться -- с самого начала так хотелось! Мне сдавалось, что вы будете великодушны ко мне. Ведь это ожерелье моя собственность. Разве я не могу делать что хочу с своею собственностью?
   -- Ну да -- в некоторой степени; но видите ли, из-за него начался уже процес в суде. Кроме того в Карлейле вы дали ложную присягу, и во всяком случае это дело не совсем чисто -- понимаете?
   -- А я думаю не так.
   -- Едва ли. Майор Макинтош, судьи, господа Бёнфит и Гэджер не притихнут и не сядут сложа ручки, мирные и довольные, когда узнают, чем кончится вся эта хлопотливая история. И как я думаю, Кэмпердаун подаст жалобу о взыскании с вас за все издержки. Признаюсь, все это необыкновенно умно устроено, только пользы в том я не вижу.
   -- Я поступила как безумная, но вы не покинете меня?
   -- Клянусь честью, я не придумаю, что тут делать.
   -- Хотите получить их от меня в подарок?
   -- Разумеется, не хочу.
   -- Но они так дорого стоят -- десять тысяч фунтов! Притом же это моя собственность и что хочу могу с ними делать.
   -- Вы очень добры, но я-то что с ними буду делать?
   -- Продадите.
   -- А кто купит их? И после этого не пройдет недели, меня посадят в тюрьму, а месяца чрез два заставят выслушать свой приговор в суде. Нет, уж этого-то именно я не сделаю, душа моя.
   -- Что же вы сделаете для меня? Ведь вы друг мне -- не правда ли?
   Бриллиантовое ожерелье не прельщало лорда Джорджа де-Брюса Карутерса, но замок Портрэ с его доходами и сознание, что Лиззи Юстэс еще очень молода, были весьма обольстительны. Ее красота тоже не совсем пропадала даром для лорда Джорджа, хотя, как он часто сам себе говорил, он был слишком стар для того, чтоб много жертвовать на такие игрушки. Что-нибудь он должен для нее сделать, хотя бы потому только, что она созналась ему откровенно. Не мог же он уйти и бросить ее, не сказавши ни слова утешения и ничего не сделавши для нее. И он ни за что не донес бы на нее, не выдал бы ее полиции.
   -- Вы не покинете меня, сказала она, взяв его руку и целуя ее унизительно, как несчастная просительница.
   Он обнял ее за талью, но скорее как дитя, чем женщину, как он уверял себя. Из всех дел, в которых ему приходилось участвовать, это было самое трудное. С покорностью она приняла его объятие, и прижавшись к его плечу, смотрела прямо ему в глаза. Если б только он сказал ей, что любит ее, он был бы связан с нею и -- тогда он должен остаться ей верен.
   -- Джордж! воскликнула она и залилась слезами с тихими, сдержанными рыданиями, прижавшись лицом к его руке.
   -- Все это очень хорошо, сказал он, все еще держа ее в объятиях -- так было приятно держать ее!-- Но какого чорта с ними делать? Я не придумаю, как из этого выбраться. Мне кажется, что лучше всего будет вам отправиться к Кэмпердауну, передать бриллианты и сказать всю правду, как она есть.
   Она зарыдала еще сильнее и рыдала до-тех-пор, пока ее тонкое ухо уловило звуки шагов на лестнице; в один миг она высвободилась из его объятий и сидела на диване почти без следа слез на глазах. Вошел лакей и спросил от имени мистрис Карбункль, нужна ли будет карета лэди Юстэс на этот день. Самым приятным голосом лэди Юстэс послала привет мистрис Карбункль с уверениями, что ей карета не нужна до самого вечера. Лакей ушел.
   -- Вам ничего другого не остается делать, продолжал лорд Джордж: -- как выдать их Кэмпердауну и отделаться стыдом. Не думаю, чтоб вас стали преследовать судом.
   -- Меня преследовать! воскликнула Лиззи.
   -- За ложную присягу, как я полагаю.
   -- А что они могут со мною сделать?
   -- О! я не знаю наверное. Запрут вас пожалуй лет на пять в тюрьму.
   -- За то, что мое собственное ожерелье лежало под подушкой в моей комнате?
   -- Вспомните-ка, сколько хлопот вы всем наделали.
   -- Ни за что не отдам их Кэмпердауну! Они мои -- моя собственность. Мой кузен, мистер Грейсток, побольше знает всяких Кэмпердаунов и тот то же говорит. О Джордж! придумайте что-нибудь. Только не говорите, что я должна их отдать. Не купит ли их Бенджамин?
   -- Да -- за пустяшную цену, а потом рассказал бы всю эту историю и получил денежки с противной стороны. Бенджамину нельзя довериться.
   -- Но вам я могу довериться.
   Она ухватилась за него и слезами и заклинаниями заставила его повторить обещание не выдавать ее тайны. Она одно твердила, чтоб он принял от нее ужасный сверток и поступил с ним как заблагорассудит. Но от этого он положительно отказался, доказывая ей, что ожерелье гораздо безопаснее при ней, чем при нем. Он объяснил ей, что если оно будет захвачено в его руках, то преступление его будет гораздо важнее, чем когда бы у нее нашлось. Ведь это ее собственность, как она сама всегда утверждает, и если б не так то право собственности подвержено такому сомнению, что ее никак уже нельзя обвинить в краже. И потом ему надо подумать, все сообразить -- дать себе время на размышление -- прежде чем принять надлежащие меры.
   Но в ее душе была еще тревога, на счет которой она желала получить его совет, прежде чем он уйдет. Она сказала сыщику, что позволит сделать обыск в своих комодах и сундуках, если кузен Фрэнк посоветует ей. Ну что если полиция нагрянет вместе с ее кузеном в то время, как бриллианты еще лежат в шкатулке? Что тогда ей делать? Он может прийти во всякое время и тогда придется повиноваться ему.
   -- А он думает, что они украдены в Карлейле? спросил лорд Джордж.
   -- Разумеется, он так думает, отвечала Лиззи с негодованием.
   -- Но они не осмелятся требовать, чтоб вас лично обыскивали, заметил Джордж.
   Лиззи ничего не сказала на то, а только заявила, что должна руководиться советом кузена.
   -- Имейте их при себе, когда он придет. Не берите их с собою, когда выезжаете, но дома держите их у себя в кармане. Вряд ли они приведут с собою женщину, чтоб обыскивать вас.
   -- Но утром полицейский приводил уже с собою женщину.
   -- В таком случае вы можете отказаться наперекор совету вашего кузена. Покажите, что вы на него рассердились и что вы на всех сердитесь. Поклянитесь, что вы ни за что не намерены покоряться такому оскорблению. Они не могут производить обыска без вашего позволения, разве получат на то приказ от суда. Не думаю, чтоб они зашли так далеко. Если они и станут осматривать, то не дальше как ваши сундуки и платья. Если же они потребуют большего, то будьте непреклонны и откажитесь решительно. Разумеется, они станут подозревать вас, но ведь они и теперь подозревают вас. И кузен Фрэнк будет подозревать, но вы должны помириться с этим. Дело будет прескверное -- но я ничего лучшего не вижу. А главное -- никому ни слова обо мне!
   -- О, нет! никому, сказала Лиззи, обещая повиноваться ему.
   Тогда он стал прощаться с нею.
   -- Вы останетесь мне верны -- ведь останетесь? спросила Лиззи, опять ухватившись за его руку.
   Он дал обещание оставаться верным.
   -- О, Джордж! кроме вас у меня нет друга! Вы будете заботиться обо мне, не правда ли?
   Он обнял ее, поцеловал и дал слово заботиться о ней. И как он мог бы уклониться от этого? Когда он ушел, Лиззи стала обдумывать все случившееся и решила, что наконец она нашла своего корсара.
   

Глава LII.
МИСТРИС КАРБУНКЛЬ ОТПРАВЛЯЕТ ЕЕ В ТЕАТР.

   Ни мистрис Карбункль, ни лэди Юстэс не сидели взаперти оттого, что в доме было не все спокойно. Это совсем не согласовалось с воззрениями мистрис Карбункль на житейския дела; зачем стала бы она жить в затворе и чуждаться жизненных радостей? Она слишком многим жертвовала для того, чтоб найти их, и слишком хорошо понимала, какою высокою ценою купила их. Прошла уже половина зимнего сезона, несмотря на то, увеселений было довольно на каждый вечер. Мистрис Карбункль до страсти любила театр и бывала всякий раз на первом представлении всякой новой пьесы. Не было замечательного актера или актрисы, с которыми она не была бы знакома, и потому она свободно распространялась в суждениях на счет их относительных достоинств. На самый этот вечер три дамы запаслись билетом на ложу в Гаймаркете, в котором давалась новая пьеса "Благородная Кокетка", написанная знаменитым автором. Мистрис Карбункль много толковала о "Благородной Кокетке" и хвасталась тем, что она рассуждала о двух главных характерах с актером и актрисой, которые должны их воспроизвести. Мисс Талбот уверяла ее, что роль Маргариты была совершенно неудобоисполнима, и мистрис Карбункль была почти того же мнения. Чтоже касается героя Стейнмарка -- по истине подобной ролью ни один актер в мире не в состоянии вызвать сочувствия в публике. Тут был также и второстепенный герой, фламандский граф, смирный-пресмирный, словно дождевая вода, как выражалась мистрис Карбункль. Она весьма тревожилась на счет успеха пьесы, которая имела своего рода достоинства; но по ее предчувствию, не будет иметь успеха. Все эти дни она много толковала о том, что ни за что не откажется от удовольствия быть в театре от того только, что в ее доме происходит возня из-за бриллиантового ожерелья. Лиззи, по уходе лорда Джорджа, много недоумевала по поводу этого предмета, оставаться ли ей дома, или ехать в театр. Если б лорд Джордж сидел с нею или кузен Фрэнк навестил бы ее, или вдруг лорд Фон вздумал приехать к ней, так она охотно отказалась бы от театра. Но оставаться в одиночестве, с ожерельем в шкатулке или в своем кармане -- это было слишком ужасно. Притом же надо думать, что за время ее пребывания в театре полиция не станет обыскивать ее вещи. Ожерелья она не возьмет с собою в театр. Он приказал оставить его в шкатулке, когда она поедет со двора.
   Лучинда тоже решилась смотреть новую пьесу. Она объявила своей тетке в присутствии Лиззи и без малейшего поползновения на улыбку, что для нее может быть полезно научиться, как должна поступать кокетка для того, чтоб кокетничать благородным образом.
   -- Душа моя, сказала тетка:-- ты все слишком горячо принимаешь к сердцу.
   -- Только никак уже не к сердцу, отвечала молодая девушка.
   Итак она тоже решилась ехать, а когда она раз решалась на что-нибудь, так ничто в мире не могло отклонить ее. Да и не было у нее охоты оставаться дома при мысли, что пожалуй сэр-Грифин вздумает посетить ее.
   -- Положим, что пьеса может быть плоха, сказала она:-- но едва ли она будет хуже действительной жизни.
   Лиззи, но уходе лорда Джорджа, тихо прокралась наверх и села у себя в комнате, чтоб обдумать свое положение, не выпуская из рук ключа от шкатулки. Если б кто стукнул в дверь, она всегда успеет спрятать в карман футляр с бриллиантами. Дверь свою она заперла на задвижку, так что во всяком случае можно успеть на все приготовиться. В душе она решилась исполнить совет лорда Джорджа, и ни один полицейский и с своею женщиною не будут допущены обыскивать ее, разве силою. Сидела она и все ждала, что вот-вот придут ее кузен с Бёнфитом и с женщиною. Но никто не приходил и она в шесть часов сошла вниз к обеду. После многих размышлений она оставила бриллианты в шкатулке. Наверно никто уже не придет делать обыск в такой поздний час. Никто не пришел и в то время, когда человек доложил, что карета подана и все три дамы поехали в театр.
   Во всю дорогу мистрис Карбункль разглагольствовала об ужасном положении, в которое поставлен лорд Джордж этим воровством, и о всем том, чем ему обязана Лиззи по случаю его хлопот.
   -- Душа моя, сказала она Лиззи:-- наименьшее, что вы можете для него сделать, это отдать ему все, что вы можете отдать.
   -- Не знаю, желает ли он, чтоб я что-нибудь отдала ему, отвечала на то Лиззи.
   -- А я думаю, что это очень понятно, продолжала мистрис Карбункль:-- и уж конечно я-то желаю, чтоб это так и было. Мы с ним добрые друзья -- очень добрые, нежные друзья, и ничего я не желаю так искренно, как того, чтоб он устроился приличным образом. Злые языки любят болтать всякий вздор только потому, что не всякий согласен жить бессердечною, расчетливою жизнью. Но я могу вас уверить, что между мною и лордом Джорджем ничего такого не происходило, что могло бы помешать ему отдать вам сердце свое нераздельно.
   -- Вполне верю, что ничего и не могло быть, отвечала Лиззи, не упускавшая удобного случая кольнуть мистрис Карбункль.
   Первое представление потерпело фиаско, по крайней мере так уверяла мистрис Карбункль. Мнение же критиков расходилось в газетах, вышедших на другой день, расходилось не только в суждениях, но и в фактах. Рассказать, как пьеса была принята публикою, гораздо важнее, чем исчислить достоинства пьесы или даже достоинства актеров. Три или четыре газеты объявляли, что публика не только с одобрением, но и с восхищением приняла ее. Другие две, три газеты утверждали, что пьеса потерпела полное фиаско. Так как вызовы не продолжались сорок или пятьдесят раз сряду, то и следовало считать первое представление полным падением. На возвратном пути из театра мистрис Карбункль объявила, что Минни Талбот сделала все что могла из неблагодарной роли Маргариты, по этот характер не мог возбудить симпатии.
   -- "Благородная Кокетка", друзья мои, есть противоречие слов. Ничего подобного не может быть. Раз, что женщина дала слово, она обязана держать его. Деликатность женственного характера не допускает колебаний между двумя мужчинами. Одна мысль о том возмутительна.
   -- Но разве нельзя совсем не думать о мужчинах? спросила Лучинда: -- неужели и это будет возмутительно?
   -- Конечно, молодая девушка может питать подобную мысль, однако с своей стороны я смотрю на это как на вещь ненормальную; нет, раз что она отдалась, не может она взять себя назад, не потеряв того аромата, который молодая женщина должна беречь как зеницу ока.
   -- Ну, а ежели она увидит, что ошиблась? спросила Лучинда с жаром: -- разве не может молодая девушка тоже ошибаться, как и старуха? Ее аромат не помешает ей сделать ошибку и понять, что она ошиблась.
   -- Душа моя, подобные ошибки, как ты называешь, всегда происходят от фантастических мечтаний. Разберем эту пьесу. Зачем девице кокетничать с женихом? Ведь не потому же, что она не любит его. Нет, она любит его более нежели когда-нибудь.
   -- Он так глуп, что по-моему она совершенно права, бросив его, сказала Лиззи:-- уж я-то ни за что бы не вышла за человека только потому, что когда-нибудь сказала ему, что буду его женою. Если я пойму, что не люблю его, так оставлю его даже пред алтарем. Если пойму, что не люблю его, так и после алтаря брошу его. Я оставила бы его во всякое время, когда бы поняла, что не люблю его. Ведь это очень легко проповедовать об ароматах, но жить с человеком, которого не любишь -- ведь это адская жизнь.
   -- Душа моя, кого Бог соединяет, тем не следует разлучаться,-- разлучаться только по тому, что любишь или не любишь.
   Мистрис Карбункль произнесла это высокопарным тоном нравственного чувства в ту самую минуту, когда карета остановилась у подъезда в Гертфордской улице. Тут они тотчас увидали, что двери отворены настеж, и мистрис Карбункль, переходя тротуар, заметила, что в передней стоят двое полицейских. Лакей был с ними в театре, но кухарка, служанка и горничная мистрис Карбункль находились в передней с полицейскими. Мистрис Карбункль вскрикнула, а Лиззи, следовавшая как-раз за нею, ухватилась за ее руку; тогда мистрис Карбункль повернулась и увидела при газовом свете, что Лиззи побледнела как полотно и что черты ее лица оцепенели и исказились.
   "Следовательно, она все знает, подумала мистрис Карбункль.
   Лиззи ничего не говорила, но тяжело повисла на руке мистрис Карбункль, а Лучинда, заметив ее изнеможение, тотчас бросилась поддержать ее. Полицейский выступил вперед и приложил руку к шляпе. Это были не Бёнфит и не Гэджер. Хотя дамы не заметили разницы, но он был действительно непохож ни на Бёнфита, ни на Гэджера, которые всегда были в партикулярных платьях, тогда как этот господин был в мундире.
   -- Милэди, сказал он, обращаясь в мистрис Карбункль:-- здесь произошло воровство.
   -- Воровство! воскликнула мистрис Карбункль.
   -- Точно так, милэди. Все люди ушли со двора -- все кроме одной, но и та скрылась. Украдены драгоценности, а также без сомнения и деньги, которые здесь оставались. А главное, воры никак бы сюда не зашли, если б не знали, за чем идут.
   У Лиззи сердце судорожно сжалось, мучительное страдание уязвило ее; казалось, она не вынесет нового потрясения, однако ноги еще не отнялись у нее; уцепившись за мистрис Карбункль, она вошла с нею в столовую. Едва ли она сознавала то, что слышала; но она слышала и ей показалось, что о воровстве говорилось ясно, как о деле до нее лично не касающемся. Полицейские не сказали, чтоб нашлись бриллианты, но толковали о какой-то пропаже. Она села на стул у стены и не произносила ни одного слова.
   -- Мы были наверху, милэди, и видели, что они побывали во многих комнатах. Одна шкатулка взломана.
   Лиззи невольно вскрикнула.
   -- Точно так, сударыня, продолжал полицейский, обернувшись к Лиззи:-- а также бюро и уборный столик. Ваше сиятельство изволите сказать, что пропало, когда сами посмотрите. Одна из горничных скрылась. Это она и должна быть виновница.
   Тут кухарка стала объясняться. Она с служанкою и горничною мистрис Карбункль только что вышли со двора, чтобы прогуляться до угла, оставив Пэшенс Крабстик присмотреть за домом; когда же они вернулись, то оказалось, что ворота были заперты с внутренней стороны, парадный подъезд тоже заперт; они стучались-стучались да так и не достучались; тогда они обратились за помощью к полиции. Полицейский перелез чрез ворота, отворил парадный подъезд и тогда открылось воровство. Впоследствии оказалось, что прислуга отправилась пить чай в ближайший трактир, по предварительному соглашению с Пэшенс Крабстик, которая взялась караулить дом. По возвращении же они увидали, что Пэшенс Крабстик скрылась, шкатулка, бюро и уборный столик взломаны.
   -- При ней был опытный вор, сказал полицейский, продолжавший обращаться к мистрис Карбункль:-- это видно по тому, как вещи взломаны.
   -- Я всегда думала, что эта женщина окончательно испорчена, сказала мистрис Карбункль в порыве негодования.
   Но Лиззи сидела на стуле, не произнося ни одного слова, бледная как полотно, с страшным выражением тоски на лице. За эти десять минут возвращения, мистрис Карбункль успела побывать наверху во всех комнатах, и все в сопровождении двух полицейских. Она в ужас пришла, когда увидела, что ее бюро и уборный столик тоже были взломаны, хотя ценность пропавших у нее вещей была очень ничтожна. У нее тоже были бриллианты -- но ее бриллианты были фальшивые, а очень небольшое число настоящих драгоценностей, имевших некоторую цену -- несколько перстней, брошки и еще некоторые безделицы -- она надела на себя, отправляясь в театр. У нее было немного денег, но она оставила деньги в гостиной, а туда по-видимому воры не заходили. По правде сказать, все имущество мистрис Карбункль не стоило того, чтоб привести в искушение искусного и опытного вора. Но при такой удобной оказии оказалось приличным выказать негодование, и она могла вознегодовать с достоинством, потому что воровкой оказалась не ее собственная горничная, а Пэшенс Крабстик. Полицейские ходили вслед за мистрис Карбункль, служанки шли за полицейскими; но Лиззи Юстэс не вставала со стула у стены.
   -- Вы думаете, они много у вас украли? с теплым сочувствием спросила Лучинда, подходя к ней.
   Лиззи приложила обе руки к сердцу и, задыхаясь, делала усилия, чтоб заговорить, но не могла.
   -- Вероятно, все это наделала ваша горничная и потом скрылась.
   Лиззи кивнула головой и старалась улыбнуться. Но ее попытка произвела такое страшное выражение на лице, что Лучинда, на что уж была не робкого характера, однако испугалась. Она села рядом с Лиззи, взяла ее за руки и стала утешать на сколько могла.
   -- Два раза быть обкраденной -- ведь это тяжело выносить, говорила она.
   Лиззи опять кивнула головой.
   -- Надеюсь однако, что теперь немного у вас унесли. Не хотите ли со мною пойти наверх, тогда увидим.
   Бедное создание с трудом поднялось на ноги, но так тяжело переводило дыхание, что Лучинда испугалась, подумав, что она умирает.
   -- Не позвать ли кого на помощь? спросила Лучинда.
   Лиззи сделала новое усилие, чтоб заговорить, но судорожно задрожала и, поддерживаемая Лучиндой, разразилась потоком слез.
   Слезы видимо облегчили ее и она опять могла играть свою роль.
   -- Да, сказала она:-- пойдемте за ними. О, как это ужасно! Не правда ли?
   -- Невыразимо ужасно; а все же гораздо лучше, что вас не было дома, когда это случилось. Так идем?
   Они пошли вслед за другими и на лестнице Лиззи объяснила, что в шкатулке, от которой ключ она всегда носила на шее, были все деньги, сколько она имела: две десятифунтовые банковые асигнации, четыре пятифунтовые и три суверена; всего сорок три-фунта. Ее другие драгоценные вещи -- которых она имела много, кроме рокового бриллиантового ожерелья -- лежали в уборном столике. Пэшенс, без сомненья, проведала, что деньги и драгоценности здесь находятся. Так разговаривая, они взошли наверх. Шкатулка взломана, деньги пропали. Пять или шесть перстней, браслет вынуты из уборного столика, который Лиззи забыла запереть. Из вещей мистрис Карбункль было украдено достаточно, чтоб составить длинный реэстр, написанный ее рукою. В комнату Лучинды Ронок, как видно, не заглядывали; скрывшаяся горничная надела на себя лучшее свое платье и сапожки на ранту, принадлежавшие кухарке. Квартальный надзиратель пришел в дом прежде чем они легли спать, и опись была составлена. Квартальный выразил мнение, что дело ведено ловко, но в тоже время думая, что воры ожидали большей добычи.
   -- Они мало хлопочат о бумажных деньгах, милэди, потому что получают за них очень низкую цену от тех, кому сбывают их. Три суверена для них гораздо больше значат, чем сорок фунтов бумажных денег.
   Квартальный наслышался о бриллиантовом ожерелье и выразил сожаление, что бедную лэди Юстэс преследует несчастье.
   -- Все оттого, что попалась такая дрянная горничная, сказала мистрис Карбункль.
   Квартальный с намерением утешить Лиззи заметил, что очень трудно узнать девушку.
   -- Ведь все они кажутся такими мягкими как масло, а на самом деле хитры как лисицы, и так проворны, так проворны -- так проворны, как подмазанная молния, милэди.
   Подобного рода дела, как случившееся в настоящую пору, всегда быстро сближают людей.
   Итак, бриллиантовое ожерелье, оцененное в десять тысяч фунтов, наконец украдено не на шутку! Когда полицейские ушли, шум утих и дом был заперт, Лиззи ушла в свою спальню, отказавшись от помощи другой горничной вместо негодной Пэшенс. Лиззи осматривала шкатулку вместе с двумя своими приятельницами и полицейскими, и тотчас же увидала, что футляра с ожерельем не было. Деньги тоже исчезли к ее великой радости. Она тотчас смекнула, что будь деньги оставлены, то уж одно это служило бы уликою, что тут была другая более лестная добыча. Но деньги пропали -- она показала настоящую сумму -- и теперь она могла честно и искренно утверждать, что ее обокрали. Но вместе с тем она потеряла наконец свое главное сокровище, и если оно опять найдется, так тогда уже она не избежит опасности. Два раза она отдавала свое ожерелье и не на шутку желала бросить на дно морское, чтоб только избавиться от хлопот. Но теперь, когда оно действительно было похищено у нее, потеря эта показалась ей жестокою. Десять тысяч фунтов стерлингов, за которые она вытерпела такую борьбу, вынесла столько неприятностей, которые сделались для нее господствующим фактом ее жизни исчезли, исчезли навеки для нее! Однако не эта печаль и не это сожаление почти лишили се чувств в столовой. В ту минуту она почти не понимала, почти не думала, украдены бриллианты или нет. Но ее давило предчувствие, что позор с каждым часом приближался к ней. Ее тайна не принадлежала уже ей одной. Один человек знал это и говорил ей о ложной присяге и пятилетнем заключении. Пэшенс тоже должна была это знать, и кто-нибудь другой еще знает теперь. Полиция, разумеется, все откроет и тогда по какие страшные слова она услышит! Она почти не понимала, что значит ложная присяга; это звучало что-то наравне с подделкою и кражей со взломом. Быть вызванной в суд, сидеть на скамье подсудимых, а потом быть заключенной в тюрьму на пять лет -- о, какой конец всем ее блистательным успехам в свете! И какое же она сделала преступление, чтоб заслужить такое наказание? Когда все сбежались к ней в спальню в Карлейльской гостиннице, она просто со страха не сказала им, что ожерелье на ту пору лежало под ее подушкой.
   Она старалась все это обдумать и составить себе понятие о том, что могло быть истиной. Конечно, Пэшенс Крабстик вызнала ее тайну, но давно ли она ее узнала? И каким образом она могла открыть это? Лиззи почти была уверена, судя по некоторым обстоятельствам, по некоторым словам Пэшенс и по разным признакам, ею замеченным, что Пэшенс никак не подозревала даже, чтоб ожерелье ехало вместе с ними из Карлейля в Лондон. Разумеется, появление Бёнфита с женщиной для обыска подало ей первую мысль об этом деле; но Бёнфит с женщиной приходили в это же самое утро. Корсар знал настоящие факты, и никто кроме корсара. Что корсар был настоящим корсаром -- это подтверждают подозрения полиции. Она сама предлагала свое ожерелье, корсару, но когда она предлагала, тогда он отказывался взять его. Она понимала, что он предвидел опасность принять бриллианты из ее рук, но в то же время желал их иметь. И не мог ли он подумать также о том, что украв у нее бриллианты, он избавит ее тем от тягости хранить их? Она не чувствовала негодования против такого поступка корсара, когда взвешивала доводы за и против того, чтобы он взял их таким образом. Корсар должен быть корсаром. Приди он к ней, сознайся в своем подвиге, и она готова была бы еще больше его любить, восхищаясь его искуством и отвагой. И в-самом-деле сколько ума, сколько мужества оказал он. Разумеется он знал, что все три дамы поедут в театр, но в какое же короткое время он съумел отделаться от других женщин и воспользоваться услугами Пэшенс Крабстик.
   Однако, как же теперь ей следует вести себя, когда полиция явится на другой день -- полиция и все эти народы, которые толпою повалят в дом? Как она должна принять Фрэнка? Какими глазами она будет смотреть, когда при ней заговорят о стечении обстоятельств этого сугубого воровства? Как она должна держать себя, когда ее опять призовут в суд и заставят под присягой показать по какие пропали вещи из ее имущества! Должна ли она опять дать ложную присягу, когда разные уже люди знают, что ее присяга ложная? Весь свет теперь подозревает ее. Всему свету скоро будет известна суть дела. Разве не может случиться, что в эту минуту ее бриллианты находятся в руках Кэмпердауна и что пред ее глазами выставят их, как только вторичная ложная присяга будет уликой против нее? А между тем каким же образом высказать истину? И что подумает о ней корсар -- корсар, которому все уже известно? За-ночь она обдумала вопросы и приняла одно решительное намерение: ни за что ее не заманят опять в суд. Судьи и все эти народы могут приходить к ней, но она ни за что на свете не явится пред ними. Когда настало утро, она объявила, что совсем больна и не может встать с постели. Полицейские, как она узнала, были в доме с самого раннего утра. Около девяти часов мистрис Карбункль и Лучинда пришли к ней наверх. Тревога и суматоха в доме подняли их рано с постели, но Лиззи не хотела и пошевелиться. Если это так необходимо, сказала она, то эти люди могут прийти к ней в комнату. Все случившееся накануне до такой степени потрясло ее, что она не могла встать с постели. Она сослалась на Лучинду, которая видела, в каком она была положении. Она так перепугалась, эти воровства так потрясли ее нервы, что она чувствует, как будто сердце ее готово разорваться. Если с нее надо снять показание, так она может это сделать и в постели. Разумеется, судья пришел к ней в комнату и показание было записано. Из шкатулки вынуто сорок-три фунта, а из уборного столика некоторые драгоценные вещи, которые она описала в подробности. Кроме этих вещей ничего не пропало, насколько она могла сообразить. Так она отвечала на вопрос судьи, спрашивавшего, как ей показалось, суровым голосом и смотревшего пытливыми глазами. И так она во второй раз произнесла ложную присягу. Но по крайней мере одно было выиграно: лорд Джордж-де-Брюс Карутерс не смотрел на нее в то время, как она присягала.
   Большую часть этого дня лорд Джордж провел в доме,но не просил позволения войти в спальню Лиззи; не заявляла и она желания видеть его. Фрэнк Грейстон зашел в то же утро, только довольно уже поздно, и прямо пошел наверх к кузине. Как только она увидала его, руки ее протянулись к нему и она залилась слезами.
   -- Бедное дитя! сказал он:-- но что же это все значит?
   -- Не знаю. Кажется, они хотят убить меня. Они убьют меня. Как можно все это вытерпеть. Воры были здесь прошлую ночь, судьи и полицейские целый день провозились здесь!
   Тут с нею сделался сильный истерический припадок, настоящий, не притворный. Подумайте только, читатель, сколько бедная женщина должна была вытерпеть!
   Фрэнк, не имея в голове и тени подозрения против кузины и твердо веривший, что она была жертвою из-за ценности бриллиантов, и построивший собственную теорию на счет воровства в Карлейле, с обстоятельствами которого трудно было согласовать обстоятельства нового воровства -- Фрэнк был очень нежен к своей кузине и более часа оставался с нею.
   -- О! Фрэнк, что мне теперь делать?
   -- На вашем месте я уехал бы из Лондона.
   -- Да -- разумеется. Я уеду. О да, я уеду!
   -- Если б вы не боялись холодов Шотландии...
   -- Я ничего не боюсь -- ничего кроме того, что полицейские могут прихсдить ко мне. О!
   Тут она содрогнулась и опять впала в истерический припадок. Она не притворно играла свою роль. Припоминая судей, сыщиков и полицейских в их мундирах и соображая, что вероятно ей придется много видеть еще прежде чем игра будет покончена, она чувствовала, что мысли ее путались, и невыносимо становилось для нее это положение.
   -- Там ваш сын, там ваш дом. Поезжайте и оставайтесь там, пока кончится вся эта суматоха, продолжал уговаривать Фрэнк.
   Она обещалась уехать в Шотландию, как только ее здоровье поправится.
   А за это время юстэсовские бриллианты были заперты в несгараемый сундук, заделанный в стене небольшого погреба под магазином господ Гартера и Бенджамина в переулке Минто, что в Сити. Господа Гартер и Бенджамин всегда запасались двумя местами для торговли. Их большой магазин находился в Западной части Лондона, но у них был и другой в Сити.
   Летописец сейчас же отмечает этот факт, потому что не хочет иметь тайн от своего читателя.
   

Глава LIII.
ЛИЗЗИ НА ОДРЕ БОЛЕЗНИ.

   Когда прошло три дня после того, как совершено было воровство в Гертфордской улице, и во всем городе шли толки о случившихся событиях тогда Лиззи не на шутку уже расхворалась. Она дала слово уехать в Шотландию, покоряясь совету своего кузена Фрэнка, и в минуту обещания готова была немедленно перенестись в Портрэ, если б это было возможно, чтоб только избавиться от визитов полиции и власти законников и судей; но когда над ее головою проносились часы и присутствие духа снова возвратилось ей, тогда она вспомнила, что ведь и в замке Портрэ ей не избежать опасности, с тою разницею, что заключившись в его четырех стенах, она сама лишит себя вспомогательных средств для осуществления своих планов. Лорд Джорд в Лондоне, Фрэнк Грейсток в Лондоне и лорд Фон в Лондоне. Теперь более нежели когда-нибудь ей необходимо найти мужа из числа этих трех, мужа, который оставался бы ее мужем, даже в ту пору, когда всему миру откроется истина относительно карлейльской истории. Да и что же это в-самом-деле, ведь она ничего не украла. Так она старалась утешать себя, повторяя себе это неоднократно. Ведь она ничего не украла и все еще надеялась, что если найдется сильная рука, на которую можно ей опереться, так может быть удастся ей избежать наказания за ложные присяги, которые она произносила. Муж увезет ее за-границу и вся эта история мало-по-малу забудется. Если б ей удалось выйти за лорда Джорджа, разумеется, он тотчас увезет ее за-границу и не предстоит никакой необходимости спешить возвращением. Они будут скитаться по островам под дивным южным небом, и мечты ее юности наконец осуществятся. Ее доходы с поместья все же останутся ее собственностью. Никто не осмелится пальцем дотронуться до них. Так по крайней мере она думала, хотя и несколько озабоченная недостатком уверенности в этом отношении. Если она немедленно уедет в Шотландию, то ей надо сейчас же и совершенно отказаться от ведения этого дела. Пускай бы Фрэнк дал ей слово жениться на ней чрез три, четыре месяца или даже чрез полгода; в таком случае она немедленно уехала бы в Шотландию. К Фрэнку она питала более доверия, чем даже к лорду Джорджу. Что касается любви -- так она иной раз сама себя уверяла, что она страстно влюблена; но пока сама еще не могла решить в кого именно. Лорд Джордж без всякого сомнения лучший представитель того совершенства-корсара, каким рисовался он в ее мечтах; но относительно практической жизни она любила кузена Фрэнка даже более чем кого-либо из смертных. Но по правде сказать, в настоящем своем положении и но собственному ее сознанию, она едва ли имела право выбирать. Лорд Фрн дал слово на ней жениться, и на него, как на мужа, она все еще имела свои права, как ей казалось по ее понятиям. До настоящей минуты она ни в чем еще не была уличена, что могло бы оправдать нарушение данного им слова.
   Конечно, в пылу увлечения она уверяла своего кузена Фрэнка, что ни за по какие блага в мире не согласится теперь быть женою лорда Фона; и в минуту этих заверений она говорила искренно, насколько это было в ее характере. Но с-тех-пор обстоятельства сильно изменились. Она не питала большой надежды, чтоб лордом Фоном можно завладеть, хотя имела повод предположить, прежде чем совершилось последнее воровство, что лорд Фон, не считает себя совсем безопасным. При таких обстоятельствах, она совсем не желала покинуть Лондон, как обещала своему кузену, и кажется, не очень огорчалась, что несомненная болезнь давала ей предлог отказаться от поездки.
   И она не на шутку расхворалась. Правда, ее мысль опять работала над планами, ею создаваемыми, не без надежды благополучно выкарабкаться из беды; однако она не вдруг могла оправиться от непритворного физического изнеможения, которому невольно подчинилась, когда, по возвращении из театра, узнала о случившейся покраже. Были минуты, когда ей казалось, что сердце ее готово разорваться, и тогда она готова была во всем признаться Лучинде Ронок, если б только от страха она не потеряла способности говорить. Когда мистрис Карбункль входила по лестнице с полицейским, следовавшим по ее пятам, Лиззи охотно продала бы все свои надежды, замок Портрэ, женихов, бриллиантовое ожерелье, свои доходы, красоту, за малейшую уверенность в самой скромной безопасности. С быстрым соображением, которое было ей присущим, она тотчас смекнула даже среди своих страданий, что воры, укравшие ее ожерелье, могли скорее способствовать к сохранению ее тайны, чем к непосредственному ее раскрытию. Ни Кэмпердаун, ни Бёнфит тут ни в чем не причастны. Вероятно, ее тайна была открыта ее горничною Пэшенс Крабстик и потому бриллианты пропали. Но деньги тоже были украдены и нет никакой необходимости разглашать по целому миру, что бриллианты были вместе с ними. Но лорд Джордж знал. И тут-то ясно предстал пред нею вопрос: не вследствие ли ее доверия к лорду Джорджу пропали ее бриллианты? Немудрено, что среди всех этих бед Лиззи не на шутку заболела.
   Она томилась желанием видеть лорда Джорджа, но если верить словам мистрис Карбункль, лорд Джордж отказывался посетить ее. Лиззи не верила мистрис Карбункль и, следовательно, находилась во мраке неизвестности относительно своего корсара. Так-как она могла иметь с ним сообщение только посредством мистрис Карбункль, то и не мудрено, что ему натолковали, будто она не может принять его. Конечно и затруднений было довольно. Что кузен Фрэнк приходит навещать ее больную, лежащую в постеле -- это дело очень понятное: именно с кузеном Фрэнком она должна совещаться на счет настоящих ужасных хлопот. Тут и задумываться ей не для чего было; свеженький ночной чепчик, да тоненький носовой платочек, обшитый кружевом -- и дело с концом; разве еще прикрыть плечи чем-нибудь пощеголеватее, на случай, если б пришлось привстать с постели. Он мог проводить большую часть дня в ее спальне, только бы свободного времени у него хватало. Но корсар не кузен и даже не признанный жених. Было затруднительно даже придумать причину ее желанию видеться с ним, чтоб заявить это желание мистрис Карбункль, и единственная причина, на которую она сослалась, тотчас представлена была ей как именно та, почему он не хочет посещать ее. Она сказала, что желала бы видеть его, потому что он так много замешан в деле этого ужасного воровства, а мистрис Карбункль на это тут же объявила ей, что лорд Джордж не находит возможным прийти к ней именно потому, что имя его так часто упоминалось в связи с этими бриллиантами.
   -- Видите ли, моя душечка, сказала мистрис Карбункль:-- у него нет ни одной основательной причины посещать вас больную, лежащую в постеле. Если б ваши отношения были иные, как я некогда полагала, что будет...
   В голосе мистрис Карбункль зазвучало нечто оскорбительное для уха Лиззи -- нечто дававшее подразумевать, что всем надеждам конец.
   -- Очень понятно, что я томлюсь желанием узнать, что он думает, сказала Лиззи жалобно:-- его мнением я дорожу более, чем мнением всех на свете. А что его имя замешано в это дело, так ведь это только в шутку.
   -- Могу вас уверить, возразила мистрис Карбункль:-- что для него это было совсем не шутка.
   Лиззи не смела настаивать на своем желании. Конечно, она более знала в этом деле, чем мистрис Карбункль. Тайна хранилась в ее душе -- тайна полночного воровства в Карлейле, которую она открыла лорду Джорджу. О краже в Лондоне она ничего не знала, кроме того, что оно совершилось с помощью коварной Пэшенс Крабстик. Не имел ли лорд Джордж более сведений относительно этого дела, чем она сама? А если так, не оттого ли он уклонялся от свидания с нею?
   -- Видите ли, моя душечка, убеждала ее мистрис Карбункль:-- очень странно покажется, что человек, неимеющий особенных отношений к женщине, навещает ее в спальне.
   Лиззи сделала движение нетерпенья, не скрывшееся под одеялом. Такая причина была совсем ничтожна для нее; она понимала, что и для самой мистрис Карбункль она была не менее того ничтожна. Какая важность заключалась в том, чтоб у нее в спальне был один мужчина или другой? Она могла пригласить к себе хоть дюжину докторов, лишь стало бы на то охоты, а в таком случае зачем же ей нельзя принять этого одного человека, врачебная сила которого действовала бы на нее гораздо целебнее?
   -- Притом же вы желали бы видеться с ним наедине, продолжала мистрис Карбункль:-- а разумеется, это будет известно полиции. Тут совсем ничего нет удивительного, что он уклоняется от свидания.
   Положение, в котором находилась Лиззи, не допускало много возражений, и свое несогласие со взглядом мистрис Карбункль она заявляла дурным расположением духа и жалобным видом.
   Фрэнк Грейсток навещал ее с удивительным постоянством, почти ежедневно; от него она узнавала о воровстве все, что доходило до его сведения. Прошло три дня, прошло шесть дней, прошло наконец и десять дней, и никто еще не был арестован. Полиция, по словам Фрэнка, не дремала, но действовала втайне; она или не хотела, или не могла ничего сказать. Для него конечно воровство в Карлейле и совершенное в Гертфордской улице не имели никакой связи. Многие думали, что воры Гертфордской улицы и воры карлейльские не только одни и теже, но и даже гнались за одною и тою же добычею, и что наконец при вторичном нападении имели успех. Но Фрэнк держался другого мнения. Он ни разу и ни на одну минуту не усомнился, что бриллианты были украдены в Карлейле, и второе воровство объяснял предположением, что успех первого поддал духу Пэшенс Крабстик. Железный сундучок, без сомнения, был похищен при ее содействии, и вторичное воровство было уже следствием ее близких сношений с ворами, с которыми она тогда сошлась. Потеря Лиззи при втором случае оценялась только фунтами. Таковы были предположения и догадки Фрэнка Грейстока и, конечно, его теория была очень утешительна для Лиззи.
   -- Все думают, что бриллианты попали уже в Париж, сказал он ей однажды.
   -- Ах, если б вы только знали, как мало я о них забочусь! Мне кажется, что я совсем забыла о них среди всех этих забот и огорчений.
   -- Но Кэмпердаун-то сильно заботится о них. Я слышал, будто он говорил, что заставит вас поплатиться за них из вашего вдовьяго имущества.
   -- Разумеется, это было бы ужасно, сказала Лиззи, которая при этом утешалась уже мыслью, что все это дело воровства может остаться как-нибудь в секрете, так что она избежит другого наказания кроме денежной уплаты.
   -- Но я уверен, что он этого не может сделать, и даже полагаю, что он сам не решится на подобную попытку. Джон Юстэс не допустит до этого. Ведь это было бы настоящим преследованием.
   -- Кэмпердаун всегда преследовал меня.
   -- Я понимаю, что для него очень неприятна потеря таких бриллиантов. Кажется вы, Лиззи, никогда не соображали настоящей ценности этого ожерелья.
   -- И мне тоже кажется, Фрэнк. Что бы там ни было, а ожерелье все-таки остается более ничем как ожерельем. Я совсем не дорожила им, но для меня невыносима была мысль, что какой-нибудь Кэмпердаун смеет предписывать мне законы. Скажите вы только слово, и я с радостью отказалась бы от него в ту же минуту.
   Фрэнк, соображая, что она лежит больная, не хотел противоречить ей напоминанием, что напротив именно он настойчиво, и даже очень настойчиво, советовал ей возвратить бриллианты, не смотря на то, что считал несправедливым притязания ее противников.
   -- Ведь я часто говорила вам, продолжала Лиззи:-- что мне приходило искушение забросить их в волны морские. Я говорила искренно. Я предлагала вам принять их от меня в подарок, и как была бы рада, если б вы тогда же развязали меня с ними!
   -- Но ведь это было невозможно.
   -- Я знаю -- невозможно с вашей стороны, но с моей стороны было бы так отрадно! Какую пользу они мне приносили? Только два раза я надевала их, и то потому только, что этот господин -- она подразумевала лорда Фона -- осмелился оспаривать мои права на владение бриллиантами. А до того времени я даже не взглянула на них. Неужели вы думаете, что наряжаться в них или смотреть на них доставляло мне какую-нибудь радость? Никогда! Они были истинною напастью для меня. На меня нападали и потому защитить и сохранить свою собственность я считала делом чести. Но я рада, что они пропали -- истинно рада.
   Все это было очень хорошо и не осталось без действия на Фрэнка. Трудно было бы требовать от женщины в таком положении жертвы, угнетаемой преследованиями, и при таких душевных страданиях, чтоб каждое слово, произнесенное ею, было суровой истиною. Лиззи в свеженьком ночном чепчике, с носовым платком, обшитым кружевом, бледная и с глазами сверкающими от слез, была поистине очень мила.
   -- Помнится мне, что кто-то подарил кому-то какую-то одежду, которая сожгла его, когда он надел ее на себя; -- кажется, какая-то женщина послала эту одежду какому-то человеку, потому что пламенно любила его.
   -- Вы говорите об одежде, которую Деянира послала Геркулесу? Да, Геркулес порядком пообгорел от нее.
   -- Вот так и ожерелье, которое подарил мне муж в знак своей пламенной любви, тоже страшно обожгло меня. Оно почти сгубило меня. Это все равно, что белый слон, которого восточный монарх дарит своему подданному, когда хочет его разорить. Разница только в том, что бедный Флориан никак не желал погубить меня. Он сделал мне этот подарок в знак любви. А вы, Фрэнк, если эти люди заведут со мною процес, не откажитесь защищать меня?
   -- Процеса не будет. Ваш деверь не допустить до этого.
   -- А хотелось бы мне знать, кому именно достались эти бриллианты. Ведь они такой дорогой цены! Только подумайте, десять тысяч фунтов пропало бесследно -- за-даром!
   Предмет разговора был несколько опасен, но столько имел волшебной силы, что она отрешиться от него не могла.
   -- Какой-нибудь бесчестный продавец бриллиантов выручит за них настоящую цену -- разумеется, чрез несколько лет. Драгоценные вещи могли бы служить сильным искушением, если бы только в руках вора они не становились почти без всякой цены по случаю крайне трудного сбыта украденных драгоценностей. Положим, что я взял бы ваше ожерелье.
   -- Ах! Фрэнк, как бы я желала, чтоб оно у вас очутилось!
   -- Мне некуда было бы с ним деваться. Три суверена или даже десять шиллингов были бы мне полезнее. Самое обладание такими драгоценностями составляет такое бремя, какого я не в силах был бы вынести. Одна мысль, что я украл эту вещь и что мой поступок может обнаружиться, довела бы меня до помешательства. Благодаря собственному малодушию я вынужден был бы поверить свою тайну кому другому. Ну, а тогда я никак не мог бы сомкнуть глаз из страха, что мои поверенный изменит мне.
   Как живо она это прочувствовала! Как это вероятно, что лорд Джордж изменит ей. Как верно описание Фрэнка, что бремя тайны так тяжело, что одному не вынести этой тяжести!
   -- Не много надо размышления, продолжал Фрэнк:-- чтобы вскоре убедиться, что грубое и явное воровство есть нелепое и глупое ремесло, и потому попадает в руки людей недовольно образованных для высших проделок нечестности. Прокрасться ночью в банк и украсть немногое, оставшееся в ящиках, или даже захватить пригоршню ассигнаций с вероятностью, что пока вы лезете из трубы или другого какого отверзтия, полицейский не спускает с вас глаз -- это дело топорное и глупое; но прохаживаться посреди улыбок и поклонов между директорами, вынимать из кассы капиталы в тысячи и десятки тысяч фунтов, которых никогда не вкладывал и которых никогда не можешь уплатить, и которые, когда все дело сделано, вы только позаимствовали -- вот это великий подвиг.
   -- Неужели вы так думаете не вшутку?
   -- Мужество, находчивость, самоуверенность, необходимые дли подобных подвигов, действительно достойны удивления. Притом же, есть какая-то раболепная, почти презрительная мелочность в честности, которая почти не дозволяет ей обнаруживать себя. Истинно-честный человек никогда не промолвит ни одного словечка пред теми, кто ничего не знает о его честности, того словечка, которое могло бы заявить или намекнуть им, каков он. Он станет уже одною ногою в могиле, прежде чем соседи узнают, что у него есть такая именно вещь, за которую они с радостью заплатили бы большие деньги, если бь только могли знать, что у него это есть. Нечестный же человек почти сомневается, точно ли в нем бесчестна его нечестность, до каких бы размеров он ни простирал ее. Честный же человек почти сомневается, честна ли его честность, если она не сохраняется втайне. Положим, что два человека будут искать одного и того же места, и что судьи, выбирающие их, не будут иметь других руководителей, кроме собственных слов и взглядов двух соперников, и кто же может усомниться в том, что именно нечестный будет избран преимущественно пред честным? Честный человек осматривается вокруг себя, повеся голову, как бы сознавая, что ему не поверят, пока его честность не будет доказана. Бесчестный высоко задирает голову и такие высокомерные взгляды бросает вокруг себя, как будто громогласно заявляет, что нет никакой надобности собирать сведения о его личности.
   -- О Фрэнк, каким вы стали философом!
   -- Не мудрено; раздумье о ваших бриллиантах навело меня на философию. Когда же вы отправляетесь в Шотландию?
   -- У меня сил не хватит для такого далекого путешествия. Да и холоду я страх боюсь.
   -- Ну, на берегу-то морском холодов больших нечего бояться. Сказать по правде, Лиззи, мне очень бы хотелось, чтоб вы убрались из этого дома. Я ничего не хочу сказать против мистрис Карбункль, но после всего, что тут произошло, гораздо было бы лучше вам уехать отсюда. В свете начинают сплетничать на счет вас и лорда Джорджа?
   -- Да чем же я могу этому помешать?
   -- Надо уехать отсюда.-- то есть, в случае если несправедливы толки. Но я не желаю напрашиваться на ваши тайны.
   -- У меня нет тайн от вас.
   -- Если несправедливы уверения, что вы дали слово быть женою лорда Джорджа Карутерса.
   -- Это несправедливо.
   -- Так не потому ли вы желаете оставаться здесь, что это может произойти? Извините, Лиззи, что я вынужден делать вам нескромные вопросы, но иначе я не могу советовать вам.
   -- Разумеется, ваши вопросы очень нескромны.
   -- Я немедленно прекращу их, если вам это неприятно.
   -- Фрэнк! вы поступаете со мною вероломно.
   Произнося эти слова, она привстала с постели и села, устремив на него глаза и вытянув свои тонкия руки по одеялу.
   -- Вы знаете, Фрэнк, что я не могу желать помолвки ни с ним и ни с кем другим. Вы лучше знаете, чем даже я сама, в каком состоянии находится мое сердце. Во всяком случае, в отношении вас, у меня нет ни малейшего лицемерия. Все было вам высказано -- не буду говорить, как это дорого мне стоило. Честной женщине, я боюсь, приходится еще хуже, чем честному человеку, о котором вы только что толковали. По вашему мнению, если не ошибаюсь, честного человека, хотя бы и при конце жизни, а все же оценят, но честная женщина до самого смертного часа должна нести наказание за свою честность. В женщине свет никогда не прощает ее.
   Он молча сидел все время, пока она говорила, но почти бессознательно протянул левую руку и взял ее правую руку. Несколько секунд она допускала это положение и лежала смирно, пока их руки были крепко сжаты, но вдруг она с содроганием выдернула свою руку и как бы с ужасом оттолкнулась от его прикосновения.
   -- Как вы смеете жать мне руку, когда знаете, что такое пожатие есть коварство и проклятие с вашей стороны?
   -- Ну уж и проклятие, Лиззи!
   -- Да, проклятие. Говорю прямо; не подбирать же мне слов для вас. Подобное пожатие, происходя от вас, что оно означает?
   -- Любовь.
   -- Да -- но какого рода любовь? У вас достает духа подобными залогами питать мою любовь, тогда как вы сами знаете, что не намерены платить мне взаимностью! О, Фрэнк! отдайте мне сердце мое назад! Забыли ли вы, что обещали мне, когда мы сидели с вами на скалах Портрэ?
   Невыразимо трудно для мужчины отказываться от предложения женской любви. Пожалуй скажут, что отказ в подобном случае со стороны мужчины вполне естествен; что сердце, таким образом предлагаемое, лишается своей цены; что женщина, способная так поступать, сама себя лишает привилегий, принадлежащих ей как женщине; что суровое порицание и даже нескрытое презрение оправдываются такими поступками, -- и что самая ослепительная красота, самое волшебное очарование женственности совершенно теряют свою прелесть, когда открыто предлагаются, как на рынке. Нет сомненья, что такова наша теория в любви и сватовстве. Но на деле, даже и тогда, как самая ясная теория руководит нами, столько зависит от случайных обстоятельств и условных результатов, что всякая теория часто распадается в пух и прах. Не мог же Фрэнк презирать эту женщину, не мог он и суровым быть к ней, не мог он принудить себя объявить ей прямо и смело, что в отношении любви он ничего не может сказать ей. Он придумывал для нее оправдания и уверял себя, что особенные обстоятельства ее положения извиняют ее неженственное поведение, хотя ему самому трудно было бы определить, какого рода именно эти обстоятельства. Она богата, прекрасна, умна -- и это все льстило его самолюбию. Однако он знал, что жениться на ней ему нельзя -- он знал также и то, что хотя она ему очень нравится, однако не возбуждает в нем любви.
   -- Лиззи, сказал он: -- мне кажется, что вы не понимаете моего положения.
   -- Очень понимаю. Эта девчонка обморочила вас и выманила обещание.
   -- Если б и так, не захотите же вы заставлять меня нарушить данное слово.
   -- Напротив, захочу, если только вы находите, что вам она неподходящая жена. Неужели такой человек как вы должен быть связан на целую жизнь, неужели он должен отказаться от честолюбия, от всех высоких надежд только потому, что у какой-нибудь девочки хватило ума выманить у него обещание жениться на ней? Разве неправда, что вы в долгах?
   -- А что же за беда? Во всяком случае от вас-то, Лиззи, я не захочу помощи.
   -- Вот что значит гордость мужская! Разве не всему миру известно, что для такой карьеры, какая предлежит вам, непременно требуется если не богатство, то по крайней мере обеспеченный доход? Неужели вы думаете, что я не съумею счесть дважды-два? Неужели вы думаете обо мне так низко, чтоб воображать, будто я могла сказать то, что сказала, если б вполне не сообразила, что могу вам помочь? Мужчина, кажется, не может понять женской любви, которая жертвует своею гордостью только из желания его пользы. Я желаю вашего счастья. Я желала видеть вас великим человеком и лордом, и при том понимаю, что без состояния вы не можете сделаться ни тем, ни другим. Ах! я готова отдать вам все, что имею, и вместе оградить от бремени, с которым состояние это связано.
   Очень могло случится, что вот тут-то именно он сообщил бы о своей помолвке с Люси и о решимости исполнить данное обещание, но на ту пору вошла мистрис Карбункль. Фрэнк засиделся больше часа в спальне кузины, а так как Лиззи все еще считалась больною и под надзором, так сказать, мистрис Карбункль, то очень естественно было, что хозяйка заявила свои права.
   -- Вы знаете, душечка моя, что вам вредно утомляться. А еще сегодня же обещал прийти к вам мистер Эмилиус.
   -- Мистер Эмилиус? воскликнул Грейсток.
   -- Да -- священнослужитель. Разве вы не помните его в Портрэ? Брюнет с прищуренными глазами. Вы еще всегда, злой насмешник, уверяли, что он прежде жидёнком бегал по улицам.
   Лиззи, говоря о своем духовном руководителе, видимо не желала оказывать ему большого благоговения.
   -- Напротив, я очень хорошо его помню; он бросал изподтишка нежные взоры на мисс Мэкнёльти и ужасно много пил вина за обедом.
   -- Бедная Мэкнёльти! Я ни одному слову не верю на счет вина; ну а что касается Мэкнёльти, я не могу понять, почему бы и ей не быть обращенной на путь истины, как и всякой другой. Он приходит почитать мне. Надеюсь, что вы ничего не имеете против этого?
   -- Ничего решительно -- если только вам это нравится.
   -- Ах! Фрэнк, иногда приходят в голову торжественные мысли, особенно если заболеешь.
   -- О, конечно! Здоровому или больному, все равно, приходят иногда в голову торжественные мысли -- даже привидения как-будто являются. А что, мистер Эмилиус довольно ли сведущ, чтоб произносить заклинания против них?
   -- Он священнослужитель, мистер Грейсток, произнесла мистрис Карбункль с укоризною.
   -- Так говорят. Я не присутствовал при его посвящении, но надеюсь, что это происходило в законном порядке. Как подумаешь, сколько вреда может наделать епископ, так по неволе пожелаешь, чтоб нашли способ избирать самых надежных епископов.
   -- Но вы ничего не знаете против мистера Эмилиуса? спросила Лиззи.
   -- Ничего, кроме его наружности, голоса и обращения, кроме разве еще того, что он говорит популярные проповеди, пьет много вина и делает сладкие глазки мисс Мэкнёльти. Мистрис Карбункль, советую вам спрятать под замок серебряные ложки, если только воры оставили вам хоть одну. Вы желали узнать о судьбе ваших бриллиантов, Лиззи. Может быть, они обогатят протестантскую церковь в родной стороне мистера Эмилиуса.
   В этот день приходил мистер Эмилиус и почитал для лэди Юстэс. Священнослужитель имеет такую же привилегию входить в спальню больных дам, как и доктор или кузен. Тут опять понадобился свеженький чепчик и носовой платочек с кружевами, но для этого случая прибавилась еще шаль для прикрытия плечиков Лиззи. Мистер Эмилиус прежде всего прочел молитву, стоя на коленях у постели больной, потом прочел главу из Библии, и закончил первой половиной четвертой песни "Чайльд-Гарольда", которую прочитал до того превосходно, что Лиззи почувствовала на ту минуту, что во всяком случае поэзия -- жизнь, а жизнь -- поэзия.
   

Глава LIV.
"ПОЛАГАЮ, ЧТО Я МОГУ ЗАМОЛВИТЬ СЛОВЕЧКО."

   Вторая кража, которой подверглась Лиззи Юстэс, отнюдь не ослабила интереса, связанного с ее именем и отношениями в великосветском кругу. Настала пора собираться членам парламента и общество в Мачингском приорате -- общество лэди Гленкоры Пализер в деревне -- в некоторой степени рушилось. Все эти господа, находящиеся на службе королевского правительства, по необходимости должны были ехать в Лондон, а проживавшие с своими женами в Мачинге забрали с собою и жен своих. Мистер и мистрис Бонтин распростились с своими вакациями. Сам мистер Пализер, конечно, уже находился на своем посте, и все государственные секретари с своими помощниками находились уже на поле битвы. В день 13 февраля мистер Пализер представил парламенту свой первый важный отчет по вопросу о пятифартинговом пенни, при чем давал слово употребить все усилия, чтоб внести эту меру в парламент в настоящую сессию. Представители Сити, находившиеся в палате на эту пору, и все директоры английского банка в галерее, и каждый Баринг, и каждый Ротшильд, если тут были Баринги и Ротшильды, не достигшие еще права заседать в палате, все -- все единодушно заявляли, что подобное дело слишком громадно, чтоб вынести его одному члену на своих плечах или в одну сессию. Иные говорили, что подобная мера никогда не достигнет цели, потому что недоконченная работа одной сессии не убавит трудов следующей сессии; надо будет начинать сызнова, из чего следует -- так утверждали эти члены, лишенные надежды -- что пенни в пять фартингов, пенни из сотни которых должны выйти десять шилингов, благодатный пенни, по милости которого вся будущая денежная численность будет легка для самого тупоумного великобританца -- словом, что такой пенни никогда не привьется в стране. Другие же господа, более богатые надеждами, заверяли, что, напротив, мало-по-малу эта счетность до того запечатлеется в умах членов парламента, писателей передовых статей и в деятельной публике вообще, что войдет в число общедоступных истин, которые всеми принимаются без всяких предварительных прений. Например, можно наконец допустить, что настанет пора, когда десятичная мера для всех будет желательна; следовательно, не потребуется от весенних заседаний месяца или двух для обсуждения предварительного вопроса. Но пока поры еще этой не наставало, всеми деятелями в Сити признавалось, что мистер Пализер слишком горячится. Было и то вероятие, как многие говорили, что он может убить себя работою, которая во всех отношениях -- кроме успеха -- может назваться геркулесовскою и что после него ни один финансист не дерзнет взяться за это дело. Лэди Гленкоре предлежала обязанность надсматривать, чтоб ее Геркулес не убивал себя.
   При таком положении дел лэди Гленкора разрывалась между Мачингом, где на ее руках находился дядя ее мужа, герцог Омниум, и Лондоном, куда ее призывали обязанности в отношении мужа. Когда члены парламента стали собираться в Лондон, она тоже туда отправилась, оставляя герцога на руках полудюжины друзей, которые умели забавлять его; но она скоро возвратилась, зная, что ее долгое отсутствие может быть опасно. Герцог, хотя и стар, однако был сам себе господин; он очень любил общество мадам Гёслер, и ее любезность к нему была предупредительна и безустанна; а тут-то именно предстояла опасность, и лэди Гленкора чувствовала, что на ней лежит ответственность, чтоб старый вельможа ничего такого не сделал по стариковской слабости, что могло бы омрачить блеск его прошлой жизни. Ну что из этого выйдет, если в один прекрасный день его светлость очутится в Париже и вздумает сделать мадам Гёслер герцогинею в посольской церкви? До сих пор мадам Гёслер вела себя очень хорошо и вероятно будет продолжать точно также. Лэди Гленкора искренно любила мадам Гёслер. Но на ставке были такие важные интересы! Вот при таких-то обстоятельствах лэди Гленкора нашла нужным часто кататься по дороге между Мачингом и Лондоном.
   Но хотя лэди Гленкора была под бременем великих забот, однако она отнюдь не выпускала из виду участия к юстэсовским бриллиантам, и когда дошло до ее сведения, что сверх важного карлейльского воровства произошло еще и второе, и что это второе совершилось тогда, как вся лондонская полиция была поднята на ноги, гоняясь по следам первого воровства, тогда ее озабоченность еще усилилась; даже сам герцог принял так близко к сердцу этот вопрос, что почти желал переехать в Лондон, вероятно с тем намерением, чтоб лично видеть лэди Юстэс; так по крайней мере предполагали нежно за ним ухаживавшие дамы.
   -- Но об этом нечего и думать, душа моя, сказала лэди Гленкора мадам Гёслер, когда та передала ей в первый раз желание герцога.
   -- Я так и сказала ему; эту поездку ему не вынести.
   -- Разумеется, она ему не под-силу; об этом нечего и думать, повторила лэди Гленкора, и потом продолжала шепотом: -- Кто его знает, может быть ему пришла бы блажь жениться на ней, а не всякая женщина может устоять против такого искушения.
   Мадам Гёслер улыбнулась и покачала головою, но ни слова не сказала на намек лэди Гленкоры.
   Лэди Гленкора уверяла дядю, что все подробности будут ему известны, что она каждый день станет писать, а новейшие новости будет посылать по телеграфу, если ему покажется, что почта медленно доставляет сведения.
   -- Ах, да! сказал герцог: -- я очень люблю телеграммы. А знаете ли, мне сдается, что лорд Джордж Карутерс непременно замешан в этом деле. Как вы думаете, мадам Гёслер?
   Давно уже всем стало понятно, что герцог пламенно желал, чтоб один из ему равных оказался вором, потому что похищенная добыча самая аристократическая.
   Относительно самой Лиззи, лэди Гленкора, по возвращении в Лондон, вздумала произвесть переворот в пользу нашей героини. До сих пор вся либеральная партия признавала за несомненный факт, что Лиззи непременно принимала участие в краже своих бриллиантов. Дух партий, составляющий отличительную черту характера государственных людей Англии, был причиною, что все правительство поддерживало лорда Фона; а лорда Фона можно было поддерживать только в том предположении, что Лиззи Юстэс злоумышленная преступница. Но лэди Гленкора, хотя очень верная в государственной политике, однако была способна иметь свои собственные мнения, и увлекаясь некоторыми порывами, желала, чтоб и другие члены ее партии следовали за нею. Вот и стала она выражать мнение, что лэди Юстэс несчастная жертва, а вслед за нею все госпожи Бонтины и даже иные господа Бонтины сочли своею обязанностью соглашаться с нею. Она стояла на таком высоком пьедестале, что не была обязана подчиняться тому, что стесняло других, и можно даже сказать, на слишком высоком пьедестале для того, чтоб другие осмелились противиться ее руководству. Как член партии, она была переменчива и опасна, но по своему положению и отличительному характеру она была всесильна. Когда она провозгласила, что лэди Юстэс жертва, другим оставалось только поддакивать ей. Этот переворот всею тяжестью падал на лорда Фона, тем более, что лэди Гленкора взяла на себя труд утверждать, что лорд Фон не имеет права отвергать лэди Юстэс. Лэди Гленкора имела поддержку для своих видов в том, что с прошлой недели, после того как произведено было следствие по случаю кражи в Гертфордской улице, полиция не заявляла свежих подозрений относительно Лиззи Юстэс. Она ежедневно слышала от Барингтона Ирля, что маиор Макинтош и Бёнфит и Гэджер деятельнее чем когда-нибудь производили свои розыски, что все полицейское управление решилось во что бы ни стало докопаться истины и что разосланы были опытные агенты, чтоб выследить бриллианты в Гамбурге, Париже, Вене и Нью-Йорке. Кроме того, Ирлю шепнули на-ухо, что место, где укрылась Пэшенс Крабстик, было открыто и что многие из предводителей воровскими шайками помогали полиции,-- но никакого и намека не было, чтоб вина падала на Лиззи Юстэс.
   -- Клянусь честью, я начинаю думать, что на нее больше нагрешили, чем сколько она сама согрешила.
   Так было сказано лэди Гленкоре Барингтоном Ирлом, которому, кажется, специально поручалось наблюдать за этим делом для доставления сведений своей партии. Это было на другой день после того, как Пализером произнесена была знаменитая речь о пяти фартингах.
   -- Я уверена, что она тут не причем. Со времени последней кражи я не переставала так думать. Сэр-Симон Слоп вчера еще говорил мне, что Кэмпердаун совсем отступился от этого дела.
   Сэр-Симон Слоп был в то время генерал-прокурор.
   -- С его стороны было бы нелепо продолжать дело теперь, когда бриллианты пропали, разве, что он намерен принудить ее к уплате за них.
   -- Это было бы жестокое преследование. Разумеется, ее преследовали как жертву. Я заеду к ней.
   Тут она написала следующее письмо к герцогу:

14 февраля 18--.

"Любезный герцог,

   "Плантадженет был на ногах три часа и три-четверти в прошлую ночь, а я все это время сидела. Насколько могла заметить за решеткой, я одна в целой палате слушала его. Мистер Грешэм наверно крепко спал. Жалостно было видеть, как иные из них зевали. Плантадженет говорил очень хорошо, и мне кажется, как-будто я поняла его. Они, кажется, говорят, что никто с другой стороны не станет столько хлопотать, чтоб представлять ему правильную оппозицию, но что тут есть люди из Сити, которые напишут статьи для газет и поднимут много шума в финансовом мире. Плантадженет ничего не говорит. Но по глазам его видно, что он положил себе за правило -- совершить или умереть; в этом много трагического. Заседание окончилось в одиннадцать часов; тогда он приехал домой, съел три устрицы, выпил стакан пива и крепко заснул. Говорят, что настоящая работа наступит, когда дело перейдет в комитет -- то есть если только дойдет до этого. Биль предложен и будет прочитан в следующее заседание, назначенное на будущий понедельник.
   "Что касается воровства, то кажется нельзя и сомневаться, что полиция захватила горничную. Ее не арестовали, но ведут с нею мирные переговоры. Барингтон Ирль говорит, что сержант женится на ней для того, чтоб вести, дело безопаснее. Полагаю, что они знают свое дело, но мне это вовсе не представляется как надежнейшее средство. Кажется, они думают, что бриллианты отправлены в Париж, но впоследствии отосланы в Нью-Йорк.
   "Относительно молоденькой вдовушки я думаю, что она была жертвою. Сперва она лишилась своих бриллиантов, а теперь похищены у нее остальные драгоценности вместе с деньгами. Не могу в толк взять, что могла бы она выиграть чрез такое мошенничество, и думаю, что с нею жестоко поступили. Она остановилась в доме какой-то мистрис Карбункль, но все равно, я поеду навестить ее. Я желала бы, чтоб вы могли видеть ее, потому что она такая красавица -- именно в таком роде, как вы любите: не так румяна, как наш друг, но правильные черты и нескончаемая игра физиономии -- может быть, не всегда в лучшем вкусе -- но можем ли мы все иметь разом -- не правда ли, милый герцог?
   "Что касается до настоящего вора -- разумеется, вы должны сейчас же сжечь это письмо и никак никому не открывать, что слышали это от меня -- я подозреваю, что все это устроено очаровательным шотландским лордом. Думают, что он был подкуплен евреями-ювелирами. Кажется, у него нет довольно денег, чтоб совершать такие подвиги на собственный счет. Относительно второго воровства, принимал ли он в нем участие или нет, этого я не могу еще сообразить. Не вижу однако причины, почему бы ему не быть и тут в доле. Если человек втягивается уже в дело, то должен, по мере сил, извлекать из него что возможно. Конечно, вторичная кража ничтожна в-сравнении с бриллиантовым ожерельем, однако все же чего-нибудь да стоит. В городе много ходит толков о сэр-Грифине Тьюит. Он не подложный сэр-Грифин, в чем вы можете убедиться из книги пэров. Говорят, он хотел-было жениться на некоторой молодой девушке, и лорд Джордж требует настойчиво, чтоб он женился. Не доберусь в этом толку, но эта девушка живет в одном доме с лэди Юстэс, и потому, когда я заеду к ней, тогда все и разузнаю. Говорят, что сэр-Грифину известна вся подноготная дела об ожерелье и что он грозит всю тайну открыть, если его не развяжут от такой женитьбы. Я же готова думать, что эта девушка просто-на-просто дочь лорда Джорджа, так что в этом деле много путаницы.
   "В Мачит я вернусь в субботу. Если в это время выйдет еще что-нибудь интересное, я непременно напишу вам или пришлю телеграмму. Не знаю, найдется ли возможность для Плантандженета покинуть Лондон в это время. Он говорит, что в понедельник ему непременно потребуется вернуться сюда и что много времени пропадает даром на дорогу. Расцелуйте за меня моих милых крошек -- милые крошки, это дети лэди Гленкоры и игрушки герцога -- и передайте мой привет мадам Макс. Не думаю, чтоб вы очень много заботились об остальных.
   "Много вас любящая

"ГЛЕНКОРА."

   На другой день лэди Гленкора действительно поехала в Гертфордскую улицу и посетила нашу приятельницу Лиззи Юстэс. Горничная доложила ей, что лэди Юстэс больна и в постеле. Но со свойственной ей настойчивостью лэди Гленкора стала ее расспрашивать, и когда узнала, что Лиззи принимает некоторых посетителей в спальне, она послала ей свою карточку. Почет был так велик, что и отказа не могло быть. Лэди Гленкора занимала такое высокое место в свете, что ее покровительство было почти равносильно опоре, предлагаемой рукою иного жениха. А что если лорд Джордж сохранит ее тайну и лэди Гленкора будет ей другом-покровительницей? Не выйдет ли она опять блистательною женщиной? Таким образом явилась лэди Гленкора Пализер в спальне Лиззи. Лиззи оказалась в самом прелестном ночном чепчичке, с прехорошеньким носовым платочком, обшитом кружевом, с томиком Теннисона и флакончиком в руках. Она понимала, что при этом свидании ей надо выказать много ума. Инстинкт подсказывал ей, что при первых приветах гостьи ей следует выказать более удивления, чем признательности. Сообразно с этим она была изумлена самым очаровательным женственным и почти ребяческим образом.
   -- Знаю, что делаю самое странное дело в мире, сказала лэди Гленкора с улыбкой.
   -- Я уверена, что вы намерены сделать самое доброе дело.
   -- Пожалуй, что и так. Кажется, мы с вами не встречались с-тех-пор, как вы были у меня в конце прошлой зимы.
   -- Действительно так. Вот уже шесть недель как я вернулась в Лондон, но очень редко выезжала, и вот уже две недели как с постели не встаю. У меня было столько неприятностей, что нет ничего удивительного, если они и в постель меня уложили.
   -- До меня дошли о том слухи, вот почему я и поспешила навестить вас и заявить вам свое сочувствие. Когда я узнала, что вы принимаете, мне пришло в говову, что может быть вы и меня примите.
   -- И как еще рада вам, лэди Гленкора!
   -- Разумеется, я слышала о ваших ужасных потерях.
   -- Потери ничто в сравнении с неприятностями, сопровождавшими их. Не знаю, как и говорить о том. И прежде бывали случаи, что у дам похищали драгоценности, но не думаю, чтобы кого-нибудь обвиняли, как меня, в обкрадывании самих себя.
   -- Наверно обвинения не было.
   -- То есть меня не посадили в тюрьму, лэди Гленкора, но ко мне присылали полицейского с просьбою, чтобы я позволила обыскать свои вещи -- и кроме того, вы сами знаете, какие слухи были распространяемы обо мне.
   -- О! конечно, знаю. Если б не это, то, говоря откровенно я едва ли попала сюда.
   Тут лэди Гленкора излила свое сочувствие, быть может, с большим красноречием и очарованием в словах, чем с деликатностью в чувствах.
   -- Что касается до потери бриллиантов, я думаю, что вы переносите эту потерю с удивительным мужеством, сказала она.
   -- Если б вы могли представить себе, как мало я о них хлопочу! сказала Лиззи в порыве увлечения:-- они потеряли для меня всякую отраду, которую я полагала в них, как в подарке моего мужа. В свете шли толки о них и мне угрожали за них только потому, что я желала сохранить то, что считала своею собственностью. Само собою разумеется, что я не желала отказываться от них. Скажите, лэди Гленкора, вы отказались бы от своих?
   -- Уж конечно нет.
   -- Ну и я не отказалась. Но когда пошла вся эта суматоха, они сделались для меня невыносимою тягостью. Я часто говорила, что с радостью закинула бы их в море.
   -- Не думаю, чтоб я решилась на это, заметила лэди Гленкора.
   -- Ах! вы никогда не знали тех страданий, по какие я вынесла..
   -- Мы никак не можем знать, в каком месте чужие сапоги жмут чужую ногу.
   -- Да, но вы никогда не были покинуты в таком одиночестве. У вас муж и друзья.
   -- Муж, желающий втиснуть пять фартингов в один пенни! Не все то золото, что блестит, лэди Юстэс.
   -- Вы никогда не знали тех огорчений, по какие я испытала, продолжала Лиззи, ничего не поняв в намеке нового друга на важный текущий вопрос: -- может быть, вы слышали, что втечение прошлого лета я была помолвлена с одним лордом, который, кажется, и вам знаком.
   Это было сказано самым нежным шепотом.
   -- О! да -- лорд Фон. Я очень коротко его знаю. Разумеется, я слышала о том. У нас всем это было известно.
   -- И вам также известно, как он со мною поступил?
   -- Да -- без сомненья.
   -- О нем я ничего не стану говорить вам, лэди Гленкора. Не считаю достойным себя жаловаться. Но все это произошло от проклятого ожерелья. После этого станете ли вы удивляться, что я искренно желала забросить эти камни в бездны морские?.-- Полагаю, что лорд Фон опять будет... что это снова все уладится, сказала лэди Гленкора.
   -- Уладится? повторила Лиззи с изумлением.
   -- Препятствия к свадьбе теперь не существует.
   -- Уверяю вас, что я совсем не ведаю намерений его сиятельства, сказала Лиззи с презрением:-- да и по правде сказать, совсем не интересуюсь узнавать их.
   -- Я хочу сказать только, что он не желал, чтоб юстэсовские бриллианты были у вас.
   -- Это не юстэсовские бриллианты, а мои собственные.
   -- Но ему не нравилось, что они у вас, и теперь, когда они исчезли навеки...
   -- О! да, они исчезли навеки!
   -- Следовательно, и препятствие исчезло. Почему бы вам.не написать к нему и не пригласить его повидаться с вами? Вот это я сделала бы на вашем месте.
   Лиззи с пылкостью отвергла мысль принудить лорда Фона к женитьбе, которая ему противна по какой бы то ни было причине.
   -- Его сиятельство совершенно свободен, насколько это от меня зависит, сказала Лиззи в порыве гнева.
   Все это было понято лэди Гленкорой как следует. Лиззи Юстэс была порядком измучена и лэди Гленкора не сомневалась, что она будет радехонька возвращению жениха. Молоденькая вдовушка потерпела жестокия испытания -- так соображала лэди Гленкора -- и ведь это по истине было бы доброе дело, если б удалось восстановить ее в великосветском кругу и опять устроить ее свадьбу. Относительно же лорда Фона -- ведь ни богатство не уменьшилось и все при ней остается, как и в то время, когда он в первый раз сватался за нее. А она так прелестна, да и кроме того вдова баронета, и во всех отошениях более приличной партии не найти для лорда Фона. Прелестная, молоденькая вдова баронета с четырьмя тысячами ежегодного дохода и замком в Шотландии, и скандальною историею вдобавок! Лэди Гленкора решила, что свадьбу следует восстановить.
   -- Вероятно, вам известно, что истинные друзья хотя и поссорятся, а все же кончают тем, что мирятся и остаются вечными друзьями. Полагаю, что я могу замолвить словечко лорду Фону?
   Лиззи медлила ответом, но вдруг вспомнила, что по крайней мере мщение доставит ей полную отраду. Ведь она поклялась отмстить лорду Фону. Во всяком случае, не самое ли лучшее осуществление ее клятвы заставить его жениться? Но так ли, или иначе, не выйдет из того худа, если он теперь будет лежать у ее ног.
   -- Да -- если только вы думаете, что из этого может выйти что-нибудь доброе.
   Согласие было дано с большою нерешительностью; но при таких обстоятельствах требовалась такая нерешительность, а лэди Гленкора вполне понимала силу обстоятельств. Когда она встала, чтобы проститься, Лиззи рассыпалась в заявлениях своей благодарности.
   -- О, лэди Гленкора, какое доброе дело вы сделали, приняв на себя труд навестить меня! Умоляю вас, заезжайте еще ко мне, если только найдется у вас свободная минута.
   Лэди Гленкора сказала, что непременно заедет.
   Во время этого посещения лэди Гленкора закинула вопрос относительно Лучинды и сэр-Грифина и получила сведение, что их свадьба состоится. Она сделала намек насчет родства Лучинды, но Лиззи не поняла намека и вопрос не повторялся.
   

Глава LV.
КВИНТЫ ИЛИ ПОЛУДЕСЯТЫЕ.

   Не легка была задача, за которую взялась лэди Гленкора. Без всякого сомненья, лорд Фон был покорный слуга предводителей своей партии; он очень трусил мнения своих единомысленных и мучительно подчинялся влиянию общественного, как он называл, мнения; он был до некоторой степени большой трус, очень хлопотавший о том, чтоб поступать справедливо, так чтобы его не могли обвинить в несправедливости, и в то же время мало был одарен настоящим пониманием, которое научает человека разбирать, что хорошо, что дурно. Лэди Гленкора все это хорошо замечала и чувствовала, что на такого человека несколько слов с ее стороны могут иметь сильное влияние. Но даже и лэди Гленкора не вдруг решилась сказать благородному человеку, что он должен жениться на женщине, когда он объявил уже свое намерение не жениться на ней и пытался почти публично оправдывать свою решимость ее поведением. Лэди Гленкора почти чувствовала, что взяла на себя слишком много, когда в голове своей перебирала все средства, как бы исполнить обещание, данное лэди Юстэс.
   Пятифартинговый биль был предложен во вторник и должен был быть прочитан в первый раз в понедельник чрез неделю. В среду лэди Гленкора написала к герцогу и заезжала в Гертфордскую улицу. В воскресенье она была уже в Мачинге и ухаживала за герцогом; но она вернулась в Лондон ко вторнику, а в среду был небольшой обед в доме Пализера, очевидно с целью дружеских прений относительно нового пализеровского пенни. Первый министр был приглашен, и Бонтин, и Барингтон Ирль и те члены правительства, которые могли оказаться особенно полезны финансовому Геркулесу того дня. В уме Пализера возник вопрос, быть может не существенной важности, но такого рода, что если его пропустить без внимания, то пожалуй он сделается роковым для окончательного успеха принимаемой меры. Так много значения бывает в одном имени -- унция смешного часто могущественнее, чем стопудовой аргумент. Под каким названием будет оглашен пятифартинговый пенни? Кто-то злорадно шепнул Пализеру, что фартинг означает четверть, и тут возникла новая тревога, которая на время нависла над ним черною тучей. Смело ли пренебречь первобытным значением полезного, старого слова или рискнуть на опасность изобретения нового слова? Октябрь, объяснял он самому себе, все же десятый месяц в году, ноябрь одиннадцатый и так далее, хотя их наименования так ясно означают восьмой и десятый. Вся Франция пыталась освободиться от такой нелепости и потерпела неудачу. Держаться ли ему фартинга, или назвать его квинтою или полудесятою?
   -- Выходит же журнал раз в месяц, тогда как он называется Fortnightly Review {Двухнедельное обозрение.}, а между тем говорят, что он очень хорошо идет, сказал Пализер своему другу Бонтину.
   Бонтин был большой рационалист и потому думал, что "обозрение" сделало бы лучше, когда бы называлось более рациональным, подходящим именем; он сильно высказывался в пользу "квинты" вместо фартинга. Грешэм выразил мимоходом мнение, что англичан не заставишь разговаривать о квинтах и в этом заключается большое затруднение. Вследствие этого замечания устроился небольшой обед, и как обыкновенно бывало в таких случаях, Пализер передал заботу об устройстве обеда своей жене. Когда он услыхал, что лорд Фонь включен ею в число гостей, он вытаращил глаза. Лорд Фон, может быть, и пригоден на что-нибудь в министерстве ост-индских дел, но уж ровно ничего не смыслит в финансовом вопросе о пенни.
   -- Он примет это за величайший почет, сказала лэди Гленкора.
   -- Да я-то не желаю оказывать почета лорду Фону, возразил Пализер.
   -- Ну так я желаю, сказала лэди Гленкора, и дело на том покончилось.
   Обед вышел восхитительный. Мистрис Грешэм и мистрис Бонтин тоже были тут и великий насущный вопрос был решен в две минуты, прежде чем гости вышли из гостиной.
   -- Держитесь вашего фартинга, сказал Грешэм.
   -- Я так и думаю, ответил Пализер.
   -- А квинта такое легкое слово, заметил Бонтин.
   -- Но сквинты {Quint (квинт) -- пятый; squint (сквинт) -- косой.} еще легче, произнес Грешэм с шутливым авторитетом первого министра.
   -- В народе им верно дали бы прозвище косоглазок {Cock-eye -- косоглазый.}, сказал Барингтон Ирль.
   -- Да и в фартинге нет ни малейшего созвучия с четвертью, заметил Пализер.
   -- Держитесь старого слова, повторил Грешэм.
   -- Так дело на том и покончилась, а за это время лэди Гленкора осыпала комплиментами лорда Фона по поводу искусно довершенного им дела сааба Майгобского. Вслед за тем все отправились в столовую и ни одного уже слова не было сказано о новом пенни Пализера.
   Пред обедом лэди Гленкора вытребовала от лорда Фона обещание возвратиться в гостиную. Лэди Гленкора была необыкновенно искусна в таких делах и ни одним словом не намекнула о своей цели; она совсем не имела охоты разгонять своих гостей, а лорд Фон -- именно лорд Фон -- непременно должен остаться. Если он уйдет, то за целый вечер не будет другого разговора, кроме об этом несносном пенни. Он должен остаться, хотя бы для того, чтоб сделать ей одолжение -- и, само собою разумеется, он остался.
   -- Как вы думаете, кого я на днях видела? спросила лэди Гленкора, когда ей удалось наконец загнать свою жертву в уголок.
   Конечно, лорд Фон не имел понятия о том, кого она видела. До самой этой минуты в его голове не мелькало ни малейшей тени подозрения о грядущей на него опасности.
   -- Я навестила бедную лэди Юстэс и нашла ее больною, в постеле.
   Лорд Фон вдруг покраснел до самых корней волос и на минуту онемел от изумления.
   -- Я так жалею ее! Мне кажется, с нею жестоко поступили.
   Лорд Фон обязан был что-нибудь отвечать.
   -- Много толков было и обо мне в связи с нею.
   -- Да, лорд Фон, я это знаю. И потому именно, что я уверена в вашем высоком великодушии и вашей -- искренней преданности, я решилась поговорить с вами об этом предмете. Я убеждена, что вы ничего так не желаете, как знать истину.
   -- Конечно, лэди Гленкора, в этом и сомненья не может быть.
   -- Всевозможные сплетни были распущены о ней и, я уверена, без малейшего повода с ее стороны. В настоящее время начинают уже говорить, что она имела несомненное право на бриллианты, и что даже, если б сэр Флориан и не подарил бы их, то все же они ее собственность по смыслу его духовного завещания. Фамильные стряпчие отказались от мысли преследовать ее законом.
   -- Это потому, что ожерелье украдено.
   -- Совершенно независимо от того. Повидайтесь с Джоном Юстэсом и спросите у него, справедливо ли я говорю, или нет. Если б оно не было ее собственностью, то на ней лежала бы ответственность за стоимость хотя бы и украденной вещи, а при таком состоянии, каким она обладает, ей никак бы не дозволили увернуться от уплаты. Ее преследовали с таким ожесточением, насколько возможности хватало -- не правда ли?
   -- Кэмпердаун уверял, что она должна возвратить собственность, не принадлежащую ей.
   -- О, конечно!-- именно так зовут этого человека, этого ужасного человека. Мне говорили, что он поистине бесчеловечно относился к ней. И только потому, что шайка воров вертелась вокруг нее -- то есть ее бриллиантов -- как мухи около сосуда с медом -- и сначала украли у нее ожерелье, а потом деньги -- достало у людей бесстыдства выдумать, что она сама похитила свою собственность.
   -- Лэди Гленкора, я не слыхал, чтоб это говорили.
   -- Говорили что-то очень похожее на то, лорд Фон. Но для меня даже сомненья нет в том, кто настоящий вор.
   -- Кто же?
   -- О! имен не следует произносить, прежде чем улика налицо, но как бы там ни было, а я намерена поддержать ее. Будь я на вашем месте, я поехала бы навестить ее;-- поверьте, что я непременно так бы сделала. Думаю, что вы даже обязаны так сделать... А что вы думаете, герцог, о пенни Плантадженета? Будет ли он иметь стоимость двух полупенни?
   С этим вопросом она обратилась к герцогу де-Сент-Бёнгэй, знатному вельможе, любимцу всех либералов и члену кабинета министров. Он зашел после обеда расспросить, на чем решен вопрос.
   -- Разумеется, если только он будет принят, то кажется так. Я доволен уж и тем, что он не будет содержать пяти полудесятых. Полудесятая никогда не может быть популярною монетою в Англии. Нам ненавистны новые названия до такой степени, что до сего времени мы не примирились с названием монеты в четыре пенни.
   -- В названии очень много силы -- не правда ли? Как вы думаете, уж не назовут ли их пализерами или палями, или как-нибудь в том же роде? Мне очень было бы неприятно слышать, как при новом правлении будут говорить, что два леденца стоют три паля. Говорят, что вопрос никак не может быть решен в нынешнюю сессию -- а в будущей мы, пожалуй, и участвовать не будем.
   -- Это кто решил? Не напророчьте несчастья, лэди Гленкора. А я так надеюсь принимать участие еще в целых трех сессиях и намерен видеть, как мера Пализера будет внесена в палату лордов в следующую сессию; я буду еще расплачиваться за бараньи котлетки в клубе квинтами. А вы как думаете, Фон?
   -- Не знаю право, что и думать, отвечал лорда Фон, мысли которого вращались совсем в других сферах. Воспользовавшись первым случаем, он быстро исчез из гостинной, спасаясь на улицу. Он был сильно встревожен. Если лэди Гленкора решилась заступиться за отвергнутую им женщину, то прощай навеки комфорт и спокойствие его жизни! Он знал, какова была сила лэди Гленкоры.
   

Глава LVI.
УТЕШИТЕЛИ ИОВА.

   Прошло уже шесть или семь недель, как мистрис Карбункль и лэди Юстэс переехали в Лондон, и отчет о их подвигах по необходимости наполнен преимущественно кражами и слухами о кражах. Но в промежутках мысли этих дам устремлялись и на другие предметы. Мистрис Карбункль все еще хлопотала выдать замуж свою племянницу Лучинду Ронок за сэр-Грифина, а Лиззи ни на минуту не выпускала из вида священного долга, на ней лежавшего, отмстить за себя лорду Фону. Помолвка сэр-Грифина с Лучиндою все еще имела силу. Мистрис Карбункль настаивала на-своем наперекор и жениху и невесте, и не теряла надежды на успех. А наша Лиззи, несмотря на свое горе, не оставалась в праздности. Надо отдать ей справедливость в том, что она почти покинула надежду сделаться лэди Фон. Другие надежды, иные честолюбивые мечты представлялись ей. В последнее время корсар был для нее всем во всем -- за исключением некоторых минут, когда она уверяла себя, что ее сердце принадлежать исключительно кузену Фрэнку. Но обиду, нанесенную ей лордом Фоном, не следовало забывать, и она постоянно развивала пред кузеном Фрэнком всю бездну оскорблений, претерпенных ею.
   Со стороны Фрэнка Грейстока никак нельзя сказать, чтоб он желал допустить товарища министра так легко выпутаться из этой истории. Надо надеяться, что читатель припомнит, что если ему рассказаны все подробности и открыты все тайны без утайки, то к другим действующим лицам отнеслись не с такой простодушной откровенностью. Читатель гораздо лучше знает Лиззи, чем ее кузен Фрэнк. Конечно, он не совсем был влюблен в Лиззи, но для него она была хорошенькая, грациозная, молоденькая женщина, с которою он связан многими узами и которую оскорбляли жестоко. Без всякого сомненья, она женщина опасная и даже, может быт, немножко хитрая. Если б она вышла за лорда Фона, дело было бы хорошо; и теперь, если она выйдет за него, все же выйдет очень хорошее дело. Следуя общепринятным правилам в подобных делах, лорд Фон обязан на ней жениться. Их помолвка была оглашена в обществе, и Лиззи ничего такого не сделала, чтоб дать ему право отступиться от своего слова. Относительно ожерелья, как причины, на основании которой он покинул ее -- это пустая, неблаговидная отговорка. Всякому становилось теперь понятно, что Кэмпердауну никогда бы не удалось заручиться брилиантами, хотя бы они и не были украдены. Это "чудовищно", как Фрэнк не раз твердил своему другу Гериоту, чтоб мужчина, связанный словом с благородною женщиной, присвоивал себе право быть судьею ее поведения, как это сделал лорд Фон, и чтоб на основании своего личного приговора нарушил данное обязательство. Вследствие такого убеждения, Фрэнк не унимался в преследовании его сиятельства и не терял из вида надежды, что когда-нибудь отпразднует их свадьбу -- наперекор всем возражениям, которые Лиззи заявляла пред ним в Портрэ.
   Никак уж нельзя сказать, чтоб лорд Фон весело провел зиму. Тяжелым бременем оказывалась его жизнь между мистрис Гитауэ с одной стороны и Фрэнком Грейстоком с другой. Многие не раз уже намекали ему, что он поступил нехорошо в отношении женщины, которую выставляли несчастною жертвою судьбы и его жертвою. С другой же стороны ему доказывали, что нет ничего такого дурного, чему бы нельзя поверить на счет Лиззи Юстэс, и что нет большего несчастья, как если он покорится и позволит себя женить на ней.
   -- Гораздо уж лучше будет, говорила мистрис Гитауэ:-- теперь же удалиться от дел и уехать в Ирландию хозяйничать в твоем поместье в Типперари.
   Такой оскорбительный приговор сильно раздражал ее брата и показал, в какой степени восставала сестра против той, которой он имел несчастье предложить свою руку. А тут еще пришло письмо от Грейстока, требовавшего от него "письменного объяснения". Для общественного деятеля не может быть ничего нестерпимее, как когда от него требуют "письменного объяснения".
   "Невозможно, писал Фрэнк: "чтоб ваше поведение относительно моей кузины так и осталось без последствий. Ее поведение безукоризненно. Ваша помолвка с нею была разглашена -- вами преимущественно, и не может быть сомнения в том, что с нею нельзя поступать безнаказанно, как поступили вы, ваше сиятельство".
   Какого рода будет наказание, он не высказал; но наказание изливалось на лорда Фона из глаз каждого человека, с которым он встречался, и слышалось в звуках каждого голоса, обращавшегося к нему. Взоры даже писарей в министерстве ост-индских дел обвиняли его в дурном поступке против молодой женщины и швейцар в палате пэров как-будто косился на него. А теперь недоставало еще этого!-- лэди Гленкора, общественный руководитель его партии, женщина-полярная звезда либерального неба, самая популярная и самая отважная женщина в Лондоне, и она лично произвела на него нападение и сказала, что он обязан навестить лэди Юстэс!
   Не должно ни на минуту предполагать, чтоб лорд Фон действовал бессознательно или был равнодушен к нравственным обязательствам. Во всем Лондоне не было человека менее лорда Фона способного оскорблять молодую женщину или охотнее лорда Фона спешившего одержать над собою победу, чтоб свернуть на путь справедливости, если он раз убедился, что был на ложном пути. Но он принадлежал к числу тех, которые не терпят вмешательства в свои частные дела, и был доведен почти до помешательства в борьбе между сестрою и Фрэнком Грейстоком. Удалившись из дома лэди Гленкоры, он направился к своему жилищу, имея грозные тучи на челе. Сначала он не на шутку разозлился на лэди Гленкору. Даже ее положение не давало ей права вмешиваться в его частные дела. Он даст ей это почувствовать и разойдется с нею. Но какому праву она может советовать ему навестить кого бы то ни было? Но мало-по-малу гнев утих, уступая место опасениям, сомнениям и внутренним вопросам. Он тоже заметил перемену в общественном мнении относительно бриллиантов. Когда он произвольно взял на себя ответственность нарушить обязательство, тогда ему очевидно было, что весь свет признавал, что Лиззи Юстэс завладела чужою собственностью. Теперь уже все толкуют о ее потерях, словно бриллианты принадлежали ей бесспорно. На другой день лорд Фон воспользовался первым случаем, чтобы повидаться с Кэмпердауном.
   -- Любезный лорд, сказал Кэмпердаун:-- я умываю руки в этом деле и совсем отказываюсь от него. Бриллианты пропали и теперь вопросы остановились на том, кто украл их и где они теперь? По нашей профессии, мы не вмешиваемся в подобные вопросы.
   -- Следовательно, вы откажетесь от процеса?
   -- Какая же польза в процесе, когда бриллианты пропали?.. Если лэди Юстэс имеет какое-нибудь отношение к этому воровству?
   -- Так вы ее подозреваете?
   -- Никак нет, милорд, не могу этого сказать. Не имею права произносить такое слово. Не лэди Юстэс я подозреваю. Она, кажется, попалась в худые рули, но я никак не подозреваю, чтоб она сама была воровкою.
   -- Но вы сами делали намек, говоря, что если она принимала участие в воровстве...
   -- Да, как предположение, но и в таком случае не нам следует принимать меры против нее. Дело в том, что между опекунами решено оставить все это без последствия, и у меня руки связаны. Если наследник, достигнув совершеннолетия, потребовал бы от них своей собственности, то они предпочитают внести за нее следующую сумму из своих средств. Конечно, невероятно, чтоб это когда-нибудь потребовалось, но по крайней мере таково их решение.
   -- Но если это фамильное достояние? продолжал лорд Фон, настаивая на прежнем притязании.
   -- Это затруднение уже уничтожено; мистер Дов вполне разъяснил вопрос.
   Так вот чем кончился иск, поданный в суд и на который Кэмпердаун возлагал так много надежд! Надо сознаться, что бедный лорд Фон в своих поступках относительно Лиззи преимущественно полагался на поддержку в процесе, затеянном Кэмпердауном на основании законного порядка. Трудно верится, чтоб общество потребовало от него женитьбы на женщине, против которой вчинен иск судебным порядком для отобрания от нее бриллиантов, не ей принадлежащих. Но теперь эта поддержка совершенно отнята от него. Теперь признано, что бриллиантовое ожерелье не составляет наследственного имущества; это прямо сознано самим Кэмпердауном. Даже Кэмпердаун не хотел выражать мнения, что лэди Юстэс сама украла свои бриллианты.
   И что это будет, если после всего этого он все-таки женится на ней? Повод раздора между ними во всяком случае устранен. Ежегодный доход остался при ней и лэди Гленкора сверх того обещала ей свою дружбу. Когда, по возвращении из конторы Кэмпердауна, лорд Фон входил в дом министерства ост-индских дел, ему казалось уже, что нельзя придумать лучшего средства выпутаться из этого дела. У себя он нашел зятя своего Гитауэ, ожидавшего его возвращения. Всякому человеку необходимо иметь друга, с которым можно бы откровенно потолковать о близко касающихся делах, и на Гитауэ пал выбор быть таким другом лорда Фона. Во всех отношениях Гитауэ был такой человек, какого мог бы лорд Фон выбирать себе в друзья, но он был избран по случаю их близкой родственной связи. Гитауэ был болтун, немножко суетлив и чересчур склонен выводить крайнюю важность из каждого мелкого обстоятельства своей жизни. Но трудно найти друзей, которым можно бы вполне доверяться, и мало кому бывает охоты увеличивать кружок, в котором известны наши семейные тайны. Как бы там ни было, а мистер Гитауэ бесспорно усердствовал семейству Фонов и, кроме того, его характер как общественного деятеля был высоко поставлен. Еще накануне он получил приглашение зайти из апелляционной палаты, чтобы сказать свое мнение относительно письма, в котором Фрэнк Грейсток требовал письменного объяснения. Письмо было передано ему, а мистер Гитауэ захватил его с собою домой, чтобы показать его жене.
   -- Вот неуступчивый тори, который решился во что бы ни стало наделать неприятностей, сказал Гитауэ, вынимая из кармана письмо и начиная разговор.
   Лорд Фон уселся в большое кресло и закрыл лицо обеими руками.
   -- После основательного размышления, я охотно посоветовал бы вам не обращать никакого внимания на это письмо, продолжал Гитауэ, предлагая свой совет согласно инструкциям, полученным от жены.
   Лорд Фон продолжал сидеть, не отнимая рук от лица.
   -- Очень понятно, что дело трудное, -- очень трудное, но из двух зол надо выбирать меньшее. Человек, написавший это письмо, во всяком случае совершенно неспособен привесть в исполнение свою угрозу.
   "Что может этот человек сделать ему? вопрошала мистрис Гитауэ, которая при этом почти отщелкала своего мужа.
   -- Тем более, продолжал Гитауэ наставлять лорда Фона:-- всем известно, что общественное мнение совершенно согласно с вашим. Поведение лэди Юстэс всем известно.
   -- Все принимают ее сторону, сказал лорд Фон, чуть не плача.
   -- Вот уж нет!
   -- А я вам говорю, что да. Прошение, поданное в суд, взято обратно, и по моему убеждению, если завтра отыщется ожерелье, никто не помешает ей пользоваться им -- по прежнему.
   -- Но ведь это наследственное имущество?
   -- Вот то-то нет. Все юристы ошибались в этом. На сколько я могу понимать, юристы всегда ошибаются. Кэмпердаун сам сознался, что ошибся. О тех девяти-стах-тысячах рупий для Сааба, Финлэ всегда ошибался. Если после всего этого бриллианты действительно ее собственность, то я поистине сам не знаю, что мне делать. Благодарю вас, Гитауэ, что навестили меня. В настоящую минуту ничего более нельзя сделать. Положите здесь письмо этого бездельника, а я подумаю о нем.
   Мистрис Гитауэ сообразила, что это весьма неблагоприятное положение вещей, и в доме на Варвикском сквере произошло великое смятение после того как Гитауэ пересказал своей жене новую историю о слабодушии ее брата. Уж она-то не ослабеет! Уж она-то не намерена отступаться от сопротивления этому браку! Уж eе-то не напугают ни Лиззи Юстэс ни Фрэнк Грейсток, которые, как ей хорошо известно, находятся в любовных и совсем уже неблаговидных сношениях.
   -- Разумеется, она сама украла бриллианты, утверждала мистрис Гитауэ:-- да и в том не сомневаюсь, что и деньги она сама же у себя украла. Нет ничего такого дурного, чего бы она не способна была сделать. Легче было бы мне видеть Фредерика в могиле, чем женатым на подобной женщине. Мужчины не в состоянии понять, как женщина может быть хитра -- вот это так верно. А Фредерик так избалован в Ричмонде, что он совсем не может судить о женщинах в настоящем виде. Но я не думаю, чтоб он намерен был жениться на ней.
   -- Клянусь честью, я ничего тут не понимаю, сказал мистер Гитауэ.
   Тут мистрис Гитауэ положила твердое намерение написать в Шотландию.
   В Лондоне в это время проживал старый лорд -- или, лучше сказать, старый либерал, но новый лорд -- некто лорд Маунт Тистль, который заседал в кабинете министров и не так давно был пожалован в пэры, когда его место понадобилось. Он был надутый, пустой, тупоумный старик, хорошо знакомый со всеми преданиями своей партии и по этому случаю полезный, но пренесносный старик,.всегда любивший вмешиваться в чужия дела, когда его не спрашивали. Лэди Гленкора, на другой день после бывшего у нее обеда, шепнула ему мимоходом, что лорд Фон поставлен в весьма щекотливое ношение и что несколько слов предостережения от такого уважаемого человека, как лорд Тистль, принесли бы ему великую пользу. Лорд Маунт Тистль знавал отца лорда Фона и потому не задумавшись объявил, что считает себя в праве вмешаться советом в его дела.
   -- Он действительно поступает не хорошо в отношении лэди Юстэс, сказала лэди Гленкора:-- и по моему мнению сам этого не понимает.
   Лорд Маунт Тистль, гордясь поручением из уст лэди Гленкоры, прямо от нее отправился к сыну своего друга. Он нашел его в парламенте и в одном из коридоров шепнул ему несколько слов предостережения.
   -- Я уверен, что вы, Фон, извините меня, сказал лорд Маунт Тистль:-- но кажется все думают, что вы не совсем хорошо поступили в-отношении лэди Юстэс.
   -- Кто это говорит? спросил лорд Фон.
   -- Любезный друг, вот вопрос, на который никак нельзя отвечать. Вам известно, что уж я-то не люблю вмешиваться в чужия дела, кроме тех случаев, когда меня обязывает к тому священный долг дружбы. Вы были помолвлены с нею?
   Лорд Фон только нахмурился.
   -- В таком случае, произнес бывший министр: -- если вы нарушили данное обязательство, то на вас лежит обязанность представить основательные тому причины. Она имеет право требовать от вас объяснения.
   На.другой день утром, в пятницу, лорд Фон получил письмо, которое Лиззи написала по совету лэди Гленкоры. Письмо было очень коротко.
   "Не лучше ли вам повидаться со мною? Вряд ли вы можете думать, что такие вещи могут быть так оставлены. Л. Ю.-- Гертфордская улица, четверг."
   А он надеялся -- он осмеливался надеяться -- что именно такие вещи могут быть оставлены и что они сами собою устроятся, что от своего обязательства можно отступиться без дальнейших хлопот и что это обстоятельство так и исчезнет. Но на деле вышло не так. Враг его, Фрэнк Грейсток, требует от него "письменного объяснения" его поведения. Кэмпердаун покинул его. Лэди Гленкора Пализер, с которою он не имел чести находиться в коротких отношениях, взяла на себя право давать ему советы. Лорд Маунт Тистль нашел причину обвинять его. А тут еще подоспело письмо от Лиззи Юстэс, которое едва ли можно оставить без ответа. В эту пятницу он обедал в клубе и оттуда прямо отправился к сестре своей на Варвикский сквер. Если где-нибудь он мог ожидать помощи, так это именно от сестры; уж у нее-то ни в каком случае не будет недостатка в мужестве, чтоб вступить в борьбу за него.
   -- С нею дурно поступлено! сказала она, как только он заперся с нею: -- кто-ж это осмеливается говорить?
   -- Старый дурак лорд Маунт Тистль был у меня.
   -- Надеюсь, Фредерик, что ты не станешь хлопотать о том, что говорит такой человек. Вероятно, его подстрекнули ее приятели. Ну а еще кто?
   -- Кэмпердаун отступается и уверяет, что ему теперь никакого дела нет до ожерелья. Лэди Глэнкора Пализер говорила мне недавно, что весь свет уверен, что ожерелье ее собственность.
   -- А что понимает лэди Гленкора Пализер в этом деле? Если б лэди Гленкора Пализер более заботилась о своих собственных делах, так это было бы гораздо полезнее для нее. Я помню, что было время, когда у нее от своих бед было так много хлопот, что ей было не до того, чтобы вмешиваться в чужия дела.
   -- Ну а теперь вот еще и от нее письмо. Я думаю, надо навестить ее.
   -- Не делай этого, Фредерик.
   -- А почему бы? Ведь я должен ей отвечать, а что я могу сказать?
   -- Если ты решишься посетить ее, то наверно эта женщина заставит тебя жениться на ней, и пока жив, ты не узнаешь уже счастливых дней. Нет причины, чтоб ваша свадьба состоялась и она знает это хорошо. На твоем месте я не обратила бы ни малейшего внимания ни на нее, ни на ее кузена, и ни на кого из них. Если она вздумала бы подать на тебя жалобу в суд ну тогда другое дело.
   Лорд Фон обдумывал несколько минут в молчании.
   -- Я думаю, что мне следует съездить к ней, сказал он.
   -- А я так убеждена, что не следует. Причина вашего разрыва не в одних бриллиантах,-- хотя я считаю, что и этого было бы достаточно. Разве ты забыл, что видел в Портрэ тот человек, о котором я говорила тебе?
   -- Я не уверен, правду ли он говорит.
   -- Совершенную правду.
   -- Притом же я гнушаюсь всяким шпионством. Чрез это выходит так много ошибок.
   -- Когда же он сам видел, что она сидела в объятиях кузена и целовала его? Если хочешь, Фредерик, то разумеется можешь поступать как знаешь. Мы не имеем права запрещать тебе. Ты совершенно свободен жениться на ком тебе угодно.
   -- Я не говорю о женитьбе.
   -- А по твоему мнению для чего она желает твоего посещения? Я уверена, что для твоей общественной карьеры это будет смерть. Будь я на твоем месте, так и близко бы к ней не подошла. Ты было выпутался из беды, желаю, чтобы и не возвращался туда.
   -- В том-то и дело, что не выкарабкался, сказал лорд Фон.
   На другой день, в субботу, он ни на что не решился, а по обыкновению поехал в Ричмонд, где не упоминал даже имени Лиззи. Лэди Фон и ее дочери никогда уже не произносили ее имени -- ни ее, ни даже имени бедной Люси Морис в его присутствии. Но по возвращении в Лондон в воскресенье вечером он нашел у себя другое письмо от Лиззи:
   "Не думаю, чтоб у вас достало жестокости оставить мое письмо без ответа. Покорнейше прошу уведомить меня, когда вы намерены приехать ко мне."
   Он чувствовал, что какой-нибудь ответ, а надо написать. На минуту ему пришла мысль попросить мать съездить к ней, но немедленно он понял, что таким поступком может сделаться великим посмешищем для всех. Нельзя ли лорда Маунта Тистля отправить своим Меркурием? Но он чувствовал, что лорду Тистлю нет возможности втолковать все обстоятельства своего щекотливого положения. Сестра его, мистрис Гитауэ, могла бы съездить к ней, если б она сама не восставала так сильно против этого визита. Чем более он обдумывал этот вопрос, тем сильнее становилось его убеждение, что если разгласится молва о том, что он получил от дамы два письма и оставил их без ответа, то все общество осудит его и назовет его поступок дурным. Кончилось тем, что он написал -- в тот же вечер, в воскресенья -- назначив несколько отдаленный срок своему посещению. Вот содержание его письма:
   "Лорд Фон свидетельствует почтение лэди Юстэс. Согласно желанию, выраженному в двух письмах лэди Юстэс, от 23 текущего месяца и нынешнего числа, лорд Фон будет иметь честь явиться к лэди Юстэс в будущую субботу, 3 марта, в 12 часов дня. Лорд Фон рассчитывал, что при существующих обстоятельствах личное свидание не поведет к счастью никого из них; но так как лэди Юстэс имеет другое мнение, то он считает себя вынужденным покориться ее желанию.
   "Воскресенье вечером, 25 февраля 18--".
   -- Я буду у нее в-течении этой недели, сказал он в ответ на вопрос лэди Гленкоры, которая, воспользовавшись случайной встречею с ним, не преминула затронуть этот предмет, а у него не хватило мужества сказать лэди Гленкоре, чтоб она лучше заботилась о своих делах и предоставила ему заботу заниматься своими.
   Будь она немножко не так сильна, как она была -- относительно самой себя или своего мужа -- так разумеется он сказал бы напрямик. Но лэди Гленкора, общественная королева партии, которой он принадлежит, а мистер Пализер канцлер казначейства и будущий лорд Омниум.
   -- По мере вашего великодушие будьте сострадательны, говорила ему лэди Гленкора: -- вы, мужчины, никак не можете себе представить, что мы, женщины, чувствуем, когда любим. Поверьте мне, она умрет, когда вы не примиритесь с нею. И кроме того -- она так прекрасна!
   -- Об этом предмете я рассуждать не могу, лэди Гленкора.
   -- Еще бы! Кроме того, вероятно, никто в мире не пожелает вам счастья так искренно, как я. Но видите ли -- если бедная лэди ничего такого не совершила, чтоб заслужить ваш гнев, то на мой взгляд, бросить ее, не выставляя даже основательной причины своему поступку -- ведь это слишком уже жестокая мера. И каким образом вам можно будет оправдывать свой поступок, если она вздумает все это предать гласности?
   У лэди Гленкоры не было недостатка в великом мужестве и даже, осмелимся сказать, в наглости. Последний ее вопрос был оставлен без ответа и лорд Фон ушел от нее сильно раздосадованный.
   В-течении недели он сказал сестре о назначенном им свидании, а она уговаривала его отложить его по крайней мере до-тех-пор, пока приедет один человек из Шотландии. Она написала к мистеру Эндрю Гаурану -- и послала ему денег на дорогу -- так что брат может слышать лично от него обвинительные доказательства. Неужели же Фредерик не может отловить свидания до приезда Гаурана? Но Фредерик не соглашался на это предложение. Он назвал день и час. Он назначил свидание -- и, конечно, обязав исполнить слово.
   

Глава LVII.
ГЁМПТИ ДЁМПТИ.

   Воровство в доме в Гертфордской улице происходило 30 января, а утром 28 февраля Бёнфит и Гэджер сидели в печальной, темной комнатке полицейской конторы, рассуждая об обстоятельствах этого гнусного поступка. Прошел месяц, а никто еще не сидел в тюрьме. Месяц после этого второго воровства, но около восьми недель прошло после воровства в Карлейле, и даже то воровство было еще тайной. Газеты громко осуждали полицию. Безпрестанно повторяли, что ни в какой другой цивилизованной стране на свете не могла такая ценная вещь пройти чрез руки воров, не оставив какого-нибудь следа, по которому полиция могла бы добраться до истины. Майор Макинтош был объявлен неспособным, а всех Бёнфитов и Гэджеров называли трусами, кротами и страусами. Они были ленивы, слепы и так глупы, что думали, будто когда они сами не видят ничего, то другие видят еще меньше. Майор, который был широкоплечий философ, переносил все это как тяжесть своей профессии, но Бёнфиты и Гэджеры очень сердились и не знали, что придумать. Им не приходило в голову питать вражду к газетам, которые ругали их. Их врагами были воры, которых нельзя было поймать, и они держались того убеждения, что с людьми такими упрямыми, как эти воры -- с людьми, к которым очень увеличились пощада и снисхождение -- следует поступить с необыкновенной строгостью, когда их поймают. На языке их постоянно вертелось извинение -- что если б дело шло о простых ворах, о ворах обыкновенных, то все было бы давно открыто; но когда лорды и лэди с титулами замешаны в таком деле -- люди, в доме которых полисмэн не может обыскивать как хочет -- каким же образом полицейский сыщик может открыть что-нибудь?
   Бёнфит и Гэджер были принуждены переменить свою теорию о карлейльском деле по поводу обстоятельств позднейшего дела в Гертфордской улице. Они оба думали, что лорд Джордж был замешан в воровстве -- впрочем, это сделалось теперь общим мнением. Он был человек сомнительной репутации, без видимых средств к жизни. Он вступил в большую короткость с лэди Юстэс в такое время, когда она возила эти бриллианты с собою, гостил у нее в замке Портрэ, когда бриллианты находились там, и был ее спутником в поездке, во время которой бриллианты были украдены. Единственные люди в Лондоне, предполагаемые способными выгодно распорядиться такою вещью, были Гартер и Бенджамин,-- о которых было известно, что они знали о существовании этих бриллиантов и имели дела с лордом Джорджем. Кроме того, было известно что лорд Джордж разговаривал наедине с Бенджамином утром после своего приезда в Лондон. Все это, взятое вместе, составляло почти убеждение, что лорд Джордж был замешан в этом деле. Бёнфит всегда был уверен в этом. Гэджер, хотя не сходясь с Бёнфитом в подробностях, всегда был не прочь подозревать лорда Джорджа. Но известные факты как то не вязались между собою. Если лорд Джордж завладел бриллиантами в Карлейле или был в сообщничестве Лиззи до приезда в Карлейль -- для чего же было второе воровство? Бёнфит, который очень придерживался своей теории, намекнул, что второе воровство было прибавочным планом, придуманным для того, чтоб пустить пыль в глаза полиции. Пэшенс Крабстик, разумеется, принадлежала к этой шайке и ей позволили улизнуть с деньгами и менее драгоценными вещами ее госпожи -- так чтоб полицию еще более запутать неведением и сомнением. С этим взглядом Гэджер никак не соглашался. Он думал, что лорд Джордж взял бриллианты в Карлейле с участием Лиззи -- что он в Лондоне возвратил бриллианты ей, находя подозрение против себя слишком опасным -- а теперь украл их во второй раз, опять с участием Лиззи; но в этом последнем отношении Гэджер не высказывал решительного убеждения.
   Но Гэджер в настоящую минуту достиг в этом деле торжества, которого вовсе не имел желания разделять с своим начальником. Может быть, вообще, более теряется, чем выигрывается посредством скрытности. Уметь молчать прекрасно -- особенно для полисмэнов. Но когда молчание доходит до такой степени самоуверенности, что возбуждает убеждение, будто ничья помощь не нужна для достижения великой цели, оно часто противоборствует достижению. Если б полиция менее скрытничала, может быть, тайна раскрылась бы скорее. Гэджер в эту самую минуту имел причину полагать, что один человек может -- и захочет, если действовать надлежащим образом -- сообщить ему, Гэджеру, тайну настоящего местопребывания Пэшенс Крабстик. Это убеждение было так драгоценно и так важно, как думал Гэджер, для того, чтоб легкомысленно поделиться им с таким человеком, как Бёнфит -- человеком тупоголовым, по мнению Гэджера, хотя без сомнения посредством стараний он имел успех в некоторых трудных делах.
   -- Сиятельный-то не шевелится, сказал Бёнфит.
   -- Как это -- не шевелится, мистер Бёнфит?
   -- Никуда не уезжает из Лондона.
   -- Для чего ему уезжать из Лондона? Что он выиграет, если удерет? Ничего не может быть хуже, как бежать, когда есть подозрение. Он знает это все. Он останется. Он не улизнет.
   -- Не думаю, чтоб он улизнул. Он человек ловкий; не правда ли? Этакого ловкого мне еще видеть не приходилось.
   Бёнфит так часто делал это замечание, что Гэджеру почти надоело это слышать.
   -- Он действительно ловок, черт его дери... Какая из этого польза? Судя из того, что начальник говорил мне утром, нет ни малейшего сомнения, где эти бриллианты.
   -- Разумеется, в Париже, сказал Бёнфит.
   -- Никогда не были они в Париже. Их отвезли отсюда в Гамбург в коробе разнощика, торгующего ножами и ножницами. Там их перегранили. Говорят, никогда в Гамбурге не исполняли так быстро подобной работы. Теперь они в Нью-Йорке. Вот что сделалось с бриллиантами.
   -- Разумеется Бенджамин, шепнул Бёнфит, вынув трубку изо рта.
   -- Ну -- да, конечно, Бенджамин. Но как получил их Бенджамин?
   -- Разумеется, от лорда Джорджа.
   -- А он как их достал?
   -- В том-то и дело; не так ли?
   Наступило молчание, впродолжение которого Бёнфит продолжал курить.
   -- Так же верно, как и то, что вас зовут Гэджер, он получил их в Карлейле.
   -- А зачем же Смайлер сунулся в Карлейль?
   -- Так для вида, сказал Бёнфит.
   -- А кто вырезал дверь?
   -- Билли Кан.
   -- А кто разломал сундучок?
   -- Они оба, сказал Бёнфит.
   -- И это все для вида?
   -- Да -- именно. И прекрасно придумали они все это -- ничего лучше не видал.
   -- Прекрасно, сказал Гэджер.-- Только я не согласен с вами, мистер Бёнфит, потому что дело-то не стоило того. Господь с вами! чего стоило бы все это? Что мешало лэди Юстэс и лорду Джорджу отвезти бриллианты к Бенджамину и получить деньги за них? Перехитрить всегда не хорошо, мистер Бёнфит. А когда все это было сделано, для чего она опять дала себя обокрасть? Нет -- я не говорю, вы человек умный в своем роде, мистер Бёнфит, но вы это дело не поняли. Для чего же Смайлер метался как бешеная собака, когда увидал, что его провели?
   -- Может быть, он ожидал найти что-нибудь другое в сундучке, кроме ожерелья, что досталось бы одному ему, предположил Бёнфит.
   -- Это вздор.
   -- Я не вижу, для чего вы называете вздором, Гэджер. Это невежливо.
   -- Это вздор -- позволять себе такие мысли, точно вы публика. Когда они оба разломали сундучок в Карлейле -- а что они это сделали, это так же верно, как вы сидите тут -- они думали, что бриллианты там. А их там не было.
   -- Я сам думаю, что их не было, сказал Бёнфит.
   -- Очень хорошо -- где же они были? Подбирайтесь-ка к этому делу понемножку, мистер Бёнфит, и расчищайте себе путь. Эти оба человека вырезали дверь, взяли сундучок, раскрыли его и не нашли добычи. Где же добыча была?
   -- У лорда Джорджа, опять сказал Бёнфит.
   -- Очень хорошо -- у лорда Джорджа. Это довольно вероятно. Но вот что выходит, Бенджамин, и его люди исполнили все воровство. А я, мистер Бёнфит, не могу определить, и не думаю, чтоб вы могли, хотя вы очень находчивы, мистер Бёнфит, заодно ли были лорд Джордж и Бенджамин в первом деле, или нет. Если заодно -- и я скорее готов думать так -- стало быть, он с Бенджамином должен был переговариваться и получить бриллианты от лэди Юстэс ночью.
   -- Разумеется, взял -- а Смайлер и Билли знали, что их не было в сундучке?
   -- Вот вы опять вернулись к прежнему, мистер Бёнфрт, и не прочищаете себе пути. Смайлер и Кан исполнили свою штуку, как им было велено, и горько защемило у них сердце, когда они отперли сундучок. Эти люди в Карлейле -- как все провинциалы -- выболтали все, и прежде чем это общество уехало из Карлейля, сделалось известно, что подозревают лорда Джорджа.
   -- На этих людей никак положиться нельзя, сказал Бёнфит.
   -- Хорошо -- что случилось потом? Лорд Джордж отправляется к Бенджамину, по бриллианты с собой не берет. Говорил он с Бенджамином, или не говорил, как бы то ни было, он бриллианты не взял с собою в это утро. Он не держит бриллианты у себя после тех слухов, которые разнеслись в Карлейле. Таким образом он отдает бриллианты обратно лэди Юстэс.
   -- И они остаются у ней все время?
   -- Я этого не говорю -- но вижу, что на этом можно основать предположение.
   -- Она скрывала что-то, Гэджер. Я все время это говорил. Я догадался об этом тотчас, как только увидал ее в обмороке.
   -- Она многое скрывала, я не сомневаюсь. Ну, вот они у нее -- а сундучок исчез, и люди, которые начинали с нею тяжбу, мистер Кэмпердаун и другие, сбились с толку. Что она делает с ними?
   -- Везет их к Бенджамину, с уверенностью сказал Бёнфит.
   -- Все это очень хорошо, мистер Бёнфит. Но с Бенджамином уже вышла ссора. Бенджамин должен был прежде их получить. Бенджамин истратил много денег и остался ни с чем. Конечно, Бенджамину пришлось так же плохо, как Смайлеру, или еще хуже. Конечно, Бенджамин сложил это на Смайлера и думал, что Смайлер его перехитрил. Наверно он с Смайлером поговорил. Я не стану удивляться, если Смайлер грозил проломить Бенджамину голову -- что он очень мог сделать -- и не было ли между ними сделано шутливых замечаний о пожизненной каторжной работе. Видите, мистер Бёнфит, это не могло быть приятно ни для кого из них.
   -- Они должны были рассориться, сказал Бёнфит.
   -- Однако они не рассорились -- по крайней мере открыто. Ну вот бриллианты у лэди Юстэс. Все это сделал лорд Джордж. Лорд Джордж и лэди Юстэс за одно. Он ее обворовывает, а она должна так поступать, как ей велят. Бриллианты у лэди Юстэс, а лорд Джордж почти боится на них взглянуть. После того, что было сделано, этому удивляться нечего. Случается второе воровство.
   -- И это тоже лорд Джордж придумал? спросил Бёнфит.
   -- Не могу уверять, чтоб я это знал, мистер Бёнфит; разумеется, воров впустила Крабстик.
   -- В этом нет никакого сомнения.
   -- Разумеется, это были Смайлер и Билли Кан.
   -- Я полагаю.
   -- Она всегда была около барыни -- ходила за нею и все такое. Вот она отправляется к Бенджамину и говорит ему, что ожерелье-то еще у барыни -- он и устраивает второе воровство. Вот вы дошли до всего.
   -- А лорд Джордж, стало быть, потерял их? Это не может быть. Лорд Джордж и он закадычные друзья.
   -- Очень хорошо. Я ничего не говорю против этого. Лорд Джордж знает, что бриллианты у лэди Юстэс -- он даже сам отдал их ей назад на хранение. Мы дошли до этого, мистер Бёнфит.
   -- Я думаю, что они у нее.
   -- Очень хорошо. Что же делает тогда лорд Джордж? Он не может получить за них деньги, они обжигают ему пальцы; это он узнал, когда вздумал продавать их; вот он и подстрекнул Бенджамина на второе воровство.
   -- А кто теперь пользуется ими, Гэджер -- э?
   -- Мистер Бёнфит, я не говорю, что знаю что-нибудь больше того, что Бенджамин и его два наемника были проведены в Карлейле, что лорд Джордж и барыня привезли бриллианты в город, и что люди, которые их не получили в Карлейле, опять принялись за дело и достали их в Гертфордской улице.
   Во всем этом находчивый Гэджер был бы прав, если б мог выкинуть из головы заманчивое убеждение, что начальником воров был лорд.
   -- Нам никогда не удастся довести это дело до суда, уныло сказал Бёнфит.
   -- Я все-таки намерен попробовать. Этот Смайлер дерзко расхаживает по городу, одетый щегольски. Он имел дерзость сказать мне, что он едет на ньюмаркетския скачки для лошади, в которой он имеет долю.
   -- Я говорил с Билли не далее как вчера, прибавил Бёнфит.-- У меня засело в голове, что они поступили с Билли не совсем честно. Он ничего не выболтал на счет Бенджамина, но прямо сказал мне, как он раздражен. "Мистер Бёнфит, сказал он: -- это такое мошенничество, которого коснуться не может такой простой человек как я. Это такие люди, которые выколят мне глаза во сне, а потом присягнут, что это сделал я сам." Вот его собственные слова, и я понял, что Бенджамин поступил с ним не честно.
   -- Вы ни на что не намекали, мистер Бёнфит?
   -- Я напомнил ему, что мистер Кэмпердаун обещал пятьсот фунтов.
   -- А что он сказал на это, мистер Бёнфит?
   -- Он говорил много. Этот Билль прехитрый человек; он много читал. Слышали вы о Гёмпти Дёмпти, Гэджер? Гёмпти Дёмпти называлось яйцо.
   -- Так.
   -- Оно упало и разбилось -- об этом написана поэма.
   -- Знаю.
   -- Ну, Билли говорит мне:-- Мистеру Кэмпердауну нужны не сведения, а бриллианты; бриллианты эти похожи на Гёмпти Дёмпти, мистер Бёнфит. Все королевския лошади и все королевские подданные не могут сделать Гёмпти Дёмпти опять целым.
   -- Билли прав, сказал младший полицейский, вставая с места.
   Поздно в этот день, когда Лондон уже осветился газовым светом, Гэджер, принарядившись для дружеского посещения, которое он намеревался сделать, отправился в небольшую таверну на углу Микской улицы и Пинипль-Корта, а эта местность -- как всем хорошо знакомым с Лондоном известно -- находится на минуту ходьбы от Грэй-Инского переулка. Гэджер во время совещания с своим сослуживцем Бёнфитом был в простом черном платье; но, несмотря на это простое платье, он казался полицейским с ног до головы. В его членах была какая-то чопорность, а в глазах в то же время проницательность, которые, в соединении с той местностью, в какой он находился, делали невозможным ошибиться в его профессии. В этой местности он сам не пожелал бы, чтоб его приняли за что-нибудь другое. Но когда он вошел в таверну "Восходящее Солнце" в Микской улице, в нем ничего не было полицейского. Его можно было принять за человека держащего пари на скачках, обстоятельства которого недавно поправились на столько, что позволяли ему принять ту гладкую, непринужденную, размашистую наружность, которая служит идеалом личного честолюбия человека, держащего пари.
   -- Ну, мистер Гоуард, сказала конторщица:-- приятно поглядеть на вас для больных глаз.
   -- Водки на шесть пенни пожалуйста, моя милая, горячей, сказал мнимый Гоуард, непринужденно входя во внутреннюю комнату, где он казался обычным посетителем.
   Он сел в старинное кресло, посмотрел на газовый рожок и медленно стал попивать водку. Иногда он приподнимал рюмку к губам, но как-будто и не думал пить. Когда он вошел в эту комнату, там были какой-то господин и какая-то дама, удовольствие которых по-видимому расстроилось от легкого несогласия; но Гоуард, смотря на рожок, не обращал на них никакого внимания. Они скоро вышли из комнаты, кончив ссору и питье, и другие посетители входили и выходили. Горячая водка Гоуарда, должно быть, совсем простыла, пока он тут сидел и смотрел на газовые рожки, вместо того, чтоб заниматься своею водкой. Ни слова не сказал он никому более часа и не выказывал ни малейшего нетерпения. Наконец он остался один; только не далее как через минуту вошел вертлявый маленький человечек не больше пяти фут, лет двадцати-трех, четырех, одетый очень старательно, в узких панталонах и французской шляпе формы трубы. На нем были яркий шелковый носовой платок и белая рубашка, воротничок и манжеты которой были шире и длиннее чем приличествовало малым размерам этого человека. На нем было белое пальто, глухо застегнутое около пояса, но таким образом, что выказывало все великолепие цветного носового платка, а в руке он держал крошечную тросточку с маленьким серебряным набалдашником. Он развязно вошел в комнату и обратился к нашему приятелю полисмэну очень дружелюбно.
   -- Любезный мистер Гоуард, сказал он:-- как приятно, как приятно, как приятно!
   -- Чего вы хотите? спросил Гэджер.
   -- Да, чего? Не спросить ли негуса из портвейна покрепче, приправленного мускатом?
   Это он сказал молодой буфетчице, которая вошла вместе с ним в комнату. Негус принесли, Гэджер заплатил и попросил, чтоб им никто не мешал минут пять. Молодая девушка обещала постараться, а потом затворила дверь.
   -- Ну, мистер Гоуард, что я могу для вас сделать? сказал мистер Кан, вор.
   Гэджер, прежде чем ответил, вынул из кармана трубку и закурил ее.
   -- Будете вы курить, Билли? сказал он.
   -- Нет, я кажется курить не стану. У меня табак достает на долго, мистер Гоуард. Одну сигару выкурю. Видите, мистер Гоуард, из удовольствия никогда не следует делать необходимости, когда обстоятельства в жизни человека требуют, чтоб эти удовольствия были оставлены на более продолжительное время. При вашем образе жизни, мистер Гоуард -- которая имеет свои неудобства -- курить можно почти постоянно.
   Кан, делая это замечание, ходил по комнате и подкреплял свои, аргументы дотрогиваясь кончиком трости до жилета Гоуарда.
   -- А что же, Билли, насчет молодой женщины?
   -- Я уж шесть недель в глаза ее не видал, мистер Гоуард. Я видел ее только раз в жизни, мистер Гоуард, или может быть два -- на память ведь положиться нельзя -- и не знаю, пожелаю ли я увидеть ее опять. Она не в моем вкусе, мистер Гоуард. Я люблю женщин кротких, милых, привлекательных. А эта -- хотя у ней есть свои хорошие стороны -- очень стройная нога -- но какой нос, мистер Гоуард! А манеры у ней по какие, точно у дворовой собаки.
   -- Она в Лондоне, Билли?
   -- Как могу я это знать, мистер Гоуард?
   -- Какая же польза в том, что вы сюда пришли? спросил Гэджер довольно строгим тоном.
   -- Пользы я не знаю никакой. Я ничего не говорил о пользе, мистер Гоуард. Ведь вы желаете отыскать бриллианты?
   -- Разумеется.
   -- Вы их не отыщете. Я, конечно, ничего о них не знаю, кроме того, что мне было сказано. Вы знаете мой образ жизни, мистер Гоуард?
   -- Без малейшего сомнения.
   -- А я знаю ваш. Я имею случай слышать об этих вещах -- и вы также. Может быть, мои уши длиннее. Я слышал. Вы не можете ожидать, чтоб я рассказал вам более этого. Я слышал. Хороша была штучка. Жаль, что я в этом не участвовал. Вы ничего более ожидать не можете, мистер Гоуард.
   -- А что же вы слышали?
   -- То, что бриллианты отправлены туда, откуда никто из вас не может их получить. Пятьсот фунтов, обещанных поверенными, не достанутся никому. Если вам нужны сведения, мистер Гоуард, вы так и сказать должны.
   -- И вы можете их доставить, Билли?
   -- Нет; -- нет....
   Он произнес эти отрицания тихим голосом и с расстановкою.-- Я не могу доставить их. Человек не может дать того, чего у него нет -- но, может быть, я могу достать их.
   -- Какой же вы осел, Билли! Разве вы не знаете, что мне известно все?
   -- Какой же вы осел, мистер Гоуард! Разве я не знаю, что вы не знаете, -- а то вы не обратились бы ко мне. Вы догадываетесь. Вы вечно догадываетесь. Но догадываться не значит знать. Вы не знаете, -- и я еще не знаю. Сколько вы дадите, если я разузнаю, где эта молодая женщина?
   -- Десять фунтов, Билли.
   -- Пять теперь и пять, когда вы увидите ее.
   -- Точнехонько, Билли.
   -- Она будет венчаться с Смайлером в будущее воскресенье Рамсгэте;-- она теперь в Рамсгэте. Вы найдете ее, мистер Гоуард, если не будете зевать, где-нибудь около таверны "Скрипка с одной струной".
   Это сведение мистер Гоуард нашел до того основательным, что заплатил Кану пять соверенов.
   

Глава LVIII.
"СКРИПКА С ОДНОЙ СТРУНОЙ".

   Гэджер приехал в Рамсгэт с ранним поездом на следующее утро и скоро отыскал "Скрипку с одной струной".
   "Скрипка с одной струной" была таверна очень смиренной наружности, в предместьи, на дороге, ведущей к Педжэуельскому заливу. На этот раз Гэджер оделся в простое платье и хотя полицейская профессия не так была видна в его наружности в Рамсгэте, как в Лондоне -- все-таки если б на это был сделан малейший намек, жители рамсгэтские тотчас убедились бы в том, кто такой этот человек. Гэджер, без сомнения, старательно сообразил все обстоятельства своего дела и решил, что этот образ действия обещает ему более успеха, нежели всякий другой. Он прямо вошел в дом и спросил, не живет ли тут молодая женщина. Хозяин стоял за прилавком вместе с своей женой и ему Гэджер шепнул несколько слов. Трактирщик стоял с минуту как немой, а жена его заговорила:
   -- Это еще что? Здесь нет никакой молодой женщины. У вас совсем нет молодых женщин.
   Тогда трактирщик шепнул жене, а Гэджер между тем стоял между посетителями перед прилавком с непринужденным, свободным видом.
   -- Ну что-ж из этого? сказала жена.-- Мы ничего не сделали дурного.
   -- Я никогда этого не думал, сударыня, сказал Гэджер:-- и о молодой женщине я ничего дурного не знаю.
   Тут муж и жена стали совещаться и попросили Гэджера посидеть в маленькой гостиной, пока трактирщица бегала наверх. Гэджер быстро осмотрелся вокруг и одним взглядом понял систему постройки "Скрипки с одной струной". Он сел в маленькой гостиной, отворив дверь, и остался там, может быть, минуты две. Потом пошел к передней двери и взглянул на крышу.
   -- Не беспокойтесь, сказал содержатель таверны, следуя за ним:-- она не уйдет. Она не совсем здорова и лежит.
   -- Поклонитесь ей от меня и скажите, ответил Гэджер:-- что ей не следует тревожиться из-за меня.
   Трактирщик посмотрел на него подозрительно.
   -- Скажите ей, что я говорю. И скажите ей, что чем скорее, тем лучше. Ее ищет один господин. Может быть, мне лучше будет уйти до него.
   Это было передано девушке и Гэджер опять сел в маленькой гостиной.
   Нам часто говорят, что в любви и на войне все позволяется, а дело, которым теперь был занят Гэджер, может быть, походило на военные действия. Но он теперь воспользовался мягкостью характера особы, с которою он желал иметь свидание, а это вряд ли можно оправдать даже в полицейском. Когда высокий лакей Лиззи попал в затруднительные обстоятельства по поводу ожерелья, от него взяли и потом не возвратили фотографический портрет. Это был портрет Пэшенс Крабстик, который бедная девушка отдала в нежную минуту тому, кто был бы ее любовником, если б дела их не пошли так дурно. Этот маленький портрет попал в руки Гэджера и он теперь вынул его из кармана. Он сам был в доме в Гертфордской улице только после второго воровства и еще не видал мисс Крабстик, но он старательно изучил ее лицо, ожидая или, по крайней мере, надеясь когда-нибудь иметь удовольствие лично познакомиться с нею. Теперь это удовольствие предстояло ему и он приготовлялся освоиться с чертами лица девушки, как солнце изобразило их. Вышло маленькое замедление и мистер Гэджер выразил беспокойство.
   -- Она не убежит, сказала хозяйка:-- но дама, собирающаяся на свидание с мужчиной, не может одеться во что ни попало, как мужчина.
   Гэджер согласился со всем с этим и опять стал ждать.
   -- Чем скорее она придет, тем меньше будет ей хлопот, сказал Гэджер хозяйке:-- если б вы могли убедить ее в этом.
   Наконец, когда он пробыв в доме больше часа, его попросили наверх и там в маленькой комнате над буфетом он имел случай, столь желаемый, лично познакомиться с Пэшенс Крабстик.
   Можно вообразить, что бедная горничная была не очень спокойна после того, как ей сказали, что ее ждет внизу какой-то господин, назвавший себя полисмэном, как только вошел в таверну. Первою ее мыслью было, разумеется, бежать, но ей скоро растолковали, что это невозможно. Во-первых, была только одна лестница, внизу которой была отворенная дверь в ту комнату, где сидел полицейский, а потом хозяйка очень твердо объявила, что не станет способствовать ничему такому, что может лишить ее и ее мужа права содержать трактир.
   -- Вам надо к нему выйти, сказала хозяйка.
   -- Я полагаю, что не могут же принудить меня встать с постели, если я не хочу, твердо сказала Пэшенс.
   Но она знала, что даже это средство ей изменит и что рассерженный полисмэн может взять на себя обязанность горничной. Она должна была видеться с ним и увидалась.
   -- Я должен сказать вам несколько слов, моя милая, сказал Гэджер.
   -- Стало быть, нам лучше остаться одним, сказала Пэшенс, и хозяйка скромно вышла из комнаты.
   Свидание было так продолжительно, что читателя утомило бы подробное описание всего, что было говорено при этом. Полицейский и горничная оставались наедине больше часа и так дружелюбен был их разговор, что в половине разговора Гэджер пошел вниз и заказал завтрак для мисс Крабстик. Он даже удостоил съесть несколько раков и выпить стакан пива вместе с нею. Много было говорено и кое-что даже решено, как можно заключить из окончательных слов этого достопамятного разговора.
   -- Ничего об этом не говорите, душа моя, но велите ему сказать, что вы уехали в Лондон по делам.
   -- Господь с вами, мистер Гэджер, он ведь все узнает.
   -- Пусть его. Разумеется, он узнает -- если приедет сюда. А я думаю, что он не покажется более в Рамсгэте.
   -- Но, мистер Гэджер...
   -- Что, душа моя?
   -- Вы не лжете?
   -- На счет чего? что я на вас женюсь? Я всегда держал себя честно. На меня можно положиться, когда я дал слово. Как только это дело свалится у меня с души, вы будете мистрис Гэджер, душа моя. И все будет хорошо для вас. Вас обманули, вот оно что.
   -- Обманули, мистер Гэджер, сказала Пэшенс, отирая глаза.
   -- Вы были обмануты и должны быть прощены.
   -- Я ничего не получила из ожерелья; а на счет других вещей меня так напугали, что я спустила их все за ту цену, как я вам сказала. А мистером Смайлером я не интересовалась никогда. Он не такой человек, чтоб мог тронуть мое сердце -- вовсе нет; это было бы даже невероятно. Безобразный мужчина -- очень безобразный, мистер Гэджер.
   -- Он скоро сделается еще безобразнее, душа моя.
   -- Они так мучили меня, мистер Гэджер, с тех самых пор, как сделали мне свое гнусное предложение, что я была... уж право я не знаю, какая я была. И хотя милэди не такая барыня, которую горничная могла бы любить, и если уж кто заслуживал быть обокраденной, так уж это она, а все-таки, мистер Гэджер, я знаю, что поступила дурно. Я это знаю и слезно раскаиваюсь. Но вы сдержите слово, мистер Гэджер?
   Надо признаться, что Гэджер очень рискнул для достижения успеха и позволил себе из усердия увлечься до крайних пределов неблагоразумия. Ему было необходимо взять Крабстик с собою в Лондон и взять как свидетельницу, а не как преступницу. Он метил на Бенджамина -- и если возможно, на лорда Джорджа, и сообразил, что сеть его может быть так велика, чтобы поймать и Смайлера вместе с другими двумя большими рыбами, если б он мог убедить Пэшенс Крабстик и Билли помогать ему закинуть сеть.
   Но мысли его еще были расстроены в одном отношении.
   Как он ни приставал с расспросами к своей возлюбленной Пэшенс, был один пункт, относительно которого он никак не мог добиться от нее того, что он считал правдой. Она настойчиво утверждала, что лорд Джордж де-Брюс Карутерс не участвовал ни в одном воровстве, а Гэджер так твердо убедил себя в противном, что не мог отбросить от себя этой мысли, даже при уверениях Пэшенс Крабстик.
   Вечером он с торжеством вернулся в Лондон с Пэшенс Крабстик и девица эта была помещена в полиции со всеми удобствами, кроме свободы.
   

Глава LIX.
ГАУРАН В ЛОНДОНЕ.

   Между тем мистрис Гитауэ прилежно разглашала, что Лиззи Юстэс или помолвлена за своего кузена Фрэнка, или скоро будет помолвлена. Конечно, она делала это с единственной целью спасти своего брата, но усердие заставляло ее слишком свободно обращаться с именем Фрэнка и Лиззи. Они, со всеми своими друзьями, были ее враги и она совершенно была убеждена, что все они дурные, низкие люди. О лорде Джордже и мистрис Карбункль, о мисс Ронок и сэр-Грифине Тьюите она думала разные гадости. У нее были свои собственные предположения на счет бриллиантов, истории -- вероятно ее собственного сочинения, хотя она считала их справедливыми -- осносительно образа жизни в Портрэ, маленькие историйки о долгах Лиззи и важный факт -- сцена, которую Гауран видел собственными глазами. Лиззи Юстэс была для нее противна имя этой противной женщине ее брат опять подвергался опасности жениться. Она громко поносила Лиззи и старалась, чтоб это доходило даже до лэди Линлитго, так чтобы бедная Люси Морис могла знать, какого рода был жених, на которого она полагалась. За Анди Гаураном было послано и он был на дороге в Лондон в то время, когда Гэджер был занят в Рамсгэте. Главную цель жизни мистрис Гитауэ составляло теперь желание заставить брата увидеться с Гаураном прежде чем он поедет на свидание с лэди Юстэс.
   Бедная Люси получила рану, назначавшуюся для нее. Оружие врагов безпрестанно поражало ее, но до сих пор оно попадало на твердый щит ее веры. Но как бы ни тверд был щит, он все-таки наконец может от ударов сделаться негоден к употреблению. Щит Люси получил много таких ударов и самые тяжелые удары наносил тот, кому она верила больше всех. Она не видала его несколько месяцев и письма его были коротки, неудовлетворительны и редки. Она уверяла себя и своего друга лэди Фон, что никакое стечение обстоятельств, ни отсутствие, как бы продолжительно оно ни было, никакие слухи, дошедшие до ее ушей, не заставят ее сомневаться в любимом ею человеке. Она еще твердо стояла на этой решимости, но несмотря на ее решимость, сердце ее начало унывать. Она сделалась скучна, несчастна, беспокойна и, хотя не хотела признаться в этом самой себе, она стала сомневаться.
   -- Итак, все-таки ваш Грейсток женится на моей племяннице Лиззи Грейсток.
   Эти добродушные слова в одно утро сказала Люси ее настоящая покровительница лэди Линлитго.
   -- Я этого не думаю, сказала Люси, собравшись с духом и улыбаясь.
   -- Все это говорят. А Лиззи сделалась настоящей героиней. С этим ожерельем, с двумя воровствами, с охотой, с ее разными женихами -- два лорда и член парламента, душа моя -- кто может сравниться с нею? Лэди Гленкора Паллизер ездила к ней. Она позаботилась дать мне знать об этом. А теперь мне сказали, что она помолвлена за своего кузена.
   -- По вашим же собственным словам, лэди Линлитго, у ней есть еще два жениха. Не можете ли вы сделать мне одолжение и предположить, что она выйдет за одного из лордов?
   -- Я боюсь, душа моя, что она выбрала мистера Грейстока.
   Потом, после некоторого молчания, старуха начала серьезно:
   -- Какая польза, мисс Морис, не посмотреть истине прямо в лицо? Мистер Грейсток пренебрегает вами.
   -- Он не пренебрегает мною. Вы не позволили ему приезжать сюда видеться со мною.
   -- Конечно;-- но если б он не пренебрегал вами, вы не были бы здесь. И вот он каждый день бывает у Лиззи Юстэс. Он не может жениться на вас, а на ней жениться может. Гораздо лучше, чтоб вы взглянули прямо на все это и знали до чего это должно довести.
   -- Я подожду -- и не поверю ни одному слову, пока он сам не скажет.
   -- Вы не знаете, каковы мужчины, милая моя.
   -- Очень вероятно, лэди Линлитго, и может быть дорого поплачусь за это сведение. Разумеется, я могу ошибаться -- только не думаю, чтоб я ошибалась.
   Когда происходила эта маленькая сцена, оставался только месяц до того срока, на который Люси поступила к лэди Линлитго, а относительно ее будущего местопребывания не было еще ничего определено. Лэди Фон была готова дать ей приют и, по-видимому, она должна была отправиться к лэди Фон. Лэди Линлитго не соглашалась оставить Люси у себя, находя, что ее компаньонке не идет быть невестой племянника ее покойной сестры. Месяца два ни слова не было говорено о доме декана и Люси, хотя ее надежды в этом отношении были когда-то тверды, была слишком горда для того, чтобы самой назваться на житье в семейство ее жениха. По ходу обстоятельств ей следовало искать себе другого места, как всякой другой гувернантке, оставшейся без места, но она могла сделать это только посоветовавшись с лэди Фон, а если она посоветуется с лэди Фон, то та наверно пригласит своего молодого друга в замок Фон.
   Надо же было наконец прекратить ее пребывание в замке Фон. Это Люси повторяла себе безпрестанно. Это могло быть только временной мерой. Если... если судьба определит ей выехать из замка Фон счастливой, торжествующей невестой, то одолжение, оказанное ей ее милыми друзьями, не будет казаться ей тяжело. Но поехать в замок Фон с тем, чтобы постепенно сознаваться, что для нее надо найти другое место, было бы очень дурно. Она предпочла бы всякую немедленную неприятность. Однако, как же ей знать? Как только она могла ускользнуть от графини, она пошла в свою комнату и написала следующее письмо. Она изучала свои слова очень старательно -- сидела и думала прежде чем позволяла перу скользить по бумаге.

"Любезный Фрэнк,

   "Давно не виделись мы;-- не правда ли? Я пишу это не как упрек, но потому что друзья говорят мне, будто я не должна считать себя помолвленной с вами. Они говорят, что в вашем положении вы не можете жениться на бедной девушке, и что я не должна желать от вас такой жертвы. Я на столько понимаю ваши дела, что знаю, как гибелен может быть для вас неблагоразумный брак, и конечно не желаю сделаться причиною вашей погибели. Я прошу вас только сказать мне правду. Это не от того, чтобы я потеряла, терпение, но я должна решиться, что мне делать, когда я оставлю люди Линлитго.
   "Любящий вас друг

"ЛЮСИ МОРИС."

   "2 марта 18 --."
   
   Она несколько раз перечитала письмо, думая обо всем, что тут было сказано, и о том, чего сказано не было. Сначала она хотела уверять в своем прощении -- убедить Фрэнка, что она даже в сердце не станет упрекать его, если он сочтет себя обязанным возвратить ей обещание, которое она дала ему. Ей хотелось выразить свою любовь, но выразить так, чтоб ее жених знал, что у ней достанет твердости пожертвовать собою для него. Но хотя сердце ее жаждало высказаться свободно, рассудок говорил ей, что лучше остаться сдержанной и спокойной в своих выражениях. Всякая горячность с ее стороны будет для него упреком. Если она действительно желала помочь ему выпутаться из затруднений, в которые он попал из-за нее, она лучше это сделает, предложив ему свободу в самых кратких и простых выражениях, по какие только съумеет придумать.
   Но даже когда письмо было написано, она сомневалась, благоразумно ли будет отослать его. Она удержала его, чтоб обдумать до утра. Она обдумала -- и когда настало утро, она письма не послала. Не была ли неограниченная вера ее жениха скалой, на которой она построила здание своих будущих надежд? Не уверяла ли она безпрестанно, что нипо какие предостережения не заставят ее поколебаться в этой вере? Не было ли ее великою доктриною доверие -- доверие безусловное, даже когда бы все погибло, если б ее доверие оказалось неуместным? И хорошо ли было отказаться от всего этого только потому, что для нее было удобно устроиться для предстоящих месяцев? Если судьба определила ей быть отвергнутой женихом и быть обманутой, какую пользу сделает ей устройство ее будущности? Все будет для нее гибельно и все равно куда бы она ни переселилась. Потом зачем ей лгать ему, посылая такое письмо? Если он бросит ее, он сделается изменником и сердце ее будет преисполнено упреков. Какова бы ни была его будущая участь в жизни, он обязан разделить ее с нею, и если он уклонится от этого долга, то будет изменником и негодяем. Она никогда не скажет ему этого. Она слишком горда для того чтобы унизиться до личных или письменных упреков. Но она будет знать, что это так, и для чего же ей лгать ему, говоря совсем другое? Думая обо всем этом, когда настало утро, она оставила письмо в своей письменной шкатулке.
   Лорд Фон должен был быть у лэди Юстэс в субботу, а в пятницу после полудня мистер Эндрю Гауран находился в задней гостиной мистрис Гитауэ на Варвикском сквере. После больших усилий и больших убеждений брать согласился видеться с важным свидетелем сестры. Лорд Фон чувствовал, что он унижает себя сношением с таким человеком, как Анди Гауран, относительно поведения женщины, на которой он имел намерение жениться, и старается уклониться от этого свидания. Он то сердился, то жаловался, то был надменен, то угрюм, но мистрис Гитауэ преодолела его несогласие своей упорной настойчивостью и наконец бедный лорд Фон согласился. Он должен был приехать на Варвикский сквер в пятницу вечером, как только парламент разойдется, и обедать там. До обеда он должен быть представлен мистеру Гаурану. Анди приехал в половине шестого и, поговорив с мистрис Гитауэ, был оставлен один, ожидать приезда лорда Фона. Наружность и обращение его совсем не походили на наружность и обращение Анди Гаурана, который был известен в Портрэ. В руке он держал тяжелую, жесткую шляпу. На нем был черный сюртук, черные панталоны, тяжелый красный жилет, застегнутый почти до горла, которое было завязано грязным черным шелковым носовым платком. В Портрэ не было человека говорливее, самоувереннее, способнее для его ежедневных занятий, как Анди Гауран, но непривычная одежда, поездка в Лондон и лондонские дома привели его в робость и сделали молчаливым. Мистрис Гитауэ нашла его молчаливым, остерегающимся и робким. Не зная что с ним делать, боясь попросить его закусить в кухне и не желая, чтобы в гостиную к нему принесли еду и питье, она приказала слуге подать ему рюмку хереса и бисквит. Он приехал за час до назначенного времени и только с этим легким услаждением оставлен был ожидать один лорда Фона.
   Анди и прежде видал лордов. Лорды не реже встречаются в Айршире как в других шотландских графствах; потом разве лорд Джордж де-Брюс Карутэрс не гостил в Портрэ половину зимы? Но лорд Джордж не был для Анди настоящим лордом;-- притом лорд в его собственной стране был для него гораздо меньше лондонского лорда. А этот лорд был парламентским лордом, лордом правительственным и вероятно имел власть повесить такого человека, как Анди Гауран, если он даст ложное показание или скажет что-нибудь такое, что лорд может назвать ложным показанием. Он не знал наверно, что желает ему сказать лорд Фон. Он знал очень хорошо, что сестра лорда желает, чтобы он доказал, какая дурная женщина лэди Юстэс; но он примечал, что брать и сестра не заодно, и не раз во время своей поездки в Лондон чуть не решался он вернуться обратно в Портрэ. Конечно, между ним и его госпожой была вражда, однако госпожа не сделала ему вреда даже когда он грубо оскорбил ее, и если б она отказала ему от места, то он должен ожидать позволения остаться при своей должности не от мистрис Гитауэ, а от мистера Джона Юстэса. Тем не менее он взял деньги от мистрис Гитауэ и теперь был у нее.
   В половине восьмого сестра ввела в комнату лорда Фона и Анди Гауран, встав со стула, три раза качнул головой.
   -- Мистер Гауран, сказала мистрис Гитауэ:-- брат мой желает, чтоб вы рассказали ему все что вы видели в поведении лэди Юстэс в Портрэ. Вы можете говорить совершенно свободно и я знаю, что вы скажете правду.
   Анди опять качнул головой.
   -- Фредерик, продолжала мистрис Гитауэ:-- я знаю наверно, что ты безусловно можешь поверить всему, что мистер Гауран тебе скажет.
   Тут мистрис Гитауэ вышла из комнаты -- брат ее поставил это непременным условием.
   Лорд Фон не знал, как начать, а Анди вовсе не был готов помочь ему.
   -- Если мне сказали правду, сказал лорд:-- то вы много уже лет занимаете должность в имении Портрэ?
   -- Всю свою жизнь, к услугам вашего сиятельства.
   -- Так -- так. И разумеется, вы интересуетесь благосостоянием юстэсовской фамилии?
   -- Конечно, милорд;-- конечно, очень интересуюсь.
   -- И будучи честным человеком, вы сожалели бы, если б с имением Портрэ случилось... случилось.... случилось... что-нибудь дурное.
   Анди кивнул головой, а лорд Фон приметил, что вовсе не подвигается к началу.
   -- Теперь лэди Юстэс ваша госпожа?
   -- В некотором роде, милорд. И госпожа, и нет. В Портрэ есть многое такое, за чем надо посмотреть.
   -- Она платит вам жалованье? резко сказал лорд Фон.
   -- Жалованье? Да, милорд, платит она.
   -- Стало быть, она ваша госпожа.
   Анди опять кивнул головой, а лорд Фон опять усиливался придумать, каким бы способом подвинуться ему к делу.
   -- Ее кузен, мистер Грейсток, гостил недавно в Портрэ?
   -- Больше по приятельски, чем по родственному, сказал Анди, подмигнув.
   Для лорда Фона было ужасно, что этот человек подмигивает ему. Он не совсем понял, что сказал Анди, но понял однако, что этот шотландский управитель обвиняет женщину, с которой он, лорд Фон, помолвлен, в какой-то неприличной фамильярности с ее кузеном. Все чувства его натуры возмущались против предстоявшей ему задачи, а теперь, когда она настала, он нашел ее совершенно неудобоисполнимой. Он не мог заставить себя расспросить подробно о кокетстве бедной Лиззи между скалами. Он был слаб, глуп и во многих отношениях несведущ -- но он был джентльмэн. Когда он приближался к цели, к которой его подвигали, он возненавидел Анди Гаурана -- а себя возненавидел еще больше за то, что покорился такому сообщничеству. Он помолчал с минуту, а потом объявил, что разговор кончен.
   -- Я думаю, этого довольно, мистер Гауран, сказал он: -- кажется, вы не можете ничего сказать мне такого, что я желал бы слышать. Я думаю, вам лучше воротиться в Шотландию.
   Сказав это, он оставил Апди одного и пошел в гостиную. Когда он вошел туда, там были и его сестра и мистер Гитауэ.
   -- Клара, сказал он очень сурово: -- пошли кого-нибудь отпустить этого человека. Я не буду больше с ним говорить.
   Лорд Фон не говорил больше с Анди Гаураном, но мистрис Гитауэ говорила. После слабых и безуспешных усилий удостовериться, что произошло в задней комнате, она пошла туда и нашла Апди сидящим на стуле, все с шляпой в руках и неподвижным как восковая фигура. Он испугался лорда, но как только лорд оставил его, он на него рассердился. Его призвали издалека рассказать, что он знал, лорду, а лорд ушел, не выслушав ни слова -- ушел и просто оскорбил его, расспрашивая, кто платит ему жалованье, а потом сказал ему, что лэди Юстэс его госпожа. Гауран чувствовал, что не такого обращения имел он право ожидать. Просидев один-одинехонек полтора часа, он без большого удовольствия остался опять один в этой комнате.
   -- Капля слабого вина в рюмке не глубже яичной скорлупы, два бисквита -- это называет она закуской!
   Таким образом Анди потом говорил своей жене о гостеприимстве Варвикского сквера, относительно чего его гнев был очень горяч; с ним обошлись как с ребенком или с обыкновенным работником, вместо того, чтоб оставить ему весь графин пить сколько душе угодно. Следовательно, когда мистрис Гитауэ вернулась к нему, страх, внушенный ему новыми обстоятельствами и лордом, постепенно исчезал, уступая место тому упорному негодованию против людей вообще, которое было его нормальным состоянием.
   -- Я полагаю, мне надо вернуться в Портрэ, мистрис Гитауэ; вам верно ничего больше не нужно?
   Это он сказал, как только мистрис Гитауэ вошла в комнату. Но мистрис Гитауэ не желала так скоро лишиться его услуг. Она выразила сожаление, что брат ее не счел себя способным рассуждать о предмете, весьма естественно неприятным для него, и просила Гаурана прийти к ней опять на следующее утро.
   -- Я видел собственными глазами то, что видел, мистрис Гитауэ -- хотя его сиятельству, может быть, это не по нраву, как ваше сиятельство изволите это говорить. Они вдвоем беседовали и сидели друг у друга на коленах, и целовались -- да, милэди, целовались, как женщины, чтоб не сказать как мужчины, не должны целоваться, если они не муж и жена, да еще на скалах, милэди; и если его сиятельство не хочет слышать об этом и находит это неприятным, ему не следовало вызывать Анди Гаурана из Портрэ только для того, чтоб сказать ему, что он не хочет слушать того, что я приехал ему сказать!
   Все это было сказано так внушительно, что даже мистрис Гитауэ не могла найти это приятным. Она затрепетала от красноречия мистера Гаурана и почти раскаялась в своем усердии. Но женщины, может быть, чувствуют менее отвращения чем мужчины пользоваться неблагородной помощью для достижения хорошей цели. Хотя мистрис Гитауэ трепетала от выразительных движений, которыми мистер Гауран подкреплял свои крепкия словца, она все-таки была уверена в превосходстве своей цели, и думая, что от Анди Гаурана все-таки можно получить полезную помощь, а может быть благоразумно желая извлечь выгоду из издержек, употребленных на поездку Анди из Айршира, заставила его обещать прийти к ней на следующее утро.
   

Глава LX.
ПУСТЬ БУДЕТ ТАК, КАК БУДТО НЕ БЫЛО НИКОГДА.

   Между сыном, замужней дочерью и Люси Морис бедной лэди Фон жизнь сделалась в тягость. Все шло дурно и в замке Фон не было ни спокойствия, ни счастья. Из всех простых человеческих верований самое сильное верование в настоящее время у фонских дам относилось к дурным поступкам Лиззи Юстэс. Она была причиною всех этих горестей и ее ненавидели тем более, что дурные поступки ее не были доказаны перед глазами света. Было время, когда соглашались, что она поступала дурно, удерживая у себя бриллианты наперекор постоянным требованиям Кэмпердауна, так что все имели бы право прекратить с нею знакомство и между прочими и лорд Фон. Но после второго воровства мнение публики повернулось в пользу Лиззи и все начали думать, что с нею поступлено нехорошо. Потом явилось свидетельство мистрис Гитауэ о дурных поступках Лиззи в Шотландии -- о дурных поступках, которые Анди Гауран описывал с пылкостью, так ужасно нравственной, и то, что было сначала, так сказать, прибавлено к бриллиантам, как прибавочный вес, для того чтоб беззакония Лиззи могли повергнуть ее на земь, постепенно приняло вид верного обвинения против нее. Лэди Фон не чувствовала отвращения рассуждать о бриллиантах. Когда Лиззи называли "воровкой", "грабительницей" и "мошенницей", та или другая из девиц в семействе -- произнося шепотом сильные выражения, как дали имеют привычку делать, когда желают уменьшить неприличие своих выражений кротостью тона, которь м произносятся слова -- когда Лиззи таким образом называли при лэди Фон в ее собственном доме, она была не против этого. Это обстоятельство должно быть известно, так чтоб все знали, что сын ее поступает хорошо, отказываясь жениться на такой дурной женщине. Но когда к этому прибавилось другое, когда стали рассказывать, что видел Гауран на скалах, когда это постепенно сделалось особенным преступлением, оправдывавшим ее сына в том, что он отказался от знакомства с лэди Юстэс, тогда лэди Фон сделалась очень несчастна и нашла, что этот предмет, как мистрис Гитауэ описывала его, очень противен.
   Неприятности эти также поражали Люси Морис, как и лорда Фона. Если Лиззи Юстэс не годилась быть женою лорда Фона по милости этих вещей, то и Фрэнк Грейсток не только не годился быть мужем Люси, но даже и не намеревался этого сделать, годился или нет. Недели две лэди Фон позволяла себе разделять радость Люси и думать, что Грейсток останется верен девушке, сердцем которой он завладел вполне;-- но она скоро научилась недоверять молодому члену парламента. который всегда дерзко обращался с ее сыном, проводил свободное время с Лиззи Юстэс, никогда не навещал и редко писал к девушке, на которой обещал жениться, о котором все единогласно говорили, что долги не позволят ему жениться на такой женщине, которая не имеет средств помочь ему. Все это было прискорбно и досадно, а между тем когда замужняя дочь приставала к ней и требовала ее содействия, она не имела возможности уклониться.
   -- Мама, говорила мистрис Гитауэ: -- лэди Гленкора Паллизер была у нее; все заступаются за нее, и если поведение ее в Шотландии не будет доказано, Фредерик должен жениться на ней.
   -- Но что же я могу сделать, душа моя? спрашивала лэди Фон почти в слезах.
   -- Настаивайте, чтоб Фрэдерик узнал всю правду, энергически отвечала мистрис Гитауэ.-- Разумеется, это неприятно. Никто не может более этого чувствовать кроме меня. Ужасно говорить о таких вещах -- и думать о них.
   -- Это правда, Клара -- очень ужасно.
   -- Но все лучше, мама, чем допустить Фредерика жениться на такой женщине. Надо ему доказать, как она негодится быть его женою.
   Имея в виду исполнить свое намерение, мистрис Гитауэ, как мы видели, приняла Анди Гаурана в своем доме, и с этой же самой целью повезла Анди Гаурана на следующее утро в Ричмонд.
   Мистрис Гитауэ, ее мать и Анди сидели запершись с полчаса и лэди Фон ужасно страдала. Лорд Фон нашел, что не может выслушать этого рассказа и не выслушает. У него достало энергии ускользнуть и вообще он одержал верх в легкой стычке, которая произошла между ним и шотландцем; но бедная старушка лэди Фон не могла ускользнуть. Анди позволили разглагольствовать красноречиво и ей была рассказана вся история, хотя она предпочла бы быть высеченной публично скорее, чем слушать это. Потом Анди подали "закуску" такого рода, которая заставила его предпочесть замок Фон Варвикскому скверу, и сказали, что он может ворошиться в Портрэ так скоро, как желает.
   Когда он ушел, мистрис Гитауэ откровению высказала свои мысли матери.
   -- Дело в том, мама, что Фредерик женится на ней.
   -- Почему? Я думала, что он открыто отказался. Я думала, он сказал это ей самой.
   -- Что-ж из этого, если он сожалеет о том, что он сказал? Он так слаб! Лэди Гленкора Паллизср заставила его обещать поехать к ней, и он едет сегодня. Вероятно, он там теперь -- в эту самую минуту. Будь он тверд, все было бы кончено. После всего, что произошло, никто не мог предполагать, что его помолвка должна имить силу. Но что может он сказать ей теперь, когда он у поя, кроме того, что сызнова поднимет всю беду? Я нахожу, что эта женщина поступила дурно, вмешавшись не в свое дело. Право нахожу! Она гадкое, дерзкое существо -- вот она что! После всех моих хлопот она расстраивает все одним словом.
   -- Что можем мы сделать, Клара?
   -- Я думаю, что если б Фредерика можно было заставить поступать как следует, она вышла бы за своего кузена мистера Грейстока и тогда всему был бы конец. Я право думаю, что он ей больше нравится; из всего, что я слышала, она вышла бы за него теперь, если б Фредерик только держался поодаль. А он разумеется употребляет все силы, чтоб жениться на ней. У него нет ни шилинга, он по-уши в долгах.
   -- Бедная Люси! воскликнула лэди Фон.
   -- Ну -- да; но это разумелось само собою. Я всегда думала, мама, что вы и Амелия поступали нехорошо, поддерживая в ней это мнение.
   -- Но, душа моя, этот человек сделал ей предложение в самых ясных выражениях. Я видела его письмо.
   -- Конечно -- мужчины делают предложение. Мы все это знаем. Я право не знаю, зачем они делают это. Но, вероятно, это забавляет их. Прежде как-то чувствовали, что если мужчина поступит дурно, то с ним следует сделать что-нибудь, но теперь это прошло. Мужчина может делать предложение кому хочет, а если вздумает потом сказать, что это не значило ничего, ничем нельзя наказать его за это.
   -- Это очень тяжело, сказала старушка, о которой все говорили, что она совсем не так хорошо понимает свет, как ее старшая дочь.
   -- Девушки все знают это и в конце концов это сводится на одно. Мужчины должны жениться и то, что теряет одна девушка, выигрывает другая.
   -- Это убьет Люси.
   -- Девушек не так легко убить, мама -- в нынешнее время. И если мы станем говорить, что это убьет ее, чрез это не переменится его натура. Нельзя ожидать, чтоб такой человек, как Фрэнк Грейсток, в долгах и член парламента, бывающий во всех лучших домах, женился на вашей гувернантке. Что он выиграет через это? Вот что я желаю знать.
   -- Я полагаю, он любил ее.
   -- Господи! по какие у вас допотопные понятия, мама! Конечно она ему нравилась, хотя что он в ней находит, я никогда не могла понять. Я думаю, что мисс Морис будет очень хорошею женою для бедного пастора, который на бедность внимание не обратит. Но она не умеет себя держать -- и я не вижу в ней красоты. Для чего такой человек, как Фрэнк Грейсток, свяжет себя по рукам и по ногам с такой девушкой? Но он и не намерен жениться на Люси Морис, мама. Вел ли бы он себя таким образом с своей кузиной в Шотландии, если б имел это намерение? Он вовсе его не имеет. Он намерен жениться на доходе лэди Юстэс, если ему удастся им завладеть -- и она выйдет за него еще до лета, если б только мы могли удалить от нее Фредерика.
   Мистрис Гитауэ требовала от матери, чтоб она и кстати и некстати убеждала лорда Фона, растолковывала ему необходимость подождать, чтоб он мог видеть, как вероломно лэди Юстэс поступила с ним, и также чтоб она внушила Люси Морис, как тщетны все ее надежды. Если б Люси Морис отказалась от своих прав, дело можно было бы устроить и скорее и вернее. Если б Люси можно было убедить сказать Фрэнку, что она отказывается от своих прав и видит, как им невозможно быть мужем и женою, тогда -- так рассуждала мистрис Гитауэ -- Фрэнк тотчас бросится к ногам кузины и все затруднения прекратятся. Гнусное, ничем пеоправдываемое и дерзкое вмешательство лэди Гленкоры в настоящую минуту расстроит все хорошее, что было сделано, если ему деятельно не противодействовать. Из ожерелья не вышло решительно ничего. Хитрая тварь сделалась почти героиней из-за этого ожерелья. Даже тайна, которою были покрыты оба воровства, действовала в ее пользу. Лорда Фона просто заставят на ней жениться -- лэди Гленкора и ее кружок принудят его -- если не воспользоваться любовной интригой ее с кузеном, о которой Анди Гауран мог представить столько улик, для того чтоб до этого не допустить.
   Теория жизни и системы, по которой следовало управлять общественными делами, изложенная ее замужней дочерью, была очень тягостна для лэди Фон. Когда ей сказали, что при новом порядке вещей обещания мужчин не следует считать обязательными, что любовь не считается ни во что, что девушки должны быть довольны, если им скажут, что когда одного жениха лишишься, то найдется другой, она сделалась очень несчастна. Она не могла не верить всему этому и полагаться на свою веру в добродетель, постоянство и честность. Она готова была думать, что все переменилось к худшему со времени ее молодости и что теперь обещания не так обязательны, как бывали прежде. Она сама вышла замуж в либеральное семейство, имела сына либерала и сама себя называла либеральной, но не могла не слышать от других своих соседей, что английские обычаи, английския правила английское общество гибнет по милости так называемой либеральности нынешнего века. Она думала, что действительно мужчины делают теперь такие вещи, каких они не делали сорок лет тому назад, а женщины решительно изменились совсем. Уж конечно она не привела бы Анди Гауарана к своей матери рассказывать такие вещи в их присутствии, по какие рассказывал этот человек.
   Мистрис Гитауэ посмеялась над нею, когда она сказала, что бедная Люси умрет, если будет принуждена отказаться от своего жениха. Мистрис Гитауэ говорила о необходимости расстроить эту помолвку, не сказав ни одного гневного слова против Фрэнка Грейстока. По мнению мистрис Гитауэ, Фрэнк Грейсток развлекался самым естественным образом, когда сделал предложение Люси. Такая гувернантка как Люси поступила сумасбродно, ожидая, чтоб такой человек как Грейсток говорил серьезно. Разумеется, она должна отказаться от своего жениха и если уж осуждать кого, то должна осуждать самое себя за свое сумасбродство. А все-таки лэди Фон была так мягкосердечна, что думала, будто горе сдавит сердце Люси, если даже не убьет ее.
   Но тем не менее она была обязана сказать Люси то, что считала правдой. История о том, что случилось на скалах в Портрэ, была очень неприятна, но лэди Фон считала ее справедливой. Фрэнк Грейсток объяснялся в любви своей кузине после своей помолвки с Люси. А потом не очевидно ли, что он неглижировал бедной Люси во всех отношениях? Он не видал ее почти полгода. Если б он имел намерение жениться на ней, не нашел ли он бы для нее приюта в доме своего отца? Обращался ли он с нею в чем бы то ни было как с девушкой, на которой имел намерение жениться? Сообразив все это, лэди Фон показалось положение Люси безнадежным -- и думая таким образом, она написала к ней следующее письмо:

Замок Фон, 3 марта 18--

"Милейшая Люси,

   "Мне так многое нужно вам сказать, что я думала было вас выпросить у лэди Линлитго сюда на день, но полагаю, что может быть лучше написать. Кажется, вы оставляете лэди Линлитго на второй неделе апреля и вам необходимо принять какое-нибудь намерение относительно вашей будущей жизни. Если бы дело шло только об этом, то беспокоиться было бы не о чем, так как, разумеется, вы приедете ко мне. Мы все чувствуем, что здесь ваш домашний кров, и я должна вам сказать, что нам всем вас недоставало -- не только для Цецилии и Нины, но для всех нас. И я не стала бы к вам писать, если б рано или поздно не нужно было сказать вам кое-что другое, потому что ваш приезд к нам в апреле разумеется сам собою. Вся ошибка в том, что вам не следовало уезжать от нас. Мы будем вас ожидать в тот день, в который вы условитесь с лэди Линлитго оставить ее."
   Бедная, милая старушка повторяла свое ласковое приглашение, потому что затруднялась придумать слова, в каких могла бы дать жестокий совет, который она считала своей обязанностью предложить Люси.
   "А теперь, дорогая Люси, я должна сказать правду о мистере Грейстоке. Мне кажется, вам надо постараться забыть его -- или по крайней мере забыть предложение, которое он вам сделал прошлой осенью. Серьезное ли он имел намерение тогда, или нет, я думаю, что он теперь решился забыть его. Я боюсь, что нет ни малейшего сомнения в том, что он ухаживает за своей кузиной лэди Юстэс. Вы хорошо знаете, что я не упомянула бы об этом, если б не имела самого сильного основания предполагать, что я должна это сделать. Но независимо от всего этого его поведение к вам последние полгода убеждает всех нас, что эта помолвка неприятна для него. Он, вероятно, нашел, что его положение не позволяет ему жениться на бедной, а у него недоставало твердости сердца сказать это открыто. Я убеждена, так же как и Амелия, что для вас было бы лучше отказаться совсем и приехать сюда поправляться от удара между друзьями, которые будут ласковы к вам как нельзя более. Я знаю все, что вы будете чувствовать, и вы имеете мое полное сочувствие; но даже такие горести излечиваются современем, с помощью Господа, которая не только бесконечна, но и всемогуща.

"Ваш преданный другъ
"К. ФОН."

   Лэди Фон, написав это письмо, рассуждала о нем с Амелией, и обе были согласны в том, что Люси никогда не преодолеет дурных последствий удара, предсказываемого таким образом.
   -- А чтобы это убило ее, сказала Амелия:-- я не верю. Если я сломаю себе ногу, это несчастье может укоротить мою жизнь и это может укоротить ее жизнь. Другим образом, это ее не убьет. Но это совершенно ее изменит. Никто не бывал так легко счастлив, как Люси Морис; но все это теперь пропало.
   Когда Люси получила это письмо, оно произвело на нее при первом чтении не очень большое действие. На полчаса ей удалось оставить его без внимания, как относящееся к такому предмету, на счет которого она приняла решение совершенно противоположное совету ее кореспондентки. Лэди Фон говорила ей, что ее жених имел намерение ей изменить. Она старательно обдумывала об этом последние два дня и твердо решилась продолжать доверять своему жениху. Она решилась не посылать к нему письма, написанного ею, и держалась этой решимости. Лэди Фон, разумеется, была ласкова и дружелюбна как настоящий друг. Она нежно любила лэди Фон. Но она не обязана была думать, что лэди Фон права, а в этом случае она не находила лэди Фон правою. Поэтому она свернула письмо и положила его в карман.
   Но положив письмо в карман, она не могла выкинуть его из головы. Хотя она решилась, какая польза была ей в решимости, на которую она не могла положиться? День проходил за днем, неделя за неделею, а вся душа ее тосковала от потребности увидеть этого человека, который жил в ближайшей улице от нее. Ей стыдно было признаться самой себе, сколько часов сидела она у окна, думая, что может быть он пройдет мимо дома, в котором она была заключена, как он знал. И даже если ему было невозможно быть у нее, почта для него открыта. Ей не хотелось писать к нему чаще чем он к ней писал, и теперь их переписка почти прекратилась. Он знал, так же хорошо как и лэди Фон, когда период заключения Люси в тюрьме лэди Линлитго прекратится, и он знал также, как велика была ее надежда быть принятой гостьей в доме декана, когда настанет этот период. Он звал, что она должна отыскивать новый дом, если он не скажет ей, где она должна жить. Вероятно ли -- возможно ли, чтоб он молчал так долго, если еще имел намерение жениться на ней? Без сомнения, он вспомнил о своих долгах, о своем честолюбии, подумал о богатстве своей кузины, подумал также и об ее красоте. Какое право имела она надеяться сделаться его женой -- она, у которой никогда не было ни денег, ни красоты -- она, которая не могла ничего дать ему взамен его имени и его дома, кроме своей души и своего сердца? Когда Люси думала обо всем этом, она посмотрела на свое серое полинялое платье, встала посмотреть на свои черты в зеркале, и увидала, как она мила и как ничтожна, и вспомнила, что все ее состояние состоит из нескольких фунтов, которые она накопила и продолжала копить для того, чтоб отправиться к нему в приличной одежде. Благоразумно ли было ожидать этого? Но зачем обратился он к ней и сделал ее несчастною? Она могла признаться себе, что она поступила сумасбродно, тщеславно, с полным неведением к собственным своим достоинствам, осмеливаясь надеяться; -- но каков же был он, прежде возвеличив ее в глазах всех ее друзей, а потом сделав ей такой ужасный вред и доведя ее до такой полной гибели? От упреков, и, словесных, и письменных, она разумеется воздержится. Она не напишет и не будет говорить упреков -- но от невыраженных упреков как она может воздержаться? Она раз назвала его изменником с шутливой, любящей иронией в те немногие часы, когда любовь была для нее роскошью, которою она могла наслаждаться. Но теперь он был действительно изменник. Если б он оставил ее в покое, она любила бы его молча и не была бы несчастна от своей любви. Она знала, что в таком случае у нее достало бы и мужества, и силы характера нести свою ношу без внешних признаков страдания, без всякого внутренного страдания, которое могло бы расстроить ход ее жизни. Но теперь все для нее было кончено. Она не думала о смерти, но ее будущая жизнь была пуста. Она сошла вниз завтракать с лэди Линлитго, а старуха не приметила, что с ее компаньонкой случилось что-то неприятное. Получены были еще известия о Лиззи Юстэс и о лорде Фоне, и о воровствах, и графиня объявила, что она читала в газетах, что один человек сидит уже в тюрьме за воровство в доме в Гертфордской улице. От этого предмета она перешла к известиям, дошедшим до нее от ее старой приятельницы лэди Клантатран, будто женитьба Фона опять пошла в ход.
   -- Я этому не верю, моя милая, потому что мне кажется, что мистер Грейсток обезопасил себя в этом отношении.
   Все это Люси слушала и не выказывала ни малейших признаков, даже движением головы, что она страдает. Потом лэди Линлитго спросила ее, что она намерена делать после пятого апреля.
   -- Я вовсе не вижу, почему вам не остаться здесь, если вам приятно, мисс Морис -- то есть если вы отказались от глупой мысли о помолвке с Фрэнком Грейстоком.
   Люси улыбнулась и даже поблагодарила графиню, но сказала, что она решилась вернуться в Ричмонд месяца на два, пока не найдет другого места гувернантки. Потом она вернулась в свою комнату и опять села у окна, смотря на улицу.
   Какая ей теперь нужда до того, куда она поедет? А между тем она должна поехать куда-нибудь и делать что-нибудь. У ней оставалась скучная забота о своей личности, и пока она жива, она должна есть, одеваться и иметь приют. Она не могла вести горькую жизнь в доме лэди Фон, есть хлеб из милости, таскаться по комнатам и по саду без пользы и в праздности. Как горько ей было заботиться о своей личности, когда она чувствовала, что из этой личности ничего нельзя сделать хорошего! Она сомневалась даже, может ли она быть полезной гувернанткой и останется ли у ней энергии зарабатывать свой хлеб, преподавая как следует то немногое, что она знала. Но она должна сделать попытку и продолжать до тех пор, пока Господь в своем милосердии не возьмет ее к себе.
   А между тем несколько месяцев тому назад жизнь была для нее так сладостна! Когда она чувствовала это, она не думала о тех коротких днях взволнованного лихорадочного блаженства, в которые думала, что все блага мира посыплятся к ней на колена, но о прежних годах, в которые все для нее было в таком положении как теперь, -- с единственным исключением, что тогда она не была обманута. Она была полна улыбок, веселости, совершенно счастлива между друзьями, хотя сознавала необходимость заработывать себе хлеб посредством самой ненадежной профессии, в то время, когда ее не ожидала никакая надежда. Хотя она любила этого человека и не имела никакой надежды, она была счастлива. Но теперь наверно из всех девушек и женщин она была самая несчастная.
   Согласившись с справедливостью мнения лэди Фон, Люси отказалась от всякой надежды. Все говорили это, и это была правда. Ни слова ни с какой стороны не ободряло ее. Дело было кончено и она никогда более не будет поминать его имени. Она просто попросит всех Фонов не упоминать о нем в ее присутствии. Она никогда не будет порицать его и конечно не станет хвалить. На сколько она будет в состоянии управлять своим языком, его имя никогда не будет на ее губах.
   Она думала одно время, что пошлет письмо уже написанное, другое письмо она не могла решиться написать. Даже думать о Фрэнке было для нее мучительно; но сообщать ему свои мысли было хуже чем мучение. Это было бы почти сумасшествие. К чему было посылать письмо? Если все кончено, стало быть кончено. Может быть у ней оставалась -- без ее ведома -- слабая искра надежды, что может быть еще он вернется к ней.
   Наконец она решилась не посылать никакого письма и уничтожила написанное.
   Но она написала записку к лэди Фон, в которой с признательностью принимала ласковое предложение своего старого друга, до того времени пока она может "найти место".
   "Относительно другого предмета, писала она: "я знаю, что вы правы. Пожалуйста пусть все будет так, как будто ни было никогда".
   

LXI.
ВЫСОКОПОСТАВЛЕННЫЙ ДРУГ ЛИЗЗИ.

   Настало наконец утро той субботы, когда лорд Фон обещал быть у Лиззи; знаменательный то был день в неизвестном доме в Гертфордской улице -- преимущественно, разумеется, по случаю посещения его сиятельства, но также и в силу других событий, которые столпились как-раз в эту субботу. Мы зашли немного вперед в нашем рассказе, так как лэди Линлитго только в следующий понедельник прочла в газетах и сообщила Люси, что схвачен какой-то человек по поводу кражи бриллиантов. Рано поутру в субботу сэр-Грифин Тьюит прикатил в Гертфордскую улицу и бурная произошла сцена сперва между ним и Лучиндою, а потом между ним и мистрис Карбункль. Сама Лиззи ничего не видала, но мистрис Карбункль пересказала ей обо всем. Она в последние дни совсем переменила свое обращение с Лиззи и была с нею очень ласкова, а между тем в течение почти всего февраля месяца настоящая хозяйка дома почти и вежливости не соблюдала в отношении своей прибыльной гостьи, намекая не раз, что условия, на которых они сошлись, было бы лучше уничтожить.
   -- Видите ли, лэди Юстэс, сказала однажды мистрис Карбункль:-- тревоги по поводу всех этих краж мне не под силу.
   Лиззи, в то время еще больная и в постоянном страхе, чтоб от нее не потребовали отчета в пропавших бриллиантах, воспользовалась своим положением больной, чтоб отказаться обсуждать вопрос о своем переезде. Теперь же она считалась выздоравливающею, но мистрис Карбункль стала по прежнему дружественна. На то без сомнения была причина -- и причина явная в глазах Лиззи. Лэди Гленкора навестила ее -- разумеется, Лиззи понимала, что одно это совсем изменяло ее положение. И потом, хотя она лишилась своих бриллиантов, хотя воры, укравшие их, несомненно посвящены в тайну первого воровства, и хотя она сама открыла эту тайну лорду Джорджу, которого с той поры не видала более -- несмотря на все эти поводы к беспокойству, она в последнее время постепенно выходила из того состояния глубокого уныния, в которое впала, пока бриллианты находились у нее. Она знала, что теперь ей возвращается прежний вес, потому когда мистрис Карбункль пришла сообщить ей оскорбительные слова, которыми внизу поменялись сэр-Грифин и его невеста, и спросить ее совета, как теперь быть, Лиззи нисколько не изумилась и сказала:
   -- Насколько я понимаю, партии не суждено состояться.
   -- О! ради Бога, не говорите таких ужасных слов после всего, что я вынесла. Не намекайте Лучинде на что-либо подобное.
   -- Но судя по тому, что вы сейчас мне рассказывали, он наверно никогда более не вернется.
   -- Как бы не так! Не беспокойтесь. У него только такая замашка.
   -- Признаться, очень неприятная.
   -- Без сомнения, лэди Юстэс. Но что прикажете, нельзя вкушать одну сладость. Должна быть и горечь. Насколько мне известно, он получит имение чрез несколько лет -- и наконец Лучинде положительно необходимо на что-нибудь решиться. Она приняла его предложение -- ну и держись этого.
   -- Она мне кажется очень убита, мистрис Карбункль.
   -- Всегда она была такой. В жизнь свою она не бывала весела и беззаботна, как другие девушки. Я не видывала ее ни разу что называется счастливою.
   -- Она ведь любит охоту?
   -- Да -- любит скакать очертя голову, чтоб забыться. Я сделала для нее все, что могла; она должна теперь довести до конца затеянное дело. И отступить-то нельзя; говоря по правде, у нас на это и средств не хватило бы.
   -- В таком случае старайтесь держать его в лучшем расположении духа.
   -- Не его собственно я и опасаюсь наиболее; но вот что, любезная лэди Юстэс, мы вас попросим помочь нам немного.
   -- Как я могу?
   -- И очень можете. Не одолжите ли вы нам двести-пятьдесят фунтов только на шесть недель?
   В лице Лиззи мгновенно произошла перемена и глаза ее приняли пресерьезное выражение. Шутка ли, двести-пятьдесят фунтов!
   -- Конечно, вы вполне будете обеспечены. Не давайте Лучинде подарка, пока я не заплачу вам; это уже составит сорок-пять фунтов.
   -- Тридцать-пять, поправила Лиззи с сердцем.
   -- Мне казалось, что мы остановились на сорока-пяти, когда ночь шла о прислуге;-- потом вы можете сказать извозчику, что я обязана платить за экипаж и лошадей. Вы дадите ваши деньги, пожалуй всего только одною неделею ранее или около того, а между тем можете спасти этим Лучинду в настоящую минуту.
   -- Отчего вы не обращаетесь к лорду Джорджу?
   -- К лорду Джорджу! Да у него нет денег. Скорее он попросит у меня. Не знаю право, что с ним сделалось в последнее время. Я думаю сначала, что между вами и им что-нибудь устроится. Эти две кражи его просто с ума свели. Но, милая Лиззи -- ведь вы можете одолжить нас?
   Мысль об этом займе вовсе не понравилась Лиззи, а предложенное ей обеспечение она не ставила ни во что. Положим, она сказала бы извозчику, что мистрис Карбункль обязана заплатить по счету вместо нее, но что тогда будет, если мистрис Карбункль не заплатит? Что-ж касается подарка Лучинде, то ей крайне было неприятно, чтоб им располагали таким образом, тогда как она имела в виду добровольный дружеский подарок будущей лэди Тьюит. Однако и восстановлять против себя мистрис Карбункль она не хотела.
   -- Никогда в жизни я не бывала так бедна, как в настоящую минуту -- то есть со времени моего замужства, сказала она.
   -- Бедны вы быть не можете, милая лэди Юстэс.
   -- Ведь у меня же взяли все мои деньги из шкатулки.
   -- Сорок-три фунта, возразила мистрис Карбункль, разумеется коротко ознакомленная со всеми подробностями воровства.
   -- Едва ли вы угадаете, что мне стоила осень в Портрэ. Счеты мне подаются только теперь и право они порой пугают меня до того, что я просто не знаю, что мне делать. У меня нет лишних денег, могу вас уверить.
   -- Вы все получите обратно до последнего пенни ровно чрез шесть недель, сказала мисс Карбункль, лицо которой уже разгоралось от гнева.
   Она намерена была насказать много неприятного свой "любезной лэди Юстэс" или своей "милой Лиззи", если не достигнет желаемого; а как за дело взяться, это она знала отлично. Говоря по правде, Лиззи боялась этой женщины. Ей почти невозможно было не опасаться тех, с кем она жила. Столько говорило против нее -- столько было источников опасений!
   -- Я вполне убеждена, что вы не откажете мне в такой пустой услуге, продолжала мистрис Карбункль, и щеки ее разгорались все сильнее.
   -- Не полагаю, чтоб я могла располагать такою суммою у моих банкиров.
   -- Они вам откроют кредит -- на сколько вы желаете. Если ваш чек вернут, то это будет мое дело.
   Лиззи уже испробовала такую проделку и знала, что банкиры не откажут ей.
   -- Будьте добрым другом, моя милушка, и напишите чек без дальних рассуждений.
   -- Еще сто-пятьдесят фунтов я, может быть, как-нибудь найду, сказала Лиззи дрожащим голосом.
   Мистрис Карбункль упорно отстаивала большую сумму, но согласилась наконец принять меньшую и чек был написан.
   -- Разумеется, это не должно быть помехой для подарка Лучинде, так как мы можем свести счеты платою за экипаж.
   На такое замечание со стороны мистрис Карбункль лэди Юстэс однако не ответила ничего.
   Вскоре после завтрака, к которому Лучинда не выходила, доложили о приезде лэди Гленкоры Пализер. Дама эта просидела около десяти минут; она заявила, что приехала собственно для того, чтоб передать лэди Юстэс поклон герцога Омниума и его желание, чтоб украденные бриллианты нашлись.
   -- Кроме ювелиров по профессии, едва ли в Англии найдется кто-нибудь, кто более герцога знал бы толк в бриллиантах.
   -- Или имел их более, любезно улыбаясь подсказала мистрис Карбункль.
   -- Этого я не знаю. Кажется, есть фамильные бриллианты, но я никогда не видала их. Герцог принимает в вас величайшее участие, милая лэди Юстэс. Мало надежды, чтоб вы получили их назад.
   Лиззи улыбнулась и покачала головой.
   -- Не странно ли, что никак не могут отыскать воров? Я слышала, что полиция еще не отказалась от этого дела -- к несчастью только ожерелья-то никогда не вернут.
   Просидев минут десять, она встала и, прощаясь с Лиззи, шепнула ей:
   -- Ведь он будет у вас -- не так ли?
   Лиззи молча ответила утвердительно одною улыбкой.
   -- Надеюсь, все устроится опять, сказала лэди Гленкора и уехала.
   Лиззи чрезвычайно полюбилась дружба лэди Гленкоры. Может быть, ничего более о бриллиантах известно и не будет и они просто сохранятся в памяти, как нечто таинственное в ее жизни, скорее заманчивое, чем оскорбительное. Лорд Джордж правда знал все -- но добрый, верный корсар, каким был лорд Джордж, никогда не выдаст ее. Воры знали -- но уж они-то, если их только не поймают, никогда не проронят словечка. Да и наконец говори они сколько хотят, даже и корсар тут же с ними, все-таки половина общества не поверит таким рассказам Чего страшилась Лиззи -- до того страшилась, что чуть-было не изнемогла под бременем ужаса -- это было публичное изобличение полициею. Если она этого могла избегнуть, то перед нею еще открывался свет во всем своем блеске. Участие, которое принимали в ней такие лица, как герцог Омниум и лэди Гденкора, доказывало, что она не только избегла позора до сих пор, но еще попала на хороший путь, чтоб совсем избавиться от него. Три недели назад она отдала бы половину своего дохода, чтоб иметь возможность скрыться из Лондона, не оставив по себе следа. Три недели назад мистрис Карбункль обращалась с нею невежливо и ее больную оставляли по целым дням одну. Теперь дела ее шли лучше. Прежнее положение возвращалось ей мало-по-малу. Кэмпердаун, который первый напал на нее, так сказать, "совсем улетучился". Он признал себя побежденным. Лорд Фон, которого поступок с нею был таким жестоким оскорблением, будет у нее в этот же самый день. Кузен Фрэнк, хотя и не делал ей предложения, однако был ласковее, чем когда-либо. Мистрис Карбункль унижалась пред нею в это же утро, чтоб занять денег. А лэди Гленкора Пализер -- путеводная звезда всего модного мира -- навещала ее два раза! Зачем же ей упадать духом? У нее ежегодный доход в четыре тысячи фунтов, а ей помнилось, что у ее тетки, лэди Линлитго, всего только семьсот и есть. Лэди Фон со всеми своими дочерьми не имела и приблизительно того, что она. При этом она была молода, прекрасна и вольна поступать как душе угодно. Конечно последние полтора года ее жизни были рядом страданий из-за этих отвратительных бриллиантов -- теперь они исчезли и она имела сильный повод надеяться, что исчезла вместе с ними и ее тайна.
   При таком положении вещей следовало ли ей принимать руку лорда Фона? Разумеется, она не могла быть уверена, чтоб последствием его посещения оказалось вторичное предложение, но она считала возможным довести его до того, приложив с своей стороны некоторое старание. Зачем бы ему и приезжать к ней, если он сам не имел подобного намерения? На этот счет она не имела ни малейшего сомнения. Он неминуемо возобновит свое предложение; по примет ли она его -- вот в чем заключался вопрос. Она клялась Фрэнку, что никогда не будет женой лорда Фона, и поклялась сама себе, что заставит этого негодника поплатиться. Теперь представлялся случай отплатить ему и доказать Фрэнку, что она говорила искренно. К тому же, этот человек решительно ей противен. Конечно, это обстоятельство не имело большого значения, но все же значило что-нибудь в глазах Лиззи Юстэс. Кузен Фрэнк ей нравился -- и лорд Джордж тоже. Она сама хорошенько не знала, кого из обоих по-настоящему любила, хотя во всяком случае предпочтение отдавала кузену Фрэнку, как более надежному из двух. Лорд Фон голяк, вспомнилось ей. И те оба бедны, но их бедность не казалась таким недостатком в глазах Лиззи, как приличная расчетливость тугого на руку лорда Фона. У него правда был кой-какой доходишко и он настоящий пэр, а следовательно она будет женою пэра. Вдумываясь в эти все вопросы, она пришла к заключению, что много можно бы сказать и за и против; тяжелым гнетом лежала на ее душе необходимость принять немедленное решение.
   Ровнехонько в назначенный час явился лорд Фон, и разумеется, нашел Лиззи одну. Все меры были приняты. Его повели наверх и она приняла его очень любезно. Она встала при его входе и протянула ему руку. Ни слова приветствия ею произнесено не было, но она глядела на него с доброю улыбкой и оставляла с минуту свою руку в его руке. Он очевидно чувствовал себя неловко и был смущен до крайности; рассеять его смущение, понятно, не входило в ее расчеты.
   -- Надеюсь, вам теперь лучше, догадался он наконец сказать.
   -- Я поправляюсь, лорд Фон. Не угодно ли садиться?
   Он сел, поставил шляпу на пол возле себя, но решительно не мог ничего придумать, что бы сказать.
   -- Я была очень больна.
   -- Я слышал и очень жалел.
   -- Было отчего и заболеть -- не так ли?
   -- То есть вы говорите о краже?
   -- О многом говорю я, лорд Фон. Кражи еще не самое худшее, хотя конечно перепугали меня до смерти. Ведь их было две.
   -- Знаю.
   -- Ах, ужасно вспомнить! Потом мне угрожали процесом. Вы слышали?
   -- Слышал.
   -- Не чуть ли от процеса-то отказались теперь. По словам моего кузена Грейстока, который верным был мне другом в моем горе, эти олухи теперь наконец догадались, что им и опереться-то не на что. Верно вы и про это слышали, лорд Фон?
   Конечно лорд Фон смутно слышал сущность мнения Дова, а именно, что ожерелья нельзя было требовать в качестве фамильного имущества, неотъемлемо принадлежащего Юстэсовскому роду. Но он слышал также, что Кэмпердаун не сомневался нисколько в том, что вернет это имущество другим путем. Отказались ли окончательно от такого требования, или оставили его потому, что бриллиантов более не оказывалось, этого лорд Фон не знал, да и никому другому известно не было -- сам Кэмпердаун не принимал еще решения на этот счет. Только то знал лорд Фон, что сестра его в последнее время переменила тактику в своей ожесточенной борьбе против Лиззи Юстэс, прибегнув к сцене, которую видел Гауран, вместо того, чтоб выставлять на вид жадность Лиззи по поводу ожерелья. Из этого лорд Фон вывел то заключение, что ему следует опасаться, как бы не изменил ему сильный пункт относительно ожерелья. Однако он счел бы неприличным сознаться, что выставленная им причина для отступления вовсе причиною служить не могла. А привести другую ему было бы до крайности трудно, если б попытались вынудить его к тому. Он очень хорошо знал, что у него духу не хватит сказать даме, что он от сестры слышал, будто некоторый Анди Гауран был свидетелем некоторой ужасной сцены на скалах в Портрэ. Итак наш лорд хранил молчание, оставляя без ответа первое утверждение Лиззи насчет бриллиантов.
   Но ожерелье было ее сильным пунктом и она не имела ни малейшего намерения дать ему увильнуть от этого вопроса.
   -- Если не ошибаюсь, лорд Фон, вы сами раза два говорили о моих бриллиантах с этим гадким старым стряпчим?
   -- Я бесспорно виделся с Кэмпердауном. Он наш фамильный стряпчий.
   -- Вы так были добры, что интересовались вопросом о моих бриллиантах -- не правда ли?
   С минуту, она ждала ответа, но не получив, прибавила:
   -- Разве не так?
   -- Это справедливо, лэди Юстэс.
   -- Они были большой цены и потому естественно, что они вас интересовали. Кэмпердаун грозил мне не-весть чем -- не так ли? Чего, чего он не хотел сделать со мною! Он даже остановил меня на улице, когда я ехала в собственном экипаже на станцию железной дороги и ожерелье было со мною -- мера довольно сильная, полагаю. А писал он ко мне несчетное число -- ух! каких ужасных писем. Он по всему городу трезвонил, что это фамильное имущество -- разве не так? Ведь вам же все это известно, лорд Фон.
   -- Я знаю, что он хотел получить бриллианты.
   -- Говорил он вам, что советовался с адвокатом -- не запомню его имени -- человеком действительно сведущим по этой части, и сведущий-то юрист ему и объявил, что он чушь мелет, что ожерелье фамильным имуществом вовсе и быть не может, когда принадлежит мне, и что он лучше сделает, если бросит весь процес. Слышали вы про это?
   -- Нет, я этого не слыхал.
   -- Ах! лорд Фон, вы слишком скоро бросили справки. Конечно, вы так заняты в парламенте и государственными делами, что у вас времени не было; но если б вы продолжали справляться, то узнали бы, что Кэмпердауну пришлось отказаться от своих притязаний, потому что он был не прав от начала до конца.
   Лиззи говорила с такою неимоверною быстротой, что совсем задыхалась в конце своей энергичной речи.
   Лорд Фон почувствовал, что ему необходимо держаться вопроса об ожерелье, как единственного и вполне достаточного оправдания его поступков.
   -- Я полагал, что Кэмпердаун потому бросил дело теперь, что бриллианты украдены, сказал его сиятельство.
   -- Ничуть! вскричала Лиззи, вскочив с кресла.-- Кто это говорит? Кто смеет это утверждать? Кто бы это ни был -- я говорю прямо, что он лгун. Ведь я понимаю очень хорошо. Процес мог идти своим чередом как нельзя лучше и меня бы заставили заплатить сумму, в которую оценено ожерелье, из моих собственных доходов, если б оно не принадлежало мне по праву. Конечно, такой умный человек, как вы, лорд Фон, не может не усмотреть этого, и еще век свой заседая в парламенте и правя государственными делами. Да кто-ж поверит, чтоб такой враг мне, как Кэмпердаун, который преследовал меня всеми способами и клеветал на меня встречному и поперечному -- даже пытался удержать моего дорогого, возлюбленного мужа от женитьбы -- чтоб он бросил дело, если б мог продолжать его?
   -- Мистер Кэмпердаун человек почтенный, лэди Юстэс.
   -- Почтенный! Толкуйте мне про его почтенность после всего, что я выстрадала чрез него! Когда вы такой охотник до справок, лорд Фон, вам право следовало продолжать справляться. Фрэнку вы не поверили бы.
   -- Ваш двоюродный брат всегда вел себя очень дурно в отношении меня.
   -- Фрэнк мне все равно, что родной брат; он умел защищать меня от оскорблений -- или, вернее, заступиться за меня, когда меня обижали. Так как вы не были расположены верить ему, милорд, почему вы не обратились к тому сведущему адвокату, о котором я упоминала? По моему мнению, это дело нисколько до вас не касалось, но когда вы уже раз начали вмешиваться в него, то непременно следовало идти до конца. Не согласны ли вы со мной?
   Она все еще стояла, и хотя роста не высокого, точно будто угрожала несчастному товарищу министра, который не вставал с своего кресла.
   -- Очень дурно было поступлено против меня, милорд, продолжала Лиззи.
   -- Мною, хотите вы сказать?
   -- Да, вами. Кем же еще?
   -- Не думаю, чтоб я с кем-нибудь поступил дурно. Заявить, что я не могу признать этих бриллиантов собственностью моей жены, я был обязан.
   -- А какое вы на это имели право? Эти бриллианты были у меня, когда вы просили моей руки.
   -- Я не знал этого.
   -- Не знали и того, что у меня на мизинце это колечко? На что похоже, чтоб вы или какой другой мужчина отвернулся от женщины и объявил ей, что нарушает свое слово, и она остается опозоренною в глазах знакомых и друзей, потому что в его голову взбрела фантазия не возлюбить ее колечка или ее брошки? Повторяю вам, лорд Фон, совсем это не ваше было дело, даже и тогда, как вы сделались моим женихом. Какие бы у меня бриллианты не оказывались или оказывались, вам до этого никакого дела не было, пока я бы не стала вашею женой. Спросите кого хотите, если это не так. Вы говорите, что Фрэнк оскорбил вас, заступаясь за меня как брат. Спросите кого хотите. Спросите какую-нибудь свою знакомую. Назовемте посредницу, которая бы решила, кто из нас прав, кто виноват. Лэди Гленкора Пализер ваша приятельница и муж ее член кабинета. Не выбрать ли ее? Правда, что ее дядя, герцог Омниум, самый знатный и высокопоставленный из английских аристократов, принимает во мне живое участие.
   Этот маневр был преловкий со стороны Лиззи. Она в жизнь свою и не видывала герцога, но его имя было упомянуто лэди Гленкорой и потому Лиззи не преминула им воспользоваться.
   -- Я не могу допустить постороннего вмешательства, заявил лорд Фон.
   -- А я-то -- мне что же прикажете делать? Не оставаться ли мне оплеванной, потому что так вашему сиятельству заблагорассудилось? Вам не угодно допускать постороннего вмешательства. Милорд справляется у стряпчих, пока те ему клевещут на меня, но прекращает свои справки немедленно, коль скоро стряпчему внушили, что он неправ. Вы мне вот что скажите, сэр. Можете ли вы сами-то себя оправдать в душе?
   На горе лорда Фона, он не совсем был уверен, что прав. Бриллианты пропали, процес был прекращен и мнение, которое преобладало с месяц или два назад, что Лиззи постыдно замешана в покраже своего собственного ожерелья, по-видимому также было устранено. Лэди Гленкора и герцог имели для лорда Фона почти такое же важное значение, как и для Лиззи. Конечно, у. него оставалось еще орудие -- неприличие, совершенное на скалах; но засвидетельствовано оно было одним Анди Гаураном -- и даже его свидетельство лорд Фон отказался принять иначе как чрез вторые руки. Лиззи между тем и на это обвинение имела готовый ответ -- такой ответ, который повторяла уже неоднократно, хотя прямого обвинения еще не воспоследовало, а состоял он в том, что Фрэнк Грейсток ей скорее брат, чем кузен. Положим, что такого рода отношение к брату не совсем могло быть приятно для лорда Фона, если б он опять стал глядеть на лэди Юстэс, как на женщину, которая может сделаться его женой; но все же это ответ как ответ и опровергнуть его нельзя.
   Бесспорно, лорд Фон предавался размышлениям, по какие последствия повела бы за собой его женитьба с лэди Юстэс. Он должен будет совсем разойтись с мистрис Гитауэ и стать в более холодные отношения к замку Фон. У него будет жена, на счет которой он же сам распространял невыгодные слухи, и человек, которого он ненавидел более всех на свете, будет любимым кузеном этой жены, ее братом, так сказать. Он в некоторой степени очутится в сношениях с мистрис Карбункль, лордом Джорджем де-Брюс Карутерсом и сэр-Грифином Тьюитом, которых всех до единого гнушался. И наконец в его собственном имении, Портрэ, каким оно сделалось бы в случае его женитьбы, его собственный староста или управляющий был именно тот человек, который видел... то, что он видел. Все это было очень неприятно; но как избегнуть женитьбы? Считался же он женихом. Как бы ему теперь-то по крайней мере увильнуть от возобновления сватовства? Он неоднократно заявлял, что удерживала его от женитьбы на Лиззи единственно ее упорство не отдавать бриллиантов. Теперь же ожерелья не оказывалось более.
   А Лиззи все стояла в ожидании ответа.
   -- Можете ли вы сами-то себя оправдать в душе? повторила она, несколько секунд напрасно прождав ответа, тоном еще выразительнее и энергичнее.-- Если б я была вашею сестрою, лорд Фон, а другой поступил со мною так, как поступили вы, я желаю знать, сказали бы вы, что он поступил хорошо и что она не имеет повода жаловаться? Заставьте себя честно ответить на этот вопрос.
   -- Надеюсь, что я на всякий вопрос отвечу честно.
   -- Так отвечайте. Да нет, вы не можете, потому что должны осудить самого себя. Ну что-ж вы теперь намерены сделать, лорд Фон?
   -- Я думаю, лэди Юстэс, что всякое чувство благосклонности ко мне с вашей стороны...
   -- А дальше -- что бы вы такое думали о моей благосклонности?
   -- Что ее не существует более.
   -- Говорила я вам это? Передавал вам это кто-нибудь от меня?
   -- Не принимали ли вы благосклонно любезного внимания от других?
   -- Любезного внимания!-- Какое такое внимание? Мне оказывали кучу внимания -- и самого лестного. Даже сегодня утром я удостоилась самого приятного внимания со стороны его светлости герцога Омниума.
   -- Я не то хотел сказать.
   -- Что-ж вы хотели сказать? Не собираюсь же я замуж за герцога Омниума, потому что он оказывает мне внимание -- или за кого другого еще. Если вы, после всех других справок на мой счет, которыми удостоили меня, теперь еще хотите бросить мне в лицо обвинение, что я... что я в каком-нибудь отношении сделалась недостойной звания вашей жены, потому что в моем горе нашлись люди добрые и внимательные ко мне, то вы еще подлее, чем я полагала. Извольте сейчас мне назвать того, кого подразумеваете, сэр.
   Без преувеличения можно сказать, что лорд Фон струсил перед нею. И без сомнения можно утверждать, не рискуя ошибиться, что если б Лиззи Юстэс изучала театральное искусство, она была бы любимицею публики. Когда ей представлялась малейшая возможность разыграть роль, она исполняла ее безукоризненно. В обыкновенных сценах обыденной жизни, как например ее посещение замка Фон, она не имела такой ловкости. Она не была довольно естественна, и это отсутствие естественности бросалось в глаза людям наименее наблюдательным. Но только дайте ей разыграть роль, которая требовала усиленного чувства, и она наверно будет иметь успех. Даже и в ту страшную минуту, когда, по возвращении из театра, она думала, что полиция открыла ее тайну о бриллиантах, хотя она почти лишилась чувств от страха, она все же не забывала своей роли в присутствии Лучинды Ронок; а когда она видела себя вынужденной сказать всю правду лорду Джорджу Карутерсу, она съумела представиться бедным, слабым, обиженным существом. Читатель, разумеется, не подумает, чтоб ее положение в обществе в настоящую минуту было очень прочно -- вероятно, он также поймет, что она сама сознавала себя на крайнем рубеже общественного падения. Но она уже вполне подготовилась к неизбежному в настоящем свидании и способна была разыграть свою роль не хуже какой-либо актрисы, подвизавшейся на театральных подмостках. Она назвала его подлым и стояла, глядя ему прямо в лицо.
   -- Я никого в особенности не подразумевал, промолвил лорд Фон.
   -- Какое же вы тогда имели право спрашивать меня, не принимала ли я благосклонно чьего-либо внимания? Если б не дружеское внимание ко мне кузена Фрэнка, да я, кажется, умерла бы под бременем того горя, которое вы причинили мне!
   Она говорила смело, хотя назвала именно того человека, о котором Анди Гауран рассказывал свою ужасную историю и которого ухаживания за Лиззи, по мнению мистрис Гитауэ, было весьма достаточно, чтоб заменить некоторое послабление относительно дела о бриллиантах.
   -- До меня дошел слух, что вы помолвлены с мистером Грейстоком, сказал Фон, собравшись с духом.
   -- Так слух лжив, милорд. Тот или та, кто повторил вам его, также солгал. А кто бы, такой или такая, ни повторил его дальше, тот солжет.
   Лицо лорда Фона покрылось черными тучами. Слово ложь было ему ненавистно -- оскорбляло его даже тогда, как не обращалось прямо к нему; но он все еще робел и не в силах был выразить своего негодования -- выразить так, как выразил бедной Люси Морис, гувернантке его матери.
   -- Позвольте мне теперь вас спросить, лорд Фон, в каких отношениях состоим мы друг к другу? Когда моя приятельница лэди Гленкора не далее как сегодня утром спрашивала меня, имеет ли еще силу наша помолвка, и передала мне самое дружеское пожелание по этому поводу от дяди своего герцога, я решительно не знала, что мне ей отвечать.
   Не мудрено, если Лиззи при своих настоящих затруднениях воспользовалась именем своего нового друга и чуть-чуть усилила его дружбу к ней.
   -- Я сказала, что мы были помолвлены, но поведение вашего сиятельства относительно меня так странно, что я и сама не знаю, как мне о вас говорить с друзьями.
   -- Я полагал, что объяснился с мистером Грейстоком.
   -- Фрэнк верно не понял вашего объяснения.
   Лорд Фон знал, что Грейсток понял его как нельзя лучше; разве не оскорбил он его именно за то, что брак был расторгнут? но как прикажете рассуждать о фактах с обиженною женщиной?
   -- После всего, что произошло, может быть, нам лучше бы разойтись, заключил лорд.
   -- А в таком случае я передам это дело в руки герцога Омниума, смело заявила Ляззи.-- Я не допущу, чтоб вся моя жизнь были испорчена, мое доброе имя запятнано...
   -- Я ничего не говорил такого, что бы ложилось пятном на ваше доброе имя.
   -- Так на каком же основании вы осмелились самовольно положить конец помолвке, состоявшейся но вашей же усильной просьбе -- по собственной же вашей усильной просьбе, разумеется. Чем оправдываете вы подобное свое поведение? Вы либеральной партии, лорд Фон, а герцог Омниум считается всеми главою либерального дворянства в Англии. Он мой друг и дело это я передам в его руки.
   Вероятно, Лиззи слышала от Фрэнка Грейстока, что лорд Фон боится предводителей собственной партии более всякого другого судилища на земле -- а может быть и на том свете.
   Лордц Фон сознавал всю нелепость угрозы, но тем не менее она имела на него влияние. Ему отлично было известно, что герцог Омниум старый, истасканный развратник, что он одною ногою стоит в гробу и составляет предмет заботливости двух, трех дам, чтоб не допустить его осрамиться веред смертью какою-нибудь глупостью. Тем не менее герцог Омниум или имя его было силою. Лэди Гленкора конечно также имела большой вес и муж ее был министром финансов. Лорд Фон ни минуты не подумал, чтоб герцог мало-мальски интересовался, замужем Лиззи или нет; но лэди Гленкора несомненно принимала в ней участие и могла сделать для него пребывание в Лондоне почти невыносимым, если вздумает разглашать по городу, что он должен бы жениться на Лиззи. А в придачу ко всем этим заботам о будущем еще присоединялось и настоящее затруднение. Он находился в собственной комнате Лиззи -- дурак, что втесался туда -- и должен как-нибудь выбраться вон.
   -- Лэди Юстэс, начал он: -- я ни под каким видом не желаю поступать дурно в этом деле.
   -- Но вы поступаете дурно -- очень дурно.
   -- С вашего позволения я вот что предложу. Я изложу вам письменно мое мнение.
   Лорд Фон век свой излагал свои мнения письменно и считал себя отчасти докой в этом деле.
   -- Тогда я постараюсь объяснить вам, почему нахожу, что лучше для нас обоих расторгнуть предполагаемый брак. Если прочитав изложение моих доводов, вы несогласитесь со мною и будете настаивать на том праве, которое я дал вам, прося вашей руки -- я исполню обязательство, которое несомненно взял на себя.
   На это глупейшее с его стороны предложение Лиззи конечно согласилась. Она изъявила согласие и простилась с ним с самою пленительною улыбкой. Теперь ей стало ясно, что в ее власти был и муж, и месть, что бы она ни выбрала.
   Это было днем торжества для Лиззи и вечером она с восторгом говорила обо всем с мистрис Карбункль, когда ей доложили, что полицейский желает ее видеть. О, эти противные полицейские! Опять кровь хлынула ей в голову и чуть не убила ее. Она медленно сошла в переднюю, где полицейский, не в партикулярной одежде, как Бёнфит, но в полной полицейской форме, сообщил ей, что ее бывшая горничная Пэшсис Крабстик явилась добровольною свидетельницей и содержится теперь в полиции. Сочли долгом известить ее об этом обстоятельстве; но более того полицейский не был в состоянии ей ничего сказать.
   

Глава LXII.
"ВЫ ЗНАЕТЕ, К КОМУ ЛЕЖИТ МОЕ СЕРДЦЕ."

   На следующее воскресенье Фрэнк по обыкновению приехал в дом в Гертфордской улице. Он пользовался большим расположением мистрис Карбункль и настолько вошел в милости даже Лучинды Ронок, что, по словам Лиззи, мог бы, если б захотел, без затруднения похитить ее у сэр-Грифина. В этот день он был озабочен и уныл; когда же его стали расспрашивать, он не скрыл, что его мучит денежный вопрос.
   -- Я перебрал у моих банкиров до пятисот фунтов свыше моего кредита и они, по их выражению, осмелились напомнить мне про это. Желал бы я, чтоб они реже брали подобные вольности, такое же напоминовение слышал я недели две назад.
   -- Куда вы деваете ваши деньги, мистер Грейсток? спросила мистрис Карбункль, смеясь.
   -- Сорю их, платя счеты -- все та же старая, престарая история. Дело в том, что я прозябаю в отвратительных, ни к чему не относящихся пределах между состоятельностью и неостоятельностью, лишенных всех выгод и той и другой стороны. Я становлюсь жертвой каждого кредитора, так как предполагается, что я заплатить могу -- между тем я никогда не в состоянии этого сделать.
   -- Точь-в-точь мой бедный, милый папа, заметила Лиззи.
   -- Не совсем; он устроивался гораздо лучше и никогда никому не платил. Только бы мне удалось стать на твердую почву -- по одну ли, по другую ли сторону, мне право все равно. Теперь же я наделен всею беспечностью человека безнадежно несостоятельного, однако его полного равнодушие еще не приобрел. Наше положение самое гадкое. Стряпчие должны нам значительные куши, однако мы не можем приставать к ним с требованиями. Мне кучу денег должны люди богатые, которые потому только не торопятся уплатой, что воображают это сущим вздором для меня. С ними я разумеется говорю свысока и такой принимаю вид, как-будто деньги для меня последняя вещь на свете, тогда как меня так и подмывает отвесить им поклон и попросить о большом одолжении свести наши счеты.
   Во все это время Лиззи поглощена была мыслью о том, что ей надо сообщить кузену наедине.
   Необходимо было сказать ему, что она слышала о Пэшенс Крабстик. В глубине души она жалела, что ее горничной не удалось убраться с своей поживой по добру по здорову к антиподам. Она ни малейшего не имела желания вернуть ни бриллиантов своих, ни других мелких вещиц. Она искренно желала, чтоб полиция на имела никакого успеха в своих поисках и чтоб воры пользовались совершенной безопасностью вместе с своею добычей. Она даже не завидовала Бенджамину, что он обладает бриллиантами -- милорду Джоржу, если действительно лорд Джорж был последним вором. Воровство оставило ей возможность побороть Кэмпердауна и, по-видимому, также лорда Фона; оно избавило ее от хранения вещи, которая ей стала ненавистна. Право эта кража была отличною вещью. А теперь эти негодные полицейские где-то отрыли Пэшенс Крабстик и опять будут терзать ее.
   Разумеется, надо сказать Фрэнку. Он наверно услышит про это, и пусть лучше от нее, чем от других. Было воскресенье, а по ее расчетам он непременно узнает всю истину в следующий понедельник. В этом она не ошибалась: именно в понедельник старуха лэди Линлитго прочла в газетах, что кто-то арестован.
   -- Мне надо вам сообщить что-то, сказала Лиззи кузену, как скоро ей удалось остаться с ним глаз-на-глаз.
   -- О бриллиантах?
   -- Собственно не о бриллиантах -- хотя речь может быть и о них. Сперва я хочу сообщить вам нечто другое.
   -- Не относящееся к бриллиантам?
   -- Да нет же -- нисколько. Вот это что. Вы должны мне позволить дать вам взаймы пятьсот фунтов, в которых вы нуждаетесь.
   -- Ничего подобного не позволю. Я не говорил бы при вас об этом, если б не считал вас в числе несостоятельного люда. Вы сами были должны, когда мы в последний раз говорили о деньгах.
   -- Я и должна; эта отвратительная мистрис Карбункль еще заставила меня дать ей сто-пятьдесят фунтов. Но совсем дело другое, когда речь о вас, Фрэнк.
   -- Да -- я нуждаюсь более чем она.
   -- Что она мне? А вы для меня все! Так плохо мое положение быть не может, чтоб я не могла собрать пятисот фунтов. Собственно говоря, я не в долгу, если взять в соображение мои доходы; но будь я в долгу даже, помочь вам, когда вы нуждаетесь, было бы первою моею обязанностью.
   -- Сперва надо послушаться великодушие, а потом рассудка; не так ли, Лиззи? Но видите, я пи в каком случае не мог бы взять у вас ни одного пенни. Есть лица, от которых мужчина денег брать не может. Вы в этом числе.
   -- Да почему же?
   -- Ах, это трудно объяснить! На самом деле оно так, что мистрис Карбункль совершенно было естественно занять у вас денег; так и Бог велел. А какой-нибудь жид, котому желательно содрать тридцать процентов, именно тот человек, у которого естественно занять мне. Все эти условия ясно определены и некчему нарушать принятого порядка и соскакивать с колеи. Я выдерусь из тисков. Расскажите мне теперь ваши новости.
   -- Полиция схватила Пэшенс.
   -- Неужели? Наконец-то мы узнаем что-нибудь о бриллиантах.
   Это было совсем не по душе бедной Лиззи.
   -- Где ее поймали?
   -- Ах! я право не знаю.
   -- Кто же сообщил вам это известие?
   -- Полицейский приходил сказать вчера вечером. Она будет свидетельницею против воров и откроет все, что ей известно. Негодная, низкая тварь!
   -- Воры вообще негодные и низкия твари. Теперь мы все узнаем о воровстве в Карлейле и здесь. Знаете ли вы, что все до сих пор находятся в том убеждении, что ваш добрый друг лорд Джордж де-Брюс продал ваши бриллианты ювелиру Бенджамину?
   Лиззи только пожала плечами. Колеблясь между разными предположениями, она сама была не прочь разделять общее мнение. Она полагала -- насколько полагать могла в этом темном деле -- что корсар решился во что бы ни стало овладеть таким призом с той самой минуты, как увидал ожерелье в Шотландии; что корсаром было устроено воровство в Карлейле и опять им же в Лондоне, коль скоро он услыхал, где лежать ее бриллианты. На ее взгляд, это было самым простым разрешением тайны;, когда же оказалось, что и другие его считают чуть-что не вором, разумеется, ее подозрение превратилось в уверенность. И нисколько она не презирала его за это, и не осуждала, и противен он ей не стал. Приди он к ней и сознайся во всем, да так еще, чтоб она почувствовала себя безопасною в будущем, она не задумалась бы поздравить его с успехом и тут же признать его своим возлюбленным, давно ожидаемым корсаром. Но в таком случае зачем же он испортил дело? Ему следовало лучше держать в руках исполнителей своего замысла и не давать им возможности обратиться против него. Как он не съумел отделаться от такого ничтожного существа, как Пэшенс Крабстик? Зачем не отправил он ее в Нью-Йорк или... или... куда бы ни было? Если б до ушей Лиззи дошло, что лорд Джордж выехал с этой девушкой в море на яхте -- положим, хоть к тем красивым островам, о которых она все мечтала и бросил бы ее за борт, завязанную в мешке, она нашла бы подобный образ действия вполне приличным корсару. А теперь она сердилась на лорда Джорджа, потому что ее тревоги снова возвращались к ней. Фрэнк заявил, что лорд Джордж главный вор, и Лиззи только пожала плечами.
   -- Теперь мы все узнаем, сказал он с торжествующим видом.
   -- А я так решительно ничего не желаю знать. Меня истерзали этими противными бриллиантами и я хотела бы, чтоб о них никогда более и помину не было. Мне все равно, кому бы они ни достались. Ведь враги мои утверждали, будто я так ими дорожу, что не могу с ними расстаться. Я всегда ненавидела их и ни малейшего удовольствия они не доставляли мне. Сколько раз я желала бросить их в море и как обрадовалась, когда их украли!
   -- Воров надо отыскать, Лиззи -- для общей безопасности.
   -- Очень мне нужно заботиться о безопасности! Что мне сделало общество когда-либо? Однако у меня есть еще для вас новость в запасе. Много перебывало здесь людей вчера, кроме противного полицейского. Милая лэди Гленкора опять навестила меня.
   -- Вас втянут в либеральную партию, Лиззи.
   -- К этому я торжественно равнодушна. Но уж если на то пошло, то я скорее готова быть либералкой, чем глупою поклонницею дряхлого консерватизма. Лэди Гленкора была очень добра ко мне и передала мне самое любезное поручение от герцога Омниума. До него дошло, как дурно со мною было поступлено.
   -- Старый идиот.
   -- Это легко сказать про старика. Не думаю, Фрэнк, чтоб вы знали его.
   -- Нисколько не знаю -- и не имею желания.
   -- Сочувствие высокопоставленных людей не безделица. А что касается лэди Гленкоры, то я люблю ее искренно. Она вполне подходит к моему идеалу, какою следует быть женщине -- бескорыстной, исполненной ума, любящей и с легким романическим оттенком.
   -- Очень сильным оттенком, я полагаю.
   -- И решимостью значить что-нибудь в свете. Лэди Гленкора не нуль.
   -- Да, она ужасно богата, Лиззи.
   -- Полагаю. Впрочем, это не пятно. Было у меня и еще одно лицо.
   -- Лорд Фон собирался быть.
   -- Он и приезжал.
   -- Как же все обошлось между вами?
   -- О! это не легко передать. Жаль, что вы не могли присутствовать за занавескою. Вам необходимо знать все, а так трудно все пересказать. Я прочла ему порядочную нотацию и просто в азарт вошла.
   -- Не сомневаюсь.
   -- Я смело ему высказала, как дурно он со мною поступил. Могу вас уверить, я не сидела с жалобным видом и горьким стоном. Тут он завел речь о вас -- о вашем внимании ко мне.
   Фрэнк Грейсток очень хорошо помнил сцену на скалах и как Анди Гауран покачал головой, глядя на них своими зоркими глазами. Он уже и в то время был уверен, что бдительность Анди пойдет в дело, хотя еще не знал о сношениях между Гаураном и мистрис Гитауэ. Если до лорда Фона дошел слух об этой маленькой интермедии, он конечно имел повод упоминать об оказанном "внимании".
   -- Ему какое дело? вскричал Фрэнк.-- Он дерзкий осел -- я говорил ему это раз, видно придется повторить.
   -- Дело-то, я полагаю, было, Фрэнк.
   -- Я этого не вижу. Он отказался от своих прав -- по какие бы они ни были.
   -- Но я-то не согласилась, чтоб он сложил с себя должность -- как говорится в газетах -- и теперь еще не соглашаюсь.
   -- Вы за него вышли бы?
   -- Этого я не говорю, Фрэнк. Вопрос нешуточный и должен быть обсужден основательно. Конечно, я желаю видеть его опять у моих ног. Но удостоился ли бы он чести, чтоб я опять подняла его, это иное дело. Разве не натурально это после того, как он поступил со мною?
   -- Натурально по-женски.
   -- Разве я не женщина? Да, Фрэнк, я хочу, чтоб он опять был у меня в руках -- и будет. Он собирается мне написать длинное, длинное письмо -- это так похоже на члена кабинета, не правда ли? А вперед уже сказал все, что в письме должно быть написано. Всегда так они и поступают. Он письменно изложит мне, что женится, если мне будет угодно.
   -- Он обещал это на писать?
   -- Когда он объявил, что приедет ко мне, я твердо вознамерилась не отпускать его, пока он не даст подобного обещания. Он и не мог отвертеться. Что-ж я такое сделала?
   Фрэнк вспомнил сцену в скалах. Разумеется, он не намекнул на нее ни одним словом; но Лиззи не последовала его примеру.
   -- Что ж касается того, что видел старый мошенник в Шотландии, я в грош этого не ставлю, Фрэнк. Он приезжал в Лондон и наверно пересказал им все, гадкий, подлый шпион! Но что-ж из этого следует? Тфу, и больше ничего! Едва он упомянул про вас, как я просто зажала ему рот. Что сталось бы со мною, не имей я доброго друга? Как бы ни было, а он теперь обязан просить письменно моего решения -- и что-ж мне решить?
   -- Вам надо спроситься своего сердца.
   -- Нет, Фрэнк, это лишнее. Зачем вы так говорите?
   -- Я не знаю, что мне другое вам сказать.
   -- Женщина может выйти замуж, не спрашиваясь своего сердца. Это делается ежедневно. Этот человек лорд и имеет положение в свете. Известно, я презираю его от глубины души, но даже ненависти моей он не стоит.
   -- И вы бы вышли за него?
   -- Этого я не говорила. Я вынуждена теперь к признанию, которое, быть может, вам покажется неженственно. Мне хотелось бы выйти за кого-нибудь. Жить так, как прожила я эти последние два года, не радость.
   -- Я бы не согласился на вашем месте соединить свою судьбу с человеком, которого презираю.
   -- И я бы не сделала этого добровольно. Он честен и пользуется почетом; не смотря на все, что было и прошло., я думаю, он будет обращаться хорошо с женщиною, которая раз уже сделалась его женой. Разумеется, я охотнее вышла бы за человека, которого могла любить. Но если это невозможно, Фрэнк...
   -- Я полагал, что вы решились не иметь более никакого дела с этим лордом.
   -- И я так полагала. Вы знаете, Фрэнк, все что я думала и чего желала. Вы мне тут толкуете, чтоб я за того шла, кому отдала свое сердце. Разве это возможно?
   -- Как мне знать?
   -- Полноте, Фрэнк; будьте чистосердечны со мною. Ведь я заставила же себя говорить вам всю истину. Между вами и мною по крайней мере но должно быть произнесено ничего лживого. Вы знаете, Фрэнк, к кому лежит мое сердце.
   С этими словами она подошла, наклонилась к нему и положила руку на его плечо.
   -- Ответьте мне на один вопрос.
   -- Если могу, то отвечу.
   -- Помолвлены вы с Люси Морис?
   -- Помолвлен.
   -- И намерены жениться?
   Он медлил ответом.
   -- Мы с вами оба довольно опытны, Фрэнк, нам нельзя не понимать, что для счастья в браке требуется кой-что кроме того, что вы называете сердцем. Я не стану отзываться дурно о Люси, хотя она моя соперница.
   -- Вы ничего дурного сказать не можете. В ней нет ни одного недостатка.
   -- Оставим это, хотя едва ли с вашей стороны милосердо так выражаться именно в эту минуту. Пусть она будет совершенством. Можете вы жениться на этом совершенстве, у которого нет шести пенсов за душой -- вы, которые в долгу как в шелку и в жизнь свою не будете в состоянии скопить даже и шести пенсов? Послужит ли подобный брак к ее. счастью -- к вашему собственному? Вы изволили сделать глупость, милостивый государь, и знаете отлично, что должны выпутаться так или иначе.
   -- Ничего подобного я не знаю.
   -- Жениться на Люси Морис вам решительно нельзя. В этом вся суть. Мое настоящее критическое положение придает мне смелость. Фрэнк, не сделаете ли вы меня своею женою? Подобный брак конечно не будет без любви, по крайней мере с одной стороны -- хотя бы с другой и оказалось полное равнодушие.
   -- Вы знаете, что я к вам не равнодушен, сказал он по непростительной слабости..
   -- Теперь, надеюсь, вы должны понять, кто ответит лорду Фону. Вы ответите. Если мне суждено жить с разбитым сердцем, разве не все равно, под чьим бы кровом ни коротать век?
   -- У меня нет и крова, который я мог бы предложить вам.
   -- За то у меня есть! вскричала она, обвив его шею рукою.
   С минуту он принимал ее поцелуй, пожимая в ответ ее руку, но вдруг высвободился из ее объятий, схватил шляпу и стремительно вышел, оставив ее посреди комнаты.
   

Глава LXIII.
КОРСАР ТРУСИТ.

   На следующее утро -- то есть в понедельник -- в одной из газет появилась заметка, о которой лэди Линлитго говорила Люси Морис. "До нашего слуха дошло" -- обычная формула газет -- "что вор, известный лондонской полиции своим искусством в кражах со взломом, был схвачен по поводу воровства, произведенного 30-го января в доме лэди Юстэс в Гертфордской улице. Нет сомнения, что тот же самый человек замешан и в краже брилиантов ее сиятельства в Карлейле в ночь 8-го января. Тайна, которая так долго облекала эти два события и набрасывала невыгодную тень на столичную полицию, вероятно, теперь разъяснится."
   О Пэшенс Крабстик ни слова, а, как заметила Лиззи, известие сообщенное полицейским, относилось к одной Пэшенс, про то же, что арестован вор, он ничего не говорил. Наши дамы в Гертфордской улице прочли записку с величайшим вниманием и мистрис Карбункль сильно разгневалась, что дом назван был домом лэди Юстэс.
   -- Ведь я не виновата в этом, возразила Лиззи.
   -- К вам приходил полицейский но этому поводу.
   -- Ни слова я этому человеку не говорила -- да и приходить не просила его.
   -- Надеюсь, теперь все откроют, заметила Лучинда.
   -- А я желала бы, чтоб все предали забвению навсегда.
   -- Нет, разъяснить следует, сказала мистрис Карбункль:-- но полиция должна быть осмотрительнее в том; что говорят. Полагаю, нас всех опять вызовут в суд.
   Бедная Лиззи почувствовала, что ей грозит новая беда. Она теперь знала, что проступок, за который ее можно преследовать судом и подвергнуть наказанию, это ложная присяга; что если б все сделалось известно, обвинить ее в воровстве нельзя и она пожалуй отделалась бы ничем, только бы ей как-нибудь улизнуть от первого взрыва раздражения судьи и полицейских. Во всяком случае ее дохода у нее не отнимут. Но каким же ей способом улизнуть? А с другой стороны как она вынесет перекрестный допрос и устремленные на нее пытливые взоры всех прикосновенных к делу? Ей казалось, что она бодрее вынесла бы все, если б ей удалось устроить хоть брачные свои дела. Если б она могла видеть лорда Джорджа, то спросили бы его совета -- не так как была вынуждена советоваться с Фрэнком Грейстоком, на основании ложного изложения фактов, но с тем, что все известно и вся истина на-лицо.
   В этот самый день приехал лорд Джордж; он был раз шесть после воровства, но Лиззи лежала в постели, а войти к ней в спальню он не хотел. Говоря по правде, даже лорд Джорд стал несколько побаиваться ее после того, как услыхал правду на счет истории с ожерельем в Карлейле. Эту историю он слышал от нее самой, а некоторые подробности о ее прошлой жизни от Бенджамина. Ювелир. которого все внимание поглощено было Юстэсовскими бриллиантами, сообщил лорду Джорджу, как он, по просьбе милэди, оценил ожерелье, как заказал для него кованный сундучок и как наконец ее сиятельство однажды попыталась продать ему этот убор. Бенджамин, который бесспорно очень был короток с лордом Джорджем, охотно заводил речь о бриллиантах и неоднократно намекал, что готов иметь дело с его сиятельством, если б они перешли в его руки посредством брака. Относительно же того, чтоб вести это дело с ее сиятельством -- Бенджамин сознавался, что считал это рискованным. Тут украли сундучок и лорд Джордж не знал, что думать. Бенджамин также некоторое время не знал, что думать; но ни тот, ни другой не верил в невинность своего приятеля. Естественно было лорду Джорджу подозревать Бенджамина. А Бенджамин просто не знал, на чем ему остановиться -- он почти не считал лорда Дорджа способным на такую отважность, ловкость и силу воли. Наконец, соображая одно с другим, она угадал истину и нашел средство побудить покорную Пэшенс наблюдать за своей госпожой. Таким-то образом Бенджамин успел убедит Смайлера и Кана, что он не причастен к их жестокому разочарованию в Карлейле. Выше изложено, как лорд Джордж узнал истину -- то есть, как Лиззи спрятала ожерелье к себе под подушку и привезла его потом в Лондон в письменный шкатулке. Относительно же подробностей второго воровства он не имел никакого понятия и по-сю пору. Он едва ли не подозревал, что Лиззи опять выкинула штуку -- он просто трусил ее. Он дал слово заботиться о ней, пожалуй он наговорил того, что могло внушить ей надежду, что он современем даже женится на ней. Он и не помнил хорошенько, что ей говорил -- а бояться-таки боялся. Она била так удивительна ловка; стоило ему только раз дать маху, и он попался бы как кур во щи; а не угодно ли потом выкарабкиваться из западни!
   Он ни одной душе не выдавал ее тайны и находился в совершенном недоумении относительно второго воровства, когда прочел заметку в газете. В ту же минуту он отправился в полицию и навел там справки. Его имя так часто было упомянуто по поводу всего этого дела, что любопытство его вполне оправдывалось.
   -- Да, милор мы действительно открыли кой-что, сказал ему Бёнфит. Бенджамин дал тягу, как вам известно.
   -- Бенжамин?
   -- Да, выкинул штуку, милорд, и был таков. Но какая в том польза, когда существуют телеграфные проволоки?
   -- А кто же воры?
   -- Ах! милорд, выбалтывать все не след. Может быть, я совсем и не знаю. А может знаю. Двое, трое из нас пожалуй и знают. Вы услышите обо всем в свое время, милорд.
   Бёнфит желал казаться сообщительным, потому что мало сам знал. Гэджер был так низок, что вел дело до крайности тайно, хотя внезапный отъезд Бенджамина за границу дошел-таки до Бёнфита.
   Лорд Джордж тщательно остерегался всяких расспросов об ожерелье в таком смысле, как-будто он знал, что оно было в доме, когда совершилось вторичное воровство в Гертфордской улице; но ему сдавалось, что полиции это обстоятельство известно. Захватили мошенника по поводу воровства в Гертфордской улице и в связи с этим арестом оказывается внезапный отъезд Бенджамина. Такой человек, как Бенджамин, не стал бы принимать личного участия в молвой краже.
   Из полиции лорд Джордж направился прямо в Гертфордскую улицу. Он нуждался в деньгах, в постоянном доме, в постоянном доходе и вовсе не был доволен своим настоящим образом жизни. Лиззи Юстэс, без сомнения, примет руку -- если не выдала своей тайны кому другому, кого также прочила в женихи. Чтобы жену его тотчас после венца, а чего доброго и до свадьбы, судили публично за ложную присягу, далеко не было приятно. Было многое, чем он гордиться бы не стал, ведя невесту свою к алтарю -- но и то сказать, разве можно упрочить за собою ежегодный доход в четыре тысячи фунтов без малейшей жертвы? По крайней мере, лорд Джордж не считал себя в таком положении, чтоб это было возможно для него. Не будь относительно Лиззи кой-чего неладного, так сказать, она оставалась бы для него недосягаема. Есть люди, которые век свой ездят на разбитых лошадях, а между тем охотятся не менее других. Но когда после того сознания, к которому он ее вынудил, лорд Джордж стал подозревать, что она заставила свою горничную украсть бриллианты из ее собственной шкатулки, он почти стал бояться ее. Теперь он опять склонялся к тому мнению, что второе воровство было не поддельное. Он сам хорошенько не знал, как намерен поступить, но решил, что повидается с нею.
   Итак, он спросил ее и был немедленно введен в ее маленькую гостиную.
   -- Наконец-то вы навестили меня!
   Так встретила она его.
   -- Да -- я наконец тут. Неприлично мне было приходить, пока вы лежали в постели. Бабьё внизу подняло бы тревогу на весь город.
   -- Пожалуй, с жалобным видом произнесла Лиззи.
   -- И наконец крайне безрассудно было бы мне приходить после всего, что говорилось. Меня наверно заподозрили бы, что вещи из вашей шкатулки перешли ко мне.
   -- О! нет -- как можно?
   -- Я не был намерен подвергаться такому риску, милая моя.
   Его обращение с нею не блистало ни вежливостью, ни любезностью. Если таков бывает нрав у корсаров, она вовсе не была уверена, чтоб корсар ей оказывался приятен.
   -- Расскажите мне теперь, что знаете о втором воровстве.
   -- Ничего не знаю, лорд Джордж.
   -- Как вам не знать? Уж что-нибудь да знаете. Во всяком случае вам известно, что бриллианты находились тут же.
   -- Это -- конечно.
   -- И что они были взяты.
   -- Разумеется.
   -- Вы в этом уверены?
   Его обращение было дерзко до нахальства. Фрэнк обращался с нею ласково, даже лорд Фон оказывал ей уважение.
   -- Вы уж очень были ловки, извольте видеть. Признаться по правде, я сначала совсем не поверил, чтоб бриллианты действительно были украдены. Ведь это могло быть маленькою проделочкою, устроенною вами с горничной, чтоб сбыть бриллианты с рук.
   -- Я право не знаю, за кого вы меня принимаете, лорд Джордж.
   -- Принимаю я вас за даму, которая долго водила за нос полицию и правосудие, и ухитрилась свалить все хлопоты с своих плеч на чужия плеча. Вы слышали, что захвачен один из воров?
   -- И девушку засадили?
   -- Э? Я не знал этого. Вот и мошенник Бенджамин удрал.
   -- Удрал! воскликнула Лиззи, подняв кверху руки.
   -- Ровнехонько во-время, милэди. А что вы теперь намерены делать?
   -- Что мне делать?
   -- Конечно, все обнаружится.
   -- Разве это неизбежно?
   -- Вернее смерти. Как же вы этому помешаете?
   -- Вы ведь не скажете. Вы обещали не выдавать меня.
   -- Ба!-- обещал! Да если меня позовут в свидетели, должен же я буду сказать. Когда речь идет о подобных штуках, обещания не в счет. И вообще-то я не ставлю их ни во что. Важная беда не сдержать слово!
   -- Да ведь это обман! в наивном изумлении вскричала Лиззи.
   -- А как вы назовете то, что показали под присягой в Карлейле и потом еще здесь в присутствии судьи?
   -- О, лорд Джордж! как вы жестоки ко мне!
   -- Пэшенс Крабстик без меня все расскажет! Разве вы не видите, что все должно обнаружиться? Она скажет, где бриллианты нашлись -- а как же им попасть туда, если не вы сами положили их? Что касается рассказов, то их вдоволь будет. Вам остается только два образа действия.
   -- Какие, лорд Джордж?
   -- Улетучиться, подобно Бенджамину, или покаяться во всем. Пошлите за Джоном Юстэсом и признайтесь ему. Ради памяти брата он это уладит. Вся история попадет в печать и тем делу будет конец.
   -- Я не в силах этого сделать, лорд Джордж! вскричала Лиззи и зарыдала.
   -- Вы спрашиваете моего мнения, как же прикажете не говорить вам того, что я думаю? Чтоб вы были в состоянии сохранить в тайне всю эту историю с бриллиантами, чистейший вздор. Разумеется, кто богат и родство имеет богатое, да водится с великими мира сего -- словом, кто принадлежит к так называемой знати, тот имеет громадное преимущество над мелким людом, когда попадется в беду. Вы вдова баронета, у вас один дядя декан, другой епископ, тетка графиня. У вас деверь и двоюродный брать члены парламента, а отец был адмиралом. Вы были помолвлены за пэра.
   -- И лэди Гленкора моя большая приятельница, прибавила Лиззи.
   -- Вот как! Тем лучше. Лэди Гленкора несомненно знать из знати.
   -- Герцог Омниум все готов сделать для меня! воодушевляясь вскричала Лиззи.
   -- Если б вы были существом ничтожным, разумеется, вас судили бы за ложную присягу и посадили бы в тюрьму. Но при подобных связях, вам стоит рассказать всю историю кому-нибудь из ваших знатных приятелей и я считаю весьма правдоподобным, что вы не поплатитесь ничем. Мне бы казалось, что мистер Юстэс или ваш двоюродный брат Грейсток были бы самые надежные в этом случае.
   -- Отчего же вы не хотите? Ведь вы знаете. Я созналась вам потому... потому... потому, что ожидала от вас большего участия, чем от всех других.
   -- Вы мне сознались потому, милая моя, что решили в уме, не важная-де я птица. Я оценил комплимент по достоинству. Я ничего для вас сделать не могу. Я не так близок к тем, кто носит судейские парики.
   Лиззи не поняла половины из того, что он говорил -- вгладь ничего не поняла из намека на судейские парики и осталась в совершеннейших потемках относительно иронии на счет ее высокопоставленных друзей; одно только она усматривала ясно -- что он вполне искренно советует ей во всем сознаться. С минуту она вдумывалась, и чем больше вдумывалась, тем сильнее убеждалась, что сделать этого не в состоянии. Разве не предлагал он ей еще другого исхода -- скрыться, как Бенджамин? Быть может, ей удастся уехать под благовидным предлогом, не так, как дал тягу ювелир. В таком случае не отдаться ли ей под покровительство корсара? Не было ли бы это самым приличным способом удалиться?
   -- Нельзя ли мне ехать за-границу -- на время?
   -- И дать грозе миновать?
   -- Разумеется; вы же понимаете.
   -- Пожалуй, что это и можно. Совсем-то гроза не минует. Всем сделается известна эта история. Поздно теперь останавливать полицию; если вы хотите уехать, то должны исполнить это немедленно -- сегодня же или завтра.
   -- О, Боже мой!
   -- Говоря по правде, я не знаю еще, пустят ли вас. Вы могли бы отправиться теперь, сию секунду -- а раз в Дувре, вам легко было бы переехать на французский берег. Но как скоро сделается известно, что ожерелье находилось все время в вашей шкатулке, каждый судья, полагаю, имел бы право остановить вас. Лучше бы вам обратиться к какому-нибудь стряпчему, на которого можете положиться -- разумеется, не к подлецу Мопусу.
   Мало утешения принес ей лорд Джордж. Когда он ей сказал, что она могла бы отправиться немедленно, она вспомнила с мгновенною болью в сердце, что забрала у своих банкиров свыше своего кредита. С ежегодным доходом в четыре тысячи фунтов она в своем убийственном положении не могла двинуться с места, потому что денег не имела на путевые издержки. Если б все было благополучно, она без сомнения могла бы отправиться к своим банкирам и устранить это затруднение. Но теперь она не имела возможности, что называется, рукой пошевельнуть, и кошелек ее был пуст.
   Лорд Джордж сидел и глядел на нее, размышляя, не решиться ли ему очертя голову просить ее руки -- не взирая на все сопряженные с нею затруднения и невыгоды. Он с тем довел ее до такого отчаяния, чтоб она приняла его руку -- хотя бы только для того, чтоб было ей на кого опереться в своем горе -- во пока он глядел на нее, сомнение вдруг овладело им. Она такая страшная обманщица, подумал он и пришел в ужас. Пожалуй она скажет, что согласна за него выйти, а потом, когда гроза минует, откажется от своего слова. Да не в долгу ли она еще -- так что и состояния то все равно что нет? Как мог он знать, не замужем ли она, чего доброго? Одно было верно, что она подлежала всякого рода наказаниям за то, что сделала. Поглядел он на нее еще и сказал себе, что она прехорошенькая. Но, несмотря на ее красоту, рассудок его говорил не в ее пользу. Он не мог решиться разделить даже свой жизненный челнок с такою опасною пассажиркой.
   -- Вот мой совет, сказал он, вставая.
   -- Вы уходите?
   -- Да -- ухожу; право не знаю, что-ж я еще могу сделать для вас.
   -- Какие вы недобрые!
   Он пожал плечами, едва коснулся ее руки и вышел из комнаты, не сказав ни слова более.
   

Глава LXIV.
ПОСЛЕДНИЙ ПЛАН ЛИЗЗИ.

   Оставшись одна, Лиззи сильно была разгневана на корсара -- как еще, может быть, никогда она не сердилась на кого-либо из своих возлюбленных, пожалуй даже на кого бы то ни было в жизни. Искренний, пылкий, жгучий гнев не был в числе ее недостатков. Она могла быть грубой, ворчать и ненавидеть и говорить колкости; она могла ссориться и драться и быть злою; но вспышка в ней настоящего гнева была явлением редким. Теперь она действительно испытывала гнев. Она оказывала лорду Джорджу более, чем вежливость. Она открыла ему свой дом и свое сердце. Она поверила ему свою тайну. Она умоляла его о покровительстве. Она отдавалась в его объятия. А он отвергнул ее! Что он обращается с нею круто, это только согласовалось с поэтическими атрибутами корсара, которые она придавала ему. Но крутость эта должна бы слегка оттеняться нежностью. Никак ему не следовало оставлять ее так грубо. Во время всего свидания он не сказал ей ни одного любящего слова. Совет он ей дал, хороший он или дурной, но дал так, как будто презирает ее. Он говорил с нею от начала до конца точь-в-точь как говорил бы с сэр-Грифином Тьюитом. Она не состоянии была дать себе ясного отчета в своих чувствах, но смутно сознавала, что вследствие того, что произошло между ними, и потому, что ему известна ее тайна, он не соблюдал в отношении к ней ничего такого, на что она имела право как женщина и как лэди. Она слыхала грубости от людей низшего сословия, которые имели случай просмотреть ее насквозь. Эндрю Гауран оскорбил ее. Пэшенс Крабстик грубила ей. Бенджамин, который пользовался услугами воров, обращался с нею крайне бесцеремонно. Но до сих пор между теми, которых ей угодно было называть людьми своего круга, она всегда встречала то вежливое внимание, в котором редко отказывают женщине. Она все понимала. Она знала очень хорошо, что такое любезное обращение часто один обычный прием и пустой звук слов. Тем не менее под этим подразумевается. уважение и признается известное положение в свете той, которой оказывается это уважение. А лорд Джордж?-- да он просто обошелся с нею как школьник с товарищем.
   И он не сказал ей ни одного слова любви. Крутость прощается за любовь. Выражение любви может загладить даже грубости. Назови он ее хоть раз своею милою Лиззи, он мог бы бранить ее всласть -- мог бы оскорблять ее сколько душе угодно. Как не было в его обращении ничего, что соблюдается благовоспитанным мужчиною в отношении к даме, так и не сказывалось в нем ни малейшего оттенка влюбленного. Этой мечте настал конец. Лорд Джордж был уже не корсар более, а просто грубиян.
   Но что-ж ей начать? И грубиян может говорить правду. Она собиралась ехать вечером в театр с мистрис Карбункль, однако осталась дома, вдуматься хорошенько в свое положение. Весь день она не получала никакого извещения из полиции; итак она решилась, если только ее насильно не удержать, отправиться в Шотландию после-завтра. Ей казалось, что она непременно так сделает, хотя конечно должна соображаться с тем, что произойдет. Она все-таки написала мисс Мэкнёльти, извещая о своем приезде, и мистрис Карбункль она сообщила о предполагаемой поездке, когда та уезжала в театр. На другое утро однако пришло известие, от которого поездка Лиззи стала сомнительною. В газетах опять стояла заметка о воровстве. В этот раз заявлялось, что слух, переданный накануне, отчасти ошибочен. "Искусный вор" еще не был пойман. Только лицо, помогавшее "искусному вору", находилось в руках полиции, которая уже напала на след самого "искусного вора". Далее намекалось в двух, трех строках на таинственное исчезновение некоторого ювелира. Лиззи, сообразив все, нашла, что имеет основание надеяться -- а по всяком случае она могла рассчитывать на отсрочку. Ей, по-видимому, представлялась возможность отложить свою поездку в Шотландию дня на два. Разве не следовало ей ждать ответа лорда Фона и разве не должен кузен Фрэнк прислать ей какое-нибудь объяснение по поводу того, кто так внезапно обратился в бегство?
   Если б действительно ей пришлось сказать всю истину кому-нибудь -- а порой она говорила себе, что этого не миновать -- то никому кроме Фрэнка. Она более верила в его расположение к ней, чем в чье-либо на свете. Она полагала, что он искренно полюбил бы ее, не будь он связан с этою негодницею, ничтожною гувернанткою. Она полагала еще, что представься ему средство избавиться от Люси, он и теперь женился бы на ней -- женился бы и так был к ней добр, что ее мечта о поэтической стороне жизни не совсем бы рассеялась. Ведь бриллианты же принадлежали ей, никому другому. Не украла же она их. Мудрено ли, что она, озадаченная судьями и полицейскими, не имея никого, кому бы довериться, никого, кто бы дал ей совет -- разумеется, Лиззи теперь говорила сама себе, что ни одной минуты не питала доверия к корсару -- впала в ошибку и сказала то, что было несправедливо. Делая репетицию перед зеркалом, она находила, что может рассказать Фрэнку свою плачевную историю с приличною мимикою и приличными слезами. И не будь Люси Морис, думалось ей, он взял бы ее со всеми ее недостатками и всеми погрешностями.
   Относительно же лорда Фона она очень хорошо знала, что напиши он что хочет и повтори наиформальнейшим образом свое предложение, он в ту же минуту нарушит свое обязательство, как только до него дойдет, как дело было в Карлейле. Она победила его тем, что он не мог более оправдывать своего поступка с нею, ссылаясь на бриллианты. Но когда всему свету сделается известно, что она два раза дала под присягою ложное показание, ему будет чем оправдаться и -- он несомненно этим воспользуется. Его письмо только послужит для осуществления ее мести. Последнее -- и решительное усилие с ее стороны должно иметь целью доставить ей обладание рукой и сердцем Фрэнка Грейстока.
   -- Ах! Желаю я сердца! сказала она сама себе.
   Надо ей однако устроить что-нибудь до своего отъезда в Шотландию -- если устроить можно. Только бы ей удалось, прежде чем все ее хитрости будут изобличены, выманить у Фрэнка обещание жениться, то он вероятно останется верен своему слову. Он не бросил бы ее, как лорд Фон. После долгих размышлений она остановилась на одном плане, самом возмутительном из всех ее планов. Во что бы то ни стало она доведет до разрыва между Фрэнком Грейстоком и Люси Морис. Приняв это решение, она написала:

"Любезная Люси,

   "Мне необходимо вас видеть -- по делу. Приезжайте ко мне завтра в двенадцать часов. Я пришлю за вами карету, которая и отвезет вас обратно. Прошу, не отказывайте мне. Мы прежде были друзьями, а я с своей стороны и теперь люблю вас.

"Ваш старый другъ
"Лиззи".

   Разумеется, Люси поехала. Лиззи тщательно заучила свою роль перед этим свиданием, даже до слов, которыми должна выражаться. Сперва встреча оказалась очень дружеская, так-как Люси почти забыла о попытке Лиззи подкупить ее и во всяком случае вполне простила ей. Лиззи Юстэс никогда не могла занимать места в ее сердце, но эта прежняя подруга была -- так думала Люси Морис в свои счастливые дни -- двоюродною сестрой ее будущего мужа и пользовалась его дружбой. О сделанной ей обиде она и не помышляла более.
   -- Вот что, душечка моя, начала Лиззи:-- мне хотелось бы предложить вам вопрос; впрочем это и вопросом не будет Я лучше приступлю прямо к делу. Кажется, мой кузен Фрэнк однажды говорил -- что женится на вас.
   Люси не произнесла ни слова, но вся задрожала и вспыхнула.
   -- Не так ли, моя душечка?
   -- Что-ж если б и так? Я не знаю, на каком основании вы делаете мне запросы насчет того, что касается меня одной.
   -- Разве он мне чужой?
   -- Конечно, не чужой. Но отчего же вы тогда не спрашиваете у него самого? Ведь вы видаетесь ежедневно, полагаю?
   -- Почти каждый день.
   -- К чему же тогда было посылать за мною?
   -- Мне так трудно вам это сказать, Люси. Я послала за вами с полным доверием и любовью. Я сама поехала бы к вам -- да эта старая карга не дала бы нам слова спокойно перемолвить. Правда, я вижусь с ним -- постоянно. И я люблю его от всей души.
   -- Это меня не касается.
   Кто бы со стороны услыхал этот разговор, нашел бы, что обращение Люси до крайности резко.
   -- Он сознался мне во всем.
   После этого Лиззи остановилась и поглядела на свою жертву.
   -- Он сказал мне то, чего не мог бы говорить вам. Не далее как вчера или третьяго дня он жаловался на свои долги. Я предложила ему распорядиться всем, что я имею, чтоб только избавить его от них, но он не хочет брать моих денег.
   -- Разумеется.
   -- Не хочет брать однех денег. Потом он сознался мне, что вы помолвлены. Прежде он не говорил этого ни разу, хотя я знала. Все тут и вышло наружу. Люси, он любит меня, хотя дал слово жениться на вас.
   -- Я этому не верю.
   -- Рассердить вы меня не можете, Люси, потому что мое сердце обливается кровью за вас.
   -- Вздор! вранье! Очень мне нужно, чтоб ваше сердце обливалось кровью! Да у вас и сердца-то нет. Деньги у вас есть, вот и все.
   -- А у него их нет. Если б я не любила его, зачем бы мне желать отдать ему все, что я имею? Разве не бескорыстно это?
   -- Ничуть. Вы ни о ком не думаете кроме себя. Бескорыстной вы не можете быть.
   -- А вы о ком думаете, позвольте спросить? Способствуете вы его счастью, желая, чтоб человек в его положении, без средств, честолюбивый и с убеждением, что достигнет всего, если не будет остановлен недостатком в деньгах -- женился на девушке, у которой ничего нет? Разве я не могу более для него сделать, чем вы можете?
   -- Я готова была бы работать для него на коленях; я так искренно люблю его.
   -- Какой толк вышел бы для него из подобной услуги? Жениться на вас ему нельзя. Разве он видится с вами? Разве пишет он к вам так, как бы считал вас будущею своею женою? Разве вы не знаете, что все кончено -- что все должно быть кончено? Ему невозможно жениться на вас. Но если вы вернете ему слово, то он сделается моим мужем и все мое состояние будет принадлежать ему. Посмотрим теперь, кто из нас его любит больше.
   -- Люблю я! сказала Люси.
   -- Как вы докажете это?
   -- Нет надобности доказывать. Он знает. Единственный человек на свете, которому я желаю, чтоб это было известно, уже вполне убежден. Вы для того только и посылали за мной?
   -- Да -- для того.
   -- Ему следует сообщить мне подобную весть -- не вам. Вы-то мне что -- ничего ровно. Наговорили вы мне все это теперь, имея в виду одну себя -- отнюдь не его. Правда, что он не видается со мною; правда и то, что он не пишет ко мне. Вы можете сказать ему от меня -- сама написать к нему я не могу -- что он волен поступить как для него лучше. Но если вы ему скажете, что я не люблю его более всего на свете, то вы солжете. И если вы будете говорить, что он любит вас более меня, то вы также скажете ложь. Чувства его мне известны.
   -- Однако, Люси...
   -- Я ничего более слушать не стану. Он волен поступить как хочет. Если деньги для него важнее любви и честности, пусть он женится на вас. Я никогда не потревожу его; в этом он может быть уверен. Что вас касается, Лиззи, надеюсь, мы уж никогда не увидимся.
   Она не хотела сесть в экипаж госпож Юстэс и Карбункль, который ожидал ее у подъезда, и пешком вернулась в Брютонскую улицу. Люси не сомневалась, что ее счастье разбито. Конечно она знала, какая лгунья Лиззи Юстэс, однако думала, что лгунья на этот раз говорила правду. Лэди Фон не была лгуньей, однако лэди Фон говорила ей точь-в-точь то же, что и Лиззи. И будь надобность в доказательствах еще, разве поведение ее жениха не говорило ясно?
   -- Все потому, что я бедна, сказала она себе:-- а что он меня любит, я верно знаю!
   

Глава LXV.
ДАНЬ.

   Лиззи откладывала день за день свое путешествие в Шотландию, хотя Фрэнк упорно настаивал на ее отъезде. Он приводил разные уважительные причины. Ее сын там, ей приличнее иметь ребенка при себе. Потом она жила с людьми, которые не пользовались уважением в свете и на счет которых по городу ходило много невыгодных толков. По словам Фрэнка, вообще предполагали, что лорд Джордж де-Брюс Карутерс помог Бенджамину украсть бриллианты, и сам Фрэнк не обинуясь говорил, что верит этому.
   -- О! быть не может, дрожа говорила Лиззи, но опровержение ее тем не менее было несколько нерешительно.-- К тому же, как вам известно, я совсем не вижусь с ним. После второго воровства я только один раз видела его и то на минуту. Конечно, он был у меня в Портрэ, но теперь мы совсем раззнакомились.
   Фрэнк настаивал на-своем. Он приводил и то, что мистрис Карбункль постыдным образом устроила брак между Лучиндою Ронок и сэр-Грифином; весь свет утверждал, что это постыдно, что у нее нет пенни за душой, что девушка какая-то авантюристка, и сэр-Грифин упрямый, разорившийся идиот. Необходимо было Лиззи удалиться от всей этой "швали". Ответ, который Лиззи желала бы сделать, очень был прост. Дайте слово жениться на мне и я завтра же отправлюсь вашею невестою в Шотландию или куда бы вы ни приказали. Пусть это дело сперва решится и я готова уехать из Лондона так скоро, как только вы пожелаете. Но я теперь в таком страшном недоумении, что нельзя же не выяснить его предварительно. И полиция, по-видимому, еще не напала на след ожерелья, так мне пожалуй пока еще не следует обращаться в бегство. Разумеется, она этого не говорила. Она и первой мысли не излагала в словах, но силилась всеми способами дать понять Фрэнку, что она исполнит его приказания, как скоро он заручится правом приказывать. Однако он или не понимал, или не хотел понимать ее. Наконец она рассердилась или сделала один вид, будто сердится.
   -- Право, Фрэнк, вы просто несправедливы ко мне!
   -- Чем же я несправедлив?
   -- Вы только приезжаете бранить всех моих друзей и советовать мне ехать туда -- сюда, точно я ребенок и... и... и...
   -- И что, Лиззи?
   -- Вы знаете, что я хочу сказать. Сегодня вы кажетесь одним, завтра другим. Надеюсь, мисс Люси Морис была совершенно здорова, когда вы имели последнее известие о ней.
   -- Вы не вправе упоминать при мне о Люси -- по крайней мере с пренебрежением.
   -- Тем не менее вы поступаете с нею очень дурно, вы это знаете.
   -- Правда.
   -- Так зачем же вы не отказываетесь от нее? Зачем не предоставляете вы ей свободы пользоваться тем, что может ей быть доступно? Вы очень хорошо знаете, что жениться на ней не можете. Вам никогда не следовало и свататься. Вы толкуете о мисс Ронок и сэр-Грифине Тыоите. Есть люди ничем не лучше сэр-Грифина, да и мистрис Карбункль также. Вы полагаете, что я говорю за себя. Давным-давно я отбросила все несбыточные мечты. Я никогда не выйду замуж во второй раз. Относительно этого я уже решилась. Я и без того достаточно выстрадала.
   Она залилась слезами. Фрэнк осушил ее слезы и стал утешать ее. Он простил ей все, что она сказала о нем оскорбительного. Почти невозможно человеку холостому моложе сорока лет и не философу находиться в коротких и дружеских отношениях с молодою и красивою женщиной и сохранять при этом такое же хладнокровие, какое он испытывал бы с приятелем. В глубине души Грейсток презирал эту женщину; он неоднократно повторял себе, что не будь на свете никакой Люси, он не женился бы ней, что она была неестественна, притворна, просто лжива в каждом слове, взгляде и движении, которые все были у нее рассчитаны. Судя не по ее словам, но по тому, как он видел вещи и как слухи дошли до него, он не винил ее в деле о бриллиантах. Ему никогда не приходило на ум, чтоб она скрыла их. Он оправдывал ее относительно всех тех обвинении, которые повсеместно распространялись на ее счет; но он считал ее бездушною и неблагородною. Он не раз говорил себе, что хорошо было бы, если б она вышла замуж и он избавился от заботы о ней. И все же он любил ее некоторым образом; он находил удовольствие сидеть с нею и ласки ее льстили ему. Когда она клала руку на его плечо, по телу его пробегала легкая дрожь удовольствия. Тем не менее он обрадовался бы, если б порядочный человек женился на ней с условием, чтоб он никогда более с нею не видался. Молодые или старые, мужчины всегда склонны к роли Мерлина при встрече с Вивьенами. В этот раз Фрэнк уехал возмущенный в душе, но не выказал своих чувств.
   -- Приезжайте завтра опять; ведь вы будете? говорила она ему.
   Он не дал обещания, да она и не рассчитывала на это. Он уехал почти так же внезапно, как намедни. И этому она не изумилась. Она понимала, что задача ее сопряжена с величайшими затруднениями -- смутно она сознавала и то, что хотя роль свою разыгрывала искусно, но не вполне удовлетворительно. Люси потому оставалась победительницей, что была естественна. Швыряйте бриллиант как угодно, на нем и царапины не останется, а поддельный бриллиант тотчас выдает себя при неосторожном с ним обращении. При всех своих самоуверенных заявлениях, Лиззи знала, что она фальшивый бриллиант, а Люси настоящий. Почему бы ей не попытаться искуснее играть роль, чтоб фальшивый бриллиант был бы так же хорош, как настоящий -- по крайней мере, казался таким же хорошим?
   "Если он теперь презирает меня, что скажет он, когда узнает все? спрашивала она себя.
   А Фрэнк Грэйсток между тем, хотя твердо решился относительно Лиззи Юстэс, на счет Люси находился в сомнении. Он имел теперь около двух тысяч фунтов дохода, однако цифра его долга увеличилась против прошлого года. Когда он попытался-было вникнуть в настоящее положение своих дел, он не мог даже припомнит, куда девал деньги. Он не играл. У него не было маленькой яхты, которая стоила бы ему около шестисот фунтов в год. Он держал в Лондоне одну только лошадь. Он не жил домом. Когда же он оказывался свободен от занятий, то обыкновенно бывал у приятелей. А все-таки положение его с каждым днем как бы становилось хуже. Правда, что он не задумывался бросить полсоверена; что, требуя вино в своем клубе, он и не вспоминал о его цене; что ему казалось вполне естественно заставить кэб прождать себя целых полдня; что в своих поездках он никогда не соображал расходов; что делая портному заказ, он не помышлял ни о чем, кроме своего удобства. Однако, когда он с гордостью изложил себе, какую наблюдает бережливость, что успешно составив себе карьеру, имея большой доход и не обремененный семейством, не держит не егерей, ни яхты, не арендует степи, для охоты не играет, ему показалось, что судьба к нему жестока, ставя его в затруднительное положение. Тем не менее он был стеснен, и находясь в стесненных обстоятельствах, следовало ли ему жениться на девушке, у которой шилинга не было за душой?
   Мистрис Карбункль в это время упрашивала свою приятельницу не уезжать из Лондона до свадьбы. Лиззи не давала слова; ее только заставили согласиться на то, чтоб заем в сто-пятьдесят фунтов не имел влияния в свадебный подарок Лучинде. Его можно было взять в долг у господ Гартера и Бенджамина. В магазине торговали по прежнему, хотя Бенджамин находился в отсутствии -- поехал осмотреться немного в Европе, чтоб поискать драгоценных камней за сходную цену, говорил Гартер. Много было совещаний по поводу подарка и мистрис Карбункль наконец решила, без сомнения с содействием мисс Ронок, что он будет состоять просто из настоящих серебряных вилок и ложек, на сколько денег хватит. Мистрис Карбункль сама поехала с приятельницею выбрать их, и не полагаю, чтоб мы клеветали на нее, утверждая, что она преимущественно имела в виду возможность немедленно превратить эти вещи в деньги, если б оказалась подобная печальная необходимость. Расспросы мистрис Карбункль относительно качества серебра внушили Гартеру глубокое к ней уважение. Вероятно, и не сочтут с ее стороны несправедливым -- принимая в соображение, что все это дело стало настоящим торгом -- требование, чтоб тридцать пять фунтов превращены были в пятьдесят, так как покупка делалась в кредит.
   -- Милая Лиззи, говорила мистрис Карбункль:-- моя девочка не получит ни на одну унцию более, чем имела бы, если б вы в другой лавке покупали на наличные деньги.
   Лиззи заворчала, но заключительный довод мистрис Карбункль положил конец всякому сопротивлению.
   -- Вот мы что сделаем, сказала она: -- мы возьмем тридцать фунтов наличными.
   На такое разумное предложение нечего было возражать.
   В это время в доме мистрис Карбункль много было толков о подарках к свадьбе Лучинды. Независимо от того, что бы она ни испытывала по поводу ее собственного участия в контрибуции, Лиззи всеми мерами способствовала сбору этой дани. На том основании, что девушка только раз выходит замуж -- чтоб вдова вступала во второй брак, это обстоятельство довольно редкое -- все было употреблено в дело, чтоб собрать подать с общественных плательщиков. При таком случае считалось вполне дозволительным дать понять мужчинам, что от них ожидают не пустого подарка, не дрянной фаянсовой штучки в тридцать шилингов, не ничтожного флакончика или фантастического ножика для разрезывания книг, в сущности не имеющих никакой цены, а только на то и сделанных, чтоб доставить купцу деньги. Одному или двум пожилым мужчинам, которых мистрис Карбункль наделила своими улыбками, она рискнула намекнуть, что чек был бы самым приличным подарком с их стороны.
   -- Что вы скажете о парочке соверенов? осведомился насмешливый пожилой господин, вероятно недостаточно наделенный улыбками мистрис Карбункль.
   Она засмеялась и поздравила своего остроумного приятеля с удачною шуткою; но два соверена остались на столе и были присоединены к общей добыче.
   -- Вы должны дать Лучинде что-нибудь хорошее, сказала Лиззи кузену.
   -- Что вы называете хорошим?
   -- Вы человек холостой и член парламента. Пожертвуйте пятнадцать фунтов.
   -- Я хочу быть повешен, если сделаю это! вскричал Фрэнк, которому дом в Гертфордской улице становился все противнее.-- Вот вам пять фунтов и распоряжайтесь ими как хотите.
   Лиззи передала ту самую бумажку, которую получила от Фрэнка, а мистрис Карбункль, без сомнения, распорядилась ею как заблагорассудила.
   Произошла чуть-что не ссора, потому что, Лиззи, после долгих соображений, объявила, что не видит возможности взять подарок с герцога Омниума. Она столько наговорила о нем мистрис Карбункль, что та почти была вправе обратиться к ней с подобною просьбой.
   -- Не в ценности дело, говорила она: -- ни я, ни Лучинда не имеем этого в виду; но так было бы хорошо, если б имя этого милого герцога стояло на одной из вещиц!
   Лиззи объявила, что герцог в этом отношении неприступен.
   -- Вы ошибаетесь, возразила ей мистрис Карбункль.-- Я случайно узнала, что его светлость большой охотник давать свадебные подарки.
   Это было тем тяжелее для Лиззи, что она уже успела насказать столько лестного о Лучинде лэди Гленкоре, что та прислала мисс Ронок прелестнейший флакончик для духов.
   -- Надеюсь, вы не то хотите сказать, что послали свадебный подарок будущей лэди Тьюит? обратилась к своей приятельнице мадам Макс Геслер.
   -- А почему нет? Сэр-Грифин мне повредить не может. Когда окажешь раз доброту, почему не быть доброй ко всем? Мадам Макс заметила, что пожалуй лучше было бы положить конец всякому добродушию.
   -- В этом вы совершенно правы, милая моя, согласилась лэди Гленкора,-- Я давно уже нахожу, что делать подарки не имеет никакого смысла. Но если имеешь много денег и это доставляет удовольствие, почему же не дарить? Я столько раздала подарков на своем веку людям, которых почти в глаза не знала, что лишний подарок лэди Тьюит ничего не значит.
   Пожалуй блистательнейшим подвигом в эту кампанию оказывалось храброе нападение мистрис Карбункль на некоторую мистрис Гэнбюри Смит, в последние шесть, семь лет не находившуюся в числе ее коротких друзей. Мистрис Гэнбюри Смит жила с своим мужем в Париже, но до своего замужства была знакома в Лондоне с мистрис Карбункль. Отец мистрис Гэнбюри Смит, мистер Бёнбюри Джонс, счел нужным, вследствие каких-то расчетов, оказывать вежливое внимание мистрис Карбункль именно в то время, когда выдавал дочь замуж, а мистрис Карбункль, вероятно, хорошо снабженная деньгами, сделала свадебный подарок. С того самого дня и до настоящего она даже не встречалась ни с мистрис Гэнбюри Смит, ни с мистером Бёнбюри Джонсом, но не таковская была женщина, чтоб пренебречь своим правом на ответный подарок. Ее дар был семенем, брошенным в землю; разумеется, нельзя было ожидать, чтоб семя это дало сам-двадцать или даже сам-десять, но все от него следовало ожидать жертвы. Итак, она написала мистрис Гэнбюри Смит, что ее дорогая Лучинда выходит за сэр-Грифина Тьюита, и при этом поясняла, что так как у нее нет собственных детей, Лучинда заменяет ей дочь. Взаключение, чтоб не оставалось ничего темного, она выражала свою уверенность, что ее приятельница порадуется случаю ответить тем же на чувства, изъявленные ею самою по случаю собственного замужства мистрис Гэнбюри Смит.
   "Теперь в подобных вопросах деликатничать не следует", возразила бы мистрис Карбункль какой-нибудь приятельнице, которая заметила бы ей, что она прибегает к сильным мерам для взыскания дани. "Люди уже пришли к такому убеждению, что лопатка есть лопатка, а десять фунтов -- десять фунтов", прибавила бы она. Если б мистрис Гэнбюри вовсе не обратила внимание на требование, так бы это дело вероятно и осталось, но она имела глупость прислать из Парижа какую-то модную безделушку, купленную в Пале-Рояле за десять франков. Мистрис Карбункль и написала ей следующее:

"Любезная мистрис Гэнбюри Смит,

   "Лучинда получила вашу маленькую брошку и очень вам признательна за память; но вспомните, что когда вы шли замуж, я прислала вам браслет в десять фунтов. Если б у меня была дочь, я конечно ожидала бы, чтоб она при своем замужстве пожала от этого плоды. Моя племянница мне все равно, что дочь. Кажется, это всеми вполне признано. Лучинда очень обманется в своей надежде, если вы не пришлете ей того, что она считает себя вправе ожидать. Разумеется, вы можете вычесть стоимость брошки, если желаете.

"Искренно преданная вамъ
"ДЖЭН КАРБУНКЛЬ".

   Мистер Гэнбюри Смит любил пошутить и заставил жену написать следующий ответ:

"Любезная Мистрис Карбункль,

   "Я вполне признаю систему возмездия, но не полагаю, чтоб она распространялась на потомство -- ни в каком случае на племянниц. Я признаю и подарок, который вы цените в десять фунтов. Признаться, я полагала, что цена ему семь фунтов десять шилингов".
   -- Низкая, подлая тварь! прервала чтение мистрис Карбункль, когда показывала Лиззи это письмо:-- она должно быть ходила справляться в магазин. Номинальная цена была десять фунтов, но я выторговала два фунта десять шилинтов, так как платила наличными.
   "-- Когда вы вторично будете вступать в брак, я исполню что подобает. Только могу уверить, что ни у одной из моих добрых знакомых нет племянниц, признанных за дочерей.

"Искренно преданная
"Каролина Гэнбюри Смит".

   На этом кореспонденция и остановилась; даже и мистрис Карбункль не в состоянии была бы вытребовать уплату подобного долга судебным порядком, зато она вознаграждала себя ожесточенным поношением низости мистрис Смит, рассказывая эту историю всем и каждому. Ей в ум не приходило, что она говорит против себя самой, да в ее кружке и преобладало мнение, что она поступала очень хорошо.
   Ловче устроилась она с богатым старым мистером Кэбобом, которого несомненно наделила множеством улыбок. Кэбоб исполнил ее требование и прислал чек на двадцать фунтов с запиской, в которой просил мисс Ронок купить вещицу, какую пожелает. Мисс Ронок -- или вернее ее тетка -- пожелала кольцо в тридцать гиней, купила его и послала счет к мистеру Кэбобу, чтоб он доплатил. Зная вероятно, что ему дешево не могут обходиться улыбки, старый богач не упоминал об этом ни одним словом.
   Лэди Юстэс принимала во всем участие и ей это положительно нравилось. Она даже не была раздражена контрибуцией, которую взяли с нее самой -- хотя она всячески старалась уменьшить ее размер. Вообще людям следует быть ловкими; приятно было присутствовать при искусных хитростях и быть посвященной в ловкую игру. Она обратилась бы и к герцогу Омниуму, если б смела; не мало торжествовала она, когда получила склянку для духов от лэди Глэнкоры. Но сама Лучинда никакого не принимала участия в этих проделках. Нипо какие убеждения мистрис Карбункль не могли побудить ее заинтересоваться ими или чем-либо в приданом, которое преимущественно делалось на довольно шаткий кредит сэр-Грифина и без малейшего помысла о бережливости. Мнение свое на счет всего этого Лучинда высказывала одной тетке. Ни лэди Юстэс, ни лорд Джордж, ни даже ее горничная не слыхали ее жалоб. А между тем она жаловалась, и сильно.
   -- К чему все это, тетушка Джэн? У меня никогда не будет дома, куда бы это поместить.
   -- Что за вздор, дружок! Почему же у, тебя не быть дома, как у всех других?
   -- Да если б он и был, я оставалась бы совершенно равнодушна ко всему. Мне эти вещи ненавистны. Очень мною интересуются какая-нибудь лэди Гленкора или лорд Фон!
   Даже лорда Фона заставили заплатить дань и он прислал ящичек с письменными принадлежностями.
   -- Эти вещи то же, что деньги, Лучинда; когда девушка выходит замуж, она всегда получает подарки.
   --. Да, они имеют смысл, когда дарятся теми, кто любит ее, когда ей бросают эти подарки на колени, с поцелуями, радуясь ее счастью, что она выходит за человека любимого. О! это должно быть очень отрадно. Если б я выходила по любви за бедного человека и бедная подруга подарила мне рашпер, чтобы мне было на чем готовить обед мужу, как ценила бы я такой подарок!
   -- Не знаю человека, который больше любил бы бедные вещи и бедных людей, вознегодовала тетушка Джэн.
   -- Я ничего и никого не люблю.
   -- В таком случае тебе лучше принимать все добро, которое тебе выпадает на-долю, по крайней мере без воркотни. Сколько трудов мне стоило устроить все это для тебя, а какая мне благодарность?
   -- Вы увидите, тетушка Джэн, что трудились попустому. Я никогда не выйду за этого человека.
   Однако слова эти тетушка Джэн слышала так часто, что не обращала внимания на угрозу.
   

Глава LXVI.
ВЫСОКИЯ НАДЕЖДЫ МИСТЕРА ЭМИЛИУСА.

   Мистрис Карбункль говорила во всеуслышание, что относительно дани невесте никто не поступал великодушнее Эмилиуса, модного иностранца-проповедника, бывшего еврея, который и теперь собирал большое количество слушателей поблизости дома мистрис Карбункль. Она правда постоянно посещала его богослужение и взяла даже место на тринадцать воскресений по десяти шилингов за раз. Но денег-то она еще не вносила, а Эмилиус знал как нельзя лучше, что если его билеты не будут оплачиваться вперед, то в его доходе окажется значительный дефицит. Вообще он наблюдал в отношении платы величайшую точность и не позволял, чтоб место отмечалось чьим-либо именем прежде чем деньги были в его руках. Только в отношении к мистрис Карбункль он не унизился до такой комерческой точности. Она имела три места на одной из лучших скамеек в самой видной части церкви и никто еще не заикался ей о деньгах. Только за одно из этих мест лэди Юстэс заплатила вперед. Однако в один прекрасный день принесли от Эмилиуса прелестнейшее золотое блюдцо.
   "Я посылаю билет господ Клерико, писал Эмилиус: "на случай если б мисс Ронок пожелала удостовериться в качестве металла."
   -- Он наверно получил его дешево в том же месте, где покупал по поручению серебро и подсвечники для церкви, заметила мистрис Карбункль, осматривая блюдцо и соображая: -- но тем не менее, если считать по 3 фунта 16 шилингов 3 пенса золотник, одно золото стоит около двадцати фунтов. Правда, Эмилиус обязан был любезности мистрис Карбункль, что ему было куда ехать из города осенью, но ведь это дело давно прошедшее и едва ли Эмилиус стал бы выражать свою признательность за прошлую услугу с такою щедростью.
   "Я хочу быть повешен, если он не метит на замок Портрэ, подумала про-себя мистрис Карбункль.
   Эмилиус и метил на Портрэ. Он безмолвно стремился овладеть им, не с большою уверенностью, однако и не безнадежно, с того времени, как увидал все его великолепие и получил некоторое понятие о настоящей цифре дохода Лиззи. Мистрис Карбункль вывела свое заключение, основываясь не на одном свадебном подарке, а также на поспешности, с какою Эмилиус устранил сомнения, распространившияся -- было на счет его положения в жизни. Он заявил мистрис Карбункль, что никогда не был женат. Вскоре после его посвящения великим и отличным человеком, покойным епископом Иерусалимским, он взял к себе одну даму, которая была -- мистрис Карбункль не могла хорошенько припомнить, кто именно была эта дама, но у нее сохранилось в памяти, что она как-то сродни приходилась мачихе Эмилиуса, жившей в Богемии. Дама эта некоторое время заведывала его хозяйством, но злые толки стали распространяться в обществе и Эмилиус, из уважения к своему сану, отослал бедняжку назад в Богемию. Последствием было то, что он жил теперь в совершенном одиночестве и, прибавлял он, довольно грустном. Все эти обстоятельства Эмилиус очень подробно изложил, конечно не Лиззи, по мистрис Карбункль. Если лэди Юстэс захочет допустить подобного претендента на свою руку, почему ему не бывать в доме? Мистрис Карбункль к этому относилась совершенно равнодушно.
   Лиззи засмеялась, когда ей сообщили, что она может прибавить имя преподобного Эмилиуса к списку своих поклонников.
   -- Разве вы забыли, как мы бывало дразнили им мисс Мэкнёльти? сказала Лиззи.
   -- Я очень хорошо знала, при чем тут мисс Мэкнёльти.
   -- Разумеется, никто не может знать, на что метит человек. Я так думала, что он рассчитывает связями мисс Мэкнёльти увеличить свою паству.
   -- Он метит на вас, душечка моя, и на ваш доход. Паству он съумеет себе округлить без постороннего содействия.
   Лиззи оказывала ему большую вежливость, но было несправедливо обвинить ее в том, что она поощряла его надежды. Естественно быть на короткой и даже дружеской ноге с любимым священником, а Лиззи без сомнения не знала ни одного духовного лица, которое более пользовалось бы ее расположением, чем Эмилиус. Ее дядя был деканом и дядя ее мужа епископом, но она не скрывала своего презрения к этим устарелым, туманным светилам церкви.
   -- Они проповедуют иногда в соборе, говорила она Эмилиусу: -- и все пользуются этим случаем, чтоб выспаться.
   Эмилиус нашел очень забавным это определение красноречия высоких пастырей. Ему казалось очень естественно спать в церкви тем людям, которые не трудятся отыскивать красноречивых проповедников.
   -- Англиканская церковь, говорил он: -- которая и есть моя церковь, моя возлюбленная церковь -- о, как прекрасна она! Это дева в яркой, сияющей одежде. Но увы! она нема. Она не пост. В ней нет мелодии. Настанет время, когда запоет и она. Я сам -- я жалкий певец в великом хоре.
   Эмилиус, надо полагать, намекал на свое красноречие проповедника. Он умел и слушать, не только нет; он чутко ловил все, что говорилось в обществе о лэди Юстэс и ее бриллиантах. Он изучил досконально ее права относительно замка Портрэ и вскоре обрадовался, что он принадлежит ей только пожизненно. Чем лучше было бы ее положение, тем недосягаемее она оставалась бы для него. Точно также, когда дошли до него невыгодные для Лиззи слухи относительно бриллиантов, он тотчас сообразил, что предубеждение против нее принесет ему пользу. Господину, который заказывал однажды к обеду макрель, сказали, что живая будет стоить шилинг, а сонную можно получить за шесть пенсов. "Так подайте мне сонную", решил он. Эмилиус жаждал рыбки, но знал, что по своему положению не мог рассчитывать на лучшую. Светские лорды Фоны да Фрэнки Грейстоки менее будут рваться овладеть Лиззи, если она какою-нибудь неосторожностью навлечет на себя мрачную тучу. Эмилиус тщательно изучал светский небосклон и знал, что подобные тучи рассееваются очень скоро, когда они окаймлены золотом. Лиззи ничего такого не сделала, дай вероятно не сделает, что могло бы существенным образом отозваться на ее доходе. Могло правда быть, что Юстэсы заставят се заплатить стоимость ожерелья, но и в таком случае весьма еще оставалось бы достаточно, чтоб удовлетворить скромный и незаносчивый комфорт, которого желал он. Известность в свете он хотел приобрести не богатством, а духовным красноречием, тем не менее, когда у проповедника хорошенькая жена с знатным титулом, значительным доходом и еще замком в Шотландии, то это просто рай да и только! Если б он находился в таком положении, не позавидывал бы он ни декану, ни епископу, ни архиепископу. Он много размышлял об этом и не усматривал непреодолимой преграды для успеха.
   Она сообщила ему, что едет в Шотландию.
   -- Не теперь же? воскликнул он.
   -- Мой сын там.
   -- Что-ж вам мешает взять ребенка сюда? Для людей, которые свободны выбирать, разумеется, великий центр света представляет очарования, каких нельзя иметь в отдаленных местах.
   -- Я люблю уединение! с восторженностью произнесла Лиззи.
   -- О! я верю этому. (Эмилиус сам был свидетелем уединения в Портрэ и слышал там рассказы об охотах в Айршире.) Это в вашей натуре; но, любезная лэди Юстэс, вы мне позволите вам заметить, что вашей натуре присуще падение.
   -- Не то ли вы хотите сказать, что нечестиво с моей стороны желать жить в Шотландии, вместо шумного города?
   -- Я не говорю ни о чем нечестивом, Лэди Юстэс, одно только я позволю себе поставить вам на вид, что натура не всегда ведет нас по пути праведности. Без сомнения, хорошо проводить в Портрэ часть года, но разве нет в этом Лондоне, где скопилась громадная масса человечества, такой благодати, которую вы в Портрэ не найдете?
   -- Разумеется, я могла бы слушать ваши проповеди, мистер Эмилиус.
   -- Надеюсь, это что-нибудь да значит, лэди Юстэс, иначе множество людей, которые делают мне честь приходить слушать меня, просто жалко теряли бы свое время. А показывать пример окружающим -- разве не более принесли бы вы этим пользы в Лондоне, чем в пустынях Шотландии? Больше добра можно делать, живя среди ближних, лэди Юстэс, чем убегая от них. Поэтому мне бы казалось, что вам не ранее августа следовало ехать в Шотландию, а мальчика, вашего, выписать сюда.
   -- Воздух родных гор необходим для ребенка, возразила Лиззи.
   Дитя на самом деле увидало свет в Бобсборо, но это вероятно не составляло существенной разницы.
   -- Не удивляйтесь, что я так горячо уговариваю вас остаться, заключил Эмилиус, придав своему взору всю нежность, на какую он был способен.-- Каким мраком облеклось бы все в моих глазах, если б я не видел вас более на вашем обычном месте в доме хваления и молитв!
   Подобно некоторым другим дамам, которым следовало бы быть разборчивее, Лиззи Юстэс не имела никакой утонченности во вкусе относительно мужчин. Хотя она была умна и, несмотря на свое невежество, тотчас отличала человека образованного от дурака, она не делала разницы между настоящим джентльмэном и низким пошляком. В ее глазах против Эмилиуса говорило то, что он духовное лицо, что он ничего не имеет, кроме того, что зарабатывает; наконец то, что его полагали перекрещенным жидом и что никто не знал, откуда он и кто он. Эти недостатки или скорее невыгодные стороны Лиззи сознавала вполне. Но для нее ничего не значило, что он грязный, раболепный, ползающий и низкий негодяй с черною мглою на лице, неспособный даже смотреть ей прямо в лицо или произнести слово, которое не звучало, бы ложью. В его голосе слышалась нота, которая должна бы ей дать почувствовать, что он не заслуживал никакого доверия. В его обращении было какое-то вычурно-мягкое притязание на важность, которое могло бы ей сказать, что он неспособен водиться с людьми порядочными. Во всей его особе проглядывала гнусность, которая должна бы внушать ей, как женщине все-таки взросшей в хорошем обществе, глубокое к нему отвращение. Но Лиззи не испытывала ничего подобного. Она посмеялась с мистрис Карбункль над ее мыслью о притязании проповедника на ее руку. При всем своем несчастье она однако думала, что может лучше устроит свою судьбу, чем выйти за Эмилиуса. Она сознавала это дерзостью с его стороны, если уверения мистрис Карбункль справедливы, но она не чувствовала ни гнева, ни отвращения, и позволяла ему говорить с собою, даже ухаживать по-своему, каким-то свойственным ему гадким псевдо-духовным образом.
   Бесспорно, она могла лучше устроиться, чем выйти за Эмилиуса. Было двадцатое марта и целые две недели прошли с-тех-пор, как ее уведомили, что Пэшенс Крабстик в руках полиции. Ничего более и не было; пожалуй Пэшенс Крабстик ничего не сказала против нее. Она не верила, чтоб Пэшенс ничего не имела говорить против нее, но могло быть, что Пэшенс, хотя и в руках полиции, однако находила выгодным для себя не давать показания против своей прежней госпожи. Во всяком случае все было тихо и спокойно, и дело о бриллиантах точно будто вышло у всех из головы. Грейсток два раза заезжал в полицейское управление, но ничего не мог узнать. Опасались, сказали ему, что люди, действительно замешанные в воровстве, отделались безнаказанно. Фрэнк не вполне верил их словам, но узнать ничего не мог. Ободренная этим, Лиззи приняла решение не выезжать из Лондона до свадьбы Лучинды и пока лорд Фон не исполнит своего обещания. Хотя он долго медлил, Лиззи не сомневалась, что наконец придет от него письмо. С Фрэнком она ничего сделать не могла -- он дурак! И с Лордом Джорджем ничего -- он грубиян! Один лорд Фон оставался в ее власти, если б дело о бриллиантах могло сохраниться втайне до того времени, когда она сделается его женою.
   Лучинда раз заговорила с нею о ее предполагаемой поездке.
   -- Вы собирались, кажется, в Шотландию с неделю назад, лэди Юстэс?
   -- И теперь собираюсь.
   -- Тётушка Джэн сказала мне, что вы ожидаете моей свадьбы. Вы очень добры -- но прошу вас, не ждите.
   -- Я и не подумаю уехать ранее. Остается всего десять или двенадцать дней.
   -- Я считаю их и знаю, сколько остается. Может быть, гораздо побольше этого.
   -- Отложить свадьбу вы теперь уже не можете кажется, возразила Лиззи:-- а так как я заказала платье, то непременно останусь, чтоб надеть его.
   -- Мне очень жаль, что вы заказали платье, мне очень жаль, что все это сделалось. Знаете, мне иногда приходит на ум, что я убью его.
   -- Лучинда,-- как вы можете говорить такие ужасные вещи? Но я вижу, вы шутите. (На прекрасном лице девушки, которое так редко озарялось выражением веселости или добродушие, мелькнула слабая улыбка.) Только я бы желала, чтоб вы никогда более не говорили таких ужасов.
   -- Ему было бы по делом; если же бы он убил меня, и мне было бы по-делом. Он знает, что я ненавижу его, а между тем настаивает на женитьбе. Я тысячу раз говорила ему, но ничто не может заставить его отказаться. Это не то, чтоб он любил меня, но ему это представляется как бы торжеством надо мною.
   -- Отчего вы не откажетесь сами, когда так страдаете?
   -- Он должен это сделать -- разве не он?
   -- Я не вижу, почему.
   -- Разве он зависит от кого-нибудь так, как я от тетки? Никто не мог взять с него клятвы. Вы не вполне уясняете себе нашего положения, лэди Юстэс. Желала бы я знать, дадите ли вы себе труд оказать мне одолжение.
   Лучинда Ронок никогда еще не просила ее о чем-либо; насколько Лиззи было известно, она никогда и ни к кому не обращалась с просьбою.
   -- Чем могу я вам быть полезна? спросила она.
   -- Заставьте его отказаться. Наговорите ему обо мне что хотите. Скажите ему, что я сделаю его только несчастным и еще презреннее, чем он теперь, что я никогда не буду для него доброю женою. Скажите ему, что я до мозга костей дурная девушка и что он до конца своей жизни будет раскаиваться. Наговорите ему что вздумаете -- только заставьте его отказаться.
   -- Когда все готово!
   -- Что значит это в сравнении с целою жизнью страданий? Я право думаю, лэди Юстэс, что способна убить его -- если он на самом деле сделается моим мужем.
   Лиззи наконец согласилась по крайней мере поговорить с сэр-Грифином. Она и сдержала слово после трех, четырех дней, выждав удобную минуту. Между мистрис Карбункль и сэр-Грифином только что произошла сильная схватка по поводу денег. Сэр-Грифину дано было понять, что у Лучинды есть или будет несколько сот фунтов, и он настаивал на том, чтоб деньги эти отдали ему на руки в день свадьбы. Мистрис Карбункль возражала, что деньги должны быть извлечены из продажи какого-то имения в Йоркшире, и срок назначила такой, который сэр-Грифину показался чем-то мифическим. Он высказал, что его надули, а мистрисс Карбункль, не в силах более владеть собою, накинулась на него с яростью. Лиззи поймала его на лестнице, когда он спускался вниз, и в столовой он ей высказал все, на что считал себя вправе жаловаться.
   -- Эта женщина не имеет понятия о том, что значит поступать честно, заключил он.
   -- Не чересчур ли вы строго судите ее, сэр-Грифин?
   -- Ни капли. Шестьсот фунтов вздор! А у нее нет шилинга за душой и никогда не будет! Никогда не бывало человека великодушнее или глупее меня.
   Лиззи при этих словах невольно вспомнила бедного покойного сэр Флориана.
   -- Я не искал состояния, ни слова не говорил о деньгах, как это делают почти все -- я брал ее племянницу без всего. А теперь она мне объявляет, что я не могу получить и той безделицы, на которую рассчитывал для свадебной поездки. По-делом им было бы обоим, если б я отказался.
   -- Отчего же вы этого не делаете?
   Он быстро, пытливо и пристально поглядел ей в лицо.
   -- На вашем месте я бы отказалась, договорила Лиззи.
   -- Чтоб дать содрать с себя всякого рода вознаграждения? вскричал сэр-Грифин.
   -- Ничего подобного бы не было, я уверена. Видите ли, говоря по правде, вы и мисс Ронок то и дело имеете между собой стычки. Мне иногда представляется, что вы нисколько не любите ее.
   -- Я жалуюсь на старую ведьму, а женюсь ведь не на ней. Когда выйду из церкви, я уже никогда более с нею не увижусь, лэди Юстэс.
   -- Разве вы полагаете, что она желает брака?
   -- То есть кто?
   -- Разумеется, Лучинда.
   -- Без сомнения желает. Что сталось бы с нею, если б дело теперь разошлось? Не полагаю, чтоб у них вдвоем хватило денег платить за наем дома, в котором они живут.
   -- Мне право нет особенной охоты выставлять вам на вид все затруднении, сэр-Грифин, и дело, конечно, заведено очень далеко. Но, но моему крайнему убеждению, Лучинда согласилась бы положить всему конец. Я никогда не думала, чтоб вы действительно ее любили.
   Опять он поглядел на Лиззи очень пытливо и пристально.
   -- Она прислала вас сказать мне это?
   -- Кто прислал меня? Не мистрис Карбункль.
   -- Так Лучинда?
   Лиззи подумала прежде, чем ответить, но никак не могла заставить себя совершенно честно отнестись к делу.
   -- Нет, она не присылала меня. Только из того, что я вижу и слышу, я составила себе полное убеждение, что она не желает свадьбы.
   -- В таком случае она совершится. Я не позволю дурачить себя таким образом. Она будет обвенчана и как только она сделается моею женой, я намерен сказать ей, что она никогда более не увидит этой бабы-яги. Если она воображает командовать мною, то очень ршибется в расчете.
   При этом сэр-Грифин оскалил зубы, как бы заявляя свое намерение быть господином в доме, не одним словом, и но мимикою. Тем не менее лэди Юстэс осталась при мнении, что когда наступит решительная борьба из-за владычества, Лучинда одержит верх.
   Лиззи не сообщала мисс Ронок о своей неудаче, даже о попытке, которую она сделала; да несчастная молодая девушка и не обращалась к ней за ответом. Приготовления к свадьбе шли своим чередом; очевидно, мистрис Карбункль намеревалась оказать своим знакомым самое щедрое гостеприимство. Она рассчитывала дать завтрак, для которого дом в Гертфордской улице был бы тесен; итак взято было помещение, в гостиннице в Олбемарльской улице. Туда и перевозили мало-по-малу все подарки по мере того, как приближался день свадьбы, чтоб могли гости осматривать их и читать имена, дателей, написанных на билетиках. Некоторая доля подаренных денег оказалась необходима на расходы и потому никак нельзя было приобрести подарков, на которые были даны чеки; вот и умудрилась мистрис Карбункль взять несколько вещичек на прокат, и увидав свои имена на привязанных к ним билетиках, датели вероятно не мало изумлялись выгодному помещению своих денег.
   

Глава LXVII.
В ГЛАЗАХ ПУБЛИКИ.

   Много времени понадобилось лорду Фону, чтоб написать свое письмо, наконец он осилил его. Но замедление не должно было набрасывать на него тени относительно точности или вообще свойства делового человека; много побудительных причин явилось как-раз во-время, чтоб оправдать его уверения, что замедлил он по обстоятельствам совсем от него независящим. К тому каждый сознается, что время, потребное на какое-нибудь дело, не столько зависит от количества сделанного, сколько от важности того, что исполнено. Нельзя ожидать, чтоб человек намахал чек в две тысячи фунтов так же быстро, как чек на пять -- если только он не богач, которому две тысячи плевое дело. Для лорда Фона письмо это было вопросом жизни или смерти. Он изложил Лиззи с большою точностью, что напишет ей. Он возобновит свое предложение -- признав себя обязанным это сделать вследствие первого своего предложения -- по представит причины, почему ей не следовало бы принимать его. Если б что-нибудь между тем случилось, что бы в его мнении давало ему право вторично отвергнуть ее руку, он конечно не замедлит этим воспользоваться. Спроси его кто-нибудь, что было главною побудительною причиною во всем, что он делал или намеревался сделать, он ответил бы, что прежде всего ему необходимо "быть правым в глазах публики".
   Но все-таки он этого сделать не мог без постороннего вмешательства. Вмешались и мистер, и мистрис Гитауэ; он не имел возможности не выслушать их и не поверить им, хотя опровергал их слова и отвергал все их предположения. Фрэнк Грейсток вмешивался, также и лэди Гленкора Пализер. Даже Джона Юстэса уговорили написать лорду Фону, что в качестве опекуна над имением покойного его брата он считает долгом высказать мнение, что Юстэсы никакого повода не имеют к претензии на лэди Юстэс относительно бриллиантов, которые украдены. Цоследнее оказывалось жестоким ударом для лорда Фона и без сомнения было результатом общего соглашения в Юстэсовской партии -- включая епископа, Джона Юстэса и даже Кэмпердауна -- что хорошо было бы выдать вдову замуж и отдать ее таким образом под приличный надзор.
   Лэди Гленкора даже без зазрения совести спросила его, скоро ли состоится свадьба и когда назначится день. Лорд Фон однако настолько собрался с духом, чтоб ответить ей:
   -- Мои частные дела, по-видимому, крайне интересны.
   -- Что-ж, это правда, лорд Фон, сказала лэди Гленкора, которую ничем нельзя было смутить: -- они очень интересны. Видите ли, мы все так любим милую лэди Юстэс, что желаем скорее узнать решение ее судьбы.
   -- К сожалению, я не могу дать вам положительного ответа.
   Но преследование но этому поводу со стороны супругов Гитауэ было хуже всего.
   -- Ты видел ее, Фредерик? спрашивала сестра.
   -- Да -- видел.
   -- Ты не давал ей никакого обещания?
   -- Любезная Клэри, в этом деле я должен поступать согласно собственному суждению.
   -- Но что скажет наша родня?
   -- Не думаю, чтоб кто-нибудь из нашего семейства имел основание порицать мой образ действия с той поры, как я имею честь быть его главою. Я всеми мерами старался так поступать, чтоб мои поступки не встречали ни частной, ни общественной хулы. Если ты не одобришь их, мне очень жаль, но я не могу из-за этого поступать иначе, как по собственному усмотрению.
   Мистрис Гитауэ знала своего брата вдоль и поперек, почему нисколько его не боялась.
   -- Все это прекрасно, и ты наверно знаешь, Фредерик, как мы все гордимся тобою. Только женщина-то эта презренная, низкая интригантка, дурного поведения и еще бесчестная тварь впридачу. Если ты женишься на ней, то будешь навек несчастлив. Ничто не может огорчать нас с Орландом более, чем ссора с тобою. Но мы ясно видим, что это поведет к твоей гибели, и я до последней минуты буду повторять тебе одно и тоже. Отчего не спросишь ты ее прямо в лицо о том, что произошло в Шотландии?
   -- Любезная Клэри, не позволишь ли ты мне знать лучше твоего, что я должен или не должен у нее спрашивать.
   Зять приставал к нему не меньше.
   -- Фон, говорил он: -- не лучше ли бы вам поручить приятелю вести дело с лэди Юстэс?
   -- Что вы этим хотите сказать?
   -- Мне. кажется, что именно в подобном деле приятно сослаться на мнение третьяго лица. Разумеется, ее родственники желают, чтоб вы женились на ней. Если же вы могли бы сказать, что поручили все это дело -- положим, хоть мне или какому другому приятелю, вы были бы избавлены от большой ответственности. Пусть бы кричали обо мне сколько душе угодно, я в грош этого бы не ставил.
   -- Если быть крику, то его нельзя вынести чрез посредство наместника, возразил лорд Фон, очень довольный своим остроумием и прозорливостью.
   Он, говоря по правде, оградил себя от всякого крика даже и чрез наместника, когда обещал лэди Юстэс письменно объяснить свой образ действия и побудительные к тому причины. Если б что-нибудь дошло до него из полицейского управления, что давало бы ему право сказать -- или даже думать -- что Лиззи украла свои собственные бриллианты, он просто известил бы ее, что воздерживается от всякого сообщения, пока дело о бриллиантах не разъяснится; но со времени появления таинственной заметки в газетах, о воровстве не было ни слуху, ни духу, а по-видимому общественнае мнение клонилось в пользу невинности Лиззи. Он находил, что партия Юстэсов изменила ему, помня отлично, с каким жаром Кэмпердаун утверждал, что вдова удерживает у себя громадную долю имущества, называя его своею собственностью, тогда как на самом деле никакого права на него не имеет. Главным образом вследствие этого утверждения партии Юстэсов, почти согласно их совету, он и решился расторгнуть свой брак; а теперь они становились против него и Джон Юстэс даже написал ему письмо, в котором очевидно проглядывало, что лорд Фон обязан жениться на женщине, когда просил ее руки!
   Лорд Фон сознавал, что с ним поступают дурно и что много приходится выносить тому, кто хочет остаться правым в глазах публики.
   Наконец он написал свое письмо -- это было в среду, день отдыха и отрады для него, так как он не был обязан заседать в парламенте.

"Министерство ост-индских дел, 28 марта 18--.

"Любезная лэди Юстэс,

   "Согласно моему обещанию, когда я имел честь быть у вас в Гертфордской улице, я берусь за перо с целью изложить вам результат моих соображений относительно обязательства вступить в брак, которое я несомненно взял на себя прошлым летом.
   "После того я несомненно позволил себе сказать, что беру слово свое назад, но вполне признаю, что сделал это без вашего согласия или дозволения. Подобный образ действия несомненно требует основательной и сильной защиты. Мое оправдание заключается в следующем:
   "Я узнал, что у вас находились громадной цены бриллианты, каковое имущество душеприкащики по духовному завещанию вашего покойного мужа требовали от вас на основании того, что оно фамильное. Они говорили еще самым положительным образом, что вы не имели никакого права или основания удерживать его за собою. Я посоветовался с друзьями и с юристами, вследствие чего пришел к заключению, что это имущество никаким образом вам принадлежать не может. Если б я женился на вас при этих обстоятельствах, я волей-неволей сделался бы участником в процесе, который затевали против вас душеприкащики, по их собственному уверению. Я не мог стать на вашу сторону, потому что считал вас неправою. И разумеется не мог бы я стать на стороне тех, которые в этом деле обвиняли бы мою жену.
   "При таком положении вещей я просил вас -- как вы и сами, надеюсь, согласитесь, со всею почтительностью и добрым желанием -- отказаться от сохранения бриллиантов и поместить их в нейтральные руки" -- лорда Фона часто просили оставаться нейтральным относительно права владения индийских княжеств -- "пока закон не решит, кому они принадлежат по праву. Что меня касается, то я оставался совершенно равнодушен, будет ли моя будущая жена обладать этим богатством, или нет. Я просто желал избавиться от затруднительного положения, которое не в силах был бы вынести.-- Вы отказались исполнить мою просьбу не только положительно, но, я могу сказать, и резко; тогда конечно мне ничего не оставалось более, как держаться решения, которое я вам сообщил.
   "С той поры бриллианты украдены и, полагаю, проданы. Иск, предъявленный на вас, взят обратно и, так сказать, кости раздора не существует более. Я не имею права отказываться от исполнении взятого на себя обязательства вследствие моего предубеждения против того, чтоб бриллианты находились у вас -- итак относительно этого пункта я беру свой отказ назад."
   Лорду Фону показалось, что он удачно выразился, и потому он прочел вслух эту последнюю фразу.
   "Но теперь возникает вопрос, следует ли в интересах, как ваших, так и моих, чтоб брак этот состоялся. Не лучше ли было бы для вашего счастья и моего разорвать его по причинам вовсе не относящимся к бриллиантам? В таком серьезном деле как брак счастье супругов важнее всех других, соображений.
   "Нет сомнения, что между нами возникло обоюдное чувство недоверия, которое повело к обвинениям, едва ли совместным с тем полным согласием, которому следует быть между мужем и женою. Сперва конечно это было вызвано различием во взглядах относительно упомянутого мною имущества -- и где ваше мнение могло быть вернее моего. По этому поводу я не прибавлю ни слова к тому, что уже сказал. Тем не менее неприятное чувство вызвано и, я боюсь, оно не изгладится настолько, чтоб его заменило обоюдное доверие, без которого мы не могли бы быть счастливы друг с другом. Сознаюсь, что я с своей стороны теперь не желаю союза, который некогда был высшею целью моего честолюбия -- что я не мог бы пойти с вами к алтарю без опасений и без страху. Относительно же ваших собственных чувств, вам лучше знать каковы они. Я не обвиняю вас ни в чем, но если вы разлюбили меня, то кажется естественно было бы не желать более сделаться моею женою и не настаивать на том, чтоб состоялся брак просто потому, что вы этим как бы заявляете свое торжество над прежним предубеждением."
   Прежде чем закончить этот пункт, лорд Фон задумался об Анди Гауране и расказанной ему сцене среди скал. Но упомянуть о ней не было возможности. А все-таки он знал, что Лиззи не любит его, и ему очень бы хотелось высказать ей это.
   "Относительно же того, что каждый из нас выиграет или потеряет с светской точки зрения, расторгнув брак или скрепив его, я не скажу ни слова. У вас есть титул и состояние, следовательно я могу утешать себя мыслью, что отговаривая от вас брака, я не лишаю вас никаких преимуществ. Не скрою, что я желаю отговорить вас, так как держусь убеждений, что мы не были бы счастливы. Однако, вследствие того, что я считаю себя связанным словом моим, если вы потребуете, чтоб я сдержал его, я покорюсь и предоставлю этот вопрос вашему решению.

"Остаюсь навсегда
"Искренний ваш другъ
"Фон".

   Он перечел письмо, списал его и нашел, что оно написано великолепно. Ему казалось невозможно, чтоб какая-нибудь женщина после такого письма выразила желание сделаться женою того, кто написал его, а между тем -- так казалось ему -- ни мужчина, ни женщина не нашли бы повода к обвинению в подобном письме. Правда, тут было одно обстоятельство, которое могло привести в отчаяние. Ну что как она наперекор всему объявит свое решение выйти за него замуж? Предоставив решение ей -- и еще письменно -- он не мог же опять отступиться от своего слова. Он будет в ее власти и что тогда жизнь для него? Разве парламент или Ост-индское министерство, или общественное мнение утешат его тогда среди его многоразличных страданий? Что ему начать с женою, на которой он женился бы с заявлением, что не любит ее? Как мог бы он с настоящими чувствами дать клятву в присутствии священника, что он будет любить ее и заботиться о ней? Разве не останется она навсегда для него змеей, которую он даже и отогреть не мог бы на груди? Разве он был бы в состоянии жить с нею в одном доме? А в таком случае разве мог бы он просить мать и сестер навещать ее? Он очень хорошо помнил, как мистрис Гитауэ честила ее презренною, низкою интриганткою, дурного поведения и еще бесчестною тварью в придачу. Он и считал ее именно такою. Однако предлагал жениться на ней, если она заблагорассудит принять его.
   Тем не менее письмо было отправлено. Но правде сказать, он не имел другого исхода, он написал подобное письмо; ему ничего более и не оставалось, как насовать туда всевозможные доводы против совершения брака. Это он сделал и, ему казалось, очень удачно. Нельзя было и допускать предположение, чтоб она пожелала за него выйти после чтения такого письма.
   Лиззи получила его в своей спальне, где она завтракала. Разумеется, она при первой же встрече с своею приятельницей мистрис Карбункль сообщила ей о том, что оно пришло.
   -- Милорд смирился наконец, сказала она, держа письмо в руке.
   -- Какой -- лорд Фон?
   -- Да, лорд Фон. Какой же другой лорд? Он мой лорд, мой пэр парламента, мой министр кабинета, мои высокородный, мой член правления -- моя зазноба тож, по выражению горничных.
   -- Что-ж он говорит?
   -- Что ему говорить?-- Только то, что он поступил очень дурно и надеется на мое прощение.
   -- Верно, он не совсем так выразился, не правда ли?
   -- По крайней мере, смысл такой. Разумеется, написано пропасть -- на Бог знает скольких страницах. Разве способен он был бы написать иначе, чем составляет парламентския бумаги, с почему, посему и поколико? Письмо испещрено этим, но смысл все-таки остается тот, что он слова повергается к моим стопам и что я могу поднять его, если желаю принять его предложение. Я показала бы вам письмо, если б это не было отчасти бесчестно относительно бедняка.
   -- Чем же он оправдывается?
   -- О! насчет этого он довольно логичен. Он называет ожерелье костью раздора. Для лорда Фона это не дурно; не правда ли? Кости раздора, говорит он, не существует более; следовательно, нет и причины, чтоб нам не соединиться браком, если пожелаем. Он услышит кой-что о кости раздора, если мы соединимся на самок деле.
   -- А что вы теперь сделаете?
   -- Это легко спрашивать. Человек он не дурной в своем роде. Он не пьет, не играет и я не предполагаю в нем чего-либо, что бы напоминало царя Давида -- решительно нет.
   -- Словом, олицетворенная добродетель.
   -- И не мот.
   -- Зачем же дело стало? Берите его и баста.
   -- Он такой урод -- осел, просто куча негодных правительственных бумаг.
   -- Полноте, милочка; вы имели много неприятностей.
   -- Действительно имела.
   -- И нельзя знать, насколько эти неприятности отстранены.
   -- Что вы хотите сказать, мистрис Карбункль?
   -- Не много, только видите ли, неприятности-то эти могут повториться. Что-ж касается лорда Джоржа, мы все знаем, что у него нет пенни за душой.
   -- Если б у него было столько же серебрянников, сколько у Иуды, лорд Джордж оставался бы для меня ничем.
   -- И кузен ваш, по-видимому, не имеет серьезных намерений.
   -- Я знаю намерение моего кузена. Мы отлично понимаем друг друга, но кузен и кузина могут быть очень дружны, однако не вступать в брак.
   -- Разумеется, вам лучше знать что делать, но я на вашем месте вышла бы за лорда Фона. Я говорю из участия -- как женщина сочувствующая другой женщине. Что значит любовь, если говорить искренно? Много ли мы видим любви между супругами? Разве лэди Гленкора Пализер действительно любит своего мужа, который ни о чем на свете не помышляет кроме назначения такс и их отмены?
   -- Любите вы вашего мужа, мистрис Карбункль?
   -- Нет;-- но это дело совсем иное; обстоятельства вынудили меня жить с ним врозь. Лорд Фон человек хороший и нет причины не уважить его и не хорошо относиться к нему. Он доставит вам твердое положение в свете -- в котором вы, лэди Юстэс, по правде, очень нуждаетесь.
   -- Тралала, тралала, тралала, лалала! презрительно отнеслась Лиззи к предостережению приятельницы.
   -- Тогда конец всем заботам о бриллиантах и покражах, продолжала мистрис Карбункль.
   Лиззи пристально взглянула на нее. Отчего бы мистрис Карбункль предполагала, что должны быть или будут еще заботы на счет бриллиантов?
   -- Так ваш совет выходить, сказала Лиззи.-- Я почти готова принять его и, может быть, приму. Во всяком случае я заставила его опомниться, и это уже что-нибудь да значит, милая моя. Тем или другим способом я дам ему почувствовать, что я довольна своим торжеством. Я твердо решилась добиться победы и добилась.
   После этого она снова прочла письмо с большим вниманием. Была ли бы она в состоянии выйти за человека, который заверял ее бесконечными рассуждениями, что не желает на ней жениться? Ей казалось, что была бы. Разве не поступают все и с другими почти таким же образом? Разве не любила она своего корсара искренно -- а как обошелся он с нею? Разве не была, она правдива, бескорыстна и так нежна с Фрэнком Грейстоком, а чего она добилась от него? Умненько вести свое дело и стать на твердую почву -- вот ее обязанность в настоящую минуту. Мистрис Карбункль была права. Одно имя лорда Фона -- это скала для нее; а как нужна ей была скала для опоры! Взяв все в соображение, она решила в уме, что может выйти за него -- если только Пэшенс Крабстик и полиция опять не помешают ее благополучию.
   

Глава LXVIII.
МАЙОР.

   Лэди Юстэс не была намерена потратить на ответ лорду Фону столько же времени, сколько ему понадобилось для его письма, но даже и она находила, что подобный вопрос требовал зрелого обсуждения. Мистрис Карбункль уговаривала ее принять предложение лорда Фона, основываясь на доводах, которые Лиззи признавала вполне справедливыми, по опять мистрис Карбункль не знала всего. Она не видала письма его сиятельства, и хотя большая часть его содержания, формально повторенное предложение, и было ей передано верно, все же, как читатель легко усмотрит, некоторые подробности остались для нее скрытыми. Лиззи села за письменный стол набросать несколько слов и посмотреть, как это выйдет. Но оказалось это труднее, чем она думала. После бесчисленных попыток она остановилась на следующих строках, как на лучшем ответе, если б решилась сделаться лэди Фон:
   "Любезный лорд Фон, так как мы были помолвлены и все наши друзья извещены об этом, то мне кажется, что дело лучше бы довести до конца".
   Тем не менее 30 марта утром письмо еще отослано не было. Она сказала себе, что дня два будет обдумывать свой ответ -- но и в пятницу эти несколько слов еще лежали в ее письменной шкатулке на-готове.
   Что выигрывала она, выходя замуж за человека, которого просто нетерпела? Что он также не любил ее, ничего для нее не значило. Этот человек дурно с ней обращаться не будет, как бы неприязненно расположен к ней ни был; или вернее сказать, то дурное обращение, которого она могла ожидать от него, не такого было свойства, чтоб нарушить ее спокойствие. Он не станет бить ее, обирать, запирать на ключ или морить голодом. Он или оказывал бы ей полное пренебрежение, или читал наставления. Относительно первого она могла бы утешаться вниманием других, а на проповеди пожалуй и сама съумела бы ответить проповедями же -- не менее резкими, если не такими продолжительными, как его сиятельство. Во всяком случае она не боялась его. Но что-ж она выиграет? Очень хорошо иметь скалу для опоры, как говорила мистрис Карбункль, но все-таки это не составляет всего. Лиззи даже не вполне была убеждена, что ей приятно будет жить на скале.
   И незыблемое положение в свете не может стоить слишком дорого. Во всей особе лорда Фона не оказывалось ни капли поэзии, а поэзии-то и жаждала ее душа -- поэзии при пышной обстановке, шампанском, бриллиантах и обожании. Доход ее оставался при ней, а между тем она не усматривала необходимости для себя в скале. Вследствие таких соображений она написала лорду Фону такую записку, по крайней мере образец записки, чтоб сличить с первою. И теперь ответ ее взял гораздо более времени.
   "Милорд, не знаю, как выразить с достаточным смирением мою признательность за громадное снисхождение и доброту в письме вашего сиятельства. Но ваше возвышенное великодушие, быть может, выдается более того и другого. На самом деле вы хотите уклониться от взятого на себя обязательства, но сильно трусите последствий и, не осмеливаясь действовать открыто, взваливаете все на меня. Вы имели полный успех. Не полагаю, чтоб вы когда-либо читали стихи, но по жалуй вы поймете следующие две строки:
   
   "Я вынуждена сказать, что поваренок вашего сиятельства.
   "Скорее сделается моим мужем, чем вы сами.
   
   "Я вижу вас насквозь и презираю от всего сердца.

"Е. Юстэс."

   Она сличала свои два ответа в сильном недоумении, который отправить, когда к ней явился человек, в котором она узнала, полицейского, хотя он не называл себя им и одет был в партикулярное платье. Майор Макинтош, говорил посланный, свидетельствует ей почтение и спрашивает, может ли она сделать ему честь принять его в три часа пополудни. При первом взгляде на полицейского она мгновенно почувствовала, что в скале-то именно она и нуждается. Мистрис Карбункль права. У нее много было неприятностей и впереди могло быть, следовательно скалу-то ей и нужно. Но опять, чем она сильнее убеждалась в этом, благодаря присутствию посланного, тем яснее видела, как трудно достигнуть безопасной скалы. Если б она публично была изобличена, возобновленное предложение лорда Фона не имело бы никакой силы; она прекрасно знала это. Только бы сделалось известно, что бриллиантовое ожерелье -- хотя и ее собственное -- находилось у нее под подушкой в Карлейле, и он считал бы себе вправе отказаться от нее даже в десятый раз.
   Она очень дурно обошлась с посланным, тем более, что он выносил ее грубость, не отвечая ей тем же. Когда она сказала, что полиция действовала очень плохо и что майору Макинтошу непростительно беспокоить ее опять, ожерельем же своим она уже нисколько не дорожит, человек этот не возражал на ее вспышку. Он сознавался, что беспокойство ей причиняли большое и что полиция действовала плохо. Он чуть не сознался даже, что майор поступал непростительно. Он готов был согласиться на все, лишь бы достигнуть своей цели. Однако, когда Лиззи объявила, что не может видеться с маиором Макинтошем в три часа, не может принять его ни в два, ни в четыре, но в пять, тогда учтивый посланный полицейского управления намекнул ей словом, другим, что свидания она избегнуть не может и еще майор оказывал величайшее одолжение тем, что сам хотел быть у нее. Разумеется, Лиззи согласилась на свидание. Если майору угодно приехать она будет дома в три часа.
   По уходе полицейского Лиззи сидела одна, совсем изменившись в лице против того, как смотрела после письма Фона. На нее налегла новая тягость, больше быть может всех прежних. Бывали у нее тяжелые минуты -- как например, когда ее вызвали в суд в Карлейле или когда она застала у себя полицию по возвращении из театра и когда лорд Джордж вынудил ее выдать ему свою тайну. Но при каждом из этих эпизодов надежда возвращалась к ней с новою силою прежде чем отчаяние окончательно подавляло ее. Теперь же ей казалось, что все кончено и спасения уже нет. Высшие власти лондонской полиции, без сомнения, знали всю историю. Ах, зачем не удалось ей заблаговременно взобраться на скалу, заручиться защитником или человеком, обязанным по крайней мере заступиться за нее и сделать все, что возможно для ее защиты! Тогда она еще вынесла бы всю эту пытку.
   Ну что ей делать в настоящую минуту? Она поглядела на часы и увидала, что второй час. Мистрис Карбункль сидела запершись наверху с Лучиндою, свадьба которой была назначена в следующий понедельник. Была пятница. Обратись она за помощью к мистрис Карбункль, та не оказала бы ей никакой, разве только если б она покаялась ей во всем. Она даже и на это была готова. А между тем как неосторожно поступила бы она, если б по приходе майора оказалось, что он ничего сам не знает! Ни одной минуты она не предполагала, чтоб мистрис Карбункль сохранила ее тайну. Как ни жаждала она совета и утешений дружбы, она тотчас сказала себе, что не купит их, выдав свою тайну женщине.
   Не представлялось ли ей средства убежать? Она не имела точного понятия о законах, полагала, что нельзя подвергнуться наказанию за то, что она не сдержит слова, данного даже такому сильному лицу как майор Макинтош. Она могла оставить записку, в которой говорилось бы, что дело не терпящее отлагательства вынудило ее уехать. Опять и то сказать, куда же ей ехать? Она было придумала отправиться в кэбе в Нижнюю Палату, вызвать Фрэнка Грейстока и сказать ему всю правду. Гораздо лучше было бы, если б с майором виделся он. Однако, опять ей пришло на ум, что она может ошибаться относительно размера сведений майора. Немного погодя она чуть не решилась бежать в Шотландию, оставив два слова, что вынуждена была немедленно ехать к своему сыну. Как на грех не оказывалось прямого поезда в Шотландию ранее восьми или девяти часов вечера, а в эти промежуточные часы полиции достаточно будет времени уловить ее. Куда бы ей деваться на эти часы? Ах! будь у нее теперь скала, чтоб ей не было надобности полагаться на один собственный свои ум!
   По мере того как минута летела за минутою, она приходила к убеждению, что ей надо видеться с майором. Да, чтож она сделала? Она ничего не украла. Ничьего имущества она не касалась? Ее обокрали подлейшим образом и полиция ничего не сделала, чтоб вернуть ей украденное, хотя это было ее обязанностью. Она позволит себе высказать майору свое мнение об оплошности полиции. Не один майор будет вести речь.
   Не будь одного слова, которым лорд Джордж огорошил ее, она бы не унывала. Разумеется, она солгала -- и не раз быть может. Она очень хорошо знала, что говорила ложь. Что-ж из этого? Разве не лгут люди ежедневно? Она почти и внимания бы не обратила на обвинение во лжи. Но лорд Джордж ей сказал, что она виновна в клятвопреступлении. В одном этом слове для нее заключалось что-то особенно страшное. И с ним были связаны Бог-весть по какие ужасные наказания. Лорд Джордж грозил ей тюрьмой, только она не помнила, на годы или на месяцы. Ей сдавалось даже, будто она слыхала, что конфисковали имение людей, оказавшихся виновными в очень важных преступлениях. О, зачем нет у нее скалы!
   Когда пробило три, часа она не уехала ни в Шотландию, ни куда бы то ни было. Вскоре она принимала майора. Если б могла она вполне положиться на слуг, то в последнюю минуту сказалась бы не дома, но она опасалась измены, и положение ее было бы еще хуже после безплодной попытки скрыться. Она сидела одна, бледная, с расстроенным лицом и вся дрожа, когда ввели к ней майора. Лучше будет сказать тотчас, что майор знал или полагал, что знает, все подробности той и другой кражи, и что его предположения были согласны с истиною во всех отношениях. Пэшенс Крабстик и Кан, помещенные безопасно, были готовы сказать все, что знают. Смайлер сидел в тюрьме, а Бенджамин находился в Вене во власти австрийской полиции, готовой, по совершении известных формальностей, требуемых законом, сдать его на руки тех, кто желал его присутствия в Англии. Не подлежало сомнению, что Бенджамин и Смайлер будут преданы суду; последний за воровство, а первый за участие в замысле грабежа и за сокрытие краденных вещей. Одного не могли решить -- что сделать с лэди Юстэс. В настоящую минуту это было главною заботою лондонской полиции. В последние три недели приняли все меры, чтоб сохранять это дело втайне, и мы не возьмем на себя лишнего, утверждая, что интересы Лиззи соблюдались не только со всем вниманием, но и с нежным участием.
   -- Мне очень жаль, что я должен тревожить вас, лэди Юстэс, сказал майор.-- Человек, которого я присылал утром, вероятно, заявил вам, кто я.
   -- Я очень хорошо знаю, кто вы.
   Лиззи делала невероятные усилия, чтоб скрыть свой страх; она совсем упала духом. Майор этого однако не примечал, по-видимому, и сам был до крайности смущен, стараясь избавить ее от лишних мук. Он был высокий, худощавый человек лет сорока, с большими, добрыми глазами; тем не менее Лиззи только к концу своего свидания с ним ободрилась настолько, чтобы взглянуть ему в лицо.
   -- Я прихожу, как вам известно, лэди Юстэс, по поводу воровства, совершившегося здесь в доме -- и другого в Карлейле.
   -- Меня так измучили этими ужасными кражами! Иногда мне кажется, что они уложат меня в могилу.
   -- Полагаю, мы открыли теперь всю истину.
   -- О! странно, отчего... вы так долго... не могли до нее добраться.
   -- Нам пришлось иметь дело с очень искусными людьми, и я боюсь, что украденного мы никогда не будем в состоянии вернуть.
   -- Я ни во что не ставлю своего ожерелья, сэр, хотя оно бесспорно принадлежало мне. Кроме меня никто убытка не потерпел и я не вижу причины, почему не бросить совсем этого дела, когда я нисколько им не интересуюсь. Кто бы ни взял бриллианты, пусть ими и владеет.
   -- По нашей обязанности мы должны были раскрыть истину и, полагаю, раскрыли ее наконец. Быть может, как вы говорите, нам следовало бы ранее прийти к этому результату.
   -- О! мне все равно.
   -- У нас содержатся двое, лэди Юстэс, которые должны дать показания, как свидетели и, я боюсь, мы будем вынуждены пригласить и вас -- дать показание.
   Лиззи пришло на ум, что ее не могли в одно и тоже время засадить в тюрьму и вызывать в качестве свидетельницы, но она ничего не сказала. После того майор приступил к единственному вопросу существенной важности.
   -- Разумеется, вы не обязаны говорить мне-что либо, лэди Юстэс, иначе как если сами того пожелаете; позвольте вас уверить, что я нисколько не имею в виду побудить вас выдать себя.
   -- Не понимаю, что вы этим хотите сказать.
   -- Если вы сами поступили незаконно, я не требую от вас сознания.
   -- В чем же? что у меня украли все мои бриллианты? Быть может, я и дурно сделала, что имела их при себе.
   -- Вернемтесь к моему вопросу. Полагаю, мы с вами не станем оспаривать, что бриллиантовое ожерелье находилось в вашей письменной шкатулке, когда воры вошли в этот дом, взломали вашу шкатулку и украли ожерелье вместе с деньгами?
   Лиззи задыхалась и не в силах была отвечать. Майор говорил кротко и снисходительно -- но как же ей допустить этот факт? Именно на нем все и основывалось.
   -- Пэшенс Крабстик созналась во всем, продолжал майор:-- она покажет под присягою, что видела ожерелье в ваших руках в Гертфордской улице, когда вы убирали его в письменную шкатулку. Это она сообщила Бенджамину -- как прежде извещала его относительно вашего путешествия в Шотландию -- и ее свели с двумя людьми, которых она впустила в дом. Одного из них, который также должен будет показать, что знает, она видела прежде в Карлейле. При ней ожерелье было вынуто. Тот самый, кто взломал замок шкатулки и вынул из нее бриллианты, вырезал и дверь в Карлейле. Он так и покажет в суде. Тот, кто вынес ожерелье из дома и взломал сундучок в Карлейле, будет судиться, как и Бенджамин, который сбыл бриллианты. Я теперь рассказал вам все, что мне сообщено горничною Крабстик. Разумеется, если это неправда, вы вольны опровергать ее слова.
   Лиззи сидела молча и неподвижно, устремив глаза в пол. Она не в силах была говорить.
   -- Если б вы позволили мне, лэди Юстэс, дать вам совет -- истинно дружеский совет.
   -- О! прошу вас.
   -- Вам лучше бы прямо сознаться, что все это справедливо.
   -- Бриллианты ведь были мои собственные, едва слышно молвила она.
   -- По крайней мере, вы так полагали. На этот счет едва ли возможно сомнение. Никто не думает, чтоб воровство в Карлейле было устроено вами.
   -- О, нет!
   -- Но вы, вероятно, вынули ожерелье из сундучка перед тем, как легли спать?
   -- Нет, не тогда.
   -- Все же вы его вынули?
   -- Я сделала это в утро моего отъезда из Портрэ. Меня напугали тем, что сундучок украдут.
   -- Именно так -- и вы положили их в письменную шкатулку в этом доме?
   -- Это правда, сэр.
   -- Я вам скажу, что не сомневался относительно этого прежде чем приехал к вам. Уж я давно решил в уме, что иначе быть не может; мое предположение подтвердилось недавно показаниями двух из соучастников. Один из воров и бриллиантщик будут преданы уголовному суду и я боюсь, что вам предстоит неприятность находиться в числе свидетелей.
   -- Что же со мною сделают, майор Макинтош?
   Лиззи в первый раз взглянула ему в глаза и почувствовала в них доброту. Не он ли ее скала? Кажется, он говорил с нею не враждебно; да и то сказать, кто мог знать лучше его, каким образом выйти из затруднения.
   -- Вас попросят сказать всю правду.
   -- Я непременно это и сделаю, ответила Лиззи, не сообразив, что после всего, что она налгала, очень будет трудно сказать правду.
   -- И вас, вероятно, пригласят повторять это на все лады, способом, который вам покажется неприятен. Вот видите ли, и здесь в Лондоне, и в Карлейле вы... вы давали неверные показания.
   -- Знаю. Но ожерелье принадлежало мне. Ведь в этом не было ничего бесчестного -- не так ли, майор Макинтош? Когда ко мне пришли вы комнату в Карлейле, я совсем потерялась и не знала почти, что говорю. А раз как дала неверное показание, я уж и не знала, как мне взять слова свои назад.
   Майор, не так коротко ознакомленный с Лиззи, как читатель, пожалел ее.
   -- Я это понимаю, сказал он.
   Насколько он был добрее к ней лорда Джорджа, когда она созналась ему во всем! Вот она скала-то! И такой красивый мужчина впридачу -- не то чтоб корсар, когда он имел высокое положение в лондонской полиции -- по сильный и молодцеватый, который съумеет владеть шпагою или пистолетом не хуже любого корсара и, без сомнения, одарен и поэтическим чувством! Подобная мечта однако оказывалась совершенно тщетною: у майора были жена и семь человек детей.
   -- Только скажите мне, что я должна сделать, говорила она, глядя на него с мольбою и протянув к нему сложенные руки.
   Тогда он объяснил ей очень подробно и с большим терпением, что он ей советовал. Он полагал, что если она будет вызвана как свидетельница, не станут ее преследовать судом за неверные показания, в которых она без сомнения была повинна. Было всякое вероятие, что она получит удостоверение на этот счет, прежде чем ее пригласят дать свое показание при предварительном дознании по делу Бенджамина и Смайлера. Он не мог обещать ей, что это будет так, однако не сомневался в этом. Чтоб не представилось никаких зацеп, он ей очень советовал отправиться без замедления к Кэмпердауну и сознаться ему во всем.
   -- Юстэсы должны быть предупреждены, говорил майор: -- а лучше для вас, чтоб вы сделали это сами, чем чтоб мы уведомили их.
   Когда она колебалась, он пояснил ей, что этого дела никак скрыть нельзя и что ее показание неминуемо будет напечатано в газетах. Он полагал, что ее вызовут чрез неделю -- это было бы в первую пятницу после свадьбы Лучинды -- и советовал ехать к Кэмпердауну на следующее утро.
   -- Как! завтра? воскликнула Лиззи в отчаянии.
   -- Любезная лэди Юстэс, чем скорее вы вернетесь на прямой путь, тем скорее успокоитесь.
   Она обещала поехать в среду -- на другой день свадьбы.
   -- Не удивляйтесь тогда, если окажется, что Кэмпердауну уже все будет известно, заметил майор.
   -- Скажите мне одно, обратилась она к нему, когда протягивала ему руку на прощание: -- могут или нет отнять у меня что-либо из того, что мне принадлежит по праву?
   -- Не думаю, чтоб могли, ответил майор и довольно быстро исчез из комнаты.
   

Глава LXIX.
Я НЕ МОГУ ЭТОГО СДЕЛАТЬ.

   Субботу и воскресенье Лиззи провела в наружном спокойствии, хотя без сомнения душа ее была сильно взволнована. Она не сказала ничего о том, что происходило между нею и майором Макинтошом, объяснила, что ее посещение было сделано единственно с целью сообщить ей, что Бенджамина выслали из Вены, но что бриллианты пропали бесследно. Она условилась с майором Макинтошом не ехать к Кэмпердауну до вторника -- оправдывая свою отсрочку своими хлопотами о свадьбе мисс Ронок, и следовательно, эти два дня принадлежали ей. После них наступит совершенное изменение в ее жизни. Все узнают историю о бриллиантах -- кузен Фрэнк, лорд Фон, Джон Юстэс и мистрис Карбункль, жители Бобсборо и, лэди Гленкора, и старая карга, ее тетка, графиня Линлитго. Это должно наступить теперь -- но у нее есть два дня, в которые она может оставаться спокойна и подумать о своем положении. Она хотела послать одно из своих писем к лорду Фону прежде чем поедет к мистеру Кэмпердауну -- но которое ей послать? Или написать третье, объяснявшее все дело в сладких, жалобных, женских выражениях, и поклясться, что единственное оставшееся чувство в ее груди -- преданная любовь к человеку, который теперь два раза обещал сделаться ее мужем?
   Между тем приготовления к знаменитой свадьбе продолжались. Мистрис Карбункль хлопотливо проводила свое время между спальней Лучинды и банкетной залой в Олбемарльской улице. Несмотря на денежные затруднения, приданое вышло чудесное, и даже Лиззи удивилась бриллиантам, которые эта неутомимая женщина собрала для предварительной выставки в Герфортской улице. Она проводила целые часы у Гоуэля и Джэмса, и удивительно, как дешево устроилась и тут и там. Присланы были вещи для выбора, из которых большая часть должна была быть возвращена, но все оставлялись для выставки. Те же самые вещи, которые показывались в пятницу и субботу друзьям в Гэртфордской улице как часть приданого, перевозились в Олбемарльскую улицу в воскресенье, для добавления почти публичной выставки подарков в понедельник. Денег истрачено было очень много, но большая часть была взята в кредит. Каждая частица щедрости друзей так была прилажена, чтоб увеличить наружное великолепие. И мистрис Карбункль сделала все это без всякой помощи со стороны Лучинды. среди самого презрительного равнодушие со стороны Лучинды. Ее с трудом можно было уговорить позволить модисткам примерить ей платья и она положительно отказалась надеть ботинки с золотистыми каблуками и бронзовыми носками, которые составляли большую красу. Никто не знал этого кроме мистрис Карбункль и горничной -- даже Лиззи Юстэс не знала; раз невеста с бешенством накинулась на наряды, разбросала кружева, сунула под кровать ящики с перчатками, а ботинки с золотистыми каблуками в камин, и выразила бурю ярости против прекраснейшей выставки юпок, устроенной когда-либо с целью возбудить восторг и зависть приятельниц. Но все это мистрис Карбункль перенесла и все стояла на-своем. Дело так близилось к концу, что она могла настаивать, хотя повод бросить его был так велик. Она даже перестала делать замечания племяннице, но молча продолжала считать часы до-тех-пор, пока хлопоты снимутся с ее плеч и перейдут на плеча сэр-Грифина. Для нее было очень важно; она даже этого не ожидала, что ни Лучинда, ни сэр-Грифин положительно не отказались от брака. Теперь невозможно было отказаться ни тому, ни другой.
   К счастью для мистрис Карбункль, сэр-Грифин восхитился выставкой; он сделал это по медвежьему, указывая на пятнышки с таким смыслом, которого мистрис Карбункль до сих пор не подозревала в нем. Относительно некоторых украшений он заметил, что и серебро и золото были не настоящие. Фальшивую нитку жемчуга он приметил тотчас -- а пощупав одно кружево, вздернул нос и покачал головой. Потом в воскресенье в Олбемарльской улице он указал мистрис Карбункль на разные вещи, которые видел в спальне в субботу.
   -- Но, любезный сэр-Грифин, без этого нельзя, сказала мистрис Карбупкль.
   -- О!-- без этого нельзя; так ли? сказал сэр-Грифин, опять вздернув нос.-- А откуда эта чаша?
   -- Это одна из самых лучших _ этрусских ваз Мортлока, сказала мистрис Карбункль.
   -- О!-- Я думал, что этрусския вазы получаются из Греции и Италии, сказал сэр-Грифин.
   -- Право вы несносны, сказала мистрис Карбункль, усиливаясь не рассердиться.
   Он провел много часов в воскресенье в Гертфордской улице и лорд Джордж также был там несколько времени. Лиззи, которая не могла устремить свои мысли только на эту свадьбу, оставалась одна в гостиной большую часть дня; но она вышла, когда там был лорд Джордж.
   -- Я слышал, что здесь был Макинтош, сказал лорд Джордж.
   -- Да -- был.
   -- Что же он сказал?
   Лиззи не понравилось, как этот человек смотрел на нее; ей казалось, что взгляд его не только недружелюбен, но положительно жесток. Он как-будто намекал, что ему известно, что ее тайна скоро обнаружится. А что такое теперь он для нее, чтобы обращаться с нею дерзко? То, что он знал, узнают все на этой неделе. А тот другой человек, который уже знал об этом, был ласков к ней, ничего не говорил о ложной присяге, а объяснил ей, что ей придется перенести одни неприятности, а вовсе не тюрьму и не потерю денег. Лорд Джордж, к которому она была так вежлива, для которого она тратила деньги, которому она почти навязывала себя и все свое состояние -- лорд Джордж, которого она выбрала первым поверенным своей тайны, ни слова не сказал, чтобы утешить ее, но еще представил ей дело гораздо хуже чем оно было на самом деле. Для чего ей покоряться допросам лорда Джорджа? Дня через два тайна, известная ему, уже не будет тайною.
   -- Это все равно, что бы он ни сказал, лорд Джордж, ответила она.
   -- Он все разузнал?
   -- Спросите его сами, сказала Лиззи: -- мне это дело надоело и я не хочу больше о нем говорить.
   Лорд Джордж засмеялся и Лиззи возненавидела его за этот смех.
   -- Вы прежде были такими друзьями, сказала мистрис Карбункль:-- а теперь огрызаетесь друг на друга.
   -- Это непостоянно ее сиятельство, а не я, сказал лорд Джордж.
   После этого лэди Юстэс вышла из комнаты и не показывалась до обеда.
   Вскоре после этого Лучинда также старалась ускользнуть, но этому воспротивился сэр-Грифин. Сэр-Грифин был очень весел и держал себя как счастливый жених.
   -- Полно, Лучи, сказал он: -- бросьте важничать. Завтра ведь вы должны совсем покориться.
   -- Тем более причины, чтоб я не покорялась сегодня.
   -- А вот не будет же по вашему, сказал сэр-Грифин.-- Лучи, сядьте ко мне на колени и поцелуйте меня.
   В эту минуту лорд Джордж и мистрис Карбункль были в первой гостиной и лорд Джордж рассказывал настоящую историю ожерелья. Надо объяснить в его защиту, что поступая таким образом, он не считал, что изменяет доверенности, оказанной ему.
   -- Полиция все это знает; я узнал от Гэджера. Они были обязаны сказать мне, что на прошлой неделе вся полиция думала, что я был главный между ворами. Когда подумаю об этом, я сам не знаю, смеяться мне или плакать.
   -- И они были у нее все время! воскликнула мистрис Карбункль.
   -- Да, в этом доме! Слыхали вы когда о такой кошечке? Я могу сказать вам еще больше. Она хотела, чтоб я взял их и продал.
   -- Нет!
   -- Хотела -- а теперь, видите, как она обращается со мною! Все равно. Не говорите ей ни слова, пока это не обнаружится само-по-себе. Ее без сомнения арестуют.
   -- Арестуют!
   Дальнейшие восклицания мистрис Карбупкль были остановлены борьбою Лучинды в другой комнате. Она отказалась сесть на колени к жениху, но согласилась, что обязана покориться поцелую. Он поцеловал ее, а потом старался притащить на колени к себе. Но Лучинда была сильна, сопротивлялась и, как впоследствии он говорил, свирепо ударила его.
   -- Разумеется, я ударила его, сказала Лучинда.
   -- Вы поплатитесь за это, сказал сэр-Грифин.
   Это происходило в присутствии лорда Джорджа и мистрис Карбункль, а между тем Лучинда и сэр-Грифин должны были венчаться на другой день.
   -- Как это вам пришло в голову жаловаться, что девушка ударила вас -- да еще та, которая завтра будет вашей женой? сказал лорд Джорд, когда они вместе ушли.
   -- Я знаю на что жаловаться и на что нет, сказал сэр-Грифин.-- Вы отдадите мне деньги?
   -- Нет, не отдам, сказал лорд Джордж:-- вот и дело с концом.
   Несмотря на это, они обедали вместе в клубе, а вечером сэр-Грифин опять был в Гертфордской улице.
   Это случилось в воскресенье и ни одна из дам не пошла в церковь. Эмилиус хорошо понимал причину их отсутствия и не чувствовал пасторского гнева. Он должен был венчать парочку утром в понедельник и обедал с дамами в воскресенье. Он был особенно любезен, улыбался и говорил о предстоящем гименее, как-будто он обещал быть радостным и счастливым более обыкновенного. К Лиззи он был почти дружелюбен, а мистрис Карбункль льстил до-нельзя. Способность этого человека оставаться веселым под тяжестью неприятностей, угнетавших всю семью, была удивительна. Ему приходилось иметь дело с женщинами суетными, зачерствелыми и наклонными вполне к дурному. Даже относительно невесты, которая чувствовала ужас своего положения, справедливость требует это сказать. Хотя каждый день и каждый час она открыто объявляла свою ненависть к окружающему ее -- а между тем она все продолжала. С-тех-пор, как она вступила в жизнь, она ничего не знала кроме фальшивости и хитрых планов; -- и хотя возмущалась против последствий, она не возмущалась против дурных поступков. Для этой несчастной молодой девушки и ее двух приятельниц Эмилиус разглагольствовал с внушительной смесью небесного и земного прославления, что доказывало во всяком случае большое искусство с его стороны. Он говорил им, что добрая жена была короною, или лучше сказать венком из воздушных роз для своего мужа, и что высокое звание и важное положение в свете делали такой венок еще прелестнее и драгоценнее. Его труды в виноградниках, говорил он, последнее время происходили между богатыми и знатными, и хотя он не скажет, что имеет право тщеславиться этим, а все благодарит Бога ежедневно, что ему дана возможность подать сьою смиренную помощь к ведению божественной жизни тем, которые своим примером могут иметь такое большое влияние на своих ближних.
   Когда пришел сэр-Грифин, Эмилиус обратил на него особенное внимание.
   -- Я думаю, сэр-Грифин, начал он: -- что ни один период в жизни человека не бывает так счастлив, как тот, в который вы вступите завтра.
   Это он сказал шепотом, но шепот этот был слышен дамам.
   -- Да, это правда, сказал сэр-Грифин.
   -- Что значит жизнь, пока мужчина не встретит подругу своей души? Одна пустота -- и пустота эта становится каждый день нестерпимее несчастному пустыннику.
   -- Я удивляюсь, почему вы не женитесь сами, сказала мистрис Карбункль, приметившая, что сэр-Грифин не может приискать ответа.
   -- Ах, если б любовь всегда была счастлива! сказал мистер Эмилиус, взглянув на Лиззи Юстэс.
   Всем было очевидно, что он не хочет скрывать своей страсти.
   Мистрис Карбункль стремилась к тому, чтоб жениха с невестой не оставлять вдвоем, но чтоб их заставить думать, будто они проводят вечер в дружеских разговорах. Лучинда не говорила почти ничего после ее неприятной борьбы с сэр-Грифином. Он говорил мало, но с мистрис Карбункль обращался лучше обыкновенного. Время от времени она шепталась с ним, говорила, что они будут в церкви ровно в одиннадцать, объясняла, как велики будут чемоданы Лучинды для свадебной поездки, уверяла, что новая горничная Лучинды будет сокровищем для его манишек и носовых платков. Она прекрасно болтала о мелочах, всегда делала какие-нибудь намеки на Лучинду и ни разу не упомянула, что его ожидает далеко не рай. Труды были большие, задача ужасная, но теперь она кончилась. А к Лиззи она была очень вежлива, не намекнула ни словом, ни взглядом, что угрожает новая неприятность по поводу бриллиантов. У ней тоже, когда она принимала сальные любезности Эмилиуса с милой улыбкой, душа была также полна забот.
   Наконец сэр-Грифин ушел, опять поцеловав свою невесту. Лучинда приняла его поцелуй не говоря ни слова и почти без трепета.
   -- Ровно в одиннадцать, сэр-Грифин, сказала мистрис Карбункль весело.
   -- Прекрасно, ответил сэр-Грифин, выходя из дверей.
   Лучинда перешла чрез комнату и не спускала глаз с его удаляющейся фигуры, когда он спускался с лестницы. Эмилиус уже ушел, обещая не опоздать, и Лиззи ушла спать.
   -- Милая Лиззи, спокойной ночи, сказала мистрис Карбункль, целуя ее.
   -- Спокойной ночи, лэди Юстэс, сказала Лучинда:-- я верно увижу вас завтра?
   -- Увидите меня? Разумеется, вы увидите меня. Я приду к вам с девицами, когда вы напьетесь чаю.
   Девицы, о которых упоминалось, были четыре подруги невесты, которых трудно было найти, потому что у Лучинды не было ни сестры, ни кузины, и она не имела особенной дружбы ни к кому. Но мистрис Карбункль устроила это и четыре прилично одетые девицы должны были явиться завтра в десять часов утра.
   Потом Лучинда и мистрис Карбункль остались одни.
   -- Одно я знаю наверно, сказала Лучинда тихим голосом.
   -- Что такое, душа моя?
   -- Я никогда более не увижусь с сэр-Грифином Тьюитом.
   -- Ты говоришь нарочно таким образом, чтоб лишить меня сил в последнюю минуту.
   -- Любезная тетушка, я не лишила бы вас сил, если б это зависело от меня. Я боролась так усиленно -- просто для того, чтоб вы освободились от меня. Мы обе поступили очень сумасбродно, но я перенесла бы все наказание, если б могла.
   -- Ты знаешь, что теперь это вздор.
   -- Очень хорошо. Я только вам говорю. Я знаю, что никогда не увижу его более. Я никогда не решусь остаться с ним наедине. Я этого сделать не могу. Когда он дотрогивается до меня, все мое тело страдает. Его поцелуй сводит меня с ума.
   -- Лучинда, это очень нехорошо. Ты сама себя доводишь до сумасбродства.
   -- Нехорошо -- да, я знаю, что я поступаю нехорошо. Но довольно было сделано нехорошего. Неужели вы думаете, что я намерена извинять себя?
   -- Однако ты завтра непременно выйдешь за сэр-Грифина.
   -- Я никогда за него не выйду. Как я от него избавлюсь -- смертью, сумасшествием, самоубийством -- это известно одному Богу.
   Тут она замолчала, а тетка, посмотрев ей в лицо, начала думать, что она говорит серьезно. Но она все-таки не принимала этого за окончательный результат завтрашнего дня. Лучинда и прежде часто говорила тоже самое, а все-таки покорялась.
   -- Знаете, тетушка Джэн, не ко всякому человеку, конечно, могла я чувствовать любовь. Но этого человека -- о Боже! как я его ненавижу! Я не могу этого сделать.
   -- Лучше ложись спать, Лучинда, и позволь мне прийти к тебе утром.
   -- Да, приходите ко мне утром -- рано.
   -- Приду -- в восемь часов.
   -- Тогда я, может быть, буду знать.
   -- Душа моя, пойдем в мою комнату и ляг со мною.
   -- Нет, у меня так много дела. Мне надо бумаги сжечь, вещи уложить. Приходите ко мне в восемь часов. Спокойной ночи, тетушка Джэн!
   Мистрис Карбункль пошла с ней в ее спальню, дружелюбно поцеловала ее и оставила.
   Она действительно испугалась. Что будут говорить о ней, если она настоятельно доведет брак до конца, а если после какая-нибудь страшная трагедия разыграется между мужем и женой? Она все-таки была уверена, что Лучинда, несмотря на все сказанное ею, пойдет к алтарю и выдержит брачный обряд. Последние слова, о сжиганьи бумаг и укладывании вещей, как будто показывали, что Лучинда все еще думала уехать завтра из этого дома. Но что будет после? Отвращение, выражаемое невестой, было непритворное. Как мистрис Карбункль хорошо было известно, это была антипатия не фальшивая. Она старалась представить себе, как поступит эта девушка и какова будет ее участь, если она очутится во власти человека, которого она так ненавидела. Но не делали ли тоже самое другие девушки и между тем оставались живы, толстели, делались равнодушны и пристращались к свету? Только труден первый шаг.
   Как бы то ни было дело должно продолжаться -- должно продолжаться, каков бы ни был результат для Лучинды или мистрис Карбункль самой. Да, оно должно продолжаться. Конечно, свет очень безжалостен к ним, к подобным им женщинам, к тем, которые осуждены необходимостью своего положения к постоянной борьбе. Так всегда было и всегда будет. Но каждую горькую чашу следует осушать в надежде, что другая будет слаще. Разумеется, свадьбе надо совершиться, хотя разумеется чаша должна быть очень горька.
   Не раз ночью мистрис Карбункль подкрадывалась к двери комнаты племянницы, стараясь узнать что происходит внутри. В два часа, когда она стояла на площадке, свеча была погашена и мистрис Карбункль слышала, как Лучинда легла в постель. По крайней-мере в этом отношении все обстояло благополучно. Неясное, смутное понятие о какой-то возможной трагедии промелькнуло в голове бедной женщины, заставило ее трястись и трепетать, не допускало ее, как она ни утомилась, лечь;-- но теперь она сказала себе, что это пустая фантазия, и легла спать. Разумеется Лучинда должна это перенести. Она сама этого хотела, а сэр-Грифин ничем не хуже других. Говоря это себе, мистрис Карбункль ожесточила свое сердце, вспомнив, что ее собственная супружеская жизнь была не особенно счастлива.
   Ровно в восемь часов на следующее утро постучалась она в дверь племянницы и ее тотчас попросили войти.
   -- Войдите, тетушка Джэн.
   Эти слова чрезвычайно ее развеселили. По крайней мере, трагедии еще не было, и повертывая ручку замка, мистрис Карбункль чувствовала, разумеется, что эта свадьба придет к окончанию, как всякая другая. Она нашла Лучинду уже одетою -- но костюм ее нисколько не показывал приготовлений к свадебному туалету. На ней была обыкновенная утренняя блуза, а волосы подобраны кверху и зашпилены, как-будто она уже приготовилась к отъезду. Но более всего удивилась мистрис Карбункль обращению Лучинды. Она сидела за столом и читала книгу, которая, как узнали потом, была Библия, и не повернула головы, когда вошла тетка.
   -- Как! ты уже встала? сказала мистрис Карбункль: -- и одета.
   -- Да, я встала и одета. Я встала давно. Как могла я лежать в постели в такое утро? Тетушка Джэн, я желала дать вам знать так скоро, как только возможно, что нипо какие причины на свете не заставят меня выйти из этой комнаты сегодня.
   -- Какой вздор, Лучинда!
   -- Говорите что хотите, только лучше бы вам поверить мне. Прошу вас, известите мистера Эмилиуса и тех девушек -- и того человека. Хорошо, если б лорд Джордж уведомил всех остальных. Я не шучу.
   Она и действительно не шутила -- она говорила совершенно серьезно, хотя в ее обращении проглядывал оттенок беспечности, и мистрис Карбункль, подметив это, вообразила, что она менее будет упорна, чем накануне вечером. Несчастная тетка целых полтора часа упрашивала, грозила, бранила и плакала. Когда девушки одна за другою постучали в дверь, их не впустили. Мистрис Карбункль все еще не теряла надежды одержать верх. Однако ничто не могло поколебать Лучинды или заставить ее даже обсуждать вопрос. Она сидела, не отводя глаз от страницы, раскрытой пред нею, почти не отвечала, совсем не оправдывалась, но только уверяла, что ни за что на свете не выйдет из комнаты в этот день.
   -- Что-ж ты меня убить что ли хочешь? вскричала наконец мистрис Карбункль.
   -- Вы убили меня, ответила Лучинда,
   В половине десятого к двери подошла Лиззи Юстэс и в своем отчаянии мистрис Карбункль сочла лучшим спросить ее совета. Итак Лиззи впустили.
   -- Что случилось? спросила она.
   -- Все пропало! ответила несчастная тетка.-- Она говорит, что -- не пойдет замуж.
   -- О, Лучинда!
   -- Ради Бога, уговорите ее, лэди Юстэс. Уж поздно становится; ей бы следовало быть почти одетой. Разумеется, она должна дать себя одеть.
   -- Я одета.
   -- Однако, милая Лучинда, все же вас ждут, заметила Лиззи.
   -- Пусть ждут -- пока не надоест. Если тетушке Джэн не угодно было послать предупредить их, вина не моя. Я не выйду из этой комнаты сегодня, если меня не вынесут насильно. Что же вы добиваетесь, чтоб я убила этого человека?
   Ей принесли чаю и старались уговорить ее принять пищу. Она согласна была выпить чаю, если ей дадут слово известить гостей, чтоб они не приезжали. Мистрис Карбункль уступила настолько, что соглашалась на это, если Лучинда назначит свадьбу на завтра или на после-завтра. Услыхав это, однако молодая девушка выказала почти величие в своем гневе. Ни завтра, ни после-завтра, ни в следующий затем день она не пойдет за подлеца, которому хотят отдать ее насильно.
   -- Все же она должна выйти, обратилась мистрис Карбункль к Лиззи.
   -- А вот увидите, должна ли, возразила Лучинда, сидя неподвижно у стола и не отводя от Библии глаз.
   Пришел слуга доложить, что четыре подруги невесты в гостиной. Тут твердость изменила даже мистрис Карбункль; она бросилась на кровать и заплакала.
   -- О, лэди Юстэс! что нам делать? Лучинда, ты просто убила меня, и это после всего, что я для тебя сделала!
   -- А со мною что сделано, как вы полагаете? возразила Лучинда.
   Надо было на что-нибудь решиться. Все слуги в доме знали уже, что свадьбе не бывать; вероятно, кой-какой слух о неудаче дошел и до четырех девиц, собравшихся в гостиной.
   -- Что мне делать? вскричала мистрис Карбункль, вскочив с постели.
   -- Мне кажется, что действительно лучше бы известить мистера Эмилиуса, ответила Лиззи: -- да и лорда Джорджа также.
   -- Что-ж мне сказать? Кого я пошлю? О, лучше бы кто-нибудь убил меня сию же минуту! Лэди Юстэс, не согласитесь ли вы сойти вниз и сказать молодым девушкам, чтоб они уехали?
   -- Не послать ли мне и Ричарда в церковь?
   -- Конечно, посылайте всех и всюду. Я совсем теряюсь. О, Лучинда! никто и никогда еще не поступал так бездушно, так бесчестно, так ужасно! Никогда, никогда я не буду в силах вынести этот позор!
   Мистрис Карбункль совсем упала духом, но Лучинда твердо сидела перед столом, неподвижная как скала, безмолвная, не оправдываясь и только пристально глядя на Библию.
   Лэди Юстэс передала поручение удивленным и негодующим подругам невесты и успела наконец отослать их обратно домой. Ричард, в блистательной новой ливрее и забыв вынуть из петлицы цветы -- он совсем был готов ехать с невестою -- отправился с своею печальною вестью сперва в церковь, а потом в нанятое для пира помещение в Олбемарльской улице.
   -- Свадьбы не будет? переспросил буфетчик в гостиннице.-- Я так и знал, что у этих людей что-то в голове неладно. Во всяком случае куча вещей ручается за уплату по счету, прибавил он, вспомнив о свадебных подарках.
   

Глава LXX.
УВЫ!

   Из Гертфордской улицы не посылали никуда более. Сэр-Грифин и лорд Джордж вместе ехали в церковь в фаэтоне и дорогой шафер отчасти подтрунивал над женихом по поводу предстоящей ему, как он полагал, перемены жизни.
   -- Я решительно не понимаю, как вы устроитесь, говорил лорд Джордж.
   -- Как другие, полагаю.
   -- Да ведь вы и теперь уже на ножах.
   -- Все от старухи, которую вы так любите. Я не намерен выносить капризов от моей жены, доложу вам. Знаю я, кому будет хуже, если она их затеет.
   -- Честное слово, я думаю, у вас руки будут полны дела, сказал лорд Джордж.
   Они вышли из экипажа у маленькой боковой двери; их встретил церковный служитель с вытянутым лицом. Печальное известие уже пришло и было сообщено Эмилиусу, который находился в ризнице.
   -- Приехали дамы? спросил лорд Джордж.
   Огорченный клэрк ответил, что дамы не приезжали и мистер Эмилиус желает их видеть. Итак их ввели в ризницу и они услыхали истину.
   -- Сэр-Грифин, начал Эмилиус, держа баронета за руку: -- мне очень жаль, что я поставлен в необходимость сообщить вам неприятную весть из Гертфордской улицы.
   -- Какую? спросил сэр-Грифип.
   -- Не то ли вы хотите сказать, что мисс Ронок не приедет в церковь? вскричал лорд Джордж.-- Клянусь Богом, я ожидал этого! Я так и знал.
   -- Я только то могу сообщить, лорд Джордж, что знаю. Человек мистрис Карбункль был здесь минут десять назад, сэр-Грифин -- прежде чем я успел прийти -- и сказал церковному служителю, что... что...
   -- Что же, черт побери, сказал он? крикнул сэр-Грифин.
   -- То, что мисс Ронок передумала и вовсе не намерена выходить замуж. Вот все, что я мог извлечь из слов клэрка. Быть может, вы найдете лучшим сами съездить в Гертфордскую улицу.
   -- Чтоб меня побрали черти, если я поеду! воскликнул сэр-Грифин.
   -- Я нисколько не изумлен, повторил лорд Джордж:-- Тьюит, надо поворачивать оглобли, милый мой, и ехать домой завтракать. Чем скорее вы улизнете из Лондона, тем будет лучше.
   -- Я знал, что меня проведет под-конец эта проклятая женщина, сказал сэр-Грифин.
   -- Мистрис Карбункль в этом не виновата, если вы подразумеваете ее. Она дала бы руку на отсечение, только бы дело это состоялось. Я нахожу, что вы счастливо отделались, Гриф; на вашем месте я был бы доволен.
   Сэр-Грифин не сказал ни слова более, вышел из церкви, сел вместе с приятелем в фаэтон, который привез их, и таким образом совсем исчез из нашего рассказа. Эмилиус глядел ему вслед пристальным взором, сожалея об утраченном гонорарии. Будь баронет менее крут и заносчив в словах, он потребовал бы его, но из опасения, чтоб его не послали к черту в его собственной церкви и при его собственном служителе, он воздержался. Несколько позднее после того, как он предложил обманутому жениху в виде утешения горячий завтрак с ликером и сигарами, лорд Джордж пошел в Гертфордскую улицу и завернул дорогой в гостинницу. Там буфетчик сообщил ему что знал. Человек тридцать или сорок гостей приезжали на свадебный пир и их отослали, сообщив им, что свадьба отложена.
   -- Вы могли бы сказать немного более того, заметил лорд Джордж.
   -- Всего приятнее для них, что только отложена. Как бы то ни было, а так сказано, милорд, хотя мы полагаем, что теперь ничего более не понадобится.
   Лорд Джордж сказал, что насколько ему известно, ничего не понадобится, и направился далее к Гертфордской улице.
   Прежде всего он встретился с Лиззи Юстэс, на которую неудача этого дня имела самое грустное действие. Свадьба должна была служить ей единственным приятным развлечением пред унизительною исповедью, на которую она была осуждена. Свадьба не состоялась и ей теперь только предстояло думать о Кэмпердауне, о кузене Фрэнке и лэди Гленкоре Пализер.
   -- Что тут происходит? спросил лорд Джордж с неуважением, которое постоянно оказывал ей после того, как она выдала ему свою тайну: -- что все это значит?
   -- Вероятно, вы знаете столько же, сколько и я, милорд.
   -- Мне много пришлось бы знать в таком случае. По-видимому, у вас на уме обман на обмане.
   -- Полагаю, вы говорите о ваших друзьях, лорд Джордж.
   -- Вам должно быть известно гораздо более о делах мисс Ронок, чем мне.
   -- Разве она говорит, что совсем не выйдет за сэр-Грифина?
   -- Так я поняла ее, но вам право лучше бы послать за мистрис Карбункль.
   Так он и сделал, и переговорив с нею несколько слов, вошел в комнату Лучинды. Несчастная девушка все сидела на стуле, с которого не трогалась во все утро. На лице ее выражалась упорная, но почти безмысленная решимость; губы ее были сжаты, глаза мутны, пальцами она слегка касалась книги, лежавшей пред нею. Она ничего не ела с утра и давно уже не предавалась вспышкам гнева, когда тетка приставала с ней с расспросами. Однако, она твердо стояла на-своем, когда мистрис Карбункль спросила ее согласия, чтоб написать сэр-Грифину, что свадьба отложена на время вследствие нездоровья.
   -- Нет, не на время; вовсе не на время. Вы можете писать к нему, что хотите, но я не выйду из этой комнаты, если вы мне скажете, что я должна его видеть.
   -- Что все это значит, Лучинда? спросил сэр-Джордж самым ласковым своим голосом.
   -- Он тут? спросила она, быстро повернув голову.
   -- Сэр-Грифин? Нет, могу вас уверить. Он уехал из Лондона.
   -- Вы уверены, что его тут нет? Ему не кчему приезжать сюда. Хотя бы он ездил до скончания века, никогда более он некоснется до меня -- нет, не коснется живой, не коснется живой!
   С этими словами она пошла к камину и схватила щипцы.
   -- Она все утро была такая? шепотом спросил лорд Джордж.
   -- Вовсе нет. Она была очень покойна. Лучинда!
   -- Так не пускайте его сюда, вот и все. Какая польза в этом? Не могут же заставить меня выйти за него против моей воли. А я за него не выйду. Все знали, что я ненавидела его -- что он мне был противен. О, лорд Джордж, со мною поступали очень, очень жестоко!
   -- Разве по моей вине, Лучинда?
   -- Она не делала бы этого, если б вы сказали, чтоб она не делала. Но вы не привезете его более -- ведь не привезете?
   -- Конечно, нет. Он намерен ехать за границу.
   -- Ах! это самое лучшее. Пусть он уезжает в чужие края. Ведь он все время знал, что мне ненавистен. Зачем он настаивал, чтоб я сделалась его женой? Если он уезжает за границу, я сойду вниз. Но из дома я не выйду. Ничто на свете не заставит меня выйти из дома. Уехали девушки, которые должны были провожать меня к венцу?
   -- Давным-давно, жалобно ответила мистрис Карбункль.
   -- В таком случае я сойду.
   Они вдвоем свели ее в гостиную.
   -- Как я понимаю, сказал лорд Джордж мистрис Карбункль спустя минуту:-- вы свели ее с ума.
   -- Уж не накинетесь ли и вы на меня?
   -- Я говорю правду. Не понимаю, как у вас достало духу так терзать ее. Пожалуй, что у меня не многим более чувства, чем у мильного столба, но я хочу быть застрелен, если б мог это исполнить. Каждый день я все ожидал, что вы уступите.
   -- Мужчины всегда таковы -- когда все кончено, они накидываются на женщину и говорят, что ока всему виной.
   -- А кто, позвольте спросить, устроил все это, если не вы? Кажется, вы даже очень гордились своим подвигом, когда заставили его сделать ей предложение в Шотландии, а ее заставили принять его. Вы просто не в силах были скрывать своего торжества. Что-ж вы теперь намерены делать? Продолжать жить, как-будто ничего не случилось?
   -- Право не знаю, что и начать; сколько теперь придется платить!
   -- Полагаю, не мало. Нельзя требовать и того, чтоб платил сэр-Грифин. Вам надо увезти ее куда-нибудь. Вы увидите, что здесь ей оставаться нельзя. А ту другую, не пройдет недели, как засадят в тюрьму -- если она не убежит.
   Не много утешения доставил лорд Джордж кому-либо из них; с мистрис Карбункль он обращался точно так же грубо, как и с Лиззи Юстэс. Пробыв в доме около часа, он простился, говоря, что кажется и сам поедет за границу.
   -- Я не полагал, говорил он: -- чтоб что-нибудь могло повредить моей репутации; но, честное слово, между вами и лэди Юстэс я прихожу к убеждению, что на каждую глубину может быть глубина сравнительно еще глубже. Весь город обвинял меня в покраже ожерелья ее сиятельства, а теперь еще меня приплетут к этому мнимому браку. Я удивлюсь, если Рупер не пришлет ко мне своего счета. (Рупер был содержатель гостинницы в Олбемарльской улице.) Право я поеду с сэр-Грифином за границу. Вы мне сделали пребывание в Англии невыносимым.
   С этими словами он вышел. Вечер этого дня был до крайности тяжел для трех дам в Гертфордской улице, а следующий день чуть ли еще не тяжелее. Никто не приезжал к ним и никто из них не осмеливался упоминать о предстоящем. На третий день, то есть в среду, лэди Юстэс назначила свое свидание с Кэмпердауном, согласно убедительному совету майора Макинтоша. Она написала стряпчему и назначила час. Кэмпердаун ответил, что свидетельствует свое почтение и будет иметь честь принять лэди Юстэс в назначенное ею время. Находиться в ожидании этой встречи было невыносимо, но даже и то не могло сравниться с убийственным положением вещей в доме. Мистрис Карбункль, которую Лиззи всегда знала бодрою, решительною, почти повелительною, совсем упала духом от своего несчастья. Она имела вид жалобный, слезливый и совершенно безнадежный. Насколько узнала Лиззи, мистрис Карбункль была в долгу как в шелку и положение ее оставалось бы отчаянным, даже ее либ Лучинда вышла замуж; но она готова была все вынести, только бы пристроить племянницу. Для себя она не ожидала никакой пользы от этого брака. Она очень хорошо знала, что сэр-Грифин не заплатит ее долгов, не предложит ей жить с ними и не даст ей денег взаймы. Но зато выдать замуж девушку, которая находилась на ее попечении, было само-по себе успехом и вознаградило бы ее в некоторой степени за все ее хлопоты. Оставалось бы на что указать, хотя потрачены деньги и время. Но теперь куда бы она ни взглянула, везде ей бросалась в глаза или неудача, или горе. Даже слуги и те как-будто понимали, что от них почти не требуется обыкновенной почтительности.
   Что касается Лучинды, то с первой минуты, как Лиззи взглянула на нее в утро, когда назначена была свадьба, она поняла, что несчастная девушка помешана. Она упорно сидела в своей комнате и все держала пред собою Библию. Каждый раз, как постучатся в дверь или позвонят, она оглядывалас вокруг с подозрением. Однажды она шепнула Лиззи на ухо, что если он вернется еще, она даст ему свирепый поцелуй. Во вторник Лиззи посоветовала мистрис Карбункль пригласить врача, и наконец они послали за Эмилиусом, чтоб Посоветоваться с ним. Эмилиус улыбался и утешал, и все высказывал свои надежды о золотистом рае; но наконец сознался шепотом лэди Юстэс, что кому-нибудь надо увидаться с мисс Ронок. Мисс Ронок видели -- доктор, к которому это относилось, покачал головой. Может быть, мисс Ронок лучше повезти в деревню на некоторое время?
   -- Любезная лэди Юстэс, сказала мистрис Карбункль: -- теперь вы можете действительно быть другом.
   Она, разумеется, намекала на приглашение в замок Портрэ, которое более всего другого может поправить это неловкое дело. Мистрис Карбункль, обращаясь с этой просьбой, разумеется, знала о наступающих неприятностях Лиззи,-- но что ни сделали бы с Лиззи, дом у нее отнять не могли.
   Но Лиззи тотчас почувствовала, что это негодится.
   -- А! мистрис Карбункль, сказала она:-- вы не знаете, в каком положении я нахожусь!
   

Глава LXXI.
ЛИЗЗИ УГРОЖАЮТ РАБОЧИМ ДОМОМ.

   Рано утром в среду, за два или три часа до времени, назначенного для визита Лиззи к Кэмпердауну, кузен ее Фрэнк приехал к ней. Она предполагала, что ему неизвестно ничего из того, что знал майор Макинтош, и поэтому она старалась принять его, как будто на сердце у нее было легко.
   -- О, Фрэнк! сказала она:-- вы слышали о нашем ужасном несчастье?
   -- Я слышал так много, сказал он серьезно:-- что право не знаю, чему верить и чему не верить.
   -- Я говорю о свадьбе мисс Ронок.
   -- О да!-- я слышал, что она разошлась.
   Тут Лиззи с притворной поспешностью описала ему все дело, объяснила, как страшно, как трагично было это дело с самого начала.
   -- Помните ли, Фрэнк, как в Портрэ они с самого начала не любили друг друга? Они сделались помолвлены в то самое время когда вы были там.
   -- Я этого не забыл.
   -- Дело в том, что Лучинда Ронок не понимала, что значит истинная любовь. Она никогда не приучала себя понять, в чем состоит эссенция любви; -- а что касается сэр-Грифина Тьюита, хотя он желал на ней жениться, он вовсе не имел никакого понятия о любви. Вам не казалось этого, Фрэнк?
   -- Я жалею, что вы находились с ними таких тесных отношениях, Лиззи.
   -- Пролитого молока не воротишь, Фрэнк, и я не думаю, чтоб мистрис Карбункль могла сделать мне какой бы то ни было вред. Жених баронет и партия была бы приличная. Мисс Ронок поступила странно, вот в чем вся суть. Что делать, Фрэнк, со всеми купленными подарками?
   -- Не имею понятия. Лучше продать и уплатить по счетам. Но я приехал к вам, Лиззи, по другому делу.
   -- По какому делу? спросила она, смотря ему в лицо, стараясь держать себя смело, по дрожа.
   Она думала, что ему неизвестна ее история, но скоро приметила по его обращению с нею, что он знал все -- или по-крайней мере знал столько, что она должна сказать ему все остальное. Нельзя уже больше с ним секретничать. Секретничать нельзя уже ни с кем. Она должна быть приготовлена найти свет вполне извещенным о всех подробностях дела, которое в последние три месяца было для нее такою тяжелою ношей, что бывали времена, когда она изнемогала под тяжестью. Она уже старалась понять свое положение и ясно представить себе свою будущую жизнь. Лорд Джордж говорил ей о ложной присяге и тюрьме, и старался напугать ее, представив все ее недостатки в худшем виде. По его словам, ее непременно заставят сделать это, сберегая свой доход во время пребывания в тюрьме. Это было ужасное положение -- и она почти поверила этому. Потом майор явился к ней. Она находила, что никогда не видала такого джентльмэна, как майор, думала, что он ее лучший друг. Ах! если б не жена и семеро детей, все-таки могло быть какое-нибудь утешение. То, что лорд Джордж называл ложной присягой, майор так просто и между тем так правильно назвал неправильным изложением обстоятельств. Оно так и было -- и только. Лиззи, защищая себя перед собой, чувствовала, что хотя жестокие судьи, жестокосердые адвокаты и упрямые присяжные могут называть ее маленькую вину ложной присягой, это настоящей ложной присягой быть не может, потому что бриллианты принадлежали ей. Она никого не обворовала, не желала никого обворовать -- если б только ее оставили в покое. Ей нужно было неправильно изложить обстоятельства, потому что люди совались в ее дела, а теперь все это обрушилось на нее! Майор очень утешил ее, но все-таки что скажет свет? Даже он, как ни был добр и ласков, дал ей понять, что она должна явиться в суд и признаться в неправильности своего показания. Она верила каждому слову майора. Ах, вот человек, которому стоит верить, краса всех мужчин! От нее не могут отнять дохода, или замка. Ее не могут заставить заплатить за бриллианты. А все-таки что скажет свет? И что скажут ее женихи? То, что один из ее женихов счел нужным сказать, она уже слышала. Лорд Джордж высказался, и очень неприятно. Она знала, что лорд Фон откажется от своего предложения, каков бы ни был ее ответ. Но что скажет Фрэнк? Теперь Фрэнк был с нею и смотрел ей в лицо строгими глазами.
   Она была больше прежнего убеждена, что жизнь вдовы не годится для нее и что между ее женихами она должна отдать свое богатство и свое сердце какому-нибудь одному жениху. Ни ее богатство, ни ее сердце не пострадает от признания, которое она приготовилась сделать. Но мужчины так робки, так фальшивы и так слепы! Относительно Фрэнка, которого она, по ее мнению, полюбила со всею горячностью своей юной привязанности с той первой минуты, в которую увидела его после смерти сэр Флориана -- она очень затруднялась, как очистить для него путь. Она знала о его глупой помолвке с Люси Морис и готова была простить ему это оскорбление. Она знала, что он не может жениться на Люси по милости своего безденежья и своих долгов, и вот почему решилась видеться с Люси, чтоб устроить дело с той стороны. Люси, конечно, грубо поступила с нею, но Лиззи думала, что ей все-таки удалось. Люси была груба, не умела держать себя, но в тоже время она была добра и едва ли станет настаивать после того, что было сказано ей. Лиззи была уверена, что месяц тому назад кузен охотно поддался бы ей, если б мог освободиться от Люси Морис. Но теперь в один миг, и очень для нее важный, полиции удалось открыть ее тайну, и вот Фрэнк сидит и смотрит на нее сурово, зло, скорее как враг, чем обожатель.
   -- Какое дело? спросила она в ответ на его вопрос.
   Она должна быть смелою -- если может. Она должна выставить ему медный лоб, если только у нее достанет сил сделать себе медный лоб в его.присутствии. Он так глупо верил всем ее рассказам о воровстве, когда никто другой им не верил, что перед нею, как она чувствовала, была задача очень неприятная и очень трудная. Она посмотрела на него, усиливаясь быть смелою, но взгляд ее опустился перед его взглядом и потупился в пол.
   -- Я вовсе не желаю заглядывать в ваши секреты, сказал он.
   Секреты от него! Подобное восклицание готово было сорваться с ее губ, когда она вспомнила, что главная ее цель в настоящую минуту состояла в том, чтоб признаться в секрете, который она скрывала от него.
   -- Жестоко с вашей стороны говорить со мною таким образом, сказала она.
   -- Я говорю совершенно серьезно. Я не желаю заглядывать в ваши секреты, но я слышу слухи, которые кажутся основательными, и хотя я разумеется мог бы от вас отсторониться...
   -- О! что ни случилось бы, пожалуйста, пожалуйста не отстраняйтесь от меня. Куда мне обратиться за советом, если вы отстранитесь от меня?
   -- Все это очень хорошо, Лиззи.
   -- Ах! Фрэнк, если вы бросите меня, я погибла.
   -- Ведь конечно правда, что у вас недавно был кто-то из полиции?
   -- Майор Макинтош был у меня в конце прошлой недели -- очень добрый человек, настоящий джентльмэн -- и я была рада видеть его.
   -- Зачем он приезжал?
   Зачем он приезжал? Как ей рассказать?
   -- О! разумеется, он приезжал насчет воровства. Полиция разузнала все. Бенджамин, бриллиантщик, состряпал все. Эта противная хитрая горничная, которая служила у меня, Пэшенс Крабстик подучила его. Тут действовали два настоящих вора. Наконец все разузнали.
   -- Я слышал.
   -- И майор Макинтош приезжал рассказать мне об этом.
   -- Но бриллианты пропали?
   -- О да! эти противные, противные бриллианты! Знаете ли, Фрэнк, что хотя они мои собственные, как сюртук, который на вас, принадлежит вам, я рада, что они пропали. Я рада, что полиция не отыскала их; они мучили меня до того, что я возненавидела их. Помните, как я рассказывала вам, что мне хотелось бросить их в море и отвязаться от них навсегда?
   -- Разумеется, это была шутка.
   -- Это не была шутка, Фрэнк. Это была торжественная, серьезная правда.
   -- Я желаю знать... где они были украдены.
   На этот вопрос Лиззи Юстэс до сих пор отвечала неправильным изложением обстоятельств, а теперь она должна рассказать правду. Медный лоб она не могла принять. Может быть, искусно разыгранная роль принесет ей пользу и лицо скорее нежное чем смелое.
   -- О Фрэнк! воскликнула она и залилась слезами.
   -- Я всегда предполагал, что они были украдены в Карлейле, сказал Фрэнк.
   Лиззи упала на колени к его ногам, сложив руки, и один длинный локон ее волос коснулся его руки; глаза ее сверкали слезами, но не были еще мокры и не покраснели от слез. Не достаточно ли этого признания? Неужели он будет так жестокосерд, что заставит самое ее рассказать о своем бесславии? Разумеется, он теперь знал, когда бриллианты украдены. Если у него есть какая-нибудь нежность, какой-нибудь такт-какое-нибудь благородство, он будет продолжать так, как-будто на вопрос его был дан ответ.
   -- Я совсем этого не понимаю, сказал он, тихо положив руку на ее плечо: -- меня заставили уверять других в том, что теперь оказывается неверно. В Карлейле был украден только сундучок?
   -- Только сундучок.
   На этот вопрос она могла ответить.
   -- Но воры думали, что бриллианты были в сундучке?
   -- Полагаю. Но, Фрэнк, не допрашивайте меня. Если б вы знали, как я страдала, вы не захотели бы наказывать меня. Я обещала быть у мистера Кэмпердауна сегодня. Я вызвалась сделать это тотчас, но у меня не достанет сил перенести это, если вы не будете добры ко мне теперь. Милый, милый Фрэнк -- будьте добры ко мне!
   Он был к ней добр. Он поднял ее, посадил на диван и не расспрашивал более об ожерелье. Разумеется, она лгала и ему, и всем. С самого начала его короткости с нею он знал, что она лгунья; чего же он мог ожидать от нее кроме лжи? А эта ложь была особенно громадна, особенно важна и была причиною бесконечных неприятностей. Она была совершенно бесполезна с самого начала, и хотя вредна для многих, гораздо вреднее для нее, чем для кого бы то ни было. И ему был сделан вред, но теперь ему казалось, что она решительно погубила себя. И все это было сделано бесцельно -- было сделано, как он думал, для того, чтоб Кэмпердаун ничего не знал, между тем как все разъяснения на свете не помогли бы Кэмпердауну ни в чем. Фрэнк вспомнил, стоя возле Лиззи, все сцены, которые она так успешно разыгрывала в его присутствии после того, как он приехал в Лондон -- сцены, в которых они рассуждали вдвоем о воровстве в Карлейле. Лиззи в то время свободно выражала свое мнение об ожерелье, говоря шепотом и мило пожимая плечами, что по ее мнению лорд Джордж не мог быть замешан в воровстве. Фрэнк чувствовал, когда она говорила это, что она намерена набросить некоторое подозрение на лорда Джорджа. Она изъявляла желание знать, известно ли что-нибудь об этом Кэмпердауну. Она надеялась, что лорд Фон теперь останется доволен. Она была совершенно убеждена, что Бенджамин украл бриллианты. Она приходила в негодование, что полиция не отыскала вещей. Она спрашивала шепотом -- очень тихим шепотом -- возможно ли, чтобы мистрис Карбункль знала об этом более, чем хотела говорить. А между тем все это время ожерелье лежало в ее письменной шкатулке и она положила его туда собственными руками.
   Фрэнк изумлялся, как эта женщина могла быть так фальшива и так хорошо поддерживать свою фальшивость. И это была его кузина, его возлюбленная -- как кузина она конечно была возлюбленная; да еще было время, когда он думал жениться на ней! Он не мог не улыбаться, смотря на нее и представляя себе всю суматоху, которую она наделала, и думая, как мало смущало ее открытие ее дурных поступков.
   -- О Фрэнк! не смейтесь надо мною, сказала она.
   -- Я не смеюсь, Лиззи, я только удивляюсь.
   -- А теперь, Фрэнк, скажите мне, что я должна делать.
   -- Ах!-- трудно; не так ли? Вы видите, что я еще не знаю всей правды. Я и не желаю знать более -- но как я могу посоветовать вам?
   -- Я думала, что вы знаете все.
   -- Я не думаю, чтоб вам могли сделать что-нибудь.
   -- Майор Макинтош говорит, что никто ничего не может сделать. Он вполне понимает, что бриллианты моя собственность и что я имею право держать их в моей шкатулке, если хочу. Для чего мне было рассказывать, где они? Разумеется, я поступила глупо и вот теперь они пропали. Уж если кто пострадал, так я. Майор Макинтош совершенно понимает это и говорит, что никто ничего не может сделать мне -- только я должна ехать к мистеру Кэмпердауну.
   -- Вас опять будут допрашивать перед судьей.
   -- Да -- я думаю, меня надо допросить. Вы поедете со мною, Фрэнк -- не так ли?
   Он поморщился и не тотчас ответил.
   -- Не к мистеру Кэмпердауну, а к судье. Это будет в суде?
   -- Я полагаю.
   -- Ко мне судья приезжал прежде сюда. Не может ли он опять приехать?
   Тут Фрэнк объяснил ей разницу ее настоящего положения, и объясняя, упомянул кое-что об ее кривизне. Он дал ей понять, что судья отступил от своих обязанностей на последнем следствии, считая ее благородной женщиной, жестоко обиженной, которой поэтому следовало оказывать большое внимание.
   -- Я действительно была жестоко обижена, сказала Лиззи.
   Но теперь от нее потребуют сказать всю правду, вопреки ложному показанию, которое она дала прежде, и ее самое избавят от преследования за ложную присягу только на том основании, что ее заставляют обвинять себя, давая показание против преступников, преступления которых гораздо важнее ее собственных.
   -- Я полагаю, меня не могут съесть, сказала она, улыбаясь сквозь слезы.
   -- Нет, -- вас не съедят, ответил он серьезно.
   -- И вы поедете со мною?
   -- Да, я полагаю, что мне лучше ехать.
   -- Ах, это было бы так мило!
   Мысль о сцене в полиции была вовсе не "мила" для Фрэнка Грейстока.
   -- Мне все равно, что мне скажут, когда вы будете находиться возле меня. Все узнают, что эти бриллианты принадлежали мне -- не правда ли?
   -- И потом будет процес.
   -- Другой процес?
   Тут он объяснил ей положение дел -- что воров вероятно будут судить в Карлейле за то, что они украли сундучок, а потом опять в Лондоне, за то, что они украли бриллианты -- что были совершены два отдельных воровства и что ее показание потребуется в обоих случаях. Он сказал ей также, что ее присутствие пред судьей в пятницу будет только предварительной церемонией и что прежде чем дело кончится, ей придется вынести много неприятностей и отвечать на много неприятных вопросов.
   -- Мне решительно все равно, если только вы будете возле меня! воскликнула она.
   Он очень уговаривал ее поехать в Шотландию как только кончится ее допрос, и очень удивился предлогу, на который она сослалась, чтоб не делать этого. Мистрис Карбункль заняла у ней все ее наличные деньги; но так как она теперь жила в доме мистрис Карбункль, она могла возвратить часть займа, пользуясь и домом, и столом. Она не сказала именно, сколько мистрис Карбункль заняла у нее, но оставила в душе Фрэнка то впечатление, что эта сумма в десять раз больше настоящей. Этим предлогом он остался недоволен и сказал ей, что она должна ехать в Шотландию, хотя бы только для того, чтоб избавиться от мистрис Карбункль. Она обещала повиноваться ему, если он будет ее провожатым. Приближалась Пасха и он не мог сослаться на недостаток времени.
   -- О Фрэнк! не отказывайте мне в этом; только подумайте как страшно одиноко мое положение!
   Он не отказал, но и не обещал. Он был еще мягкосердечен к ней, несмотря на ее гнусности. Об одной кривизне -- может быть, самой худшей -- он еще не знал. Он еще не слыхал об ее бескорыстной просьбе к Люси Морис
   Когда Фрэнк оставил Лиззи, она была почти весела на несколько минут;-- но мысль предстоящем свидании с Кэмпердауном опять нагнала на нее грусть. Она больше всего опасалась двух обстоятельств -- первого свидания с кузеном Фрэнком после того, как он узнает правду, и тех опасностей, которыми лорд Джордж угрожал ей. Оба эти пугала теперь исчезли. Этот милый человек майор сказал ей, что таких опасностей не будет, а кузен Фрэнк, по-видимому, не приписывал большой важности ее лжи и вероломству. Он все еще был дружелюбен к ней; он будет поддерживать ее перед судьей и поедет с нею в Шотландию. А потом, кто знает, что может случиться? Как сумасбродно она мучила себя -- чуть-было не умерла со страха, боясь открытия. Теперь все открылось -- и что же вышло из этого? Важный чиновник правосудия майор Макинтош был более чем вежлив к ней, а ее дорогой кузен Фрэнк, все еще ее кузен -- дорог по прежнему. Стало быть, люди не приписывали большой важности ложной присяге, такой ложной присяге, как ее, относительно ее собственности. Это противный лорд-Джордж напугал ее, вместо того, чтоб утешить, как он сделал бы, будь в нем искра настоящей корсаровской поэзии. Она не чувствовала в себе спокойной уверенности относительно того, что скажут о ней лэди Гленкора и герцог Омниум, но почти готова была думать, что лэди Глэнкора поддержит ее. Лэди Гленкора была не жалкое, сладкоречивое существо, а светская женщина понимавшая в чем дело. Конечно, Лиззи желала, чтоб процесы и допросы кончились,-- но ее деньги были в безопасности. От нее не могли отнять Портрэ -- не могли лишить ее четырех тысяч годового дохода. А все остальное она может пережить.
   Она приказала заложить карету, чтоб ехать к Кэмпердауну, и принарядилась как следует. По крайней мере, он не должен думать по ее наружности, что она стыдится самое себя. Но перед отъездом она перекинулась словцом с мистрис Карбункль.
   -- Мне кажется, я поеду в Шотландию в субботу, сказала она, провозглашая свою новость не весьма любезно.
   -- То есть, если вас отпустят, сказала мистрис Карбункль.
   -- Что вы хотите сказать? Кто может мне помешать?
   -- Полиция. Я все знаю, лэди Юстэс; вам нечего смотреть таким образом. Лорд Джордж сообщил мне, что вас вероятно запрут в тюрьму сегодня или завтра.
   -- Лорд Джордж лгун. Но я не верю, чтоб он это сказал, а если сказал то он ничего не знает.
   -- Он должен знать, соображая все, что вы заставили его выстрадать. Чтоб вы все время держали ожерелье в вашей шкатулке, допуская думать, что он взял его, и принимая его внимание между тем -- вот чего я не могу понять! А как вы могли глядеть в лицо всем этим людям в Карлейле, это свыше моего понятия. Разумеется, лэди Юстэс, вы не можете оставаться здесь после того, что случилось.
   -- Я останусь сколько хочу, мистрис Карбункль.
   -- Бедная, милая Лучинда! я не удивляюсь, что она лишилась рассудка, услышав такую ужасную историю. Она не могла выдержать сознания, что жила все время в одном доме с женщиной, обманувшей всю полицию -- всю полицию! И я не могу этого выдержать.
   А между тем, как Лиззи тотчас поняла, мистрис Карбункль знала все это в то время, когда просила взять ее в Портрэ. И эта женщина занимала у нее деньги на прошлой неделе, эту женщину она угощала несколько месяцев в Портрэ, эта женщина выдавала себя за ее искреннего друга!
   -- Вы очень хорошо сделаете, если поедете в Шотландию как можно скорее -- если вас отпустят, продолжала мистрис Карбункль:-- разумеется, вы не можете оставаться здесь. До пятницы я могу это позволить, но пусть слуги подают вам обедать в ваших комнатах.
   -- Как смеете вы говорить со мною таким образом? взвизгнула Лиззи.
   -- Когда женщина дала ложную присягу, сказала мистрис Карбункль, подняв кверху обе руки с ужасом и горестью: -- о ней позволительно говорить все дурное. Вы виновны в нарушении законов страны и я полагаю, что вас могут отдать в рабочий дом и посадить на хлеб и воду на несколько месяцев -- а может быть и лет.
   Произнеся этот страшный приговор, мистрис Карбункль величественно вышла из комнаты.
   -- Ваше имение могут взять под секвестр в пользу ваших кредиторов, я это знаю, сказала она, вернувшись чрез минуту и сунув голову в дверь.
   Карета была готова и Лиззи пора была ехать, если она имела намерение сдержать слово, данное Кэмпердауну. Она была очень взволнована растерялась от оскорбления мистрис Карбункль и с трудом удерживалась от слез. А между тем слова этой женщины были несправедливы от начала до конца. Девушка, которая заменила Пэшенс Крабстик, должна была сопровождать ее. Когда она проходила переднюю, то настолько уже владела собою, что могла скрыть свое смущение от слуг.
   

Глава LXXII.
ТОРЖЕСТВО ЛИЗЗИ.

   Разумеется, до Кэмпердауна дошел слух о настоящей истории с Юстэсовскими бриллиантами. Он узнал, что еврей-ювелир принимал отчаянные меры, чтоб овладеть ими, сначала нанял воров вломиться к Лиззи в Карлейле, а потом в дом в Гертфордской улице, как скоро только он узнал, что сама лэди Юстэс скрывала их у себя. Все эти сведения доходили до него мало-по-малу, однако не таким способом, чтоб он мог быть убежден в их справедливости. Теперь же лэди Юстэс приезжала к нему, как он полагал, чтоб во всем сознаться.
   Когда до него донеслась первая весть о покраже бриллиантов в Карлейле, он жарко спорил с Джоном Юстэсом, утверждая, что ответственность вдовы относительно утраченного имущества нисколько не уменьшалась из-за того, что она допустила его украсть, благодаря своему дурацкому упорству. Он посоветовался с своим другом Довом, который пользовался его полным доверием, представив на его обсуждение новый вопрос. Дов выразил ему такое мнение, что если сперва докажут, что бриллианты были не собственностью лэди Юстэс, а частью юстэсовкого имущества, да сверх того, что они были украдены по ее оплошности, только тогда и было бы возможно вытребовать стоимость бриллиантов из ее имущества. Так как она таскала с собою бриллианты самым нелепым образом, то ответственность ее в этом случае еще могла быть признана,-- но отрицание ее права собственности сперва должно быть утверждено вице-канцлером, при чем представляется всякое вероятие что она подаст на апеляцию в высшую инстанцию и палату пэров. Прежде всего надо подать просьбу куда надлежит для решения вопроса о праве особенности, и тогда, если б бриллианты наконец признаны были фамильным имуществом, можно бы обыкновенным судебным порядком потребовать вознаграждения за имущество, утраченное по милости вдовы.
   Таково было мнение Дова и Кэмпердаун немедленно склонился пред решением своего великого юридического руководителя. Но услыхав об этом, Джон Юстэс положительно объявил, что он несогласен на дальнейшие затраты для возвращения имущества, которое вовлекло бы в два процеса, и даже в таком случае, когда они были бы выиграны, еще неизвестно, удалось ли бы вернуть его.
   -- Как мы заставим ее заплатить десять тысяч фунтов? Она может умереть прежде, говорил Джон Юстэс.
   Кэмпердауну пришлось уступить. Но тут случилось второе воровство и мало-по-малу стали распространяться слухи, что бриллианты все время находились в Гертфордской улице, что их совсем не крали в Карлейле, зато теперь уже несомненно наконец похитили.
   Опять закипятился Кэмпердаун. Опять он прибегнул за советом к Дову и совещался с Джоном Юстэсом. От полиции он узнал все, что ему расположены были сообщить, а теперь вся истина должна ему быть открыта самою главною виновницей. На взгляд Кэмпердауна, два вора и Пэшенс Крабстик -- даже сам Бенджамин -- были белее снега в сравнении с чернотою лэди Юстэс. На его взгляд не было наказания, достаточно сильного для нее -- а между тем он приходил к убеждению, что она отделается целою и невредимою. Ее свидетельство понадобится для уличения воров, а нельзя же будет подвергнуть ее суду за ложное показание под присягой, когда ее вызовут свидетельницей.
   -- Говоря по правде, она только налгала на счет своей собственной вещи, заметил Дов.
   -- Не собственной, чужой, упорно стоял на своем Кэмпердаун.
   -- Ее собственной, пока законом не будет определено противного; ее собственной с точки зрения защиты пред судом присяжных, если б ее привлекли к ответственности. Если б ее подвергли суду за ложное показание под присягой, ваша попытка овладеть бриллиантовым ожерельем была бы обстоятельством, говорящим в ее пользу.
   С невыразимым сожалением Кэмпердаун усматривал, что с нею ничего не поделаешь.
   Но она сама будет к нему сообщить факты, о которых до него только доходили смутные слухи. Он начал иск и ход дела остановил просто потому, что стали толковать -- неосновательно, как теперь оказывалось -- что бриллианты украдены в Карлейле. Желая воспользоваться свидетельством Лиззи против воров, майор Макинтош посоветовал ей сказать всю правду тем, кто требовал ценное ожерелье в качестве фамильного имущества, и вот эта ненавистная женщина в первый раз жизни навестит его, Кэмпердауна, в собственной его конторе.
   Он не счел удобным принять ее один. Итак, он посоветовался с своим руководителем Довом и с своим клиентом Джоном Юстэсом, который согласился присутствовать при свидании. Дову был сделан намек, что ради такого необыкновенного случая он мог бы уклониться от принятого обычая и приехать к стряпчему в его собственную контору; но он только улыбнулся и сказал, что хотя он выше всяких мелочных предрассудков и ничего не имеет против того, чтоб навестить своего друга Кэмпердауна, если б это вело к чему-нибудь хорошему; по его мнению он своим присутствием в настоящем случае только способствовал бы смущению молодой женщины.
   В это утро, пока мистрис Карбункль отделывала Лиззи в своем доме в Гертфордской улице, Джон Юстэс и Кэмпердаун были у Дова, чтоб сообщить ему о предстоящем свидании. Дов сидел откинувшись на спинку кресла и вытянув вперед голову, как будто она готова у него отделиться от шеи, пока два посетителя вслушивались в его слова.
   -- Буиьте снисходительны, говорю я, советовал адвокат.
   Джон Юстэс очевидно разделял его мнение. Кэмпердаун вовсе не смотрел снисходительным.
   -- Что выиграете вы, преследуя это бедное, слабое существо, не имеющее понятия о законах? продолжал Дов.-- Она тянулась за своей игрушкой и налгала, чтоб сохранить ее. Разве вы не слыхали, что в том же оказывались виновны люди постарше, более сведущие в законах и ближе к нам стоящие?
   Именно в это время предполагалось соперничество, но без интриг, между некоторыми передовыми людьми в юридическом мире, по поводу почетных должностей, сопряженных с хорошим вознаграждением, которые оказывались вакантными или должны были вскоре сделаться вакантными. Лорд-канцлер собирался сложить с себя должность и умер судья. Будет ли не очень популярный судья вынужден довольствоваться одним местом или ему позволят выжидать другого, это было вопросом, который обсуждался во всех газетах. Пришли к такому заключению, что представлялось нечто среднее в-роде места второкласного главного аторнея, но только настоящий второкласный судья не соглашался на подобное раздвоение его звания. Между всеми прикосновенными лицами существовала ярая зависть и шли толки, которые, быть может, не строго согласовались с истиною. Кэмпердаун и Юстэс понимали, что адвокат намекает на эти обстоятельства, говоря о лжи и об игрушках да о людях сведущих, ближе к ним стоящих. Он сам не тянулся ни за какой игрушкой, во как бывает с теми, кто не подвержен подобной слабости, он не прочь был подтрунить, когда другие подавали повод к насмешкам.
   -- Пощадите ее, говорил Дов.-- Собственно имущество уже не представляет существенного вопроса, так как оно по-видимому пропало безвозвратно. Взяв все в соображение, даже хорошо, чтоб такое фиктивное имущество, как бриллианты, подверглось подобному уничтожению в глазах всего света. Относительно нас имущества этого не существует и я не стал бы преследовать это бедное, несведущее молодое создание.
   Дорогою от Старого к Новому-Скверу Джон Юстэс объявил стряпчему, что вполне разделяет мнение Дова.
   -- Во-первых, мистер Кэмпердаун, она вдова моего брата.
   Стряпчий должен был с этим согласиться, хотя и с грустью.
   -- Потом она мать главы нашего рода. Не унижать ее нам следует, а скорее охранить от унижения, если возможно.
   -- Очень жалею, что ей не досталось по-заслугам прежде чем ваш бедный брат встретился с нею.
   В страхе своем Лиззи приехала в назначенные час и даже минуту. Когда Юстэс и Кэмпердаун подходили к лестнице, которая вела к помещению стряпчего, карета лэди Юстэс уже стояла у двери. Лиззи, поднявшись наверх, пришла в восторг, когда ей сказали, что Кэмпердаун в отсутствии, но сейчас вернется. Она тотчас решила, что ей неприлично ждать. Согласно ее обещанию, она приехала, не застала Кэмпердауна и умчится так скоро, как только могут унести ее колеса. На ее несчастье, пока она нежным шепотом пояснила клэрку, что немыслимо ей ждать стряпчего, который не оказался точным, когда сам назначил свидание, Джон Юстэс и Кэмпердаун появились на площадке и она немедленно была введена в кабинет.
   Лиззи всегда одевалась хорошо, но теперь наряд ее вполн соответствовал положению знатной дамы с четырьмя тысячами годового дохода и короткой приятельницы лэди Гленкоры Пализер. Когда она в последний раз виделась с Кэмпердауном, то была в летнем дорожном костюме, собираясь в дальний и пыльный путь; ни наружным убранством, ни обращением она не могла возбуждать большого восториа. Ее неожиданно остановили на улице и напугали. Теперь же, в каком бы ни была она затруднительном положении, она будет гордо держать себя и не упадет духом. Немного смутилась она, увидав своего деверя; но она приложила все старания, чтоб скрыть смущение.
   -- А, Джон! вскричала она:-- я не ожидала застать вас у мистера Кэмпердауна.
   -- Я счел лучшим быть здесь -- как друг ваш.
   -- Разумеется, это для меня очень приятно, ответила Лиззи.-- Я не убеждена, чтоб мистер Кэмпердаун позволить мне считать его своим другом.
   -- Вы не имеете повода считать меня врагом, лэди Юстэс, заметил стряпчий.-- Не угодно ли садиться? Полагаю, вы желаете изложить обстоятельства, при которых были украдены юстэсовские бриллианты, когда они находились в ваших руках?
   -- Мои собственные, мистер Кэмпердаун.
   -- Я не могу этого допустить ни на минуту, милэди.
   -- Какая в этом важность? вмешался Юстэс.-- Эти ненавистные бриллианты пропали навсегда и вопрос принадлежали ли они по праву моей невестке, или ее сыну, теперь значения не имеет.
   Кэмпердаун с раздражением качнул головой. Его оскорбляло до глубины души, что все берут сторону этой бесчестной, лживой женщины, наделавшей ему столько хлопот. Лиззи угадывала выгоду своего положения и была смелее чем когда-либо.
   -- Вы никогда не заставите меня признать, чтоб они не были моими, сказала она.-- Муж мне подарил их и я знаю, что они принадлежали мне.
   -- Теперь они во всяком случае украдены, ответил стряпчий.
   -- Да,-- их украли.
   -- Не скажете ли вы нам теперь, каким образом?
   Лиззи взглянула на деверя и вздохнула. Еще ни разу ей не приходилось рассказывать эту историю во всей ее наготе, хотя она сознавалась три, четыре раза, отвечая утвердительно на вопросы. Она молчала с минуту в надежде, что ее станут расспрашивать и ей легко будет отвечать полусловами, но ни единого слова не было произнесено, чтоб помочь ей.
   -- Я полагаю, вы все знаете, сказала она наконец.
   -- Ровно ничего не знаю, возразил Кэмпердаун.
   -- Мы слышали, что сундучок с бриллиантами украли из вашей комнаты с гостиннице в Карлейле и что его взломали, сказал Юстэс.
   -- Так и было. Вломились в мою комнату ночью, когда я лежала в постели и крепко спала, и сундучок унесли. Когда настало утро, все бросились ко мне в спальню; я до того перепугалась, что не знала, что делаю. Каково было бы вашей дочери, если б два мошенника вырезали замки и вошли в ее спальню во время ее сна? Вы, по-видимому, этого вовсе не принимаете в соображение.
   -- А где же было ожерелье? спросил Юстэс.
   Лиззи вспомнила, что ее друг майор Макинтош очень советовал ей сказать всю правду Кэмпердауну, ставя ей на вид, что таким образом она много может способствовать ограждению себя от преследования.
   -- Под моей подушкой, шепотом промолвила она.
   -- Отчего же вы не сказали судье, что оно находилось у вас под подушкой?
   Предлагая этот вопрос, который составлял всю суть, голос Кэмпердауна звучал строго и почти оправдывал легкия рыдания, которые Лиззи предпослала своему ответу.
   -- Я сама не сознавала, что делаю. Право я не знаю чего вы от меня хотите. Вы преследовали меня со смерти сэр-Флориака из-за этих бриллиантов и я не знала, что мне делать. Они принадлежали мне и я не считала своим долгом заявлять встречному и поперечному, где держу их. Есть такие вещи, которых никто не высказывает. Если б мне вздумалось расспрашивать все ваши тайны, сообщили бы вы мне их? Когда Вальтер-Скотта спросили, он ли пишет романы, то он отперся.
   -- Его не спрашивали под присягой, лэди Юстэс.
   -- Он клялся не раз. Я право не вижу, какая тут может быть разница. Никто не обязан высказывать своих тайн и я этого не хотела.
   -- Разница та, лэди Юстэс, что давая ложное показание под присягой, вы были виновны в клятвопреступлении.
   -- Как могла бы я думать об этом, когда я так перепугалась и растерялась, что сама себя не помнила и не понимала, что делаю? Ну вот, теперь я вам созналась во всем.
   -- Вы не досказали еще всего. Бриллианты не были украдены в Карлейле, но их украли потом. Заявили вы полиции или судье что у вас было похищено после кражи в Гертфордской улице?
   -- Заявила. У меня взяли деньги, кольца и другие драгоценные вещи.
   -- А про бриллианты вы говорили, что их на самом деле украли в этот раз?
   -- Меня об этом не спрашивали, мистер Кэмпердаун.
   -- Все ясно как день, Джон, обратился стряпчий к Юстэсу.
   -- Совершенно ясно.
   -- Так мне, вероятно, можно уехать, сказала Лиззи, вставая.
   Не было повода удерживать ее. Теперь, по окончании свидания, даже казалось, что ей не было причины и приезжать. Хотя они услыхали полное сознание от нее самой, они знали не более чем прежде. Тайна была открыта и Лиззи Юстэс оказалась низкою интриганткою; но даже Кэмпердауну стало ясно, что с нею ничего сделать нельзя. Он никогда не находил разумным преследовать ее за ложную присягу, и теперь убеждался, что она отделается совсем безнаказанно, хотя своим упорством и бесчестстием причинила такой значительный ущерб знатному семейству, принявшему ее в свое лоно.
   -- Я не имею повода удерживать вас, лэди Юстэс, сказал он.-- Если б я говорил до скончания века, и то едва ли бы успел убедить вас, в какой мере вы наделали вреда, и заставить взглянуть в настоящем свете на положение, в которое поставили самое себя и близких вам. Когда скончался ваш муж, вам дали хороший совет и, кажется, он был дан с большою деликатностью. Вы не хотели послушаться и видите теперь последствия вашего упорства.
   -- Я нисколько и ничего не стыжусь.
   -- Полагаю, ответил Кэмпердаун.
   -- Прощайте, Джон, обратилась Лиззи к своему деверю, протягивая ему руку.
   -- Прощайте, Лиззи.
   -- Честь имею кланяться, мистер Кэмпердаун.
   Лиззи низко присела пред стряпчим и вернулась к своей карете, сопровождаемая клэрком. Она бесспорно вышла из этого свидания, не получив свежих ран.
   -- Адвокату, которому придется подвергнуть ее вторичному допросу в центральном уголовном суде, предстоит дело не легкое, сказал Кэмпердаун, как только затворилась за нею дверь.-- Нет вещи, которой не в состоянии сделать хорошенькая женщина, когда она отбросит всякое чувство стыда.
   -- Она великая женщина, заметил Джон Юстэс: -- великая женщина; если б прекрасному полу открыто было юридическое поприще, она сделалась бы известным адвокатом.
   Между тем Лиззи Юстэс возвращалась в Гертфордскую улицу с торжеством.
   

Глава LXXIII.
ПОСЛЕДНИЙ ЖЕНИХ ЛИЗЗИ.

   Свидание Лиззи с стряпчим произошло в среду после полудня; по ее возвращении в Гертфордскую улицу, ей подали записку от мистрис Карбункль.
   "Я распорядилась так, чтоб не обедать дома сегодня, и не вернусь ранее десяти. То же я сделаю завтра и каждый день пока вы не уедете; а завтракать вы можете у себя. Разумеется, вы исполните ваше намерение выехать из дома в понедельник. После того, что произошло, я предпочитаю не видаться с вами.-- Д. К."
   И это написала женщина, которая за несколько дней назад заняла у нее сто-пятьдесят фунтов и в настоящую минуту имела в руках на пятьдесят фунтов серебра, подаренного Лучинде! Очевидно, подарок следовало возвратить, когда свадьба Лучинды была отложена, по выражению газет. Лучинда в это время уже выехала из дома, но Лиззи не сообщили, куда ее увезли. Она и не могла обратиться к Лучинде для возвращения серебра -- надо сказать, что оно находилось в ту пору в руках хозяина гостинницы в Олбемарльской улице, который удержал его в виде небольшого обеспечения того, что ему остались должны -- и вполне была уверена, что напрасно потребовала бы от мистрис Карбункль как серебро, так и свой долг. Но все-таки она причинит досаду письмом и ответит оскорблением на оскорбление. Итак, она написала прежней приятельнице:

"Милостивая государыня,

   "Конечно, я вовсе не желаю продолжать знакомство, в которое была вовлечена обманчивою наружностью и во время которого оказала почти нелепое радушие людям, вовсе недостойным моего снисхожения. Вы с вашею племянницей и вашим коротким другом, лордом Джорджем Карутерсом, да несчастным молодым человеком, женихом вашей племянницы жили в качестве гостей на всем готовом в моем замке несколько месяцев. Здесь в доме я живу по праву вследствие заключенного условия, а так как я плачу более, чем сколько приходилось бы на мою долю по справедливости из общих расходов, я буду жить здесь сколько мне угодно и уеду когда мне вздумается.
   "Между тем, как мы расходимся, без сомнения, навсегда, я прошу немедленно возвратить одолженные вам мною сто-пятьдесят фунтов. Я вижу себя вынужденною настаивать и на возвращении серебра, приготовленного как свадебный подарок вашей племяннице. Чтоб вы оставили его себе в виде побочного дохода, не может быть допущено ни на минуту, как удобно это ни казалось бы вам самим.
   "Ваша и так далее

"Е. Юстэс."

   Относительно требования возвратить взятое или вообще оскорбления Лиззи не могла бы подействовать менее на мильный столб. Мистрис Карбункль была очень сильна духом и так давно боролась с тягостями мира сего, что подобное бичевание словами для нее ровно ничего не значило. Она не обратила внимания на записку, а так как она уже сговорилась с управляющим дома с условием, что выедет в понедельник -- что и сообщено было Лиззи слугами -- она не испугалась угрозы Лиззи остаться в доме. К тому же еще она знала, что делаются приготовления к поездке в Шотландию.
   Лиззи вернулась от Кэмпердауна с торжеством. Она и тогда еще торжествовала в душе, когда писала к мистрис Карбункль; но ее веселое расположение духа значительно пострадало от заметки, которую она прочла в вечерней аристократической газете того дня. Она всегда просматривала вечернюю аристократическую газету и усвоила себе такое убеждение, что жизнь без нее немыслима. Однако, в этот вечер она поссорилась с пресловутым общественным органом навсегда. Популярная и хорошо извещенная газета сообщала своим читателям, что юстэсовские бриллианты и проч. и проч. Словом, вся история была изложена и взаключение выражалась надежда, что так как публика с самого начала сильно интересовалась этим делом и глубоко сочувствовала лэди Юстэс по поводу потери ее бриллиантов, то лэди Юстэс вероятно будет в состоянии объяснить ту часть своего поведения, которая в настоящую минуту бесспорно остается непонятною. Лиззи швырнула газету с негодованием, спрашивая себя, какое право имеют газетные писаки соваться в частные дела таких лиц, как она.
   В этот вечер вопрос об ответе лорду Фону был для нее на очереди и наиболее занимал ее. Лорд Фон долго писал свое письмо, и она имела право медлить ответом сколько душе угодно; но для нее самой было лучше ответить скорее. Она уже пробовала свои силы на двух ответах и непременно отправила бы утвердительный, если б могла быть уверена, что последние открытия не изменят решения лорда Фона. Он ясно и категорически заявлял, что женится, если она пожелает. Она и намерена была пожелать после всех треволнений в последние шесть месяцев. Но опять и то было несомненно, что лорд Фон возьмет свое слово назад, как скоро услышит об обстоятельствах, до того уже известных, что их излагали в газетах. Она решила, что даст себе еще одну ночь на размышление.
   Увы! эта ночь была лишнею ночью. На другое утро она лежала еще в постели, когда ей подали письмо от лорда Фона, написанное в клубе накануне вечером.
   "Лорд Фон свидетельствует свое почтение лэди Юстэс и просит ее снисходительно понять, что он совершенно отказывается от своего предложения в письме от 28-го марта. Если б лэди Юстэс сочла нужным усомниться в приличии подобного решения со стороны лорда Фона, она лучше сделает, если предоставит обсудить этот вопрос кому-нибудь из своих друзей, и лорд Фон последует ее примеру. Лорд Фон считает не лишним заявить свою решимость, ни при каких условиях не иметь личных сношений с лэди Юстэс по этому поводу и -- насколько он может судить в настоящую пору -- по всякому другому".
   Это письмо было жестоким для нее ударом, хотя она не сомневалась, что лорд Фон мгновенно ускользнет у нее из рук, как только история с бриллиантами сделается известна. Письмо это было для нее тяжким ударом, хотя она сотни раз уверяла себя, что брак с таким человеком, каков лорд Фон, в котором нет капли поэзии, что такой брак сделал бы ее невыразимо несчастною. Какой исход оставался бы для ее чувств в подобном союзе? Вопрос этот она задавала себе не раз и никогда не была в состоянии разрешить его. Зачем она не успела ранее ответить Фону? Зачем не отвергла с презрением его вторичного сватовства, как он того заслуживал? Ах! в этом-то и заключались все ее ее несчастье, вся ее вина.
   Но когда Лиззи не могла сделать того, чего желала, чтоб другие считали исполненным ею, она тотчас придумывала способ, как бы ей прикинуться, будто сделала. Что она получила записку лорда Фона в ту минуту, когда собиралась к нему писать, было очень не удачно. Все она ему напишет и пометит письмо задним числом. Вероятно, он не поверит этому числу. Она и не ожидала, чтоб кто-нибудь ей впредь стал верить. Но ему придется прочесть, что она напишет, и таким образом она избегнет необходимости упоминать о его последнем письме.
   Ни один из двух приготовленных ею ответов не соответствовал настоящему положению дела и потому она написала третий. Прежнее письмо, в котором она отвергала его предложение, было восхитительно дерзко по ее мнению и намек на поваренка чрезвычайно удачен, если б она отослала письмо тогда; теперь же требовалось что-нибудь посильнее -- и сильнейшее заключалось в следующем:

"Гертфордская улица, среда, 3-го апреля.

   (Число, как заметит читатель, обозначало канун того дня, когда ей утром подали последнюю записку лорда Фона.)

"Милорд,

   "Целую неделю я не отвечала на письмо, которое вы сделали мне честь написать, находя лучшим дать себе время на размышление в таком важном вопросе. В этом я последовала примеру официальной осторожности вашего сиятельства.
   "Кажется, я никогда не читывала письма лживее, трусливее и подлее того, которое вы оказались способны написать мне.
   "Когда мы были помолвлены, сознаюсь краснея, я не имела понятия о вашем характере. После вы отвергли меня и запятнали мое доброе имя, просто потому, что узнав о моих врагах, струсили стать с ними лицом к лицу, и всячески искали средства уклониться от своего слова. С самого начала и до конца все это олицетворенная трусость. Ваше поведение со мною одно продолжительное, ничем не оправдываемое оскорбление, тщательно обдуманное, из страха, как бы не наткнуться на хлопоты. Такой неслыханной подлости никто не встречал ни в романах, ли в действительной жизни.
   "И теперь вы опять предлагаете мне свою руку -- потому что опять струсили. Не чуть ли вы боитесь, что вас поколотят, если вы откажетесь от своего слова, и вами руководит то чувство, что друзья мои не могут отколотить вас, когда вы изъявите готовность жениться. Не бойтесь. Ничто на свете не заставит меня быть вашею женою. А если б кто из моих друзей взглянул на вас с таким видом, как-будто хочет проучить, только покажите ему это мое письмо и поясните, что я отказалась быть вашею женою, а не вы отказались сделаться моим мужем.

"Е. Юстэс."

   Лиззи отправила это письмо, находя, что ничего не может прибавить к его дерзости, сколько бы ни сидела над ним. Ей казалось, когда она перечитывала его в пятый раз, что оно имело вид, будто написано до получения последней его записки и потому взбесит лорда Фона тем более.
   Это было последнею неделею ее пребывания в городе, а там ей предстояло схоронить себя в Портрэ, где все ее общество будет составлять верная Мэкнёльти, остававшаяся в Шотландии в последние три месяца, как старшая няня маленького наследника. В пятницу Лиззи предстояло отправиться в суд, дать свое показание, по поводу чего ей уже была прислана какая-то отвратительная бумажонка; но Фрэнк будет сопровождать ее. Она отделалась так легко в других случаях, что теперь почти вовсе не испытывала страха. Она и не умела вполне уяснить себе, почему ей надо быть осужденной на изгнание, и много думала об этом. Она сдалась на совет Фрэнка, когда впервые стала опасаться, что не совладает с своими затруднениями. Теперь затруднения понемногу отстранялись; что-ж касается Фрэнка -- чем был он для нее, чтоб она его слушала? Тем не менее сундуки и чемоданы ее были уложены и она узнала, что ей надо ехать. Он будет сопровождать ее в этом путешествии и ей представится еще один благоприятный случай относительно его.
   Пока она обдумывала все это, доложили о приходе Эмилиуса. В своем одиночестве она была рада всякому посетителю и знала, что Эмилиус по крайней мере будет с нею вежлив. Едва он успел сесть, как заговорил о несчастье, что не состоялся предполагаемый брак, и намекнул тихим, едва слышным голосом, что во всем этом деле с самого начала было что-то не обещающее хорошего. Он с своей стороны всегда опасался, чтоб союз, открыто основанный на одних "меркантильных" интересах -- он заявил в скобках, что слово меркантильный передавало его мысль ближе всякого другого -- не мог вести к супружескому счастью.
   -- Мы все знаем, говорил он:-- что наш добрый друг мистрис Карбункль имела свои собственные виды, совершенно отдельные от благополучия ее племянницы. Я питаю величайшее уважение к мистрис Карбункль -- могу сказать, благоговение -- но нельзя в продолжительном и близком знакомстве с нею не видеть, что она -- корыстолюбива.
   -- И очень.
   -- Вы также заметили? Правда, она очень корыстолюбива и это набрасывает тень на ее характер, который в других отношениях так пленителен.
   -- Она самая дерзкая, неблагодарная женщина, какую мне приходилось знать! воскликнула Лиззи с гневом.
   Эмилиус широко раскрыл глаза, но не возражал.
   -- Так как вы упомянули про нее, мистер Эмилиус, то я вам все скажу. Чего я не делала для этой женщины! Вы знаете, как я принимала ее у себя в Шотландии.
   -- С роскошным гостеприимством, заметил Эмилиус.
   -- Разумеется, она не платила ни за что у меня в Портрэ.
   -- Само собою.
   Мысль о плате за то, что съедено или выпито в доме приятеля, была в высшей степени неприятна пастору.
   -- А здесь я платила за все. То есть, мы условились на счет общих расходов с большою выгодою для нее. Кроме того она заняла у меня много денег.
   -- Я нисколько этому не удивляюсь, вставил свое слово Эмилиус.
   -- А когда эта несчастная девушка, ее племянница, должна была выйти за беднягу сэр-Грифина Тьюита, я подарила ей целый серебряный сервиз.
   -- Какая удивительная щедрость!
   -- И поверите ли, она воспользовалась всем для своих собственных низких целей! Как вы думаете, что она сделала?
   -- Любезная лэди Юстэс, едва ли что-нибудь удивит меня.
   Лиззи вдруг затруднилась, как ей, не коснувшись своих собственных неприятностей относительно воровства, передать, что мистрис Карбункль выгоняет ее из дома.
   -- Она объявила мне, продолжала она: -- чтоб я убиралась отсюда немедленно. Но я полагаю, что она задолжала до такой степени, что не может долее оставаться в этом доме.
   -- Я знаю, что она много должна, лэди Юстэс.
   -- Все же она могла бы оказать мне вежливость. А вместо того она обошлась со мною дерзко до крайности. И почему, как бы вы думали? Потому что я не позволила ей ехать с бедною сумасшедшею девушкою в Портрэ.
   -- Неужели она просила вас об этом?
   -- Я вам говорю!
   -- В жизнь не слыхивал о подобном бесстыдстве, сказал Эмилиус, опять широко раскрыв глаза и покачивая головой.
   -- Она желала, чтоб я пригласила их обеих к себе в Портрэ на... на... разумеется, это было бы почти навсегда. Право не знаю, как я потом избавилась бы от них. А бедная девушка, знаете ли, помешана -- совсем помешана. Она не могла оправиться после того утра. О! что я вынесла с этим несчастным браком от жестокого, варварского упорства мистрис Карбункль! Вы представить себе не можете, мистер Эмилиус, по какие сцены происходили здесь в этот последний месяц. Ничего не может быть ужаснее. Ни за по какие блага в свете не согласилась бы я пройти чрез все это опять. Я просто больна от этого и должна ехать в Шотландию поправить здоровье.
   -- До меня дошло, что вы уезжаете, и я желал сказать вам -- слова два наедине пред вашим отъездом.
   Эмилиус долго обдумывал, что ему говорить при этом свидании, и приготовился к нему с величайшим тщанием. Он знал довольно подробно историю ожерелья от мистрис Карбункль, которая услышала ее, как вероятно помнит читатель, от лорда Джорджа. Он знал о помолвке с лордом Фоном и также о дружеских отношениях, возникших было между Лиззи и лордом Джорджем. Эмилиус был бдителен, терпелив, не пренебрегал ничем и наконец стал надеяться. Когда он услыхал, что его возлюбленная едет в Шотландию, он сказал себе, что хорошо бы отважиться на решительный шаг до ее отъезда. Что-ж касалось поездки в Айршир, то это сущие пустяки для человека влюбленного как Эмилиус; он нисколько не затруднился бы явиться в замок без приглашения. Каковы ни были его недостатки, храбрости довести подобное дело до благополучного конца у него хватило бы с избытком. Насколько смелость и отвага могут быть человеку полезны, он был хорошо вооружен. У него достало бы духу сделать предложение герцогине с доходом в десять раз больше, чем у Лиззи, и голос его не дрогнул бы, краска смущения не выступила бы на лице. Он долго вдумывался в вопрос, как бы ему вернее победить ее, намеком ли на ее провинности относительно бриллиантов, или делая вид будто находится в совершенном неведении. Наконец он решил, что успех вероятнее при смелом заявлении истины.
   "Я знаю, как страшно вам нужна опора, чтоб вынести все эти невзгоды, и знаю также, что все ваши знатные обожатели будут уклоняться от вас из-за того, что вы сделали; итак лучше, если вы примите мою руку. Согласитесь и я поддержку вас, несмотря ни на что. А если откажете, то я помогу раздавить вас."
   Таковы были доводы, которые Эмилиус решился пустить в ход, и облечь их он хотел в такую же форму -- разумеется, с небольшими изменениями. Он приступал теперь к своему делу с твердым намерением не щадить сил для достижения успеха. Заявив о своем желании переговорить с Лиззи глаз-на-глаз, Эмилиус придвинул стул и наклонился к ней вперед, засунув свои сложенные руки между сжатых колен. Он был смугл, довольно хорошо сложен, нос имел горбатый и густые, жирные волосы; вообще он мог бы казаться довольно красивым в глазах некоторых женщин, если б в одном его глазу не было чего-то странного, точно будто он кос. Когда он проповедывал, это было незаметно, но в обыкновенной и дружеской беседе производило впечатление неприятное.
   -- В-самом-деле? сказала Лиззи с прекрасно разыгранным изумлением.
   Она уже стала размышлять, не годится ли, взяв все в соображение, и мистер Эмилиус?
   -- Точно так, лэди Юстэс. Мы с вами знаем друг друга уже много месяцев и мне доставило самое искреннее удовольствие это знакомство -- не позволите ли вы сказать, дружба, возникшая между нами?
   Лиззи не запретила употребления приятного слова и только слегка наклонила голову.
   -- Полагаю, как человек преданный и духовное лицо, я не могу быть обвинен в нескромном вмешательстве в частные дела, когда скажу, что случайно до меня дошли все подробности двух покраж, которыми вас так жестоко преследовали.
   Э! да он явился по поводу бриллиантов, а не предложение делать! Лиззи подняла брови и едва заметно наклонила голову.
   -- Не знаю, насколько друзья ваши или публика осуждают вас, но...
   -- Мои друзья меня вовсе не осуждают, милостивый государь.
   -- Я очень рад это слышать.
   -- Никто не осмеливался осуждать меня, кроме бесстыдной женщины, которая ищет предлога не заплатить мне того, что должна.
   -- Я в восхищении. Итак, я намеревался высказать вам, что хотя вы и нарушили букву закона и подлежите судебному преследованию, которое может быть неприятно...
   -- Я не подлежу решительно ничему неприятному, мистер Эмилиус.
   -- Вы меня очень успокоиваете. Я собирался выразить мнение, так как слышал, что в свете есть люди, которые осмеливаются обвинять вас в... в ложной присяге...
   -- Никто не осмеливался обвинять меня в чем-либо. С какой стати приходите вы ко мне говорить подобные вещи?
   -- Ах, лэди Юстэс! Мною руководит то, что эти клеветы говорятся открыто за вашей спиной.
   -- Кто говорить их? Мистрис Карбункль и лорд Джордж Карутерс -- мои враги?
   Эмилиус чувствовал, что не подвигается вперед.
   -- Я только хотел вам сказать, как я смотрю на вопрос. Взглянув на него с точки зрения духовного лица, я нахожу, что вы были правы в тех мерах, по какие приняли для ограждения своей собственности, на которую злоумышленники намеревались запустить лапу.
   -- Разумеется, я была права.
   -- Вам лучше знать, лэди Юстэс, могу ли я оказать вам помощь в чем-нибудь.
   -- Ни в какой помощи я не нуждаюсь, мистер Эмилиус, благодарю.
   -- Мне сообщили, что те, которые с сердечною преданностью должны бы поддерживать вас в это время, можно сказать, скорби, бросили вас с холодною эгоистичностью.
   -- Да никакой скорби нет и никто меня не бросал.
   -- Мне говорили, что лорд Фон...
   -- Лорд Фон идиот.
   -- Без сомнения.
   -- И я бросила его. Сегодня утром я ответила на его убедительное письмо возобновить нашу помолвку, что об этом не может быть речи. Я презираю лорда Фона, а сердце своего я никогда не отдам тому, кто не имеет моего уважения.
   -- Это возвышенный взгляд, лэди Юстэс, которому я вполне сочувствую. Теперь же позвольте мне приступить к настоящей цели моего сегодняшнего посещения, сладостной цели моего прихода в это утро. Предварительно однако уверив вас, что я не предложил бы вам своего сердца, если б с сердцем вместе не было сопряжено совершеннейшее уважение, когда-либо питаемое мужчиною к женщине.
   Эмилиус счел нужным прямо приступить к делу, когда лэди Юстэс не позволила ему дойти до него окольным путем, как он намеревался. Все-таки он полагал, что сказанное им не останется без действия, так как он ни минуты не верил ее уверениям на счет друзей и отсутствия скорби. Она только бодрее выносила все эти невзгоды, чем он ожидал, а потому заставила его изменить план атаки. Не теряя времени он воспользовался первым удобным случаем.
   -- Что вы хотите сказать, мистер Эмилиус?
   -- То, что повергаю к вашим ногам мое сердце, руку, счастье, звание и карьеру. Я решаюсь сказать про себя, что одним красноречием и собственным умом завоевал себе значительное положение в этой кишащей народом столице. Я понимаю, лэди Юстэс, как высоко вы стоите. Вашу пленительную красоту я сознаю -- увы! всею душою. Мне сказали, что вы богаты. Но и я, дерзающий выступить в качестве искателя вашей руки, и я не ничтожен в этом мире. Кровь, которая течет в моих жилах, не менее знаменита, чем ваша, я потомок знатного и древнего рода в моей отчизне. Звание, избранное мною, самое возвышенное, которое когда-либо воодушевляло благородным честолюбием человеческое сердце. Мне едва минуло тридцать-два года и я уже известен как величайший проповедник моего времени, хотя проповедую не на родном языке. Ваша палата пэров была бы мне открыта как духовному лицу, если б я снизошел на условия, предлагаемые мне теми, кто нуждается в моем содействии. Я двигаю массами. Я трогаю сердца. В этом громадном скопище народа, которое вы называете Лондоном, я могу избрать себе кружок людей близких среди самых высокопоставленных лиц в этой стране. Лэди Юстэс, не согласитесь ли вы разделить мою карьеру и мою судьбу? Я прошу вашей руки, потому что вы единственная женщина, к которой сердце мое снизошло, которую я полюбил.
   Человек этот был противный, сальный, лживый, косой, жид-перекрещенец, обманщик, сорока лет слишком, которого величайший успех в свете состоял в доставленном ему чрез посредство мистрис Карбункль доступе в замок Портрэ. К епископской митре он был так же близок, как великий человек прошлого поколения, депутат Шепгерд. К такому существу можно было питать одно отвращение -- он быль гнусно сален, лгун и обманщик, нов нем проглядывало некоторое мужество. Он не боялся этой женщины, и говоря за себя, он держал высоко голову. Он изучил свою речь и знал, как следовало произнести каждое слово. Он не краснел, не запинался и не раболепствовал. Весьма вероятно, он никогда не слыхивал о своем деде или бабке, однако говорил о своих благородных предках таким тоном, что заставил Лиззи поверить ему. Он почти убедил ее и в том, что признан всем миром как величайший проповедник своего времени. Пока он говорил свою речь, она почти пленилась его косым глазом. Его сальная и гнусная фигура нравилась ей бесспорно. Предполагая, как и было естественно, что многое из сказанного им неправда, ей и ложь эта понравилась. В нем вообще был оттенок поэзии, а поэзия, думала она, несовместна с пошлою правдивостью. Мужчина, чтоб вполне быть мужчиной в ее глазах, должен уметь побожиться, что все его гуси настоящие лебеди и что он считает их десятками, хоть бы ему не принадлежало на самом деле и перышка от гусиного крыла. Ей понравилась его смелость; наконец, в своем объяснении он не побоялся открыто высказаться насчет своих чувств. Тем не менее он был только пастор Эмилиус, и она знала, что его доход далеко не роскошен. Хотя она восхищалась его обращением и разговором, она знала очень хорошо, что он гонится за ее деньгами. С той минуты, как Лиззи уяснила себе его цель, она твердо решилась не быть его женою, пока сохранится малейшая надежда завладеть Фрэнком Грейстоком.
   -- Мне говорили, мистер Эмилиус, что вы женаты.
   -- Это сущая ложь, лэди Юстэс. Из одного сострадания я приютил отдаленную родственницу. В то время я находился в чужой стране и злословие коснулось моего образа жизни. Не жалуясь, я отослал обратно родственницу на ее родину. Помогать ей из сострадания я мог точно так же там, как и здесь.
   -- Стало быть, вы содержите ее?
   Эмилиус помолчал с минуту. Опасно было бы сказать, что на нем лежит подобная обуза.
   -- Я помогал ей, пока она не нашла себе собственного дома, сделавшись женой честного человека.
   -- О! в-самом-деде? Я рада слышать это.
   -- А теперь, лэди Юстэс, могу ли я надеяться на благоприятный ответ?
   Лиззи ответила такою же длинною и почти такою же ловкою речью, как была его собственная. Сердце ее вынесло в последнее время много испытаний. Она лишилась лучшего из мужей, какого когда-либо боготворила жена. Она подумала было для своего ребенка, хотя не могла теперь пояснить, в каких именно видах, о вступлении во второй брак с человеком высокого звания, который однако оказался недостойным ее. Она отступилась от него -- с великолепным выражением презрения -- Лиззи представила в лицах, как она отступилась -- и не желала более думать ни о каком браке. Выслушав ее, Эмилиус отвесил низкий поклон, и наружная дверь еще не закрылась за ним, как он соображал, сколько ему будет стоить поездка в Шотландию.
   

Глава LXXIV.
ЛИЗЗИ В ПОЛИЦИИ.

   В среду и четверг Лиззи торжествовала. Она бесспорно вышла цела и невредима из кабинета Кэмпердауна, а женщина, разумеется, может назвать победой, когда мужчина повергает к ее ногам свою руку, сердце, счастье и все, что имеет. Однако, когда настала пятница, хотя Лиззи и твердо решилась не унывать, страх все-таки овладел ею. Она очень хорошо понимала, что ее пригласят публично сознаться в том, что она два раза ложно показывала под присягой. Хотя очевидно ей не грозило никакого существенного наказания, все-таки она подвергнется очень невыгодным для нее замечаниям как со стороны судьи, так и со стороны защитника обвиняемых. Легла она спать в прекрасном расположении духа, но утром проснулась в страхе и горе. Она оделась в черное с ног до головы и приготовила себе толстую черную вуаль. Она велела привести извозчичий фаэтон для этого случая, не находя разумным выставить на вид свой собственный экипаж. Позавтракала она рано и выпила большой стакан вина, чтоб подкрепиться. Когда Фрэнк приехал к ней без четверти в десять, она была уже совсем готова и схватила его за руку, почти не сказав ни слова. Она только поглядела ему в лицо глазами полными слез.
   -- Все скоро кончится, сказал он.
   Она пожала ему руку и сделала знак, что готова выйти вслед за ним.
   -- Этим делом начнут, заметил он: -- вам не долго придется ждать.
   -- О, вы так добры -- так добры ко мне!
   Она пожала его руку, на которую опиралась, и не сказала ни слова более во всю дорогу. У входа в суд толпилось множество народа. Переулок был узенький и так расположен, что фаэтон Лиззи едва мог пробраться до двери. Но пред нею тотчас расступились, когда Фрэнк высадил ее из экипажа, и полицейские, которые тут дежурили, оказали ей такое внимание, как-будто она жена лорда-канцлера. О преступных деяниях мягко будут отзываться, понизив голос, даже полицейские, когда преступники приезжают в экипаже и носят титул. Лиззи провели в отдельную комнату и ей сообщили, что она прождет тут не более нескольких минут. Фрэнк вошел в присутствие и увидал, что двое судей только что заняли свои места. Одного было достаточно; но дело представляло редкий интерес и даже члены полицейского суда подвержены человеческим слабостям. Грейстоку было дозволено обойти вокруг стола и шепнуть два слова на ухо тому из судей, который председательствовал в этот день. Судья кивнул головой и приступили к делу.
   Несчастный Бенджамин доставлен был из Вены под строгим караулом и находился теперь на скамье подсудимых. Возле него, в качестве соучастника, стоял Смайлер, высокий, массивный, некрасивый, но решительного вида мошенник, искусный взламывать замки, одаренный громадною силою и коротко известный полиции, с которой ведался не раз с-тех-пор, как взялся за свое ремесло лет пятнадцать назад. Да он, по правде сказать, и за долго до того был знаком с полициею. Насколько он мог себя запомнить, всегда знавал ее. Только любительская деятельность его детских лет теперь уже не шла в зачет. В последние пятнадцать лет его биография писалась со всею точностью, какой заслуживали подвиги великого человека. Из этих ста-восьмидесяти месяцев он провел сто в тюрьме и подвергся двадцати-трем приговорам. Он уже становился стар -- для вора -- и приятели его полагали, что он скоро поселится навсегда в каком-нибудь уединенном уголке. Бенджамин смотрел почтенным, пожилым человеком лет пятидесяти, с легкою проседью и в превосходном черном костюме. Видом своим он всячески старался выказать изумление, что очутился на таком месте и в такой компании. Он то и дело говорил с своим стряпчим и тем адвокатом, который должен был излагать, почему он не подлежит суду. Вообще он все время был в волнении. Смайлер, напротив, как дома. Он очень хорошо понимал свое положение и не раскрывал рта. Он стоял прямо, как столб, глядел на судью, не отводя глаз, и не облокачивался даже ни разу на перила во все четыре часа, пока длилось разбирательство. Только когда приятель его, Билли Кан, разодетый в пух и прах, спокойный и мягкий, как он видел его однажды в трактире "Восходящее Солнце" в Микской улице, введен был в присутствие дать показание против него, Смайлер бросил на него взгляд, в котором очевидно для всех присутствующих заключалась угроза кровавой отплаты. Но Билли знал выгоду своего положения и только с улыбкой кивнул головой своему старому товарищу. Тот был гораздо сильнее его и наделен многими преимуществами; по взяв все в соображение, его старый-то товарищ, пожалуй, оказался наименее сметливым из двух воров. Так поняли зрители улыбку Билли.
   Обстоятельства дела изложил очень коротко и ясно аторней. Все уместилось бы в ореховой скорлупке, заявил он, если б воровство, произведенное пред тем в Карлейле, не усложнило вопроса. Не трудно бы доказать виновность подсудимых и в этом проступке, но сочли лучшим ограничиться одним обвинением в краже, учиненной в Гертфордской улице. Он коснулся того, что произошло в Карлейле, только для пояснения, но заметил, что все его слова могут быть подкреплены доказательствами. Потом он изложил все, что известно читателю о железном сундучке. Бриллиантов там не оказалось, сказал он, и за тем последовала история Лиззи; но передал он ее с величайшей пощадою. Во все это время Лиззи сидела под вуалью в отдельной комнате и ни слова не слыхала из того, что говорилось. Между тем аторней приступил к краже в Гертфордской улице. Он докажет, говорил он, показанием самой лэди Юстэс, что бриллианты лежали у нее в замкнутой письменной шкатулке, хотя все ее знакомые и друзья полагали, что они были взяты в Карлейле, и он докажет кроме того показанием соучастников, что бриллианты были украдены двумя людьми -- младшим из подсудимых и свидетелем, который будет приведен -- что ожерелье было передано этими двумя людьми старшему из подсудимых, и тот дал им известную сумму денег за исполненные ими. два воровства. Много еще говорил аторней, но для читателя, которому все известно, это было бы третье повторение одного и того же. Заключил он тем, что прежде всего предлагает спросить лэди Юстэс, у которой находились бриллианты, когда их украли. Фрэнк Грейсток вышел при этих словах из присутствия и вскоре возвратился, ведя бедную Лиззи под руку.
   Ее провели к креслу и после того, как она приняла присягу, пригласили сесть. Но ее попросили поднять вуаль, которую она было опустила, как скоро приложилась к евангелию. Первый вопрос ей предложили очень легкий. Помнит ли она ночь в Карлейле? Не расскажет ли она, что произошло в эту ночь? Когда украли сундучок, находились ли в нем бриллианты? Нет, она вынула их для безопасности и положила к себе под подушку. Тут настала горькая минута, когда ей пришлось сознаться в ложном показании под присягой пред судьею в Карлейле; но и это даже прошло как-то легко. Судья сделал ей один строгий вопрос:
   -- Неужели, лэди Юстэс, вы дали тогда ложное показание, зная, что оно ложно?
   -- Я находилась в таком положении от испуга, что сама не знала, что говорю! воскликнула Лиззи и залилась слезами, протянув к судье сложенные руки с умоляющим видом.
   С этой минуты судья был на ее стороне -- и публика тоже. Бедное, несведущее, измученное молодое создание -- и такая красавица! Таково было общее впечатление. Но она еще не попала в руки адвоката, защитника Бенджамина. Потом Лиззи рассказала все, что ей было известно о другом воровстве. Она конечно не заявляла при допросе, чтоб у нее украдены были бриллианты. Она также не упоминала о бриллиантах в списке украденных у нее вещей. Не упоминала она потому, что считала их своею собственностью и предпочла потерять скорее чем снова поднимать историю о покраже в Карлейле. Так показала она пред судом, затем предоставили право расспрашивать ее очень ученому и очень искусному адвокату, которого Бенджамин взял защищать его -- или вернее, изложить причины, почему его совсем не следовало привлекать к суду.
   Надо сознаться, что Лиззи вынесла от него часть того наказания, которое несомненно заслуживала. Этот тонкий и ученый господин принял в настоящем случае самый добродушный и сладкий голос, которым когда-либо говорил английский адвокат. Он обратился к лэди Юстэс в самых мягких выражениях, точно-будто едва осмеливался говорить с женщиной, стоящей так высоко по богатству, званию и красоте; тем не менее он сделал ей несколько очень тяжелых вопросов. "Так ли он понял, что она добровольно давала показание в суде в Карлейле с целью содействовать полиции в поимке известных людей за покражу известных драгоценных камней, зная между тем, что драгоценные камни эти находятся у нее самой?"
   Пораженная резкой противоположностью между сладким голосом и грубым вопросом, Лиззи не могла никак понять его и он трижды повторил вопрос, придавая своему голосу все более и более сладкозвучия.
   -- Так, ответила наконец Лиззи.
   -- Так?
   -- Да, так, повторила Лиззи.
   -- И вы, ваше сиятельство, заставили кумберландскую полицию гоняться за мнимыми ворами бриллиантов, которые находились в ваших руках, когда вы давали это показание под присягой?
   -- Да.
   -- И вы знали, ваше сиятельство, что показываете неправду?
   -- Знала.
   -- И полиция отыскивала, этих людей в-течение нескольких недель?
   -- Отыскивала.
   -- Основываясь на вашем показании?
   -- На моем, сквозь слезы произнесла Лиззи.
   -- И вы все время знали, ваше сиятельство, что эти бедные люди неповинны в краже ваших бриллиантов?
   -- Но они украли сундучок, возразила Лиззи опять сквозь слезы.
   -- Разумеется, кто-нибудь взял железный сундучок из комнаты вашего сиятельства, но вы показали под присягой, что украдены были бриллианты. Если не ошибаюсь, на вас в то время был предъявлен иск по поводу этих бриллиантов, на которые другие лица заявляли права?
   -- Это правда
   -- И лица эти прекратили иск, как скоро услыхали, что бриллианты украдены?
   При всей его вкрадчивой кротости, он довел Лиззи чуть-что не до обморока. Ей казалось, что вопросам конца не будет. Напрасно судья ставил на вид ученому мужу, что лэди Юстэс неоднократно сознавалась в своем ложном показании, как в Карлейле, так и в Лондоне. Защитник Бенджамина настаивал на одних и тех же вопросах, все раскапывая дело в Карлейле и почти вовсе не упоминая о второй краже в Гертфордской улице. Он задался целью так обставить вопрос, как-будто Лиззи сама устроила это воровство, чтоб провести Кэмпердауна, и что лорд Джордж Карутэрс был ее соучастником. Он даже спросил ее почти шепотом и с сладчайшею улыбкой, не выходит ли она замуж за лорда Джорджа. Когда Лиззи ответила отрицательно, он все-таки выразил мысль, что этот брак вероятно впереди. Тут Фрэнк Грэйсток обратился к судье с просьбою оградить лэди Юстэс от такой бесполезной пошлости и в суде произошла сцена. Лиззи эта сцена была неприятна, но она отвлекла от нее внимание публики, которой, разумеется, очень было забавно слышать, как два адвоката перекидывались крупными словами.
   Лэди Юстэс была вынуждена оставаться в отдельной комнате во все время, пока допрашивали Пэшенс Крабстик и Кана, но слышать она не могла ничего. Пэшенс оказалась самою закоснелою и неподатливою свидетельницей; она никак не хотела высказывать что-либо дурное о себе и относительно этого не заслуживала всего хорошего, что ей выпало на долю. Но Билли Кан был обворожителен любезен, сообщителен и точен. Его ничем нельзя было сбить. Опытный и сведущий адвокат попытался-было истерзать его на части, однако ничего с ним сделать не мог. На вопрос, не был ли он вором по ремеслу целых десять лет, он ответил:
   -- Десять или двенадцать.
   Разве он ожидает, чтоб какие-нибудь присяжные поверили его показанию под присягой? обратился к нему адвокат со вторым вопросом..
   -- Только в таком случае, когда оно вполне будет подтверждено.
   -- Можете ли вы взглянуть прямо в лицо этому человеку -- который во всяком случае честнее вас? воскликнул адвокат с пафосом.
   -- Кажется, могу, ответил Билли, и так улыбнулся Смайлеру, что зала суда огласилась неудержимым хохотом.
   Оба обвиненные были преданы уголовному суду и Лиззи Юстэс обязали, под опасением известного наказания, явиться по требованию и снова дать свое показание.
   -- Я рад, что это кончено, сказал Фрэнк, прощаясь с нею у двери передней мистрис Карбункль.
   -- О Фрэнк, дорогой Фрэнк! что было бы со мною без вас?
   

Глава LXXV.
ЛОРД ДЖОРЖ ВЫСКАЗЫВАЕТСЯ.

   Лэди Юстэс не выходила из дома ни в субботу, ни в воскресенье, и занялась исключительно приготовлениями к отъезду. Мистрис Карбункль она более не видала, но они переговаривались чрез посланных и даже писали друг к другу. Все это не повело ни к чему. Лиззи желала получить обратно подаренное серебро и часть денег, если возможно. Ложки и вилки находились в Олбемарльской улице, вне власти мистрис Карбункль, а деньги, разумеется, были истрачены. Лиззи могла бы избавить себя от труда требовать их обратно, если б ей не доставляло удовольствия оскорблять свою прежнюю приятельницу, не смотря на то, что она навлекала на себя таким образом новые оскорбления. Что касалось дрянных ложек, говорила мистрис Карбункль, то они принадлежали мисс Ронок, так как были ей подарены без всякого условия задолго до свадьбы, вследствие совершенно отдельного денежного соглашения. Мистрис Карбункль не признавала за собою права располагать собственностью мисс Ронок. Относительно Денег, которые требовала лэди Юстэс, когда между ними окончательно сведутся счеты, должно оказаться, что мистрис Карбункль еще следует получить с нее значительный куш. Но если б даже она и была должна какую-нибудь безделицу лэди Юстэс, все-таки она ничего бы не заплатила, уведомленная, что все имущество лэди Юстэс конфисковано по случаю совершенных ею клятвопреступлений -- слово было подчеркнуто два раза в записке мистрис Карбункль. Разумеется, это было неприятно, но мистрис Карбункль не одна покрылась славою на поле битвы. Лиззи также насказала не мало неприятных вещей, тем неприятнее, что они были справедливы. Песенка мистрис Карбункль была почти-что допета, тогда как доход Лиззи, несмотря на ее ложные показания в суде, был сравнительно цел и невредим. Та, которая была неоспоримою хозяйкою замка Портрэ и матерью настоящего сэр Флориана Юстэса, могла смотреть с презрительным пренебрежением на мистрис Карбункль, хотя и было известно, что она налгала на счет фамильных бриллиантов.
   Лорд Джордж всегда приезжал в Гертфордскую улицу по воскресеньям и лэди Юстэс велела слуге передать ему, что она была бы рада увидеться с ним до своего отъезда в Шотландию.
   -- Она едет завтра? переспросил лорд Джордж.-- Хорошо, я зайду к ней.
   И они направился к комнате Лиззи прежде чем пошел к мистрис Карбункль.
   Приглашая его к себе, Лиззи смутно имела в виду романическое прощание. Он поступил с нею очень дурно, много получил от нее и отказался дать ей что-либо взамен; ему первому доверила она свою важную тайну, он же не ответил ей никаким доверием. Он обошелся с нею грубо и несправедливо. И наконец он не хотел быть в нее влюблен! Она исполнена была гнева против него и рада была наговорить ему дерзостей. Но все же прощание с ним давало повод к некоторому волнению и пожалуй к изъявлению мнимых чувств. Кроме того, ей представится случай порядком отделать мистрис Карбункль.
   -- Так, вы едете завтра? сказал лорд Джордж, становясь на ковер перед камином и глядя вниз на нее, нагнув голову немного на сторону.
   Гнев Лиззи на этого человека происходил преимущественно оттого, что он обращался с нею со всею вольностью корсара, но без нежности ему свойственной. Она простила бы отсутствие почтительности, будь любовь видна -- но лорд Джордж был и дерзок, и равнодушен.
   -- Еду, ответила она:-- благодаря Бога, завтра меня уже не будет в этом ужасном доме и я вскоре буду опять под собственным кровом. Что я вынесла здесь!
   -- Мы все поиспытали кое-что, сказал лорд Джордж, не переставая глядеть на нее полунасмешливо и точно будто он изучает любопытную породу животных, а замечательнее обраcца еще никогда ему не встречалось.
   -- Ни одна женщина не оказывала дружбы бескорыстнее меня и как мне заплатили за это?
   -- Это вы про меня-то говорите -- мне вы оказали бескорыстную дружбу?
   Лорд Джордж слегка коснулся пальцами своей груди. Голову он все еще держал немного на сторону и улыбка не сходила с его лица.
   -- Я главное имела в виду мистрис Карбункль.
   -- Я не могу отвечать за чувства мистрис Карбункль, лэди Юстэс. Довольно с меня быть в ответе за свои собственные. Если вы на меня имеете повод жаловаться -- я по крайней мере вас выслушаю.
   -- Богу известно, что я ни на кого жаловаться не желаю, сказала Лиззи и закрыла руками лицо.
   -- И пользы в этом мало -- что в них в жалобах-то? Лучше мириться с людьми как они есть и пользоваться ими. Престранных субъектов встречаешь иногда в свете -- не так ли?
   -- Я не знаю, что вы этим хотите сказать, лорд Джордж.
   -- Именно то, что подразумевали вы, говоря о вынесенных здесь испытаниях. Иногда они приводят в изумление. Много мыкался я по белу свету и готов был утверждать, что меня ничто удивить не может. Сравнительно со мною вы просто ребенок, а между тем вы изумили меня.
   -- Надеюсь, я не сделала вам вреда, лорд Джордж?
   -- Помните, как вы скакали на охоте в тот день, когда ваш кузен взял чужую лошадь? Вы меня изумили.
   -- О, лорд Джордж! это быль счастливейший день в моей жизни. Как мало счастья на земле для людей!
   -- А потом, когда Тьюит убедил ту девушку дать ему слово, ваше хладнокровие при возмутительных сценах в вашем доме -- из-за людей совершенно вам посторонних -- также изумило меня.
   -- Я хотела быть такою доброю ко всем вам.
   -- Когда же я узнал, что вы постоянно таскаете с собой бриллианты в десять тысяч фунтов, я изумился не на шутку. Я нашел, что вы опасная спутница.
   -- Прошу вас, не говорите про это ужасное ожерелье.
   -- Тут случилась покража и вы, по-видимому, преспокойно вынесли потерю ваших бриллиантов. Теперь это, конечно, понятно.
   Лиззи при этом улыбнулась, но не сказала ни слова.
   -- Вдруг я понял, что в воровстве подозревают меня -- меня считали вором! Вы сами, конечно, не могли подозревать, чтоб бриллианты были у меня, когда они преспокойно лежали в вашем кармане. Но теперь вы сознаться можете; разве вы не думали, что сундучок был украден мною?
   -- Жалею, что не вами, ответила Лиззи, смеясь.
   -- Все это изумляло меня до крайности. Полиция подкарауливала меня день и ночь, как кошка подстерегает мышь; она не сомневалась, что напала на след вора, когда открыла мои сношения с Бенджамином. А вы -- вы во все это время подсмеивались надо мною изподтишка.
   -- Нисколько, лорд Джордж.
   -- Нет, смеялись. Ядро было у вас, а вы думали, что я дал себе труд раскусить орех и очутился с одними скорлупами в руках. Когда же вы убедились, что съесть ядра не можете, что без помощи нельзя вам сбыть своей добычи, вы и обратились ко мне. Тогда я стал находить, что вы нам не под силу. Ей-Богу так! Случилось второе воровство и я, разумеется, предположил, что устроено оно вами.
   -- Ах, нет! вскричала Лиззи.
   -- К несчастью, не вами; но я это думал тогда. А вы подали, что я вор! Бенджамин перехитрил нас обоих и поплатится-за это наказанием на всю жизнь. Желал бы я знать, кто останется в выигрыше. Кому достанутся наконец бриллианты?
   -- Мне совершенно все равно. Эти бриллианты мне ненавистны. Конечно, я не хотела их отдавать, когда они мои собственные.
   -- Результат всего, по-видимому, тот, что вы лишились своей собственности, что надавали без конца ложных показаний под присягой, что ввели в хлопоты всех своих друзей и сами ничего не выиграли. К чему же повело все ваше искусство?
   -- Зачем вы пришли мучить меня, лорд Джордж?
   -- Я пришел по вашему же приглашению. Вот моя бедная приятельница, мистрис Карбункль, утверждает, что лишилась доброго имени, не может теперь пристроить племянницу и даже дома не имеет более -- и все потому, что была знакома с вами.
   -- Мистрис Карбункль, это... это... это... О, лорд Джордж! разве вы не знаете, что она такое?
   -- Я знаю, что мистрис Карбункль в очень плохих обстоятельствах, что Лучинда помешана, бедный Гриф уехал в Японию, а я сам так измучен, что не знаю, куда деваться. И все как-будто происходит более или менее от ваших искусных проделок. Мы, видите ли, сделались людьми замечательными -- не так ли?
   -- Вы всегда были человеком замечательным, лорд Джордж.
   -- И все это ваше дело. Разумеется, вы поплатились бриллиантами за свои труды. Я скорее помирился бы совсем, если б кто-нибудь оставался в выигрыше. Даже если б Бенджамину посчастливилось, я и тому бы порадовался.
   Он все стоял на одном месте, глядя вниз на нее и говоря насмешливым тоном, в котором слышался строгий укор. Она пригласила его к себе, а теперь не знала, что ему сказать. Хотя ей казалось, что она ненавидит его, ей приятно было бы устроить нечто в виде чувствительного прощания, сцену со слезами, нежностью, поэзиею -- и, быть может, ласкою в минуту расставания. Но он был холоден как скала с своим насмешливым лицом и злою иронией в словах. Он молчал теперь, но все глядел на нее сверху, стоя неподвижно на ковре, и ей волею-неволею приходилось заговорить опять.
   -- Я просила вас зайти, лорд Джордж, потому что не хотела расстаться с вами навсегда, не сказав ни слова на прощание.
   -- Вы отрываетесь от всего -- не так ли?
   -- Я еду в Портрэ.
   -- И никогда не вернетесь более? Полноте, вы будете в Лондоне до конца сезона с подсотнею новых удивительных замыслов в вашей головке. Итак, с лордом Фоном дело покончено, если не ошибаюсь?
   -- Я объявила лорду Фону, что ни за что на свете не хочу более видеть его.
   -- А кузен Фрэнк?
   -- Фрэнк проводит меня в Шотландию.
   -- Ого! это изменяет вопрос. Он проводит вас в Шотландию, кузен-то ваш? И мистер Эмилиус также будет провожать?
   -- Кажется, вы хотите оскорбить меня, милостивый государь.
   -- Нельзя же человеку не поревновать, когда его совсем так-таки и стушевали. Было время, как вам известно, когда и кузен Фрэнк оказывался не лучше меня.
   -- Много вы об этом думали, лорд Джордж.
   -- Думал, и много, милэди, и нравилась мне эта мысль чрезвычайно.
   Лиззи навострила уши. Могло ли быть, чтоб он оказался корсаром, несмотря на всю его грубость?
   -- Я беспутный бродяга и вообще малый не ахти, а все же сильно задумывался на счет этого. Вы знаете, что хороши -- необыкновенно хороши.
   -- Полноте, лорд Джордж.
   -- Сознаюсь, что и доход имел не малое значение. Во всяком случае он не обман, я полагаю.
   -- Надеюсь. Нет обмана и в красоте, лорд Джордж -- если она во мне оказывается.
   -- Я никогда в этом не сомневался, лэди Юстэс. Но когда мне пришло на мысль, что вы украли бриллианты, а про меня думали, что я украл сундук -- видите ли, я не такого десятка, чтоб стесняться пустыми предрассудками; но ей-Богу! я не мог на это решиться.
   -- Кто-ж хотел, чтоб вы решались? Уйдите. Вы безжалостны ко мне. Желаю никогда более с вами не встречаться. Не чуть ли вы любите эту противную, пошлую женщину более всех на свете.
   -- Ах! да ведь я знал ее столько лет, Лиззи, а это открывает и покрывает много недостатков. Узнаешь мало-помалу, как много дурного в старых друзьях, но зато и прощаешь им все, как старым друзьям.
   -- Потому вы мне и не прощаете -- я дурная и только новый друг.
   -- Нет, я прощаю вам все и надеюсь, что вы еще будете счастливы. Один совет я позволяю себе дать вам на прощание: остерегайтесь излишнего искусства там, где нечего им выиграть.
   -- Да, я совсем неискусна, запротестовала-было Лиззи, готовая заплакать.
   -- Прощайте, моя милая.
   -- Прощайте, ответила Лиззи.
   Одною рукою он пожал ей руку, другою погладил по голове, как ребенка, и вслед затем вышел.
   

Глава LXXVI.
ЛИЗЗИ ВОЗВРАЩАЕТСЯ В ШОТЛАНДИЮ.

   Автор опасается, что Фрэнк Грейсток заявил себя не с выгодной стороны тем из читателей, которые полагают, что роль влюбленного в героиню всегда должна быть исполняема молодым человеком с свойствами героя. Однако, молодой депутать от Бобсборо имел много прекрасных качеств и был настолько же способен выказать геройский дух, как и большинство адвокатов и членов парламента, с которыми он водился и которые для него были -- миром. Человек, рожденный богатым, может -- не вредя ни себе, ни близким -- поступать почти как заблагорассудит относительно брака; разумеется, предполагая, что выбор его остановится на женщине одного с ним общества. Он не бывает вынужден жениться по расчету или отказаться от женитьбы по недостатку средств содержать жену. И бедняк, не имеющий притязаний на знатность или значение в свете, кроме того, которое дается честностью, и тот волен в своем выборе. Состояние жены его будет заключаться в работе рук ее и в уменье помогать мужу в домашних делах. Но между этими двумя крайностями есть средний класс людей, которые по воспитанию особенно склонны поддаться женскому очарованию, а между-тем буквально не могут жениться по любви, потому что зарабатываемого ими дохода едва достает на их собственное содержание. Что касается именно того молодого человека, о котором мы ведем речь, его заработок, сказать по правде, мог бы покрывать и не одни эти расходы; однако тем не менее он находился в таком положении, что женитьба на бедной девушке по-видимому грозила гибелью и ему, и ей. Все его приятели говорили Фрэнку, что он погибший человек, если женится на Люси Морис -- а его приятели считались людьми очень добрыми и умными. Его родители, декан и жена его, вполне были убеждены, что это будет его гибелью. Старая лэди Линлитго даже не допускала возможности подобного брака. Бобсбороский епископ, когда дошел до него этот слух, объявил, что подобная женитьба была бы сущею жалостью. И даже милая старушка лэди Фон, хотя желала этого для Люси, не раз предсказывала, что это совсем несбыточно. Когда слух об этом браке дошел до лэди Глэнкоры, она сказала своей приятельнице мадам Макс Гёслер, что молодой человек намерен всадить себе пулю в лоб. По ее мнению, эти два действия оказывались равносильными. Только читая описание подобных людей, мы сознаем, что честность в отношении к возлюбленной есть первая обязанность человека. Я боюсь, мы не такой совет даем нашим сыновьям.
   Но Фрэнк Грейсток давал его себе с величайшею настойчивостью с-тех-пор, как увидал Люси Морис в первый раз. Бесспорно, он колебался, но в своем взгляде на собственный образ действия в будущем он был гораздо благороднее своих приятелей. Он ни минуту не сомневался в достоинствах Люси Морис. Она не красавица, не одарена от природы удивительными дарами, не напоминала богини. Она ровно ничего не имела. Никогда он не видывал ее, что в свете называется, нарядною. А все-таки она была для него всем. Между ними возникло сочувствие, одинаково сильное с его, как и с ее стороны, и он вполне сознавал это. Никогда он не сомневался относительно своей любви -- и когда он бывал все ближе к убеждению, что в его исключительном положении ему надо жениться на богатой кузине из-за ее состояния, в то самое время он чувствовал всего сильнее, что близость Люси Морис была бы для него величайшим наслаждением в жизни. До сих пор деньги Лиззи, вместе с лестью и ласками -- против которых молодой человек устоять не может, если только он из плоти и крови -- все это искушало его, но он боролся с искушением. В один памятный вечер его любовь к Люси подвергалась искушению. Он поддался ему и письмо, вследствие которого они были помолвлены, было им написано. Он никогда не имел в виду уклониться от исполнения своего слова; он всегда говорил себе, что уклоняться не должен, но мало-по-малу день проходил за днем, месяцы за месяцами, и он оставлял ее в печальном одиночестве, почти даже не извещая о себе.
   И она слышала со всех сторон, что им брошена. Она написала ему, что возвращает его слово. Но письма своего не отсылала. Правда, она не сомневалась, что все кончено -- почти не сомневалась. Однако все-таки она письма не отсылала. Пусть лучше дело это кончится само собою без всякой переписки. Упреков она ему не сделает, хотя всегда будет считать его изменником. Разве она не была бы готова умереть с голоду для него, если б тем приносила ему пользу? А он не мог для нее отложить на короткий срок своего благоденствия! Разве не была она готова ждать нескончаемо -- лишь бы он ей сказал с словом любви, что ждет и он? Но он не только бросал ее -- он еще отдавал себя этой лживой, гнусной женщине, совершенно недостойной быть его женой. Люси в душе называла его изменником -- и находила изменником на-самом-деле, однако все же считала лучшим из людей. Женитьбой на такой женщине, как Лиззи Юстэс, он, по мнению Люси, убьет все свои превосходные качества, точно так, как человек, падая в яму, не может более пользоваться ни своей красотой, ни силой. Теперь Люси Морис уже ничего не прощала Лиззи. Когда Люси приехала к ней в Гертфордскую улицу, то почти забыла, как она налгала и хотела подкупить ее, и всю ее низость. Но когда Лиззи заявила права на Фрэнка, Люси мгновенно пришла на ум вся ее гнусность. Люси поверила тогда ее словам. Она поверила, что ее Фрэнк, тот, кого она боготворила, пригреет эту гарпию на своей груди и назовет ее женою. Когда так, разве не лучше, что она предупреждена? Но с этой минуты грехи бедной Лиззи казались более тяжкими Люси Морис, чем даже Кэмпердауну или мистрис Гитауэ. У нее даже вырвалось слово в разговоре с старухой Линлитго. Графиня назвала племянницу маленькой лгуньей.
   -- Не маленькая! воскликнула Люси.-- Сам сатана, полагаю, не в состоянии так лгать, как эта женщина.
   -- Эхе! отозвалась графиня.-- Видно лэди сатана и кузен Фрэнк соединяются браком?
   -- Они вольны делать, что им угодно, сказала Люси, выходя из комнаты.
   За тем появилась статья в аристократической вечерней газете и наконец отчет о допросе в суде. Вскоре пронесся слух, что лэди Юстэс уезжает в Шотландию и с нею Грэйсток, депутат от Бобсборо.
   -- Доход у нее большой, рассуждала графиня:-- но честное слово, дорогою ценою он будет куплен с подобною женщиной.
   Люси ничего не сказала, но до крови прикусила губу. Она ехала в замок Фон, чтоб оставаться у своих добрых друзей, пока приищет себе место. Один только раз она вынесет тяжелый разговор и потом век свой уже не коснется этого предмета.
   Рано в назначенный день Фрэнк Грейсток был с двумя кэбами у двери мистрис Карбункль в Гертфордской улице. Лиззи решила так, что выедет с первым поездом -- в восемь часов утра -- чтоб приехать на место в тот же день. При настоящих обстоятельствах лучше было не ночевать в Карлейле. Насчет этого Фрэнк и Лиззи были согласны. О краже, вероятно, до сих пор шли толки в гостиннице и отчет о разбирательстве в суде наверно достиг уже этого северного пограничного города. Им предстояло продолжительное путешествие и, без сомнения, скучное. Сознавая это, так же как и то, что на ней временно тяготеет мрачное облако, хотя она и восторжествовала в некоторой мере над затруднениями своего положения, Лиззи смиренно сошла с лестницы и села в кэб возле кузена, почти ни слова не сказав. Она опять была вся в черном и плотная, черная вуаль скрывала ее лицо. Горничная с багажем поместилась в другой кэб и они поехали к Юстонскому скверу. На этот раз не было с ними высокого лакея и Лиззи почти не раскрывала рта.
   -- О, Фрэнк, милый Фрэнк! сказала она, и более ничего.
   Он распорядился насчет багажа и всего, однако кроме распоряжений и вопросов относительно путешествия он также не произносил ни слова. Позавтракала ли она? Не выпьет ли чашку чая на станции? Не принести ли ему завтрак для нее? При каждом вопросе она только взглядывала на него и качала головой. Она покончила навсегда со всяким помыслом о физических удобствах. Спокойствие, немного поэзии и милый ее мальчик -- вот все, в чем она нуждалась на короткий срок своего пребывания на земле. Такие чувства она намеревалась выразить, покачивая головой и взглядывая ему в лицо. Все для нее кончено в этой жизни. Прошли минуты счастья и она узнала всю их суетность. Теперь она посвятит себя исключительно своему ребенку.
   -- Я увижу моего мальчика сегодня, сказала она, садясь в вагон.
   В подобном настроении духа, или вернее с таким решением, она отправилась в путь. Если б он повеселел, стал разговорчив и любезен, или даже нежно безмолвен, или наконец хоть теперь открыто выказал свои чувства, она без сомнения могла бы изменять свое обращение согласно перемене в нем. Он был родственно заботлив, но мрачен в суде, точно таков же, когда отвез ее домой, и с первого взгляда на него при встрече в передней в это утро она убедилась, что он находился в прежнем настроении. Разумеется, она должна подлаживаться под его тон. Разве не суждено женщине подлаживаться под тон, предписанный мужчиной -- за исключением немногих случаев, когда женщина имеет возможность быть повелительницею? Лиззи была бы не прочь командовать, только та беда, что обстоятельства-то были против нее в настоящее время.
   Она пристально наблюдала за ним. Сперва он много спал. Обыкновенно он ложился поздно, а в это утро был на ногах до шести. В Ругби он вышел позавтракать, как сказал ей, Не желает ли она чашку чая? Опять она качнула головой и улыбнулась. Улыбка ее несколько походила на улыбку некоторых женщин, когда им предлагают третий бокал шампанского.
   "Вы конечно шутите. Не предполагаете же действительно, что я выпью", означала улыбка Лиззи. Он прошел в буфет, поворчал на то, что горяч чай, что кушанье отвратительно гадко, и после назначенных пяти минут остановки сел в курительный вагон. Вернулся он к Лиззи не ранее, как в Крю. Когда он возвратился на свое прежнее место, она только улыбнулась опять и качнула головой на вопрос, не спала ли. Она сейчас декламировала про-себя обращение к душе Ианты и вся была проникнута поэзиею.
   Он находил, что ей непременно надо поесть чего-нибудь, стал настаивать, чтоб она пообедала. Конечно, он не знал, что она лакомилась бисквитами и шеколадом, пока он курил, даже подкрепилась хересом из фляжки, которую везла в дорожном мешке. Когда Фрэнк заговорил об обеде, она не ограничилась улыбкою и отказом. Она отвергла предложение с негодованием. Останавливались на двадцать минут для обеда в Карлейле, как ей хорошо было известно, и даже не будь с нею шеколада и хереса, она терпела бы голод до изнеможения, скорее чем выйти на памятную ей платформу.
   -- Надо же вам поесть, чтоб не умереть с голода. Я достану вам чего-нибудь.
   Итак, он заплатил одному из трактирых слуг, чтоб он принес ей холодного цыпленка и хереса. После того Фрэнк опять ушел курить и не показывался ей до Думфриса.
   До сих пор не было ничего похожего на нежность -- одно холодное соблюдение родства. Он явно выказывал ей, что покорился необходимости проводить ее до Портрэ по одному сознанию долга, но что он не мог иметь ничего общего с особою, которая так уронила себя. Это бесило ее. Она очень хорошо обошлась бы без его общества и путешествие свое совершила бы с большим комфортом без него, чем с ним, если он намерен выдержать такую роль до конца. Они сидели одни в купэ во все время переезда от Крю до Карлейля, однако он почти не говорил с нею. Если б он порядком отделал ее за все ее проступки, она еще имела бы возможность этим воспользоваться. Она бросилась бы пред ним на колени и умоляла бы его о прощении, или, в случае очень сильного сопротивления, могла бы намекнуть за возможность броситься из окна вагона. Она справилась бы с ним, только бы он заговорил с нею, но что-ж прикажете делать с человеком, который молчит? Она не зависела от него. Никакой власти он не имел над нею. Она была хозяйкой замка Портрэ и никакого вмешательства в ее дела с его стороны быть не могло. Если он намерен не говорить с нею во все время и выказывать ей презрение, она возмутится наконец.
   "Что-ж, и червяк может возмутиться", думала она, хотя собственно червяком-то себя не считала вовсе. В нескольких станциях за Думфрисом они опять остались одни. Совсем уже стемнело и путешествие их длилось часов девять. Прежде восьми они не могли достигнуть станции, где выйдут, чтоб оттуда уже отправиться в Портрэ. Наконец он заговорил с нею:
   -- Вы устали, Лиззи?
   -- Ужасно.
   -- Вы спали дорогой, надеюсь?
   -- Глаз не смыкала. А вы так спали!
   Это произнесено было тоном укора.
   -- Спал.
   -- Я пробовала читать, но не всегда можно владеть своими мыслями. О, как я утомлена! Далеко еще до Портрэ? Я совсем не могу определить ни времени, ни места.
   -- Мы выйдем на следующей станции после той, где остановимся теперь. Скоро все будет кончено. Не выпить ли вам капельку хереса? У меня есть с собой в фляжке.
   Она отрицательно покачала головой.
   -- До Портрэ от железной дороги не близко, надо сознаться.
   -- Очень жалею, что причинила вам труд сопровождать меня.
   -- Не о себе я думал. Мне это нипочем. Лучше было, чтоб кто-нибудь сопровождал вас -- именно в это ваше путешествие.
   -- Не понимаю, почему бы в этом путешествии заключалось что-нибудь особенное, с досадой возразила Лиззи.
   Что-ж она сделала в-самом-деле, чтоб необходимо было смотреть за нею, как -- за провинившимся ребенком?
   -- Как бы то ни было, я провожу вас теперь до места.
   -- Вы ведь останетесь у меня несколько дней, Фрэнк? Не сейчас же вы уедете? Проведите со мною неделю. Милый, дорогой Фрэнк, дайте слово провести со мною неделю. Я знаю, что в парламенте долго еще не будет заседаний. О, Фрэнк! как жажду я, чтоб вы опять стали прежним Фрэнком!
   Почему бы ей не сделать последнего усилия? При этом всякий признак утомления мгновенно исчез.
   -- На завтра я останусь наверно.
   -- Только один день?
   -- Каждый день для меня деньги, Лиззи; а деньги мне теперь очень нужны.
   -- Я ненавижу их. Это единственная вещь, которой нельзя дать тем, кого любишь. Я могла бы подарить вам все другое на свете -- хоть бы это стоило тысячи фунтов.
   -- Пожалуйста не делайте этого. Все вообще любят подарки, мне они в тягость.
   -- Потому что вы так равнодушны, Фрэнк -- так холодны. Помните, вы мне дали колечко?
   -- Помню. Оно стоило восемь шилингов и шесть пенсов.
   -- Очень мне было нужно знать цену -- вот оно.
   С этими словами она сняла перчатку и показала ему колечко на своем пальце.
   -- И умирая я не расстанусь с ним. Вы говорите, что вам нужны деньги, Фрэнк. Разве я не могу вам дать? Разве мы не брат и сестра?
   -- Милая Лиззи, вы сказали, что ненавидите деньги. Лучше о них и не говорить.
   -- Вы заговорили о них. Я упоминаю только потому, что хочу отдать вам -- о! все, что имею. Когда я поняла в первый раз настоящее значение духовной моего мужа, единственною моею мыслью было помочь вам.
   Говоря откровенно, она сильно приелась Фрэнку. Теперь ему казалось, что он никогда не мог думать серьезно о возможности жениться на ней. Все обаяние исчезло и даже хорошенькое личико утратило в его глазах всякую прелесть. Он взглянул на нее, спрашивая себя, действительно ли она хороша. Она была целый день в дороге и подвергнуть ее подобному обзору пожалуй не совсем было справедливо с его стороны. Но ему пришло на мысль, что даже после продолжительнейшего пути Люси не смотрела бы такой грязной, бледной, растрепанной и неопрятной, как эта женщина.
   Опять к ним вошли путешественники и они продолжали свой путь в большой компании до станции, где пересели на поезд, идущий в Трун. Тут они опять оставались одни на несколько минут и Лиззи храбро отважилась на последнюю попытку.
   -- Вы знаете, Фрэнк, на что я намекаю, сказала она.-- Вы не можете обвинить меня. Примите все, что в моей власти вам дать.
   Она нагнулась к нему очень близко и он в это время смотрел на ее длинный локон, развитый и растрепанный -- которому не следовало бы находиться на виду при таком путешествии.
   -- Разве вы не знаете, что я помолвлен с Люси Морис? ответил он.
   -- Нет, не знаю.
   -- Я не раз говорил вам.
   -- У вас нет средств жениться на ней.
   -- Так я женюсь без средств.
   Лиззи раскрывала рот, чтоб заговорить о своей сопернице презрительным тоном, который умела принимать, когда Фрэнк остановил ее.
   -- Ничего не говорите против нее в моем присутствии, Лиззи, я этого не допущу. Вы только вынудите меня расстаться с вами на Трунской станции, а лучше, чтоб я проводил вас до дома.
   Лиззи откинулась в угол и не произнесла более ни слова до самого Портрэ. Он высадил ее из вагона и помог сесть в ее собственный экипаж, который ожидал их на станции. Он посадил и горничную, заботился о багаже, а Лиззи все молчала.
   "Лучше поссориться с ним, думала она. Эта змея Люси наверно расскажет ему о свидании в Гертфордской улице; когда же он узнает о нем, то кроме ссоры ничего не останется. Какой он мягкосердый дурак, какой малодушный идиот! Лукавая смиренница Люси выманила у него однажды слово и он не имеет духа взять его назад. У него менее силы воли, чем у самого лорда Фона. Что она предлагала ему, составило бы его счастье. С его положением и как член парламента, при том доходе, который она могла ему дать, не говоря о замке, все почести были для него открыты. И он так слабодушен, что хотя стремился ко всему этому, не протянет руки, чтобы овладеть призом -- потому что боится такой ничтожности.
   Так думала она о нем, пока молча ехала, прижавшись в уголок. Чтоб отдать ей справедливость, мы должны сознаться, что она менее оскорблялась пренебрежением к ее красоте как женщина, чем можно было предполагать. Что она ненавидела Люси, разумеется само собою -- понятно и то, что она очень сердилась на Фрэнка. Но гнев этот происходил скорее от общего чувства обманутой надежды, чем от оскорбления, что пренебрегли ее красотой.
   -- О! теперь я увижу моего ангельчика, сказала она, когда карета остановилась у ворот замка.
   Когда Фрэнк Грейсток пришел к ужину, мисс Мэкнёльти передала ему, что лэди Юстэс извиняется; она так утомилась от дороги, что не в силах к нему выйти. Лиззи имела в виду извещение очень резкое и невежливое, но мисс Мэкнёльти смягчила его -- и желаемого действия не оказалось.
   -- Она должна быть утомлена, согласился Фрэнк.
   -- Полагаю, хотя лэди Юстэс никогда и ничем не утомляется, заметила мисс Мэкнёльти.-- Если она весела, то неутомима. Быть может, путешествие было скучно.
   -- Страшно скучно, ответил Фрэнк, накладывая себе на тарелку приготовленного кухаркой к ужину телячьего рагу.
   Мисс Мэкнёльти оказывала ему всякое внимание и о многом расспрашивала. Об ожерелье она едва осмелилась упомянуть и только выразила сожаление, что такие драгоценные камни пропали безвозвратно.
   -- Очень жаль, согласился Фрэнк с полным ртом.
   Потом она перешла к несостоявшейся свадьбе. Какой ужас! Неужели мисс Ронок действительно помешалась? Фрэнк согласился и с тем, что это ужасно, но выразил мнение, что если б состоялась свадьба, вышло бы нечто еще ужаснее. Что касается молодой девушки, ему только известно, что ее куда-то увезли. А сэр-Грифин, как он слышал, отправился в Японию.
   -- В Японию? вскричала мисс Мэкнёльти, сильно заинтересованная.
   Если б сэр-Грифин отправился только в Булонь, удовольствие ее при этом известии, разумеется, было бы несравнено меньше. Тут она ввернула мимоходом вопрос о лорде Джордже и приступила наконец к настоящему источнику своего беспокойства. Не видал ли мистер Грэйсток в это время мистера... Эмилиуса? Фрэнк не видал святого мужа и только одно мог сказать, что если б Лучинда Ронок и сэр-Грифин Тьюит сочеталась браком, соединил бы их преподобный Эмилиус.
   -- В-самом-деле? Как вы нашли мистера Эмилиуса, когда видели его здесь? Не правда ли, он очень умен?
   -- Я не сомневаюсь, что он малый не промах.
   -- О, мистер Грейсток! едва ли о нем можно отзываться в таких выражениях. Он обещал мне писать, но вероятно у него все более и более дела на руках и потому не было времени сдержать свое слово.
   Фрэнк, который не имел понятия о высоких стремлениях проповедника, уверил мисс Мэкнёльти, что при разнородных занятиях, сопряженных с его званием, нет возможности предположить, чтоб у него оставалось время на кореспонденцию.
   Фрэнк дал слово провести один день в Портрэ и не хотел как бы обратиться в бегство, не видав кузины. Хотя его сильно подмывало уехать немедленно, он провел в замке обещанный день и случайно имел разговор с Гаураном. Анди Гауран был очень любезен, но не упоминал о своей поездке в Лондон. Он сделал несколько вопросов по поводу появления ее сиятельства в суде -- слух об этом уже донесся до Айршира -- и выказал сильное сокрушение по поводу утраты бриллиантов.
   -- Ведь лгут, что они стоили десять тысяч? спросил Анди.
   -- Совсем не лгут.
   -- И ее сиятельство всюду таскала с собою десять тысяч фунтов в сундучке?
   Анди выразил сильное сомнение сердитыми взглядами, крепко сжав губы и изобразив во всей своей фигуре величайшую строгость после этого вопроса.
   -- Я не знаю толку в бриллиантах, но говорят, они стоили этой цены.
   -- Кажется, ведь ее сиятельство не была замешана в историю о сундучке, мистер Грейсток?
   Фрэнк не мог допустить дальнейших расспросов о таком щекотливом предмете и ушел, говоря, что воров еще не судили, а потому чем менее разговора об этом, тем лучше.
   В четыре часа пополудни он еще не видал Лиззи и вскоре она велела ему передать, что чувствует себя очень худо после дороги и не в силах переносить чьего-либо присутствия, кроме своего ребенка. Она надеялась, что Фрэнку оказано всякое внимание, а сама она полагала, что в силах будет выйти к нему на другой день после завтрака. Фрэнк однако решился уехать рано утром и уведомил об этом кузину запиской. Он просил ее не беспокоиться выходить к нему, так как он уедет прежде чем она встанет, и напоминал ей еще, чтоб она немедленно приезжала в Лондон, как скоро ее потребуют к судебному следствию по делу Бенджамина и его соучастника. Фрэнку показалось, как-будто она находит, что все ее муки по поводу этого неприятного дела теперь уже кончены.
   "Разбирательство может длиться очень долго, и если вы желаете, я буду сопровождать вас, написал он кузине.
   Получив его записку, Лиззи сочла нужным сойти к нему; свидание продолжалось около четверти часа и произошло в ее маленьком будуаре окнами на море. У нее возникла мысль, которую она немедленно сообщила ему. Если б она оказалась больна в день, назначенный для следствия, могут ли заставить ее, не смотря на болезнь, явиться в суд и дать свое показание? Фрэнк ответил, что могут и сделают. Она очень искусно убеждала его.
   -- Ведь теперь нельзя более вернуться к тому, что я сказала в Карлейле, когда я сама все выдала по их требованию.
   Ее заставили сознаться в своем проступке и подвергнуть суду уже не могли. Фрэнк однако ничего не хотел слушать и объявил ей, что она явиться должна.
   -- Очень хорошо, Фрэнк. Я знаю, что вы всегда ставите на-своем. Всегда и ставили. Моих же чувств вы вовсе не берете в соображение. Я наведу справки, и если это необходимо -- то я приеду.
   -- Лучше готовтесь к этому заранее.
   -- Очень хорошо. Я чувствую себя очень слабою, Фрэнк, и потому прощусь с вами. Благодарю за сопровождение. Прощайте!
   Так они и расстались.
   

Глава LXXVII.
РАССКАЗ О ЛЮСИ МОРИС ЗАКАНЧИВАЕТСЯ.

   В назначенный день Люси Морис вернулась из дома старой графини в замок Фон.
   -- Мне жаль, что вы уезжаете, милая моя, сказала ей лэди Линлитго.-- Быть может, вы находите, что я была с вами не добра, но я никогда не бываю добра. Вас я полюбила.
   -- Я рада этому, когда мы так долго прожили вместе.
   -- Вы могли бы остаться здесь сколько хотите, если б пожелали, и я постаралась бы, чтоб вам у меня было лучше.
   -- Мне вовсе худо не было -- только дела я не имела никакого. Однако, уехать мне необходимо. Я поищу места гувернантки; это для меня самое лучшее.
   -- Из-за жалованья то есть?
   -- Да, отчасти.
   -- Я намерена заплатить вам, сказала графиня, развернув свой бумажник и отыскивая в нем пальцами два приготовленные заранее банковые билета.
   -- О! ради Бога не делайте этого. Я ничего не заслужила.
   -- Я всегда давала Мэкнёльти, которая далеко не была так приятна, как вы.
   Графиня вынула два десятифунтовых билета, но Люси слышать не хотела о деньгах. Когда старуха стала настаивать, она отказалась гордо, почти с негодованием. Она ничего не заслужила и ничего не возьмет. Напрасно раскладывала пред нею старуха новенькия, чистые бумажки.
   -- Итак, вы опять поступите в гувернантки?
   -- Как скоро приищу место.
   -- Вот я вам что скажу, милая моя. На месте Фрэнка Грейстока я не отступалась бы от своего слова.
   Люси заплакала, но улыбнулась старухе сквозь слезы.
   -- Разумеется, он женится на этом чертенке.
   -- О, лэди Линлитго! если можете, помешайте этому.
   -- Как же мне это сделать, милая моя? Я не имею никакой власти над ними.
   -- Я говорю не для себя. Если нельзя... если нельзя.. если нельзя совершиться тому, на что я рассчитывала, я ни к кому не прибегну за помощью. Не это я имею в виду. Мои надежды рушились безвозвратно.
   -- Вы отказались от них?
   -- Окончательно. Но все же я не могу не думать о нем. Она дурная женщина; никогда он не будет счастлив, если женится на ней. Когда он предложил мне руку, то сделал ошибку относительно того, что для него хорошо. Не следовало ему делать такой ошибки. Для меня не следовало.
   -- Это совершенно справедливо, милая моя.
   -- Но я не желаю, чтоб он был несчастлив навек. Он не дурной человек, а она и говорить нечего кто. Ни за что я не хотела бы, чтоб ему сказали, что он обязан мне чем-нибудь; но если б этим можно его спасти -- о, как я была бы счастлива!
   -- Так вы денег моих не берете?
   -- Нет, лэди Линлитго.
   -- Право, взяли бы вы лучше. Ведь вы честно заработали их.
   -- Я не возьму, благодарю вас.
   -- Нечего делать другого, как убрать их опять.
   С этими словами графиня положила билеты обратно в бумажник. Пока происходил этот разговор, Фрэнк Грейсток возвращался один из Портрэ в Лондон. В тот же день экипаж лэди Фон приехал за Люси. Так как Люси была в сильном огорчении, то лэди Фон не хотела допустить, чтоб она ехала иначе, как в ее экипаже. Она не имела собственно той мысли, чтоб экипаж утешил ее любимицу, но она сделала это на таком же основании, как заказала бы лакомый кусочек для человека, который переломил себе ногу. Ее сострадательное сердце сочувствовало чужому горю, хотя это сочувствие порой выражалось довольно оригинальным способом. Лэди Линлитго почти рассердилась по поводу кареты.
   -- Сколько карет и сколько лошадей держит лэди Фон? спросила она.
   -- Одну карету и пару лошадей.
   -- Должно быть, она любит, чтоб они разъезжали по лондонским улицам.
   Люси не возражала, зная, что нет возможности смягчить сердце одной старухи к другой. Она поцеловала лэди Линлитго на прощание и отвезена была парадно в Ричмонд.
   Она решилась иметь один разговор с лэди Фон о своей помолвке -- которой уже не существовало более -- и тем покончить навсегда. Она попросит лэди Фон сказать дочерям, чтоб они никогда не упоминали имени Грейстока в ее присутствии. И лэди Фон приняла такое же решение. Она понимала, что вопрос этот следовало разом уяснить -- и не возвращаться к нему более. Разумеется, Люси надо взять другое место, но спеху никакого нет. Она вполне признавала чувство независимости своего молодого друга и находила себя не вправе предложить Люси остаться у нее навсегда в числе ее дочерей; итак, откинуть совершенно мысль о помещении Люси она не могла; но конечно она останется у нее в доме, пока не найдется такого места, которое соответствовало бы требованиям во всех отношениях. Спешит, разумеется, нет повода -- однако несколько слов о Фрэнке Грейстоке сказать надо. Можно не говорить их немедленно по приезде. Пусть в первый день возвращения их старого друга в доме царствует веселость, на лицах сияют улыбки и звонкий смех раздается по комнатам. Так как Люси чувствовала то же самое, то они в этот вечер разговаривали весело и приятно. Молодые девушки расспрашивали Люси на счет карги -- как они слышали, что лэди Юстэс честила тетку -- и прямо в лицо смеялись над Люси, когда она заверяла их чуть не клятвенно, что привязалась к старухе в известной степени.
   -- В таком случае вы способны полюбить каждого, заметила Нина.
   -- О, нет! вскричала Люси, мгновенно вспомнив Лиззи Юстэс.
   Лэди Фон распределила следующий день с величайшей точностью. После завтрака Люси проведет утро с девочками в старой класной, где ей будет дань генеральный отчет в занятиях последних шести месяцев. В три часа они пообедают, а после обеда произойдет объяснение.
   -- Не придете ли вы ко мне наверх в четыре часа, моя милочка? в чайной сказала лэди Фон, похлопав Люси по плечу.
   Люси очень хорошо понимала, зачем ее присутствие в комнате лэди Фон оказывалось нужным. Разумеется, она придет. Благоразумнее было скорее вынести тяжелую минуту и покончить с этим делом навсегда.
   В полдень лэди Фон выехала в карете с тремя старшими дочерьми, а Люси осталась с младшими, окруженная книгами, картами и листками исписанной почтовой бумаги. Относительно преподавания в это утро ничего не сделали, но много было высказано полушутливых сознаний в лености относительно прошедшего, при множестве твердых намерений усердствовать в будущем. Одна или две девочки собирались приняться за курс учения, который сломил бы профессора, и речь была о строгих правилах относительно разговора один день по-французски, другой по-немецки.
   -- Но так как мы не умеем говорить по-немецки, заметила Нина:-- нам придется молчать.
   -- Э! Нина, ты скорее заговоришь по-голландски, чем останешься немою, возразила на это одна из сестер.
   Совет еще был в полном разгаре, когда в класную вошла служанка с вытянутым лицом. В гостиной был какой-то господин, который спрашивал мисс Морис. Люси, стоявшая в это время у стола, заваленного книгами, вдруг побледнела как полотно. Ее верный друг, Лидия Фон, находилась возле нее; она немедленно схватила ее за руку и держала крепко. Лицо горничной было бы у места на похоронах. Она знала, что у мисс Морис был "обожатель", что обожатель этот явился -- и мисс Морис оставила дом. Теперь мисс Морис взяли назад, и в первый же день, едва милэди успела отвернуться, обожатель опять тут как тут! Прежде чем она пошла наверх с докладом, в кухне решили единогласно, что это значит "не в коня корм травить". Люси была бледна как мрамор и не в силах произнести слово. Она не сомневалась ни минуты, что посетитель Фрэнк Грейсток. С какою же целью мог бы он прийти, кроме одной? На ней было старое-престарое, светлое серое платье, в котором она до переезда к лэди Линлитго по утрам занималась с девочками. Швея должно быть вложила в него особенный талисман швейного искусства, потому что все любили это платье. Надела его Люси, чтоб доказать окружающим ее, что она откинула всякую мысль сделаться чем-нибудь иным, а не гувернанткой. Лэди Фон очень хорошо поняла значение платья.
   -- Вот она, наша душечка, точь-в-точь как была прежде, сказала Лидия, целуя ее.
   -- Она словно соня легла спать на зиму и проспала все это время, подхватила Цецилия.
   Люси дорого ценила эти ласки, но понимала, что они значат. Она уехала от них невестой Грейстока, депутата от Бобсборо, а теперь вернулась прежней Люси Морис, гувернанткой.
   -- Я все та же Люси, что и прежде, ответила она с кроткою улыбкой.
   И все понимали, что этими словами она отказывалась от своего жениха.
   Между тем горничная все стояла у дверей, ожидая ответа. Отправят ли обожателя назад, откуда пришел, не солоно нахлебавшись, за то, что он явился украдкою, лукаво и нечестно в отсутствии лэди Фон, или мисс Морис без стыда пойдет и примет его?
   -- Кто этот господин? спросила Диана, старшая из девочек Фон, находившихся в класной.
   -- Тот самый, что бывало и прежде навещал мисс Морис, ответила горничная.
   -- Это мистер Грейсток, сказала Люси, делая над собою усилие, чтоб казаться спокойной.-- Мне лучше сойти к нему. Потрудитесь ему сказать, Мэри, что я сейчас буду.
   -- Вам следовало бы переодеться, шепнула ей Нина на ухо.
   -- Не потерял же он время, чтоб прийти повидаться с вами, заметила Лидия.
   -- Вероятно -- все оттого произошло, что он не хотел бывать у лэди Линлитго, выразила свое мнение Цецилия.
   Люси ничего не говорила. Она с минуту простояла неподвижно, стараясь собрать мысли, и потом медленно вышла из комнаты. Она не удостоит переменить свой костюм хотя бы на одну булавку или ленточку. Очень могло быть, что после утра, проведенного то в игре, то в занятиях, волосы ее и растрепались, но она их не пригладит из гордости. Тот, кого она любила, кто любил и ее, но пренебрег ею, находился в доме. Он не последовал бы за нею, если б не имел в виду загладить свое невнимание. Однако она не употребит с ним никакой хитрости -- не станет и просить его. Пожалуй и то могло быть, что у него хватило духу приехать к ней откровенно и честно сознаться, что о прежнем не может быть помину -- что он сделал ошибку и просит у нее прощения. Если так, она не сделает ему ни одного упрека. Она будет с ним спокойна и холодна, но ни слова укора не произнесет. Если же... О! в таком случае она не могла быть уверена, что сделает, но чувствовала, что не долго ему придется молить о прощении. Что касается ее платья -- он полюбил ее в нем и, вероятно, не обратит большого внимания на ее наряд в настоящем случае.
   Дверь она отворила очень тихо и медленно, с намерением подойти к нему не торопясь. Но мгновенно, прежде чем успела опомниться, она очутилась в его объятиях и он покрывал поцелуями ее лоб, глаза и губы. Когда она впоследствии припоминала эту сцену, ей казалось, что он ни слова не говоря заключил ее в свои объятия. Бесспорно, она заговорила первая, прося выпустить ее из рук. Но глубоко врезались в ее памяти первые слова, дошедшие до ее слуха:
   -- Простит ли мне моя дорогая Люси?
   Ответила она только тем, что вся в слезах поднесла его руку к своим губам.
   Когда вернулась лэди Фон, она увидела между деревьями в саду фигуры двух особ, гуляющих рука об руку.
   -- Это Люси? спросила она.
   -- Да, Люси, ответила Августа с ужасом.-- И право -- это мистер Грейсток.
   Лэди Фон не оскорбилась; она не испытывала ни удовольствия, ни обманутой надежды, но смутно сознавала, что судьба к ней отчасти несправедлива.
   -- Ах, Боже мой! И в самый первый день! невольно вырвалось у нее.
   -- Он видно не хотел бывать у лэди Линлитго, мама, заметила Амелия.-- Должно быть, он выжидал.
   -- Но в самый первый день! воскликнула опять лэди Фон.-- Надеюсь, Люси будет счастлива -- вот все, что я могу сказать.
   Произошло большое совещание между Фонами в полном комплекте, как скоро лэди Фон вошла в дом с старшими дочерьми. Грейсток гулял с Люси по саду последние полтора часа. Люси только раз забегала в дом, просить, чтоб лэди Фон сообщили о присутствии Грейстока тотчас по ее возвращении.
   -- Она сказала, чтоб вы сейчас прислали за ней, мама, передала Лидия.
   -- Но теперь время обедать; что мы сделаем с мистером Грейстоком?
   -- Пригласите его обедать с нами вместо завтрака, вот и все, решила Амелия.
   -- Надеюсь, все уладилось как следует, сказала лэди Фон.
   -- Я вполне уверена, ответила Нина.
   -- Что она сказала тебе, Лидия? спросила мать.
   -- Она просто сияла счастьем. Нет сомнения, что все уладилось как следует, мама. У нее был точно такой вид, как после его письма тогда.
   -- Надеюсь, она успела переменить платье, промолвила Августа.
   -- Нет, она не переодевалась, возразила Цецилия.
   -- Не думаю, чтоб он сколько-нибудь обращал внимания на ее платье, заметила Нина.-- Никогда я не стала бы думать о фраке того, кого бы полюбила.
   -- Тебе не следует так говорить, Нина, остановила ее Августа.
   Нина скорчила гримасу за спиной одной из сестер. Сестрами Августа не признавалась оракулом.
   Совещание кончили решением, в силу которого Нину отправили с поручением к влюбленным. Лэди Фон посылала поклон мистеру Грейстоку и просила его пожаловать к завтраку. Люси должна идти обедать, так как обед подан.
   -- И мама желает вас видеть на минуту, Люси, вполголоса прибавила Нина, делая вид, будто говорит потихоньку.
   -- О! Нина, моя милочка! вскричала Люси, обнимая свою молодую приятельницу в порыве восторга.
   -- Все улажено? спросила Нина уже не мнимым шепотом, а действительно тихо.
   Люси ответила одним поцелуем. Разумеется, Фрэнк Грейсток должен был сесть за стол и его осыпали доказательствами внимания. Все знали, что он дурно поступил с Люси -- все, кроме самой Люси, которая с этой минуты и навсегда предала забвению, что было время, когда она смотрела на него как на изменника и питала убеждение, что он обманул ее и дурно поступил с нею. Все Фоны отзывались о нем за спиной Люси самым строгим укором, не признавая его достойным, чтоб порядочный человек даже слово перемолвил с ним. Лэди Фон утверждала, что с самого начала не считала его человеком надежным. Августа никогда не любила его. Амелия опасалась, что бедная Люси Морис поступила неразумно и увлеклась честолюбием. Джорджина, разумеется, всегда видела, что ничего из этого не будет. Диана клялась, что это сущий срам. Лидия была уверена, что он вовсе не стоит Люси. Цецилия спрашивала себя, куда бы его послать -- за каковую форму проклятия и получила от матери строгую нотацию. Нина всегда ненавидела его пуще яда. Но теперь дело другое; не было земного блага, которого бы он не оказывался достоин. Холостой человек, который жертвует своей свободой, в женских глазах всегда заслуживает отличие и лавровый венок. Во всех Фонах было так мало эгоизма, как только может быть -- даже между женщинами. Грейсток не женится ни на одной из них, но только на их гувернантке. А все-таки, хотя он не хотел ни есть, ни пить в этом часу, для него приготовили особенное блюдо и достали из погреба бутылку хорошего вина. Все грехи ему отпустились. Ни одного вопроса ему не сделали относительно его грубых проступков в последние полгода. Не спрашивали с него никакого уверения или ручательства насчет будущего. Он явился женихом, и закололи упитанного тельца.
   После раннего обеда Фрэнку тотчас надо было возвратиться в город и Люси выпросила разрешение проводить его до станции. Теперь ей казалось, что он ничем виноват и не был. Все произошло так, как быть, надлежало. Если б кто-нибудь намекнул на его провинности, она заступалась бы за него до последней возможности. Между ними было упомянуто о Лиззи, но вовсе не из ревности. Прошло много месяцев, прежде чем Люси рассказала о записке Лиззи и своем свидании с нею в Гертфордской улице. Речь зашла об ожерелье и Люси содрогнулась, услыхав о ложных присягах.
   -- Право я теперь думаю, что лорд Фон был прав, сказала она, взглянув Фрэнку в лицо.
   -- Только то надо заметить, что он отказался до этого.
   -- Как они добры и милы, не правда ли? говорила Люси о своих друзьях.-- С кем, спрашиваю я, обращались так, как они со мною? Вот я вам что скажу, сударь, вы не должны более ссориться с лордом Фоном. Я не позволю этого.
   Она вернулась со станции одна, почти не помня себя от счастья. В этот вечер лэди Фон пожелала объяснения, но ничего не узнала. Когда Люси спросили, отчего он так долго хранил молчание, Люси полушутя и полусерьезно вспылила и объявила, что все шло самым естественным порядком. Он не мог приезжать в дом лэди Линлитго. Лэди Линлитго его не принимала. Разумеется, она потеряла терпение, но в этом была ее вина. Разве не явился он к ней в самый первый день по ее возвращении в Ричмонд? Когда Августа намекнула на письма, которые могли быть написаны, Люси ответила ей резко:
   -- Кто-ж говорит, что он не писал? Он писал. Если я довольна, странно, чтоб другие обвиняли его.
   -- О! я нисколько не обвиняю, возразила Августа.
   Тут последовали расспросы относительно будущего -- расспросы, на которые лэди Фон имела право. Что намерен теперь делать мистер Грейсток? Тут Люси опять заплакала. Сквозь слезы и рыдания, но с торжествующим от любви и счастья лицом она объявила, что будет жить в доме декана. Фрэнк привез ей записку от матери, в который та приглашала ее поселиться на первый случай в Бобсборо.
   -- И вы уезжаете от нас, едва приехав? спросила Нина.
   -- Останьтесь на месяц, милочка моя, сказала лэди Фон: -- чтоб все знали, что мы друзья, а там, разумеется, всего приличнее для вас жить в доме декана.
   Так и решили.

-----

   Взаключение мы только скажем, что Люси Морис была встречена в доме декана с величайшею любовью, какую могла оказать мистрис Грейсток приемной дочери. Она никогда и не восставала собственно против Люси, но только против неприятного обстоятельства, что сын ее не возьмет за женою денег. В Бобсборо Люси провела счастливых пятнадцать месяцев и по прошествии этого времени сделалась мистрис Грейсток. Целая толпа девиц Фон провожала ее к венцу. Действующие лица рассказа подобного этому должны бы понастоящему все взаимно влиять друг на друга, почему желательно было бы, чтоб расскащик мог сообщить, что брак был совершен Эмилиусом. Но это оказалось невозможно. Свадьба была в конце лета, а мистер Эмилиус в то время никогда не оставался в городе по окончании сезона. Обряд венчания совершал сам декан при помощи одного из младших каноников.
   

L XXVIII.
СУД.

   Кончив историю Люси Морис, автор должен возвратиться к главным лицам в этом рассказе. Было начало апреля, когда Лиззи Юстэс уехала в Шотландию, сопровождаемая кузеном, а дело Бенджамина и Смайлера назначено было к слушанию в центральном уголовном суде около половины мая. В начале мая адвокат от правительства обратился к Грейстоку с запросом, не примет ли он на себя распоряжения по поводу явки в суд лэди Юстэс, извещая его притом, что ее формально призвали. За этим он написал Лизси, что ей лучше сделать, очень ласково -- как-будто их дружелюбные отношения не прекращались; предлагал поехать с нею в суд -- и называл гостинницу, в которой советовал ей остановиться на то короткое время, которое она останется в Лондоне. Она отвечала на это письмо. С сожалением должна она сказать, что она нездорова и не только ехать, но и думать о путешествии не может; таково было ее настоящее положение, что она очень сомневалась, будет ли она когда-нибудь в состоянии выйти из тех двух комнат, в которых она теперь заключена. Ей осталось только смотреть на голубые волны из окна замка своего милого мужа -- того окна, у которого она любила сидеть, и находить счастье в улыбках своего сына. Чрез несколько месяцев все кончится, и тогда может быть; те, которые вогнали ее в гроб, почувствуют угрызение при мысли о ее преждевременной смерти. Она уже давала показание и сказала правду -- хотя она теперь знала, что ей не следовало делать этого, так как лишилась очень ценной собственности по милости грубого небрежения полиции. Ей теперь говорили люди, настоящим образом понимавшие закон, что она может получить стоимость бриллиантов, подаренных ей милым, милым мужем, от владельцев прихода, в котором произошло воровство. Она боялась, что ее здоровье не позволит ей принять необходимые меры. А то она перевернула бы все верх дном, чтобы получить стоимость своей собственности -- не по причине ценности, по потому что с нею так дурно обошлись Кэмпердаун и полиция. Потом она прибавляла в приписке, что ни о каком путешествии ее не может быть и речи прежде шести месяцев.
   Читателю вряд ли нужно, говорить, что Грейсток не поверил ни одному слову. Он был уверен, что Лиззи не больна. В письме была энергия, не согласовавшаяся с болезнью. Но он не мог заставить ее приехать. Конечно, он не имел намерения опять ехать в Шотландию за нею -- и даже если б поехал, то не мог принудить ее ехать с ним. Он мог только отправиться к поверенным, занимавшимся этим делом, и прочесть им те места из письма, которые находил необходимым сообщить им.
   -- Это совсем не годится, сказал один старый господин, находившийся во главе фирмы:-- с нею было поступлено очень снисходительно; она должна приехать.
   -- Так вы должны устроить это, сказал Фрэнк.
   -- Надеюсь, что она не наделает нам хлопот, потому что в таком случае мы должны будем обнаружить все ее проделки, сказал второй член.
   -- Она даже не прислала докторского свидетельства, сказал новичок, который был не так хитер, как вероятно сделается, когда пробудет членом фирмы лет десять или двенадцать.
   Вы никогда не должны спрашивать конюха, не крадет ли он овес. В этом случае Фрэнк не совсем находился в положении конюха, но он уведомил свою кузину письмом, что она подвергнет себя всем возможным неприятностям и наказаниям, если не послушается полученного вызова, или должна представит медицинское свидетельство.
   Когда Лиззи получила это, у ней были два способа достигнуть своей цели. Один аирский писарь сказал ей, что вызов, присланный к ней, не имеет никакого значения для жителей в Шотландии -- и она достала также доктора по соседству, который находил, что нездоровье не позволяет ей ехать в Лондон. Она страдала от расслабления в легких, которое при стесненной жизненности во всех органах и не надлежащей слабости во всех телесных отправлениях доведет ее до преждевременной кончины, если она вздумает отправиться в Лондон. Свидетельство в этом достала она в трех экземплярах. Один послала она к поверенным, другой к Фрэнку, а третий оставила у себя.
   Дело действительно не терпело отлагательств. Сообразили, что процес нельзя отложить до следующей сессии уголовного суда, потому что стоило очень дорого выписать свидетелей из Гамбурга и Вены; они уже были на дороге в Лондон, когда было получено второе письмо Лиззи. Кэмпердаун решился отыскать бриллианты, все с надеждою, что они могут быть отданы на сохранение к господам Гарнет, для того, чтобы лежать взаперти и не в употреблении по крайней мере еще двадцать лет. Бриллианты проследили прежде до Гамбурга, потом до Вены -- и теперь было доказано, что они украшали шею какой-то громадно-богатой иностранной княгини. От нее оказалось невозможным получить их; но свидетели, которые, как надеялись, могли помочь усилиям Кэмпердауна, должны были допрашиваться в суде.
   Доверенного клэрка послали в Портрэ, но доверенному клэрку никак не удалось добраться до Лиззи. Ему сказали, что лэди Юстэс только силою можно вывести из спальни, и что сила, употребленная для этого, может вытащить ее только мертвою, уж никак не живой. Он однако навел справки о докторе и узнал, что это действительно доктор. Если доктор даст свидетельство, что женщина умирает, что могут сделать судьи или присяжные? Есть некоторые свидетельства, которые фальшивы как ад, но должны быть принимаемы как святая истина. Клэрк донес, когда вернулся в Лондон, что по его мнению лэди Юстэс пользовалась прекрасным здоровьем -- но он также уверен, что она не явится свидетельницей при процесе. Силен был гнев, который почувствовали многие при лживом упорстве Лиззи. Кэмпердаун думал, что ее следует притащить в Лондон, привязав к телеге веревкой. Поверенные, приглашенные истцами, почти вышли из себя. Они послали к Лиззи своего доктора, но Лиззи не хотела его видеть -- не хотела видеть, несмотря на то, что ей грозили самыми ужасными последствиями. На нее донесут, подвергнут штрафу в несколько тысяч фунтов, посадят в тюрьму за презрение к суду и вдобавок будут судить за ложную присягу. Но она была тверда. Она написала на лоскутке бумажки доктору, приехавшему из Лондона:
   "Я не доживу до того, чтоб удовлетворить их ненасытное мщение."
   Даже Фрэнку Грейстоку было больше досадно, чем приятно, что Лиззи будет иметь возможность ускользнуть. Те, которые слышали о следствии перед судьей, отложили свое волнение и свое любопытство, зная, что день процеса будет знаменитым днем; а когда они услыхали, что лишены удовольствия слышать вторичный допрос лэди Юстэс, почти во всей публике было возбуждено чувство ярости, что правосудие оскорбляется таким образом. Доктора, давшего свидетельство, поносили в газетах и писались длинные статьи о бессилии закона. Но Лиззи удалось поставить на-своем и процес происходил без нее.
   Оказалось однако, что хотя ее показание было очень желательно, оно не было необходимо, так как вследствие ее болезни, подтверждаемой свидетельством врача, можно было представить показание, которое она дала в полиции. Сверх того, все обстоятельства воровства были доказаны Пэшенс Крабстик и Билли Каном. А передача бриллиантов Бенджамином тому, кто принял их в Гамбурге, была также доказана. Много других улик было собрано полицией -- так что не оставалось ни малейшего сомнения относительно подробностей дела в Гертфордской улице. Ходили слухи, что Бенджамин хочет признать себя виновным. Может быть, он и сделал бы это, если б лэди Юстэс не находилась в отсутствии; но так как ее отсутствие давало ему возможность вывернуться, он стоял на-своем.
   Отсутствие Лиззи очень раздосадовало лондонских любителей зрелищ, но все-таки зала суда была полна. Все знали, что ученый адвокат, приглашенный защищать Бенджамина и имевший помощником хитрого господина, являвшегося при допросе судьи, сильно накинется на Лиззи даже в ее отсутствие и будет основывать свое требование оправдания подсудимого на тех обстоятельствах, что она удержала у себя бриллианты, на ложной присяге и на ее упорном отказе явиться в суд. Так-как было известно, что он мог быть очень строг, многие пришли слушать его -- и не обманулись в ожидании. Читатель увидит часть его речи к присяжным -- которая, как мы надеемся, имела некоторое благодетельное действие на Лиззи, когда она читала ее в своем убежище Портрэ, смотря на голубые волны.
   "Теперь, господа присяжные, позвольте мне повторить вам всю историю этой дамы, относящуюся к бриллиантам, из-за которых находится в опасности мой клиент. Вы слышали от мистера Кэмпердауна, что они ей не принадлежат -- что по крайней мере их не считают принадлежащими ей те, в чьих руках осталось управление имением ее мужа, и что когда они предполагались украденными в Карлейльской гостиннице, он уже принял законные меры, чтоб высвободить их из ее когтей. Подано было прошение в суд, потому что она упорно отказывалась выпустить их из рук. Лорд Фон вам доказал, что хотя он был помолвлен с нею, он расторг предполагаемый брак, находя, что с ее стороны несправедливо и бесчестно оставлять у себя эти бриллианты."
   Этот допрос был страшным бедствием для несчастного товарища министра и заставил его положительно улетучиться на целый месяц как из министерства ост-индских дел, так и парламента.
   "Вам доказано уже, что когда бриллианты считались украденными в Карлейле, она дала ложное показание под присягой. Она подтвердила это сама в том показании, которое дала под присягой же, когда мой клиент был привлечен к суду, и которое, по моему мнению, совершенно несправедливо и противозаконно теперь употреблено, как орудие против моего клиента."
   Тут судья поглядел чрез очки на ученого адвоката и заметил ему, что этот довод уже слышали и решили вопрос.
   "Справедливо, милорд, но по моему убеждению долг в отношении к моему клиенту велит мне возвращаться к нему. Лэди Юстэс совершила клятвопреступление в Карлейле, показав под присягой, что бриллианты украдены, когда они лежали у нее в кармане. Если б вполне было соблюдено правосудие, господа, судили бы теперь лэди Юстэс, а не моего несчастного клиента. Что-ж мы узнаем дальше? По-видимому, она привезла с собой бриллианты в Лондон, но сколько времени продержала у себя, этого никто не знает. Между тем надо же было дать какой-нибудь отчет в том, что сталось с ними. Устроивается кража посредством женщины, надо полагать, скорее доверенного друга, чем горничной лэди Юстэс, и другого свидетеля, который при вас псказывал против самого себя и, по моему взгляду, самый увертливый, самый закоснелый, самый недобросовестный и наименее достойный веры из всех свидетелей, которых я встречал. Я не сомневаюсь, что два свидетеля сговорились. Не стану утверждать, чтоб и лэди Юстэс была с ними заодно. Только я попросил бы вас принять в соображение, нет ли в этом вероятия. Во всяком случае она вторично показала ложно. Она дала список украденным у нее вещам и не упомянула о бриллиантах. Или она в другой раз нарушила присягу, или бриллианты, по поводу которых мой клиент подвергается опасности, совсем в доме не находились и потому украдены быть не могли. Последнее весьма вероятно, ничего не может быть вероятнее. Мистер Кэмпердаун и опекуны над Юстэсовским имением мало-по-малу пришли к убеждению, что карлейльское воровство обман -- необходимо было устроить вторичную кражу. Итак опять совершается покража. Прекрасная молодая вдова является в суд и бесстыдно дает другое показание под присягой. Или бриллианты совсем украдены не были, или она вторично нарушает свою присягу.
   "А теперь, господа, ее здесь нет. Она больна, извольте видеть, находясь в своем собственном замке в Шотландии, и прислала докторское свидетельство. Поверенные истца небыли введены в заблуждение и не поверили этой болезни. Будь у нее настоящие женственные чувства, она должна бы лежать при смерти. Но поверенные отлично знали, при чем они, и отправили к ней собственного доктора. Вы слышали его показание -- и эта удивительная дама теперь не находится перед нами. Повторяю, ей следовало бы сидеть на скамье обвиненных, не смотря на ее титул, не смотря на замок, богатство, красоту и знатную родню. По-истине преудивительная дама эта вдова; ее общественное мнение признает виновною в этой страшной массе лжи и проделок. За ее отсутствием, и после того, что она сама сделала, в состоянии ли вы будете обвинять кого-либо в покраже или в присвоении этих бриллиантов?"
   Сила убеждения, поза и негодующий голос адвоката говорили больше слов, но присяжные тем не менее нашли виновными Бенджамина и Смайлера, которых судья приговорил к каторжной работе на пятнадцать лет.
   Тем кончилась история о Юстэсовских бриллиантах, насколько о них когда-либо было известно в Англии. Кэмпердауну не удалась и попытка скупить их за сумму несколько ниже их настоящей цены. Он даже пришел в смущение, когда увидал, до какой цифры достигли его затраты для возвращения этого имущества его клиентов. Рассуждая впоследствии с Довом, он оправдывался тем, что не мог, когда такая негодница на глазах у него нахально крадет, не попытаться помешать этому.
   -- Я знал, что она такое, с самого начала, как сэр Флориан вступил в этот несчастный брак, заключил стряпчий.-- Он ввел в семейство гарпию и я был вынужден объявить ей войну.
   Дов, по-видимому, находил, что окончательная утрата бриллиантов понастоящему была желательна в видах общественной пользы.
   -- Я жалею, что вопрос о праве владения не был обсуждаем и решен, говорил он: -- в нем оказывалось пункта два интересных. Например, никто из нас не знает, что человек может и чего не может отдать одним сказанным словом.
   -- Никогда подобного слова говорено не было! с гневом вскричал Кэмпердаун.
   -- Представили бы свидетельства, по какие нашлись, в подтверждение того, что оно сказано было. Но самое существование имущества, которым так можно располагать, или нельзя так располагать, уже есть зло. Целых полгода мы возились насчет кучи камней, менее полезных даже плит на улице, и вот они исчезают бесследно, не оставив нам никакого вознаграждения за наши труды.
   Кэмпердаун, признаться, не совсем понял своего приятеля. Труды Дова будут вознаграждены обычною платою -- хотя Кэмпердаун и знал очень хорошо, что не было человека равнодушнее к этому вопросу, чем Дов.
   И полиция очень сокрушалась. Конечно, она избавила общество от двух мошенников, по всему вероятию, навсегда, и от себя отклонила укор, что такое крупное воровство осталось неоткрытым, но досадно было, что драгоценное имущество пропало безвозвратно и пришлось выпустить из рук Билли Кана. Быть может, сокрушение отчасти услаждалось в душе великого Бэджера пленительностью и красотою Пэшенс Крабстик, на которой он женился согласно данному слову. Это событие -- в то время -- также дошло до сведения ученого защитника Бэнджамина и это орудие в его руках также способствовало к интересу судебного следствия. Когда Гэджера допросили по этому поводу, он не думал отпираться и выразил сильное убеждение, что мисс Крабстик поддалась искушению вследствие коварных козней жида, но что она без сомнения будет честною и превосходною женою. Станем надеяться, что он не обманулся в своем ожидании.
   Рассчитывали на удовольствие из других еще источников, однако обманулись в расчете. Мистрис Карбункль и лорд Джордж были вызваны в суд; но и тот и другая выехали из города прежде чем до них дошел вызов. По городу пронесся слух, что мистрис Карбункль отправилась с племянницею к своему мужу в Нью-Йорк. Как бы то ни было, но она скрылась из Лондона, оставив во себе такую кучу долгов, что только можно бы подивиться, как великодушны и щедры иногда бывают богатые лондонские торговцы с своими потребителями. Были неоплаченные счеты модных магазинов за три года и содержатели извозчичьих дворов делали ей кредит по нескольку лет, хотя едва ли видели когда-нибудь от нее деньги. Только по одному счету она расплатилась честно. Трактирщик в Олбемарльской улице получил сполна, что ему следовало, и все подарки были уложены и увезены. Где находился лорд Джордж следующие за тем полгода никто не знал, но он явился в Мельтоне в ноябре. Насколько мне известно, никто не отваживался сделать ему вопрос насчет Юстэсовских бриллиантов.
   О Лиззи и ее судьбе надо будет сказать кое-что еще в последних главах этого романа. Она была нашею героинею и нельзя нам оставить ее прежде чем мы выведем из настоящего ее тягостного положения; но мы упомянем здесь, что, несмотря на все угрозы не только Кэмпердауна и аторнеев, но и самого судьи, она не подверглась никакому наказанию за отказ явиться в суд, да и попытки никакой не сделали наказать ее. Дело кончилось и все были рады избавиться от дальнейших хлопот. Поговаривали сперва, будто затевается дело с целью доказать, что она совсем больна не была, и лишить шотландского доктора его звания и всех преимуществ с ним сопряженных -- но ничего не было исполнено и Лиззи торжествовала.
   

Глава LXXIX.
ОПЯТЬ В ПОРТРЭ.

   В самый день суда Эмилиус ехал из Лондона в Кильмарнок. Это было в понедельник; следовательно, он имел пред собою целую неделю до того времени, когда его присутствие потребуется в церкви. Он внимательно следил за делом Бенджамина и Смайлера, и знал заранее с величайшей точностью, какие свидетели явятся и какие нет при великом событии в старом здании суда. Когда до него дошла первая, весть о болезни лэди Юстэс, он написал ей самое дружески-пастырское письмо, в котором сильно убеждал позаботиться прежде всего о своем здоровье, и уверял, что. по его мнению и по взгляду всех его друзей, она вполне была права в том, что не ехала в Лондон. Ответила она ему очень коротким, но очень любезным письмом, в котором благодарила за участие и заявляла, что при ее состоянии здоровья ей и думать нельзя выехать из Портрэ. "Не полагаю, чтоб кто-нибудь знал, как я больна; нужды нет. Когда меня не станет, то увидят, что сделали." Эмилиус решился ехать в Шотландию. Пожалуй, лэди Юстэс и не так больна, как воображает; но может быть, что следствие и жестокия вещи, сказанные про нее, при одиночестве и чувстве, что она нуждается в покровителе, теперь смягчат ее сердце. Пусть она знает по крайней мере, что один ее нежный друг не бросил ее из-за всего дурного, что про нее говорилось.
   Он отправился в Кильмарнок в тех видах, что лучше не являться прямо, по постепенно подготовить Лиззи к своему посещению. Если б при неожиданном появлении в замок ему отказали, трудно бы найти предлог, чтоб повторить посещение или заставить принять себя насильно. Из Кильмарнока он написал лэди Юстэс, что дело, относящееся к его священнослужению в предстоящую осень, привело его в прекрасное ее соседство и он не может уехать, не засвидетельствовав ей лично своего почтения. Он будет у нее во вторник в полдень, если она позволит. Он надеялся, что состояние ее здоровья не помешает ей принять его, и напоминал, что духовное лицо часто бывает не менее желанным гостем у изголовья больного, как доктор или сиделка. Он не давал ей своего адреса, чтоб она не имела средства отвечать ему. В назначенный час он был у двери замка.
   Нужно ли говорить, что состояние здоровья Лиззи не помешало ей принять доброго своего друга, мистера Эмилиуса? Разумеется, каждый читатель, не упрямец и не педант, согласится, что она была права, оградив себя от кары, готовившейся ей в суде чрез посредство резкого языка защитника Бенджамина. Еще бы одинокая женщина, такая молодая и деликатного сложения! Могла ли бы она выдержать подобное обращение! И наконец разве женщины не считают извинительным всякий ложный предлог, чтоб уклониться от общественных требований? Разве есть женщина, которая стеснялась бы уклониться от уплаты налога? Когда женщина понимала свой долг в отношении к государству? А тут еще требовалось исполнение долга такого ужасного, что и потверже ее духом могли прибегнуть к обману. Едва ли можно ставить Лиззи в большую вину, что она не поехала в Лондон. Она разыгрывала роль больной даже с своими собственными слугами. Это она была обязана сделать даже для доктора, у которого выманила свидетельство правдами и неправдами и который должен был отстаивать его потом от страха. Но мистер Эмилиус ее духовный пастырь -- как она поясняла своей горничной -- который приехал из Лондона единственно, чтоб находиться при ней в ее болезни. Само собою разумеется, что его она примет.
   Лиззи не обратила большого внимания на осеннее священнодействие в Кильмарноке. Она очень хорошо знала, зачем Эмилиус израсходовался на путешествие в Шотландию в самый разгар столичного сезона. Она жестоко пострадала в своей последней борьбе с людьми и была теперь бессильна и покрыта грязью. Раненною птицею может овладеть и ребенок без всяких орудий искусного охотника. Эмилиус являлся к ней в минуту ее слабости, опасаясь, чтоб всякая возможность на успех не ускользнула у него из рук, если она успеет вновь расправить свои крылья. Все это Лиззи понимала и вполне могла оценить Эмилиуса согласно собственной его оценке. Но тут она невольно задала себе вопрос, как ей ценить себя. Страшно истерзали ее птицеловы. Ей отшибли, так сказать, оба крыла и она сомневалась, будет ли когда в состоянии снова попытаться на полет в общество. Нельзя же ей жить в Портрэ одной до конца своих дней. Душа Ианты и корсар не могли бы заменить ей общество. Ей надо иметь кого-нибудь, кому она бы доверилась -- ах! кого она могла бы любить. Она не видала причины, почему ей не любить Эмилиуса. Возмутительно поступили с нею и лорд Фон, и корсар, и Фрэнк Грейсток. Ни одна женщина не была безпощаднее поражена в своих привязанностях. Она чувствовала бесконечную жалость к себе самой, когда думала об испытаниях, ею вынесенных. Овдовев молодою, она была преследуема роднею мужа, дважды обворована, предметом шпионства собственных своих слуг, не оценена светом вообще, жестоко оскорблена тремя поклонниками, жертва избранного своего друга, мистрис Карбункль, и теперь изгнана из общества за то, что сама же лишилась бриллиантов! Нет, никогда она не читывала и не слыхивала о таком безподобном обращении с бедной женщиной. А все она еще не отказывалась от борьбы. Доход ее оставался при ней, она же сильно веровала в могущество доходов. И хотя она знала, что тяжело ранена охотниками, но не теряла надежды, что время залечит эти раны. Свет не будет упорно непреклонен к женщине с четырьми тысячами фунтов годового дохода, потому что она насказала неправды о своем собственном ожерелье. Все это она взвесила, но крепче всего засело ей в ум, что ей нужен муж. Она сознавала, что женщина одна ничего в свете не сделает, что вся сила незамужней женщины в том и заключается, что она может скоро выйти -- ей в особенности было необходимо покровительство мужа, который мог бы вынести за нее часть толчков, по-видимому, написанных ей на роду. Могла ли она найти лучшую партию, чем Эмилиус?
   Представляйся ей свободный выбор, она вероятно не выбрала бы именно его. Правда, что некоторые свойства этого человека, в высшей степени противные в глазах других, на нее не производили такого невыгодного действия. Она считала его скорее красивым, несмотря на маленький недостаток в левом глазе. Она восхищалась его черными как смоль и глянцевитыми волосами и находила его горбатый нос очень недурным. Она не совсем поверила древнему роду, которым он хвастал, и не полагала, чтоб он когда-либо достиг звания епископа. Но он был популярен и еще более будет иметь успеха с богатою и знатною женой. По ее мнению, "мистер Эмилиус и лэди Юстэс" звучало бы очень хорошо в сопоставлении, и они бесспорно съумели бы проложить себе путь в большой свет. В этом человеке были жадное честолюбие и способности, которые в соединении дадут ему возможность приобрести громкую славу. И наконец, выходя за Эмилиуса, если б решилась на этот брак, она предписала бы условия брачного контракта. Это оказалось бы очень затруднительно с лордом Фоном или лордом Джорджем, или даже с кузеном Фрэнком. С Эмилиусом, думалось ей, она оставит за собою неограниченное право распоряжаться своим собственным доходом. Тем не менее она не принимала еще никакого решения. Она увидится с ним и послушает, что он ей скажет. Доход ее принадлежал ей, и в случае отказа Эмилиусу, всегда нашлись бы другие искатели ее руки.
   Она оделась с величайшим тщанием -- хотя сперва было думала принять гостя в постели. Но дело разбиралось уже без нее, следовательно ей пора начать выздоравливать. Итак, она велела подать себе белую утреннюю блузу с розовыми бантами и позволила завить длинный локон, чтоб он лежал у нее на плече. Хорошенькия туфли с золотыми снурками и носовой платок, обшитый кружевом, довершали наряд. Она взяла в руки том Шелли и таким образом приготовившись принять своего посетителя. С-тех-пор, как читатель впервые познакомился с Лиззи, она стала порой прибегать к румянам и белилам, и теперь в честь своей болезни была чрезвычайно бледна. А все сквозь ее бледность проглядывал легкий оттенок румянца, которого нежные белила не могли скрыть. Кто знал Лиззи, мог быть уверен, что она съумеет взяться за дело, когда прибегнет к искусственным мерам, чтоб возвысить свою красоту.
   Разумеется, сначала разговор шел об одном ее здоровье. Ей казалось, будто она чувствует себя лучше, но по мнению доктора успокоительные симптомы могут быть обманчивы, и очень даже. Она ничего не ела -- буквально ничего. Немного винограда из ее оранжерей -- вот единственная ее пища во всю последнюю неделю. Подобное уверение Лиззи было не совсем умно. Эмилиус, человек любопытный по природе, давно удостоверился, что во всем поместье нет виноградного куста. Единственное наслаждение для нее теперь, это чтение и присутствие сына. Иногда ей казалось, что она так и расстанется с этим миром с своим ребенком на коленях и любимою книгою в руке. Эмилиус выразил надежду, что она не расстанется с ним еще много, много лет.
   -- О, мой друг! воскликнула Лиззи: -- что такое жизнь, чтоб мы желали сохранить ее?
   Эмилиус, разумеется, возразил, что ее жизнь может не иметь цены в ее глазах, но очень дорога тем, кто ее любит.
   -- Да, моему мальчику, сказала Лиззи.
   Эмилиус представил ей с видом убеждения, что не один ее мальчик любит ее. На одно верное сердце она может положиться, если сколько-нибудь ценит его. Лиззи только улыбнулась и бросила своими тоненькими пальчиками шарик на средину комнаты -- вероятно, чтоб наглядно определить цену, которую придавала упомянутому сердцу.
   Дело разбиралось в суде целых два дня, в понедельник и вторник, а теперь уже была середа. Решение суда сообщили Эмилиусу по телеграфу -- конечно без всякого отчета о бичующей речи ученого защитника -- и обожатель передал полученное сведение предмету своей страсти. Два мошенника наконец были признаны виновными и приговорены по всей строгости законов.
   -- Бедняги! заметила лэди Юстэс:-- бедный мистер Бенджамин! Эти злополучные бриллианты едва ли не принесли ему еще более несчастья, чем даже мне.
   -- Разумеется, он никогда не вернется живой. Это убьет его.
   -- Убьет и меня. Какое-то внутреннее чувство говорит мне, что я никогда не поправлюсь. Никто не поверит, сколько я вынесла из-за этих дрянных бриллиантов. Он хоть желал ими овладеть. Я и этого сказать не могу, хотя разумеется не хотела выпустить из рук, когда это был последний подарок моего возлюбленного мужа.
   Эмилиус поспешил уверить ее, что вполне это понимал и уяснял себе ее чувства.
   Настала минута, но его мнению, когда ему следовало возобновить свое предложение. С вдовами, слышал он, дело надо вести круто. Он уже раз просил ее руки и она должна знать причину его приезда в Шотландию.
   -- Любезная лэди Юстэс, начал он без всякого вступления: -- не позволите ли вы мне возобновить просьбу, с которою я однажды осмелился обратиться к вам в Лондон?
   -- Просьбу! воскликнула Лиззи.
   -- О! я понимаю, что при вашем равнодушии вы даже забыли про нее. Лэди Юстэс, я осмелился высказать вам... что... люблю вас.
   -- Ах, мистер Эмилиус, мне столько мужчин говорили это!
   -- Верю. Некоторые могли говорить вам это из низких, своекорыстных видов.
   -- Благодарю за комплимент.
   -- Никогда я вам не скажу комплиментов, лэди Юстэс. Каковы бы ни были наши отношения в будущем, вы от меня услышите одну правду. Были люди, которые говорили вам о своей любви из корыстных целей...
   Он произнес эти слова с подобающей строгостью и потом остановился, как бы в ожидании, осмелится ли она оспаривать его; но она молчала и, переменив тон, он продолжал заискивающим, сладким голосом, который составил его карьеру:
   -- Были и такие, без сомнения, которые говорили из глубины души. Только одно я могу утверждать, что никто не высказывался с такою непогрешимою правдивостью, с таким тревожным опасением такою искреннею заботливостью о вашем благосостоянии в этом мире и в будущем, как тот чье сердце исполнено этих чувств.
   Лиззи очень понравилась его речь. Ей казалось, что человек имеет право высказываться, а в таком случае, как настоящий, даже цветисто, с восторженностью и поэзией. Она находила, что вообще мужчины боялись выдавать свои чувства и были немы как бессловесные животные от недостатка воодушевления. Эмилиус сопровождал свою речь движениями рук; он ударял себя в грудь и декламировал каждое слово с надлежащей интонацией.
   -- Это легко говорить, мистер Эмилиус, заметила Лиззи.
   -- Говорить-то не так легко, лэди Юстэс. Вы никогда не поймете, как тяжело изливать чувства, которыми сердце полно. Я не скажу, легко или тяжело даются эти чувства -- только знаю, что не испытывать их я не могу. Лэди Юстэс, мое сердце предалось вашему сердцу и стремится к своему спутнику в жизни. Оно жаждет любви и не знает преград. Оно исторгает от меня слова -- которые, вероятно, падут на меня со всею горечью желчи, если вы не примите их как выражение искреннего чувства, и чувства, которое стоит оценить.
   -- Я хорошо знаю цену такому сердцу, как ваше, мистер Эмилиус.
   -- Так примите его, моя бесценная!
   -- Нельзя любить по приказанию, мистер Эмилиус.
   -- Нельзя и не любить. Не думаете ли вы, что я не пытался? Разве приятно быть отвергнутым тому, кто прошел всю свою жизнь, торжествуя над всяким препятствием, над всяким отказом, преграждавшим ему путь; разве вы полагаете, что менее горечи, чем в смерти, для подобного человека, услышать "нет" от женщины?
   -- Что значит для вас, мистер Эмилиус, "нет" бедной женщины?
   -- Оно значит все для меня -- значит смерть, гибель, разрушение -- если только я не могу одолеть его. Возлюбленная моего сердца, царица души моей, повелительница над всем духом моего существа, скажите -- не одолею ли я его и теперь?
   Никогда и никто не объяснялся ей в любви таким образом. Она знала или подозревала, что это лицемер и вместе интригант, жаждущий ее денег, который последовал за нею в эту минуту испытания, имея в виду, что это лучшее время для него добиться своей цели. В любовь его она вовсе не верила. А между тем ей нравилось, как он ухаживал за нею, и она одобряла его образ действия. Она любила ложь, находя ее прекраснее правды. Лгать ловко, умно, бесстыдно и вполне успешно было, согласно вселенным в нее убеждениям, необходимостью для женщины, очарованием в мужчине. Вот несчастная Мэкнёльти, которая никогда не скажет неправды, какая ей польза в том? Она даже не годилась для должности, которую брала на себя. Когда бедная мисс Мэкнёльти услыхала в это утро, что Эмилиуса ждут в замке, а ее имя даже не было упомянуто им, и наконец, когда доложили о его приходе, несчастная девушка не в силах была скрыть своего нелепого разочарования.
   -- Мистер Эмилиус, вы настаиваете очень упорно, заметила Лиззи, откидываясь на спинку кушетки.
   -- Я настаивал бы еще упорнее, чтоб добиться чести, к которой стремлюсь.
   При этом он сделал руками движение, как-будто уже держал ее в своих объятиях.
   -- Вы пользуетесь моею болезнью.
   -- Осаждая крепость, разве не пользуются всеми случайными преимуществами? Любезная лэди Юстэс, позвольте мне вернуться в Лондон с нравом защищать ваше доброе имя, на которое нападают в настоящее время люди лживые и легкомысленные. Вы нуждаетесь в покровителе.
   -- Я сама умею защищаться от всех нападений, милостивый государь. Насколько мне известно, ничто мне повредить не может.
   -- Сохрани Бог, чтоб вам что-нибудь нанесло вред! Я молю милосердое Небо, чтоб на мою возлюбленную даже ветер не повеял резко. Но моя возлюбленная сделалась предметом людской злобы. Моя возлюбленная цветок дивной красоты внутри и снаружи, но с слабым стебельком и нежными лепестками, блеск которых легко блекнет. Да будет мне позволено быть тою крепкою опорою, возле которой моя возлюбленная может цвести безопасно!
   Ее охватило смутное впечатление, что этот цветистый язык отзывается библейским характером и потому в некоторой степени отвлеченный и с оттенком религиозности. Набожность вовсе не приходилась ей по вкусу в такую критическую минуту и она уже готова была выказать обожателю холодность, но ей нравилось, что ее называли цветком, и библию, признаться, она далеко не знала твердо. Слова, показавшияся ей знакомыми, могли относиться к истории Иоана и Гаиде, а следовательно и быть вполне уместными.
   -- Разве вы ожидаете от меня немедленного ответа, мистер Эмилиус?
   -- Да -- немедленного, ответил он, стоя пред нею с спокойным достоинством и скрестив руки на груди.
   Она и ответила ему, но сперва отвернулась к стене или вернее к спинке кушетки и залилась потоком слез. Минута эта была исполнена прелести для нее. Она рыдала с наслаждением, говоря сквозь слезы что-то о своем ребенке, что-то о своих испытаниях, что-то о горестной своей судьбе, что-то о сокрушенном вдовьем сердце, что-то наконец о долге в отношении к обществу, который велит ей удержать свои доходы в собственных руках, и она сдалась на его мольбу.
   В этот же вечер она сочла приличным известить мисс Мэкнёльти о случившемся.
   -- Он великий проповедник, сказала она: -- и я не знаю положения в свете, которое было бы достойнее любви и удивления женщины.
   Мисс Мэкнёльти не в силах была произнести слова в ответ. Она даже не могла поздравить свою счастливую соперницу, хотя бы насущный ее хлеб оттого зависел. Она тихо вышла из комнаты, пошла к себе наверх и выплакалась.
   В начале июня лэди Юстэс стала под венец с своим женихом. Обряд венчания был совершен в епископской церкви в Айре, вдали от любопытных глаз столичных жителей. Прибавим только, что Эмилиуса никак нельзя было уговорить отказаться в брачном контракте от малейшей частицы главенства, присвоенного мужу; когда приблизилась решительная минута, Лиззи не имела духа отвергнуть и этого жениха, зная, что ее помолвка известна всему свету. Быть может, мистер Эмилиус будет для нее таким же хорошим мужем, как и всякий другой -- только бы его прошедшее не оказалось очень полно темных приключений. Он даже будет нежен с нею по-своему, хотя во всем поступать по собственному усмотрению и ни капли не пугаться, когда она погрозит умереть в его глазах, заливаясь ручьями слез. Автор однако позволит себе заявить, что судьба Лиззи не останется покрыта совершенным мраком.
   

Глава LXXX.
ЧТО ГОВОРИЛОСЬ ОБО ВСЕМ ЭТОМ В МАЧИНГЕ.

   Праздники Троицына и Духова дня приходились очень поздно в этот год, только в начале июня, и отдых по поводу этих праздников продлен был до девятого числа. Накануне 8-го Лиззи и Эмилиус сочетались браком, и в тот же день у лэди Гленкоры Пализер собралось многочисленное общество в Мачингском Приорате. Что герцог Омниум был тут, лишнее и упоминать. Лэди Гленкора редко расставалась на долго с дядею мужа и вообще всегда находилась поблизости от него, исполняя свою обязанность относительно главы мужнина рода самым примерным образом. Злые языки говорили, что она зорко наблюдает за ним, но про знатных особ всегда злословят люди мелкие. Одно была достоверно, что она окружала удобствами и приятностью преклонные годы знатного вельможи. Мадам Макс Геслер также была в Мачинге, а ее общество всегда доставляло удовольствие старому герцогу. И Пализер был тут для отдыха, в котором он очень нуждался; но под словом "отдых" следовало подразумевать, что проработав весь день, он имел время пообедать и после обеда только написать несколько писем пред тем, как лечь, вместо заседания в парламенте до двух, трех часов ночи. Но он все еще был весь поглощен квинтами и полудесятыми. И теперь это важная мера обсуждалась в комитете. Сто-второй пункт прошел только с девятью отделениями голосов против него сколько-нибудь значительными. Семь из самых существенных пунктов, правда, били отложены и важный спорный пункт относительно двух лишних фартингов еще был впереди. Тем не менее он не терял сладостной надежды представить свой биль целиком в палату пэров до конца июля. По какие там могли быть сделаны изменения, он до сих пор не хотел даже принимать в соображение.
   -- Если пэры станут противиться всей нации в вопросе чисто комерческом, ответственность за все зло, которое произойдет, пусть падает на них.
   Это он говорил как член нижней палаты. Чрез год или самое большое, два -- а всего вероятнее чрез немного месяцев -- он сделается пэром и тогда взглянет на вопрос с иной совсем точки зрения. Однако он усердно работал над своею великою мерою и усердие его по крайней мере заслуживало быть вознаграждено успехом. И теперь с ним была целая толпа секретарей, главных клэрков и счетоводов, которых лэди Гленкора пленяла любезностью в глаза и осмеивала за спиной. И мистер Бонтин был тут с своей женой, заявлявший торжественно всем приятелям, что Англия купит славу десятичной монетной системы его кровью и над его могилой. И Барингтон Ирль был тут, но смотрел на все менее мрачно; и лорд Чильтерн с женой, у которой иногда спрашивал, не может ли она объяснить ему ценность квинты; и много еще других лиц, которых нет надобности называть. Лорда Фона тут не оказывалось. Лорд Фон, которого здоровье пострадало от усиленных занятий в министерстве остиндских дел, отправился в свое поместье в Типперари.
   -- Она сегодня выходит замуж, герцог, в Шотландии, сказала лэди Гленкора почти на-ухо старику, так как он был немного глух.
   Они сидели в маленькой комнате, где герцог обыкновенно проводил утро. Кроме мадам Макс Гёслер никто при этом не присутствовал.
   -- Выходит замуж завтра -- и в Шотландии? Ах, Боже мой! кто бишь он такой?
   Герцогу не раз был сообщено, к какому сословию принадлежал Эмилиус.
   -- Он духовного звания, герцог. Мадам Макс, вы ездили его слушать и можете нам сказать, что он такое.
   -- Разумеется; он пастор англиканской церкви, ответила мадам Гёслер.
   -- Пастор англиканской церкви -- ах, Боже мой! и она выходит за него в Шотландии! Это тем страннее. Я удивляюсь, что может побудить пастора жениться на ней?
   -- Деньги, герцог, сказала Гленкора очень громко.
   -- Да, деньги. Так у него деньги есть, вот оно что!
   -- Ни одного пенни, герцог, но она богата.
   -- Да, ведь я забыл. Ее щедро наделил муж, не так ли? И она вышла за пастора, у которого ничего за душой нет. Ах, Боже мой! кажется, вы говорили, что она очень хороша?
   -- Прелестна.
   -- Постойте -- ведь вы к ней ездили, если не ошибаюсь.
   -- Ездила два раза -- и меня чуть не выбранили за это. Плантадженет мне сказал, что если я непременно хочу видеть всякую гадость, так лучше отправиться к мадам Тюссо. Не правда ли, мадам Макс?
   Мадам Макс улыбнулась и кивнула утвердительно головой.
   -- А на что похож пастор? осведомился герцог.
   -- Теперь вы должны продолжать разговор, обратилась лэди Гленкора к мадам Макс, понизив голос.-- Я прельстилась невестой, а вы женихом. Мадам Макс расскажет вам про него, герцог, прибавила она, возвысив голос.-- Она знает его очень коротко.
   -- Вы знаете его коротко, мадам Макс? Ах, Боже мой!
   -- Я совсем его не знаю, герцог, но раз ездила слушать его проповедь. Он из числа тех людей, которые выезжают на подборе слов и много умеют извлечь из батистового платка.
   -- Он хорошего рода? осведомился герцог.
   -- Настолько же, насколько вы архиепископ, вмешалась лэди Гленкора.
   Это показалось герцогу чрезвычайно забавно.
   -- Хи, хи, хи! Я не вижу, почему бы мне не быть архиепископом. Если б я не был герцог, мне это нравилось бы. Оба архиепископа сидят наравне со мною. Никогда я не понимал почему, но тем не менее это так. И это неизменно, когда раз установлено. В наше время это просто нелепо, особенно после того, как им так страшно обрезали крылья. Прежде они были владетельными принцами, кажется, и большую имели власть. Теперь же это нелепость и они сами должны это чувствовать. Я часто думал об этом, Гленкора.
   -- А я думаю о бедной жене архиепископа, у которой совсем нет никакого титула.
   -- Мне так странно кажется, чтоб у высокого сановника церкви была жена, заметила мадам Макс, которая несколько лет провела в католической стране.
   -- И человек этот пошлый и продувной интригант? спросил герцог.
   -- Жид из Богемии, герцог -- шарлатан, приехавший сюда искать счастья. Мы слышали, что у него есть жена в Праге и вероятно две-три еще в других местах. Но он прибрал к рукам бедную Лиззи Юстэс и ее деньги, а кто его знает, говорит, что он не таковский, чтоб не удержать того, что раз захватил.
   -- Ах, Боже мой!
   -- Барингтон говорит, что лучшая спекуляция, какую он советовал бы какому-нибудь младшему сыну, это отправиться в Прагу отыскать первую его жену и привезть оттуда свидетельство о браке. Бедная молодая женщина наверно осталась бы признательна герою, который избавил бы ее от несчастья.
   -- Ах, Боже мой! повторил герцог.-- А бриллианты так и не нашлись? Право это жаль, потому что я коротко знал отца покойного мужа. Мы одно время часто были вместе. У него прекрасное было поместье и мы вели там -- по я не могу вам сказать, какую жизнь мы там вели. Хи, хи, хи!
   -- Лучше не говорите, герцог, заметила мадам Макс.
   Дела нашей героини опять были предметом суждений в этот день в другой части дома. Находились в билиардной и Бонтин восставал против бессилия закона, который осудил двух виновных, а между тем они все-таки ухитрились скрыть юстэсовские бриллианты и концы схоронить.
   -- Крайне неудовлетворительный результат, говорил он.-- Всегда так бывает, что ловят мелкую рыбу, а крупная увиливает.
   -- Кого же вы еще хотите словить? спросила лэди Гленкора.
   -- Лэди Юстэс и лорда Джорджа де-Брюс Карутерса, как он себя называет.
   -- Я вполне согласен с вами, мистер Бонтин, что очень назидательно было бы отправить брата маркиза в Ботанибей, или куда их там посылают теперь, и не мало также принесло бы пользы запереть вдову баронета в исправительный дом, но видите ли, когда они невинны, разве не грех было бы наказывать их ради одного примера?
   -- Они должны быть виновны, решил Барингтон Ирль.
   -- Они и виновны, подтвердил Бонтин.
   Пализер в это время наслаждался десятью минутами рекреации перед тем, как возвратиться к своим письмам.
   -- Я не могу сказать, чтоб следил внимательно за этим делом, заметил он: -- и потому не имею права высказывать о нем мнение.
   -- Если б люди только говорили о том, с чем они знакомы, как было бы мало предметов для разговора -- не так ли мистер Бонтин?
   Это з
    этом не убежден, мистер Пализер, возразил Бонтин.
   -- Мне говорил об этом Колдерут.
   Сэр-Гэрри Колдерут был в то время министром внутренних дел и, разумеется, в таком важном деле имел свое собственное мнение.
   -- Мы все знаем, что он имел денежные дела с этим жидом Бенджамином, сказала мистрис Бонтин.
   -- Зачем он не явился дать показание, когда его вызывали в свидетели? спросил с торжествующим видом Бонтин.-- А что касается женщины, разве кто-нибудь станет оспаривать, что ее следовало привлечь к суду за ложные показания под присягой?
   -- Женщина, как вам было угодно назвать ее, мой добрый друг, ответила ему лэди Гленкора.
   Когда же она делала подобное заявление -- что случалось не редко -- никто не осмеливался ей возражать. Так было принято, что лэди Гленкоре никто не должен давать щелчков, хотя она очень склонна была давать щелчки другим. Она упрочила за собою такое выгодное положение смесью красоты, знатности, богатства и храбрости, но из четырех этих качеств наиболее способствовала к этому храбрость.
   Тут лорд Чильтерн, который играл на билиарде с Барингтоном Ирлем, стукнул кием об пол и вскричал:
   -- Никогда и ничего мне не надоедало до такой степени, как лэди Юстэс! Целых полгода не перестают говорить про нее!
   -- Всего три месяца, лорд Чильтерн, с укором возразила лэди Гленкора.
   -- И все, что я о ней слышу -- это, что она налгала с три короба и лишилась ожерелья.
   -- Когда у лэди Чильтерн украдут ожерелье в десять тысяч фунтов, будут говорить и о ней, заметила лэди Гленкора.
   В эту минуту мадам Макс Гёслер вошла в комнату и шепнула два слова на ухо хозяйке. Она пришла прямо от герцога, которому оказался невыносим стук билиардных шаров.
   -- Он хочет лечь? Очень хорошо. Я сейчас иду к нему.
   -- Он, по-видимому, совершенно утомлен своим участием к лэди Юстэс.
   -- Эта женщина просто богом послана; что бы мы делали без нее?
   Лэди Гленкора сказала это почти про-себя, готовясь идти к герцогу.
   Прежде чем лег спать, герцог еще одно только замечание сделал:
   -- Боюсь, Гленкора, что вашей приятельнице не красные дни впереди.
   С этим мнением старого герцога, вероятно, согласится и читатель.

Конец.

   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru